стр. 1
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

А.СОЛЖЕНИЦЫН
АРХИПЕЛАГ ГУЛаг
1918-1956
опыт художественного исследования
\/-\/1-\/11
YMCA-PRESS
11,rue de la Montagne Ste-Genevieve, Paris-5 ОГЛАВЛЕНИЕ
Часть 1 - ТЮРЕМНАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ
стр.
Глава 1 АРЕСТ..........................5
- 2 ИСТОРИЯ НАШЕЙ КАНАЛИЗАЦИИ......20
- 3 СЛЕДСТВИЕ......................69
- 4 ГОЛУБЫЕ КАНТЫ..................105
- 5 ПЕРВАЯ КАМЕРА - ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ..129
- 6 ТА ВЕСНА.......................168
- 7 В МАШИННОМ ОТДЕЛЕНИИ...........197
- 8 ЗАКОН-РЕБЕНОК..................212
- 9 ЗАКОН МУЖАЕТ...................232
- 10 ЗАКОН СОЗРЕЛ...................253
- 11 К ВЫСШЕЙ МЕРЕ..................287
- 12 ТЮРЗАК.........................300
Часть 11 - ВЕЧНОЕ ДВИЖЕНИЕ
Глава 1 КОРАБЛИ АРХИПЕЛАГА.............316
- 2 ПОРТЫ АРХИПЕЛАГА...............340
- 3 КАРАВАНЫ НЕВОЛЬНИКОВ...........355
- 4 С ОСТРОВА НА ОСТРОВ............367
ПОСВЯЩАЮ
всем,кому не хватило жизни
об этом рассказать.
И да простят они мне, что я не все увидел,
не все вспомнил,
не обо всем догадался.
Со стеснением в сердце я годами воздерживался от печа­тания этой уже готовой книги:долг перед еще живыми перевеши­вал долг перед умершими.Но теперь,когда госбезопасность все равно взяла эту книгу, мне ничего не остается,как немедленно публиковать ее.
А.Солженицын
сентябрь 1973.
Году в тысяча девятьсот сорок девятом напали мы с друзьями на примечательную заметку в журнале "Природа" Ака­демии Наук.Писалось там мелкими буквами, что на реке Колыме во время раскопок была как-то обнаружена подземная линза льда-замерзший древний поток, и в нем - замерзшие же предс­тавители ископаемой (несколько десятков тысячелетий назад) фауны.Рыбы ли, тритоны ли эти сохранились настолько свежими, свидельствовал ученый корреспондент, что присутствующие, расколов лед, тут же ОХОТНО съели их.
Немногочисленных своих читателей журнал, должно быть, немало подивил, как долго может рыбье мясо сохраняться во льду.Но мало кто из них мог внять истинному богатырскому смыслу неосторожной заметки.
Мы - сразу поняли.Мы увидели всю сцену ярко до мелочей: как присутствующие с ожесточенной поспешностью кололи лед;как,попирая высокие интересы ихтиологии и отталкивая друг друга локтями, они отбивали куски тысячелетнего мяса, волокли его к костру, оттаивали и насыщались.
Мы поняли потому, что сами были из тех ПРИСУТСТВУЮЩИХ, из того единственного на земле могучего племени ЗЭКОВ, кото­рое только и могло ОХОТНО съесть тритона.
А Колыма была - самый крупный и знаменитый остров, по­люс лютости этой удивительной страны ГУЛаг, географией ра­зодранной в архипелаг, но психологией скованной в конти­нент,- почти невидимой, почти неосязаемой страны, которую и населял народ зэков.
Архипелаг этот чересполосицей иссек и испестрил другую, включающую, страну, он врезался в ее города, навис над ее улицами - и все же иные совсем не догадывались, очень многие слышали что-то смутно, только побывавшие знали все.
Но будто лишившись речи на островах Архипелага, они хранили молчание.
Неожиданным поворотом нашей истории кое-что, ничтожно малое, об Архипелаге этом выступило на свет.Но те же самые руки, которые завинчивали наши наручники, теперь примиритель­но выствляют ладони: " Не надо!..Не надо ворошить прошлое!.. Кто старое помянет- тому глаз вон!" Однако доканчивает пос­ловица: "А кто забудет - тому два!"
Идут десятилетия - и безвозвратно слизывают рубцы и яз­вы прошлого.Иные острова за это время дрогнули, растеклись, полярное море забвения переплескивает над ними.И когда-ни­будь в будущем веке Архипелаг этот, воздух его, и кости его обитателей вмерзшие в линзу льда, - представятся неправдопо­добным тритоном.
Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не досталось читать документов.Но кому-нибудь когда-нибудь - доста­нется ли?..У тех, не желающих ВСПОМИНАТЬ,довольно уже было (и еще будет) времени уничтожить все документы дочиста.
Свои одиннадцать лет, проведенные там, усвоив не как позор, не как проклятый сон, но почти полюбив тот уродливый мир, теперь еще по-счастиливому обороту став доверенным мно­гих поздних рассказов и писем, - может быть сумею я донести что-нибудь из косточек и мяса? - еще впрочем живого мяса, еще впрочем и сегодня живого тритона.
В этой книге нет ни вымышленных лиц, ни вымышленных событий.Люди и места названы их собственными именами, Если названы инициалами,то по соображениям личным.Ес­ли не названы вовсе,то лишь потому, что память людская не сохранила имен, - а все было именно так.
Эту книгу непосильно было бы создать одному человек. Кроме всего, что я вынес с Архипелага - шкурой своей, памятью, ухом и глазом, материал для этой книги дали мне в рассказах, воспоминаниях и письмах
// перечень 227 имен//
Я не выражаю им здесь личной признательности: это наш общий дружный памятник всем замученным и убитым.
Из этого списка я хотел бы выделить тех, кто много тру­да положил в помощь мне, чтобы эта вещь была снабжена библи­ографическими опорными точками из книг сегодняшних библио­течных фондов или давно изъятых и уничтоженных, так что най­ти сохранненный экземпляр требовало большого упорства;еще более - тех, кто помог утаить эту рукопись в суровую минуту, а потом размножить ее.
Но не настала та пора, когда я посмею их назвать.
Старый соловчаин Дмитрий Петрович Витковский должен был быть редактором этой книги.Однако полжизни, проведенные ТАМ (его лагерные мемуары так и называются "Полжизни"), отдались ему преждевеременным параличом.Уже с отнятой речью он смог прочесть лишь несколько законченных глав и убедиться, что обо всем БУДЕТ РАССКАЗАНО.
А если долго еще не просветлится свобода в нашей стране и передача этой книги будет большой опасностью - так что и читателям будущим я должен с благодарностью поклониться - от т е х , от погибших.
Когда я начинал эту книгу в 1958 году, мне не известны были ничьи мемуары или художественные произведения о лаге­рях. За годы работы до 1967 г. мне постепенно стали известны "Колымские рассказы" Варлаама Шаламова и воспоминания Д. Витковского, Е.Гинзбург, О.Адамовой-Слиозберг, на которые я и ссылаюсь по ходу изложения как на литературные факты, из­вестные всем (так и будет же в конце концов!)
Вопреки своим намерениям, в противоречии со своей волей дали бесценный материал для этой книги, сохранили много важ­ных фактов и даже цифр и сам воздух, которым дышали: М.Я. Судраб-Лацис;Н.В.Крыленко - главный государственный обвини­тель многих лет;его наследник А.Я.Вышинский со своими юрис­тами-пособниками, из которых нельзя не выделить И.Л.Авербаха.
Материал для этой книги также представили ТРИДЦАТЬ
ШЕСТЬ советских писателей во главе с МАКСИМОМ ГОРЬКИМ - ав­торы позорной книги о Беломорканале, впервые в русской ли­тературе восславившей рабский труд.
ЧАСТЬ 1.
ТЮРЕМНАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ
"В эпоху диктатуры и окружения со всех сторон врагами, мы иногда проявляли ненужную мягкость,ненужную мягкосердечность".
Крыленко, речь на процессе "Промпартии"
1
АРЕСТ
Как попадают на этот таинственный Архипелаг?Туда еже­часно летят самолеты, плывут корабли, гремят поезда - но ни единая надпись на них не указывает места назначения.И билет­ные кассиры, и агенты Совтуриста и Интуриста будут изумлены, если вы спросите у них туда билетик.Ни всего Архипелага в целом, ни одного из бесчисленных его островков они не знают, не слышали.
Те, кто едут Архипелагом управлять- попадают туда че­рез училища МВД.
Те, кто едут Архипелаг охранять - призываются через во­енкоматы.
А те, кто едут туда умирать, как мы с вами, читатель , те должны пройти непременно и единственно - через арест.
Арест!!Сказать ли, что это перелом всей вашей жизни? Что это прямой удар молнии в вас? Что это невмещаемое духов­ное сотрясение, с которым не каждый может освоится и часто сползает в безумие?
Вселенная имеет столько центров, сколько в ней живых существ.Каждый из нас - центр вселенной и мироздание раска­лывается, когда вам шипят: "Вы арестованы!"
Если уж вы арестованы - то разве еще что-нибудь устояло в этом землетрясении?
Но затмившимся мозгом не способные охватить этих пере­мещений мироздания, самые изощренные и самые простоватые из нас не находятся и, в этот миг изо всего опыта жизни выда­вить что-нибудь иное,кроме как:
- Я?? За что?!? -
вопрос,миллионы и миллионы раз повторенный еще до нас и никогда не получивший ответа.
Арест - это мгновенный разительный переброс, перекид, перепласт из одного состояния в другое.
По долгой кривой улице нашей жизни мы счастливо неслись или несчастливо брели мимо каких-то заборов, заборов,заборов
- гнилых деревянных, глинобитных дувалов, кирпичных, бетон­ных, чугунных оград.Мы не задумывались - что за ними?Ни гла­зом, ни разумением мы не пытались за них заглянуть - а там-то и начинается страна ГУЛаг, совсем рядом, в двух мет­рах от нас. И еще мы не замечали в этих заборах несметного числа плотно подогнанных, хорошо замаскированных дверок, ка­литок.Все, все эти калитки были приготовлены для нас! - и вот распахнулась быстро роковая одна, и четыре белых мужских руки, не привыкших к труду, но схватчивых, уцепляют нас за ногу, за руку, за воротник, за шапку, за ухо - вволакивают как куль, а калитку за нами,калитку в нашу прошлую жизнь , захлопывают навсегда.
ВСЁ.Вы - арестованы!
И нич-ч-чего вы не находитесь на это ответить, кроме ягнячьего блеяния:
-Я-а??За что??..
Вот что такое арест:это ослепляющая вспышка и удар, от которых настоящее разом сдвигается в прошедшее, а невозмож­ное становится полноправным настоящим.
И все.И ничего больше вы не способны усвоить ни в пер­вый час, ни в первые даже сутки.
Еще померцает вам в вашем отчаянии цирковая игрушечная луна: "Это ошибка!Разберутся!"
Все же остальное, что сложилось теперь в традиционное и даже литературное представление об аресте, накопится и сост­роится уже не в вашей смятенной памяти, а в памяти вашей семьи и соседей по квартире.
Это - резкий ночной звонок или грубый стук в дверь.Это
- бравый вход невытираемых сапог бодрствующих оперативников.
Это - за спинами их напуганный прибитый понятой.( А за­чем этот понятой? - думать не смеют жертвы, не помнят опера­тивники, но положено по инструкции, и надо ему всю ночь про­сидеть, а к утру расписаться.И для выхваченного из постели понятого это тоже мука: ночь за ночью ходить и помогать арестовывать своих соседей и знакомых).
Традиционный арест - это еще сборы дрожащими руками для уводимого: смены белья, куска мыла, какой-то еды, и никто не знает, что надо, что можно и как лучше одеть, а оперативники торопят и обрывают :" Ничего не надо.Там накормят.Там теп­ло". (Все лгут.А торопят для страху.)
Традиционный арест -это еще потом, после увода взятого бедняги, многочасовое хозяйничанье в квартире жестокой чужой подавляющей силы.Это- взламывание,вскрывание, сброс и срыв со стен, выброс на пол из шкафов и столов, вытряхивание, рассыпание, разрывание - и нахламление горами на полу, и хруст под сапогами.И ничего святого нет во время обыска!При аресте паровозного машиниста Иношина в комнате стоял гробик с его только что умершим ребенком.Юристы выбросили ребенка из гробика, они искали и там.И вытряхивают больных из посте­ли, и разбинтовывают повязки.(1) И ничто во время обыска не может быть признано нелепым! У любителя старины Четвертухина захватили "столько-то листов царских указов - именно, указ об окончании войны с Наполеоном, об образовании Священного
___________________________________________________________
(1)Когда в 1937 г. громили институт доктора Казакова, то сосуды с л и з а т а м и , изобретенными им, "комиссия" разбивала, хотя вокруг прыгали исцеленные и исцеляемые кале­ки и умоляли сохранить чудодейственные лекарства.( По офици­альной версии лизаты считались ядами - и отчего ж было не сохранить их как вещественные доказательства?)
___________________________________________________________
Союза, и молебствие против холеры 1830-го года. У нашего лучшего знатока Тибета Вострикова изъяли драгоценные тибетс­кие древние рукописи (и ученики умершего еле вырвали их из КГБ через 30 лет!).При аресте востоковеда Невского забрали тангутские рукописи ( а через 25 лет за расшифровку их по­койному посмертно присуждена ленинская премия).У Каргера за­мели архив енисейских остяков, запретили изобретенную им письменность и букварь- и остался народец без письменности. Интеллигентным языком это долго все описывать, а народ гово­рит об обыске так: ищут, чего не клали.
Отобранное увозят, а иногда заставляют нести самого арестованного - как Нина Александровна Пальчинская потащила за плечом мешок с бумагами и письмами своего вечно-деятель­ного покойного мужа,великого инженера России - в пасть к НИМ, навсегда, без возврата.
А для оставшихся после ареста - долгий хвост разворо­ченной опустошенной жизни.И попытка пойти с передачами.Но изо всех окошек лающими голосами: "такой не числится", "та­кого нет!" Да к окошку этому в худые дни Ленинграда еще на­до пять суток толпиться в очереди.И только может быть через полгода-год сам арестованный аукнется или выбросят : "Без права переписки".А это уже значит - навсегда. "Без права пе­реписки" - это почти наверняка : расстрелян. (2)
Так представляем мы себе арест.
И верно, ночной арест описанного типа у нас излюблен, потому что в нем есть важные преимущества.Все живущие в квартире ущемлены ужасом от первого же стука в дверь.Аресту­емый вырван из тепла постели, он еще весь в полусонной бес­помощности, рассудок его мутен. При ночном аресте оператив­ники имеют перевес в силах: их приезжает несколько вооружен­ных против одного, не достегнувшего брюк;за время сборов и обыска наверняка не соберется у подъезда толпа возможных сторонников жертвы.Неторопливая постепенность прихода в одну квартиру, потом в другую, завтра в третью и в четвертую, дает возможность правильно использовать оперативные штаты и поса­дить в тюрьму многократно больше жителей города, чем эти штаты составляют.
И еще то достоинство у ночных арестов, что ни соседние дома, ни городские улицы не видят, скольких увезли за ночь. Напугав самых ближних соседей, они для дальних не событие. Их как бы и не было.По той самой асфальтной ленте, по кото­рой ночью сновали воронки, - днем шагает молодое племя со знаменами и цветами и поет неомраченные песни.
___________________________________________________________
(2) Одним словом," мы живем в проклятых условиях, когда человек
пропадает без вести и самые близкие люди, жена и мать...годами
не знают, что сталось с ним".Правильно?нет? Это написал Ленин в
1910 году в некрологе о Бабушкине. Только выразим прямо : вез
Бабушкин транспорт оружия для восстания, с ним и расстреляли.
Он знал, на что шел.Не скажешь этого о кроликах, нас.
Но у берущих, чья служба и состоит из одних только
арестов, для кого ужасы арестованных повторительны и докуч-
ны, у них понимание арестной операции гораздо шире.У них -
большая теория, не надо думать в простоте что ее нет. Арес­тознание - это важный раздел курса общего тюрьмоведения, и под него подведена основательная общественная теория. Аресты имеют классификацию по разным признакам: ночные и дневные; домашние, служебные, путевые;первичные и повторные;расчеле­ненные и групповые.Аресты различаются по степени требуемой неожиданности, по степени ожидаемого сопротивления (но в де­сятках миллионов случаев сопротивления никакого не ожида­лось, как и не было его).Аресты различаются по серьезности заданного обыска;(3) по необходимости делать или не делать опись для конфискации, опечатку комнат или квартиры;по необ­ходимости арестовывать вслед за мужем также и жену, а детей отправлять в детдом, либо весь остаток семьи в ссылку, либо еще и стариков в лагерь.
Нет-нет, аресты очень разнообразны по форме.Ирма Мен­дель,венгерка, достала как-то в Коминтерне (1926 год ) два билета в Большой Театр, в первые ряды.Следователь Клегель ухаживал за ней, и она его пригласила. Очень нежно они про­вели весь спектакль, а после этого он повез ее ... прямо на Лубянку. И если в цветущий июньский день 1927 года на Куз­нецком мосту полнолицую русокосую красавицу Анну Скрипнико­ву, только что купившую себе синей ткани на платье, какой-то молодой франт подсаживает на извозчика ( а извозчик уже по­нимает и хмурится: ОРГАНЫ не заплатят ему) - то знайте, что это не любовное свидание, а тоже арест: они завернут сейчас на Лубянку и въедут в черную пасть ворот. И если (двадцать две весны спустя ) кавторанг Борис Бурковский в белом ките­ле, с запахом дорогого одеколона, покупает торт для девушки
- не клянитесь, что этот торт достанется девушке, а не бу-
дет иссечен ножами обыскивающих и внесен кавторангом в его
первую камеру.Нет, никогда у нас не был в небрежении и арест
дневной, и арест в пути, и арест в кипящем многолюдьи. Одна-
ко, он исполняется чисто и - вот удивительно!- сами жертвы в
(3) И еще отдельно есть целая Наука Обыска (и мне уда­лось прочесть брошюру для юристов-заочников Алма-Аты).Там очень хвалят тех юристов, которые при обыске не поленились переворошить 2 тонны навоза, 6 кубов дров, 2 воза сена, очистили от снега целый приусадебный участок, вынимали кир­пичи из печей, разгребали выгребные ямы, проверяли унитазы, искали в собачьих будках, курятниках, скворечниках, прокалы­вали матрасы, срывали с тел пластырные наклейки и даже рвали металлические зубы, чтобы найти в них микродокументы.Студен­там очень рекомендуется начав с личного обыска, им же и за­кончить(вдруг человек подхватил что-либо из обысканного); и еще раз потом прийти в то же место, но в новое время суток - и снова сделать обыск.
_____________________________________________________________
согласии с оперативниками ведут себя как можно благороднее,
чтобы не дать живущим заметить гибель обреченного.
Не всякого можно арестовывать дома с предварительным стуком в дверь (а если уж стучит,то "управдом, почтальон"), не всякого следует арестовывать и на работе.Если арестуемый злоумен, его удобно брать в отрыве от привычной обстановки - от своих семейных, от сослуживцев, от единомышленников, от тайников: он не должен успеть ничего уничтожить, спрятать, передать.Крупным чинам, военным или партийным, порой давали сперва новое назначение, подавали салон-вагон, а в пути арестовывали.Какой же нибудь безвестный смертный, замерший от повальных арестов и уже неделю угнетенный исподлобными взглядами начальства, - вдруг вызван в местком, где ему, си­яя, преподносят путевку в сочинский санаторий.Кролик прочув­ствовался - значит, его страхи были напрасны.Он благодарит, он, ликуя, спешит домой собирать чемодан.До поезда два часа, он ругает неповортливую жену.Вот и вокзал!Еще есть время. В пассажирском зале или у стойки с пивом его окликает симпа­тичнейший молодой человек: "Вы не узнаете меня, Петр Ивано­вич?" Петр Иванович в затруднении: " Как будто нет, хотя..." Молодой человек изливается таким дружелюбным расположением: " Ну, как же , как же, я вам напомню..." и почтительно кла­няется жене Петра Ивановича: " Вы простите, Ваш супруг через одну минутку..." Супруга разрешает, незнакомец уводит Петра Ивановича доверительно под руку - навсегда или на десять лет!
А вокзал снует вокруг - и ничего не замечает...Гражда­не,любящие путешествовать!Не забывайте, что на каждом вокза­ле есть отделение ГПУ и несколько тюремных камер.
Эта назойливость мнимых знакомых так резка, что чело-
веку без лагерной волчьей подготовки от нее как-то и не отвя­заться.Не думайте, что если вы - сотрудник американского посольства по имени, например, Ал-р Д., то вас не могут арестовать среди бела дня на улице Горького близ центрально­го телеграфа.Ваш незнакомый друг кинется к вам через людскую гущу, распахнув грабастые руки: "Са-ша! - не таится,а просто кричит он. -Керюха!Сколько лет, сколько зим?!..Ну, отойдем в сторонку, чтоб людям не мешать". А в сторонке-то, у края тротуара, как раз "Победа" подъехала...(Через несколько дней ТАСС будет с гневом заявлять во всех газетах, что компетент­ным кругам ничего не известно об исчезновении Ал-ра Д.).Да что тут мудрого? Наши молодцы такие аресты делали в Брюсселе (так взят Жора Бледнов), не то что в Москве.
Надо воздать Органам заслуженное: в век, когда речи ораторов, театральные пьесы и дамские фасоны кажутся вышед­шими с конвейера,- аресты могут показаться разнообразными. Вас отводят в сторону на заводской проходной, после того как вы себя удостоверили пропуском - и вы взяты;вас берут из во­енного госпиталя с температурой 39 ( Анс Бернштейн), и врач не возражает против вашего ареста ( попробовал бы он возра­зить);вас берут прямо с операционного стола, с операции язвы желудка (Н.М. Воробьев, инспектор крайнаробраза,1936 г.) - и еле живого, в крови, привозят в камеру (вспоминает Карпунич); вы (Надя Левитская) добиваетесь свидания с осужденной ма­терью ,вам дают его! - а это оказывается очная ставка и арест! Вас в "Гастрономе" приглашают в отдел заказов и арес­товывают там;вас арестовывает странник, остановившийся у вас на ночь Христа ради;вас арестовывает монтер, пришедший снять показания счетчика;вас арестовывает велосипедист, столкнувшийся с вами на улице;железнодорожный кондуктор, шофер такси, служащий сберегательной кассы и киноадминистра­тор - все они арестовывают вас, и с опозданием вы видите глубоко запрятанное бордовое удостовереньице.
Иногда аресты кажутся даже игрой - столько положено на них избыточной выдумки,сытой энергии, а ведь жертва не соп­ротивлялась бы и без этого.Хотят ли оперативники так оправ­дать свою службу и свою многочисленность?Ведь кажется доста­точно разослать всем намеченным кроликам повестки - и они сами в назначенный час и минуту покорно явятся с узелком к черным железным воротам госбезопасности, чтобы занять учас­ток пола в намеченной для них камере. (Да колхозников так и берут, неужели еще ехать к его хате ночью по бездорожью? Его вызывают в сельсовет, там и берут. Чернорабочего вызыва­ют в контору.)
Конечно,у всякой машины свой заглот, больше которого она не может. В натужные налитые 1945-46 годы, когда шли и шли из Европы эшелоны, и их надо было все сразу поглотить и отправить в ГУЛаг, - уже не было этой избыточной игры, сама теория сильно полиняла, облетели ритуальные перья, и выгля­дел арест десятков тысяч как убогая перекличка: стояли со списками, из одного эшелона выкликали, в другой сажали, и вот это был весь арест.
Политические аресты нескольких десятилетий отличались у нас именно тем, что схватывались люди ни в чем не виновные, а потому и не подготовленные ни к какому сопротивлению.Созда­валось общее чувство обреченности,представление (при паспор­тной нашей системе довольно, впрочем, верное), что от ГПУ-НКВД убежать невозможно.И даже в разгар арестных эпиде­мий, когда люди, уходя на работу , всякий день прощались с семьей, ибо не могли быть уверены, что вернутся вечером, - даже тогда они почти не бежали (а в редких случаях кончали с собой ).Что и требовалось.Смирная овца волку по зубам.
Это происходило еще от непонимания механики арестных эпидемий.ОРГАНЫ чаще всего не имели глубоких оснований для выбора - какого человека арестовать, какого не трогать, а лишь достигали контрольной цифры.Заполнение цифры могло быть закономерно, могло же носить случайный характер. В 1937 году в приемную новочеркасского НКВД пришла женщина спро­сить: как быть с некормленным сосунком-ребенком ее аресто­ванной соседки. "Посидите,- сказали ей,- выясним".Она поси­дела часа два - ее взяли из приемной и отвели в камеру : на­до было спешно заполнять число, и не хватало сотрудников рассылать по городу, а эта уже была здесь!Наоборот, к латышу
Андрею Павлу под Оршей пришло НКВД его арестовать;он же, не открывая двери, выскочил в окно, успел убежать и прямиком уехал в Сибирь.И хотя жил он там под своей же фамилией, и ясно было по документам, что он - из Орши, он НИКОГДА не был посажен, ни вызван в Органы, ни подвергнут какому-либо подозрению. Ведь существует три вида розыска: всесоюзный, республиканский и областной, и почти по половине арестован­ных в те эпидемии не стали бы объявлять розыска выше област­ного.Намеченный к аресту по случайным обстоятельствам, вроде доноса соседа, человек легко заменялся другим соседом.Подоб­но А.Павлу и люди , случайно попавшие под облаву или на квартиру с засадой и имевшие смелость в те же часы бежать, еще до первого допроса - никогда не ловились и не привлека­лись;а те, кто оставлся дожидаться справедливости- получал срок.И почти все, подавляюще, держались именно так: малодуш­но, беспомощно, обреченно.
Правда и то, что НКВД при отсутствии нужного ему лица, брало подписку о невыезде с родственников и ничего, конечно, не составляло оформить оставшихся вместо бежавшего.
Всеобщая невиновность порождает и всеобщее бездействие. Может,тебя еще и не возьмут? Может, обойдется? А.И.Ладыженс­кий был ведущим преподавателем в школе захолустного Кологри­ва. В 37-м году на базаре к нему подошел мужик и от кого-то передал: "Александр Иваныч, уезжай, ты в списках!" Но он ос­тался: ведь на мне же вся школа держится, и их собственные дети у меня учатся - как же они могут меня взять?..(Через несколько дней арестован.)Не каждому дано, как Ване Левитс­кому, уже в 14 лет понимать: " Каждый честный человек должен попасть в тюрьму. Сейчас сидит папа, а вырасту я - и меня посадят" (его посадили двадцати трех лет.) Большинство кос­неет в мерцающей надежде.Раз ты невиновен - то за что же мо­гут тебя брать ?ЭТО ОШИБКА!Тебя уже волокут за шиворот, а ты все заклинаешь про себя: "Это ошибка! РАЗбЕРУТСЯ - ВЫПУС­ТЯТ!" Других сажают повально, это тоже нелепо, но там еще в каждом случае остаются потемки: "а может быть этот как раз...?" а уж ты! - ты-то наверняка невиновен!Ты еще расс­матриваешь ОРГАНЫ как учреждение человечески-логичное: раз­берутся-выпустят.
И зачем тебе тогда бежать?..И как же можно тебе тогда сопротивляться?..ведь ты только ухудшишь свое положение, ты помешаешь разобраться в ошибке. Не то, что сопротивляться - ты и по лестнице спускаешься на цыпочках, как велено, чтоб соседи не слышали.(4)
___________________________________________________________
(4)как потом в лагерях жгло: а что, если бы каждый опе­ративник, идя ночью арестовывать, не был бы уверен, вернется ли он живым, и прощался бы со своей семьей? Если бы во вре­мена массовых п о с а д о к , например в Ленинграде, когда сажали четверть города, люди бы не сидели по своим норкам, млея от ужаса при каждом хлопке парадной двери и шагах на лестнице - а поняли бы, что терять им уже дальше нечего, и в
И потом - чему именно сопротивляться? Отобранию ли у тебя ремня?Или приказанию отойти в угол?Или переступить через порожек дома?Арест состоит из мелких околичностей, многочис­ленных пустяков - и ни из-за какого в отдельности как будто нет смысла спорить (когда мысли арестованного вьются вокруг великого вопроса :"за что?!")- а все-то вместе эти околич­ности неминуемо и складываются в арест.
Да мало ли что бывает на душе у свеже-арестованного! - ведь это одно стоит книги.Там могут быть чувства, которых мы и не заподозрим. Когда арестовали в 1921 году 19-летнюю Ев­гению Дояренко, и три молодых чекиста рылись в ее постели, в ее комоде с бельем, она оставалась спокойна: ничего нет, ни­чего и не найдут. И вдруг они коснулись ее интимного днев­ника, которого она даже матери не могла бы показать - и это чтение ее строк враждебными чужими парнями поразило ее силь­ней, чем вся Лубянка с ее решетками и подвалами.
И у многих эти личные чувства и привязанности, поражаемые арестом, могут быть куда сильней страха тюрьмы или поли­тических мыслей. Человек, внутренне не подготовленный к насилию, всегда слабей насильника.
Редкие умницы и смельчаки соображают мгновенно.Директор геологического института Академии Наук Григорьев, когда пришли его арестовывать в 1948 году, забаррикадировался и два часа жег бумаги.
Иногда главное чувство арестованного - облегчение и да-
своих передних бодро бы делали засады по несколько человек с
топорами, молотками, кочергами, с чем придется? Ведь заранее
известно, что эти ночные картузы не с добрыми намерениями
идут - так не ошибешься, хрястув по душегубцу. Или тот воро­нок с одиноким шофером оставшийся на улице - угнать его либо скаты проколоть.Органы быстро бы не досчитались сотрудников и подвижного состава, и несмотря на всю жажду Сталина - ос­тановилась бы проклятая машина!
Если бы...если бы...Не хватало нам свободолюбия. А еще прежде того - осознания истинного положения. Мы истратились в одной безудержной вспышке семнадцатого года, а потом СПЕ­ШИЛИ покориться, С УДОВОЛЬСТВИЕМ покорялись. (Артур Рэнсом описывает один рабочий митинг в Ярославле в 1921 г. Из Моск­вы от ЦК к рабочим приехали советоваться по существу спора о профсоюзах .Представитель оппозиции Ю.Ларин разъяснял рабо­чим, что профсоюз должен быть защитой от администрации, что у них есть завоеванные права, на которые никто не имеет пра­ва посягнуть.Рабочие отнеслись совершенно равнодушно, просто НЕ ПОНИМАЯ , от кого еще нужна им защита и зачем еще нужны им права.Когда же выступил представитель генеральной линии и клял рабочих за их разболтанность и лень, и требовал жертв, сверхурочной бесплатной работы, ограничений в пище, армей­ского подчинения заводской администрации - это вызывало во­сторг митинга и аплодисменты).Мы просто ЗАСЛУЖИЛИ все даль­нейшее.
же...РАДОСТЬ , но бывало это во времена арестных эпидемий:
когда вокруг берут и берут таких , как ты, а за тобой все
что-то не идут, все что- то медлят - ведь это изнеможение,
это страдание хуже всякого ареста и не только для слабой ду­ши. Василий Власов, бесстрашный коммунист, которого мы еще помянем не раз, отказавшийся от бегства, предложенного ему беспартийными его помощниками, изнемогал от того, что все руководство кадыйского района арестовали (1937 г.), а его все не брали, все не брали.Он мог принять удар только лбом - принял и успокоился, и первые дни ареста чувствовал себя ве­ликолепно. - Священник отец Ираклий в 1934г. поехал в Ал­ма-Ату навестить ссыльных верующих, а тем временем приходили его арестовывать.Когда он возвращался, прихожанки встретили его на вокзале и не допустили домой, 8 лет перепрятывали с квартиры на квартиру.От этой загнанной жизни священник так измучился, что когда его в 1942-м все-таки арестовали - он радостно пел Богу хвалу.
В этой главе мы все говорим о массе, о кроликах, поса­женных неведомо за что.Но придется нам в книге еще коснуться и тех, кто и в новое время оставался подлинно ПОЛИТИЧЕСКИМ. Вера Рыбакова, студентка-социал-демократка, на воле МЕЧТАЛА о суздальском изоляторе: только там она рассчитывала встре­титься со старшими товарищами (на воле их уже не ос­талось) и там выработать свое мировоззрение. Эсерка Екатери­на Олицкая в 1924 году даже считала себя недостойной быть посаженной в тюрьму:ведь ее прошли лучшие люди России, а она еще молода и еще ничего для России не сделала.Но и воля уже изгоняла ее из себя.Так обе они шли в тюрьму - с гордостью и радостью.
"Сопротивление!Где же было ваше сопротивление? - бранят теперь страдавших те, кто оставался благополучен.
Да, начинаться ему отсюда, от самого ареста.
Не началось.
И вот - вас ведут.При дневном аресте обязательно есть этот короткий неповторимый момент, когда вас - неявно, по трусливому уговору, или совершенно явно, с обнаженными пис­толетами - ведут сквозь толпу между сотнями таких же неви­новных и обреченных.И рот ваш не заткнут.И вам можно и неп­ременно надо было бы КРИЧАТЬ!Кричать, что вы арестованы! что переодетые злодеи ловят людей!что хватают по ложным доносам! что идет глухая расправа над миллионами! И слыша такие вык­рики много раз на день и во всех частях города, может быть сограждане наши ощетинились бы? может аресты не стали бы так легки!?
В 1927-м году, когда покорность еще не настолько раз­мягчила наши мозги, на Серпуховской площади днем два чекиста пытались арестовать женщину. Она схватила фонарный столб, стала кричать, не даваться. Собралась толпа.(Нужна была та­кая женщина, но нужна ж была и такая толпа!Прохожие не все потупили глаза, не все поспешили шмыгнуть мимо!) Расторопные эти ребята сразу смутились.Они не могут работать при свете общества.Они сели в автомобиль и бежали. (И тут бы женщине сразу на вокзал и уехать! А она пошла ночевать домой. И ночью отвезли ее на Лубянку.)
Но с ваших пересохших губ не срывается ни единого зву­ка, и минующая толпа беспечно принимает вас и ваших палачей за прогуливающихся приятелей.
Сам я много раз имел возможность кричать.
На одиннадцатый день после моего ареста три смершев­ца-дармоеда, обремененные четырьмя чемоданами трофеев боль­ше, чем мною (на меня за долгую дорогу они уже положились), привезли меня на Белорусский вокзал Москвы. Назывались они спецконвой, на самом деле автоматы только мешали им тащить четыре тяжелейших чемодана - добро, награбленное в Германии ими самими и их начальниками из контр-разведки СМЕРШ 2- го Белорусского фронта, и теперь под предлогом конвоирования меня отвозимое семьям в Отечество. Пятый чемодан безо всякой охоты тащил я, в нем везлись мои дневники и творения - улики на меня.
Они все трое не знали города, и я должен был выбирать кратчайшую дорогу к тюрьме, я сам должен был привести их на Лубянку, на которой они никогда не были (а я ее путал с ми­нистерством иностранных дел).
После суток в контр-разведке фронтовой, где однокамер­ники меня уже образовали (в следовательских обманах, угро­зах, битье;в том , что однажды арестованного никогда не вы­пускают назад;в неотклонимости десятки) - я чудом вырвался вдруг и вот уже четыре дня еду как вольный, и среди вольных, хотя бока мои уже лежали на гнилой соломе у параши, хотя глаза мои уже видели избитых и бессонных, уши слышали исти­ну, рот отведал баланды - почему ж я молчу? почему ж я не просвещаю обманутую толпу в мою последнюю гласную минуту?
Я молчал в польском городе Бродницы - но, может быть, там не понимают по-русски? Я ни слова не крикнул на улицах Белостока - но, может быть поляков это все не касается? Я ни звука не проронил на станции Волковыск - но она была мало­людна. Я как ни в чем не бывало шагал с этими разбойниками по минскому перрону - но вокзал еще разорен. А теперь я вво­жу за собой смершевцев в белокупольный круглый верхний вес­тибюль метро Белорусского-радиального, он залит электричест­вом, и снизу вверх навстречу нам двумя параллельными эскала­торами поднимаются густо-уставленные москвичи.Они, кажется, все смотрят на меня! они бесконечной лентой оттуда, из глу­бины незнания - тянутся, тянутся, под сияющий купол ко мне хоть за словечком истины - так что ж я молчу??!..
А у каждого всегда дюжина гладеньких причин, почему он прав, что не жертвует собой.
Одни еще надеются на благополучный исход и криком своим боятся его нарушить (ведь к нам не поступают вести из потус­тороннего мира, мы уже не знаем,что с самого мига взятия на­ша судьба уже решена почти по худшему варианту, и ухудшить ее нельзя).Другие еще не дозрели до тех понятий, которые слагаются в крик к толпе. Ведь это только у революционера его лозунги на губах и сами рвутся наружу, а откуда они у смирного, ни в чем не замешанного обывателя? он просто НЕ ЗНАЕТ, ЧТО ему кричать. И наконец, еще есть разряд людей, у которых грудь слишком переполнена, глаза слишком много виде­ли, чтобы можно было выплеснуть это озеро в нескольких бесс­вязных выкриках.
А я - я молчу еще по одной причине: потому, что этих москвичей, уставивших ступеньки двух эскалаторов, мне все равно мало - мало! Тут мой вопль услышат двести, дважды двести человек - а как же с двумястами миллионами? ..Смутно чудится мне, что когда-нибудь закричу я двумстам миллионам...
А пока, не раскрывшего рот, эскалатор неудержимо свола­кивает меня в преисподнюю.
И еще я в Охотном ряду смолчу.
Не крикну около "Метрополя".
Не взмахну руками на Голгофской Лубянской площади...
*
* *
У меня был, наверно, самый легкий вид ареста, какой только можно себе представить.Он не вырвал меня из объятий близких, не оторвал от дорогой нам домашней жизни.Дряблым европейским февралем он выхватил меня из нашей узкой стрелки к Балтийскому морю, где окружили не то мы немцев, не то они нас - и лишил только привычного дивизиона да картины трех последних месяцев войны.
Комбриг вызвал меня на КП, спросил зачем-то мой писто­лет, я отдал, не подозревая никакого лукавства,- и вдруг из напряженной неподвижной в углу офицерской свиты выбежало двое контр-разведчиков, в несколько прыжков пересекло комна­ту и четырьмя руками одновременно хватаясь за звездочку на шапке, за погоны, за ремень, за полевую сумку, драматически закричали:
-Вы - арестованы!!
И обожженный и проколотый от головы к пяткам, я не на­шелся ничего умней, как:
-Я? За что?!..
Хотя на этот вопрос не бывает ответа, но вот удивитель­но - я его получил!Это стоит упомянуть потому, что уж слиш­ком непохоже на наш обычай. Едва смершевцы кончили меня пот­рошить, вместе с сумкой отобрали мои политические письменные размышления, и , угнетаемые дрожанием стекол от немецких разрывов, подталкивали меня скорей к выходу, - раздалось вдруг твердое обращение ко мне - да! через этот глухой обруб между остававшимися и мною, обруб от тяжело упавшего слова "арестован" , через эту чумную черту, через которую уже ни звука не смело просочиться, - перешли немыслимые, сказочные слова комбрига!
-Солженицын.Вернитесь.
И я крутым поворотом выбился из рук смершевцев и шагнул к комбригу назад.Я его мало знал, он никогда не снисходил до простых разговоров со мной.Его лицо всегда выражало для меня приказ, команду, гнев. А сейчас оно задумчиво осветилось - стыдом ли за свое подневольное участие в грязном деле? поры­вом стать выше всежизненного жалкого подчинения? Десять дней назад из м е ш к а , где оставался его огневой дивизион, двенадцать тяжелых орудий, я вывел почти что целой свою раз­вед-батарею - и вот тепрь он должен был отречься от меня пе­ред клочком бумаги с печатью?
-У вас... - веско спросил он, - есть друг на Первом Ук­раинском фронте?
-Нельзя!..Вы не имеете права! - закричали на полковника капитан и майор контр-разведки.Испуганно сжалась свита штаб­ных в углу, как бы боясь разделить неслыханную опрометчи­вость комбрига ( а политотдельцы - и готовясь дать на комб­рига материал).Но с меня уже было довольно : я сразу понял, что я арестован за переписку с моим школьным другом, и по­нял, по каким линиям ждать мне опасности.
И хоть на этом мог бы остановиться Захар Георгиевич Травкин!Но нет!Продолжая очищаться и распрямляться перед са­мим собою, он поднялся из-за стола(он никогда не вставал навстречу мне в той прежней жизни!), через чумную черту про­тянул мне руку (вольному, он никогда ее мне не протягивал! ) и, с отепленностью всегда сурового лица сказал бесстрашно, раздельно:
-Желаю вам - счастья - капитан!
Я не только не был уже капитаном, но я был разоблачен­ный враг народа (ибо у нас всякий арестованный уже с момента ареста и полностью разоблачен).Так он желал счастья - вра­гу?..
Дрожали стекла.Немецкие разрывы терзали землю метрах в двухстах, напоминая, что этого не могло бы случиться там глубже на нашей земле, под колпаком устоявшегося бытия, а только под дыханием близкой и ко всем равной смерти.(5)
Эта книга не будет воспоминаниями о собственной жизни. Поэтому я не буду рассказывать о забавнейших подробностях моего ни на что не похожего ареста. В ту ночь смершевцы сов­сем отчаялись разобраться в карте (они никогда в ней и не разбирались),и с любезностями вручили ее мне и просили гово­рить шоферу, как ехать в армейскую контр-разведку. Себя и их я сам привез в эту тюрьму и в благодарность был тут же поса­жен не просто в камеру, а в карцер.Но вот об этой кладовочке немецкого крестьянского дома, служившей временным карцером, нельзя упустить.
Она имела длину человеческого роста, а в ширину -троим
(5) И вот удивительно: человеком все-таки МОЖНО быть! - Травкин не пострадал.Недавно мы с ним радушно встретились и познакомились впервые.Он - генерал в отставке и ревизор в союзе охотников.
лежать тесно, а четверым - впритиску. Я как раз был четвер­тым, втолкнут уже после полуночи, трое лежавших поморщились на меня со сна при свете керосиновой коптилки и подвинулись. Так на истолченной соломке пола стало нас восемь сапог к двери и четыре шинели. Они спали, я пылал.Чем самоуверенней я был капитаном пол-дня назад, тем больней было защемиться на дне этой каморки. Раз другой ребята просыпались от затек­лости бока, и мы разом переворачивались.
К утру они отоспались, зевнули, крякнули, подобрали но­ги, рассунились в разные углы, и началось знакомство.
-А ты за что?
Но смутный ветерок настороженности уже опахнул меня под отравленной кровлею СМЕРШа, и я простосердечно удивился:
-Понятия не имею.Рази ж говорят, гады?
Однако сокамерники мои - танкисты в черных мягких шле­мах, не скрывали.Это были три честных, три немудрящих сол­датских сердца - род людей, к которым я привязался за годы войны, будучи сам и сложнее и хуже. Все трое они были офице­рами.Погоны их тоже были сорваны с озлоблением, кое-где тор­чало и нитяное мясо.На замызганных гимнастерках светлые пят­на были следы свинченных орденов, темные и красные рубцы на лицах и руках- память ранений и ожогов. Их дивизион на беду пришел ремонтироваться сюда, в ту же деревню, где стояла контр-разведка СМЕРШ 48-й Армии.Отволгнув от боя, который был позавчера, они вчера выпили и на задворках деревни вло­мились в баню, куда, как они заметили, пошли мыться две за­бористые девки.От их плохопослушных пьяных ног девушки успе­ли, полуодевшись, ускакать.Но оказалась одна из них не чья-нибудь, а - начальника контр-разведки Армии.
Да!Три недели уже война шла в Германии, и все мы хорошо знали:окажись девушки немки - их можно было изнасиловать, следом расстрелять, и это было бы почти боевое отличие; ока­жись они польки или наши угнанные русачки - их можно было бы во всяком случае гонять голыми по огороду и хлопать по ляж­кам - забавная шутка, не больше.Но поскольку эта была "по­ходно-полевая жена" начальника контр-разведки - с трех бое­вых офицеров какой-то тыловой сержант сейчас же злобно сор­вал погоны, утвержденные им приказом по фронту, снял ордена, выданные Президиумом Верховного Совета - и теперь этих вояк, прошедших всю войну и смявших, может быть, не одну линию вражеских траншей, ждал суд военного трибунала, который без их танка еще б и не добрался до этой деревни.
Коптилку мы погасили, и так уж она сожгла все, чем нам тут дышать. В двери был прорезан волчок величиной с почтовую открытку, и оттуда падал непрямой свет коридора. Будто бес­покоясь, что с наступлением дня нам в карцере станет слишком просторно, к нам тут же подкинули пятого.Он вшагнул в но­венькой красноармейской шинели, шапке тоже новой, и, когда стал против волчка, явил нам курносое свежее лицо с румянцем во всю щеку.
-Откуда,брат?Кто такой?
-С той стороны, - бойко ответил он. - Шпиен.
-Шутишь? - обомлели мы. (Чтобы шпион и сам об этом го­ворил - так никогда не писали Шейнин и братья Тур!)
-Какие могут быть шутки в военное время! - рассудитель­но вздохнул паренек. -А как из плена домой вернуться? - ну, научите.
Он едва успел начать нам рассказ, как его сутки назад немцы перевели через фронт, чтоб он тут шпионил и рвал мос­ты, а он тотчас же пошел в ближайший батальон сдаваться, и бессоный измотанный комбат никак ему не верил, что он шпион, и посылал к сестре выпить таблеток - вдруг новые впечатления ворвались к нам:
-На оправку!Руки назад! - звал через распахнувшуюся дверь старшина-лоб, вполне бы годный перетягивать хобот 122-х милиметровой пушки.
По всему крестьянскому двору уже расставлено было оцеп­ление автоматчиков, охранявшее указанную нам тропку в обход сарая.Я взрывался от негодования, что какой-то невежа-стар­шина смел командовать нам, офицерам, "руки назад",но танкис­ты взяли руки назад, и я пошел вослед.
За сараем был маленький квадратный загон с еще нестаяв­шим утоптанным снегом - и весь он был загажен кучками чело­веческого кала, так беспорядочно и густо по всей площади, что нелегка была задача - найти где бы поставить две ноги и присесть. Все же мы разобрались и в разных местах присели все пятеро. Два автоматчика угрюмо выставили против нас, низко присевших, автоматы, а старшина, не прошло минуты, резко понукал:
-Ну, поторапливайся! У нас быстро оправляются!
Невдалеке от меня сидел один из танкистов, ростовчанин, рослый хмурый старший лейтенант.Лицо его было зачернено на­летом металлической пыли или дыма, но большой красный шрам через щеку хорошо на нем заметен.
-Где это у вас? - тихо спросил он, не выказывая намере­ния торопиться в карцер, пропахший керосином.
-В контр-разведке СМЕРШ! - гордо и звончей, чем требо­валось, отрубил старшина. (Контрразведчики очень любили это бесвкусно-сляпанное - из "смерть шпионам!" - слово.Они нахо­дили его пугающим.)
-А у нас - медленно, - раздумчиво ответил старший лей­тенант. Его шлем сбился назад, обнажая на голове еще не сос­триженные волосы. Его одубелая фронтовая задница была подс­тавлена приятному холодному ветерку.
-Где это - у вас? - громче, чем нужно, гавкнул старши­на.
-В Красной Армии, - очень спокойно ответил старший лей­тенант с корточек, меряя взглядом несостоявшегося хоботного.
Таковы были первые глотки моего тюремного дыхания.
- 20 -
11
ИСТОРИЯ НАШЕЙ КАНАЛИЗАЦИИ
Когда теперь бранят произвол культа, то упираются все снова и снова в настрявшие 37-й -38-й годы.И так это начина­ет запоминаться, как будто ни ДО не сажали, ни ПОСЛЕ, а только вот в 37-м -38-м.
Не имея в руках никакой статистики, не боюсь, однако, ошибиться, сказав: поток 37-го -38-го ни единственным не был, ни даже главным, а только может быть - одним из трех самых больших потоков, распиравших мрачные вонючие трубы на­шей тюремной канализации.
ДО него был поток 29-го-30-го годов, с добрую Обь, про­толкнувший в тундру и тайгу миллиончиков пятнадцать мужиков (а как бы и не поболе).Но мужики - народ бессловесный, бес­письменный, ни жалоб не написали ни мемуаров. С ними и сле­дователи по ночам не корпели, на них и протоколов не тратили
- довольно и сельсоветского постановления.Пролился этот по­ток, всосался в вечную мерзлоту,и даже самые горячие умы о нем почти не вспоминают.Как если бы русскую совесть он даже и не поранил.А между тем не было у Cталина (и у нас с вами) преступления тяжелей.
И ПОСЛЕ был поток 44-го - 46-го годов, с добрый Енисей: гнали по сточным трубам целые нации и еще миллионы и миллио­ны - побывавших (из-за нас же!) в плену, увезенных в Герма­нию и вернувшихся потом.(Это Сталин прижигал раны, чтоб они поскорей заструпились и не стало бы надо всему народному те­лу отдохнуть, раздышаться, подправиться.) Но и в этом потоке народ был больше простой и мемуаров не написал.
А поток 37-го года прихватил и понес на Архипелаг также и людей с положением, людей с партийным прошлым, людей с об­разованием, да вокруг них много пораненных осталось в горо­дах, и сколькие с пером! - и все теперь вместе пишут, гово­рят, вспоминают :тридцать седьмой! Волга народного горя!
А скажи крымскому татарину, калмыку или чечену - "трид­цать седьмой" - он только плечами пожмет. А Ленинграду что тридцать седьмой, когда прежде был тридцать пятый? А повтор­никам или прибалтам не тяжче был 48-й - 49-й? И если попрек­нут меня ревнители стиля и географии, что еще упустил я в России реки, так и потоки еще не названы, дайте страниц! Из потоков и остальные сольются.
Известно, что всякий орган без упражнения отмирает.
Итак, если мы знаем, что ОРГАНЫ (этим гадким словом они назвали себя сами ), воспетые и приподнятые надо всем живу­щим, не отмирали ни единым щупальцем, но напротив наращивали их и крепли мускулатурой, - легко догадаться, что они упраж­нялись ПОСТОЯННО.
По трубам была пульсация - напор то выше проектного, то ниже, но никогда не оставались пустыми тюремные кана­лы.Кровь, пот и моча - в которые были выжаты мы - хлестали по ним постоянно.История этой канализации есть история неп­рерывного заглота и течения, только половодья сменялись ме­женями и опять половодьями, потоки сливались то большие, то меньшие, еще со всех сторон текли ручейки, ручеечки, стоки по желобкам и просто отдельные захваченные капельки.
Приводимый дальше повременной перечень, где равно упо­минаются и потоки, состоявшие из миллионов арестованных и ручейки из простых неприметных десятков - очень еще не по­лон, убог, ограничен моей способностью проникнуть в прошлое. Тут потребуется много дополнений от людей знающих и остав­шихся в живых.
*
* *
В этом перечне труднее всего НАЧАТЬ.И потому, что чем глубже в десятилетия, тем меньше осталось свидетелей, молва загасла и затемнилась, а летописей нет или под замком.И по­тому что не совсем справедливо рассматривать здесь в едином ряду и годы особого ожесточения (гражданская война ) и пер­вые мирные годы, когда ожидалось бы милосердие.
Но еще и до всякой гражданской войны увиделось, что Россия в таком составе населения, как она есть, ни в какой социализм, конечно, не годится, что она вся загажена. Один из первых ударов диктатуры пришелся по кадетам (при царе - крайняя зараза революции, при власти пролетариата - крайняя зараза реакции ).В конце ноября 17 года, в первый несостояв­шийся срок созыва Учредительного Собрания, партия кадетов была объявлена вне закона, и начались аресты их.Около того же времени проведены посадки "Союза Учредительного Собра­ния", системы "солдатских университетов".
По смыслу и духу революции легко догадаться, что в эти месяцы наполнялись Кресты, Бутырки и многие родственные им провинциальные тюрьмы - крупными богачами;видными обществен­ными деятелями, генералами и офицерами ;да чиновниками ми­нистерств и всего государственного аппарата, не выполняющими распоряжений новой власти. Одна из первых операций ЧК - арест стачечного комитета Всероссийского союза служащих. Один из первых циркуляров НКВД,декабрь 1917 г..: "Ввиду са­ботажа чиновников...проявить максимум самодеятельности на местах, НЕ ОТКАЗЫВАЯСЬ от конфискаций, принуждения и арес­тов".(1)
И хотя В.И.Ленин в конце 1917 г. для установления " строго революционного порядка" требовал "беспощадно подав­лять попытки анархии со стороны пьяниц, хулиганов, контрре­волюционеров и других лиц ", (2) т.е. главную опасность Ок­тябрьской революции он ожидал от пьяниц, а контрреволюционе­ры толпились где-то там в третьем ряду,- однако он же ставил задачу и шире.В статье "Как организовать соревнование" (7 и 10 января 1918 г.) В.И. Ленин провозгласил общую единую цель "очистки земли российской от всяких вредных насекомых" (3) И под насекомыми он понимал не только всех классово-чуждых, но также и "рабочих, отлынивающих от работы", например набор­щиков питерских партийных типографий.(Вот что делает даль времени.Нам сейчас и понять трудно, как рабочие, едва став диктаторами, тут же склонились отлынивать от работы на себя самих).А еще :" ..в каком квартале большого города,на какой фабрике, в какой деревне...нет...саботажников, назывющих себя интеллигентами?"(4) Правда, формы очистки от насекомых Ленин в этой статье предвидел разнообразные: где посадят, где поставят чистить сортиры, где " по отбытии карцера выда­дут желтые билеты" , где расстреляют тунеядца; тут на выбор
- тюрьма " или наказание на принудительных работах тягчайше­го вида". (5) Хотя усматривая и подсказывая основные направ­ления кары, Владимир Ильич предлагал нахождение лучших мер очистки сделать объектом соревнования "коммун и общин".
Кто попадал под это широкое определение насекомых, нам сейчас не исследовать в полноте: слишком неединообразно было российское население, и встречались среди него обособленные, совсем не нужные , а теперь и забытые малые группы. Насеко­мыми были , конечно, земцы. Насекомыми были кооператоры. Все домовладельцы.Немало насекомых было среди гимназических пре­подавателей. Сплошь насекомые обседали церковные приходские советы, насекомые пели в церковных хорах.Насекомые были все священники, а тем более- все монахи и монахини.Но и те толс­товцы, которые , поступая на советскую службу или скажем на железную дорогу, не давали обязательной письменной- присяги защищать советскую власть с оружием в руках- также выявляли себя как насекомые (и мы еще увидим случаи суда над ними).К слову пришлись железные дороги - так вот очень много насе­комых скрывалось под железнодорожной формой, и их необходимо было выдергивать, а кого и шлепать. А телеграфисты, те поче­му-то в массе своей были заядлые насекомые, несочувственные к Советам.Не скажешь доброго и о ВИКЖЕЛе, и о других профсо­юзах, часто переполненных насекомыми, враждебными рабочему классу.
Даже те группы, что мы перечислили, вырастают уже в ог­ромное число - на несколько лет очистительной работы.
А сколько всяких окаянных интеллигентов, неприкаянных студентов, разных чудаков, правдоискателей и юродивых, от которых еще Петр 1 тщился очистить Русь и которые всегда ме­шают стройному строгому Режиму?
И невозможно было бы эту санитарную очистку произвести,
(1)
(2)
(3)
(4)
(5)
"Вестник НКВД", 1917 ,N1,стр.4
Ленин, Собрание соч., 5 изд.,т.35, там же, стр.204 там же, стр.204 там же, стр.203
стр.68
да еще в условиях войны, если бы пользовались устарелыми
процессуальными формами и юридическими нормами. Но форму
приняли совсем новую: внесудебную расправу, и неблагодарную
эту работу самоотверженно взвалила на себя ВЧК - Часовой Ре­волюции, единственный в человеческой истории карательный ор­ган, совместивший в одних руках: слежку, арест, следствие, прокуратуру, суд и исполнение решения.
В 1918 году, чтобы ускорить также и культурную победу революции, начали потрошить и вытряхивать мощи святых угод­ников и отбирать церковную утварь. В защиту разоряемых цер­квей и монастырей вспыхивали народные волнения. Там и сям колоколили набаты, и провославные бежали, кто и с палками. Естественно приходилось кого расходовать на месте, а кого арестовывать.
Размышляя теперь над 1918-м -20-м годами, затрудняемся мы , относить ли к тюремным потокам всех тех, кого расшлепа­ли не доведя до тюремной камеры?И в какую графу всех тех, кого комбеды убирали за крылечком сельсовета или на дворовых задах? Успевали ли стать хоть ногою на землю Архипелага участники заговоров, раскрывавшихся гроздьями, каждая губер­ния свой (два рязанских, костромской,вышневолоцкий, велижс­кий, несколько киевских, несколько московских, саратовский, черниговский, астраханский,селигерский, смоленский, бобруйс­кий, тамбовский кавалерийский, чембарский, великолукский, мстиславльский и другие ) или не успевали и потому не отно­сятся к предмету нашего исследования? Минуя подавление зна­менитых мятежей ( Ярославский, Муромский, Рыбинский, Арза­масский) мы некоторые события знаем только по одному назва­нию - например, Колпинский расстрел в июне 1918 г. - что это?кого это?..И куда записывать?
Немалая трудность и решить: сюда ли, в тюремные потоки, или в баланс Гражданской войны отнести десятки тысяч залож­ников, этих ни в чем лично не обвиненных и даже карандашом по фамилиям не переписанных мирных жителей, взятых на унич­тожение во страх и месть военному врагу или восставшей мас­се?После 30.8.18 НКВД дал указания на места " немедленно арестовать всех правых эсеров, а из буржуазии и офицерства взять значительное количество заложников".(6) (Ну, как если бы, например, после покушения группы Александра Ульянова бы­ла бы арестована не она только, но и все студенты в России и значительное количество земцев.Постановлением Совета Оборо­ны от 15 .2.19 - очевидно, под председательством Ленина? - предложено ЧК и НКВД брать заложниками крестьян тех местнос­тей, где расчистка снега с железнодорожных путей "произво­дится не вполне удовлетворительно" - с тем, " что если рас­чистка снега не будет произведена, они будут расстреляны".(7)
_________________________________________________________
(6) Вестник НКВД ,1918,N21-22,стр.1
(7) Декреты советской власти, т.4, М.1968,стр.627
Постановлением СНК конца 1920 г. разрешено брать залож­никами и социал-демократов.
Но даже узко следя лишь за обычными арестами, мы должны отметить, что уже с весны 1918 года полился многолетний неп­рерываемый поток изменников-социалистов. Все эти партии - эсеров, меньшевиков, анархистов, народных социалистов, они десятилетиями только притворялись революционерами, только носили личину - и на каторгу для этого шли, все притворя­лись.И лишь в порывистом ходе революции сразу обнаружилась буржуазная сущность этих социал-предателей.Естественно же было приступить к их арестам! Вскоре за кадетами, за разго­ном Учредительного Собрания, обезоружением Преображенского и других полков, стали брать помалу, сперва потихоньку, и эсе­ров с меньшевиками. С 14 июня 1918 года., дня исключения изо всех советов, эти аресты пошли гуще и дружней. С 6 июля - туда же погнали и левых эсеров, коварнее и дольше притворяв­шихся союзниками единственной последовательной партии проле­тариата. С тех пор достаточно было на любом заводе или в лю­бом городке рабочего волнения, недовольства, забастовки ( их много было уже летом 1918-го, а в марте 1921-го они сотрясли Петроград, Москву, потом Кронштадт и вынудили НЭП ),чтобы одновременно с успокоением, уступками, удовлетворением спра­ведливых требований рабочих - ЧК неслышно бы выхватывало но­чами меньшевиков и эсеров как истинных виновников этих вол­нений.Летом 1918, в апреле и октябре 1919-го густо сажали анархистов. В 1919-м году была посажена вся досягаемая часть эсеровского ЦК - и досидела в Бутырках до своего процесса в 1922-м. В том же 1919 г. видный чекист Лацис писал о меньше­виках : "Такие люди нам больше,чем мешают.Вот почему мы уби­раем их с дороги, чтобы не путались под ногами...Мы их сажа­ем в укромное местечко, в Бутырки и заставляем отсиживаться, пока не кончится борьба труда с капиталом". (8) В том же 1919-м посадили также делегатов беспартийного рабочего съез­да (из-за чего он и не состоялся). (9)
Уже в 1919 году была понята и вся подозрительность на­ших русских возвращающихся из заграницы (зачем? с каким за­данием?) - и так сажались приезжавшие офицеры экспедиционно­го (во Франции) русского корпуса.
В 19-м году с широким заметом вокруг истинных и псев­до-заговоров ("Национальный Центр",Военный Заговор) в Моск­ве, в Петрограде и в других городах расстреливали по спискам (то есть брали вольных сразу для расстрела) и просто гребли в тюрьму интеллигенцию, так называемую околокадетскую. А что значит "околокадетская"?Не монархическая и не социалистичес­кая,то есть: все научные круги, все университетские, все ху­удожественные, литературные да и вся инженерия.Кроме крайних писателей, кроме богословов и теоретиков социализма, вся ос­тальная интеллигенция,80 процентов ее, и была "околокадетс­кой".Сюда ,по мнению Ленина, относился ,например, Короленко- "жалкий мещанин, плененный буржуазными предрассудками",(10) " таким "талантам" не грех посидеть недельки в тюрьме".(11) Об отдельных арестованных группах мы узнаем из протестов Горького. 15.9.19 Ильич отвечает ему: "...для нас ясно, что и тут ошибки были", но "Какое бедствие,подумаешь!Какая несп­раведливость!" и советует Горькому не "тратить себя на хны­канье сгнивших интеллигентов".(12)
С января 1919 года введена продразверстка, и для сбора ее составляются продотряды. Они встретили повсюдное сопро­тивление деревни - то упрямо-уклончивое, то бурное. Подавле­ние этого противодействия тоже дало (не считая расстрелянных на месте) обильный поток арестованных в течение двух лет.
Мы сознательно обходим здесь всю ту большую часть по­мола ЧК,Особотделов и Ревтрибуналов, которая связана была с продвижением линии фронта, с занятием городов и областей.Та же директива НКВД от 30.8.18 направляла усилия " к безуслов­ному расстрелу всех замешанных в белогвардейской работе". Но иногда теряешься: как правильно разграничивать? Если с лета 1920 года, когда Гражданская война еще не вся и не всю­ду кончена, но на Дону уже кончена,оттуда, из Ростова и Но­вочеркасска, во множестве отправляют офицеров в Архангельск, а дальше баржами на Соловки (и,говорят, несколько барж по­топлено в Белом море) как впрочем, и в Каспийском море - то относить ли это все еще к Гражданской войне или к началу мирного строительства? Если в том же году в Новочеркасске расстреливают беременную офицерскую жену за укрытие мужа, то по какому разряду ее списывать?
В мае 1920 года известно постановление ЦК " о подрывной деятельности в тылу". Из опыта мы знаем, что всякое такое постановление есть импульс к новому всеместному потоку арес­тантов, есть внешний знак потока.
Особой трудностью ( но и особым достоинством!) в орга­низации этих всех потоков было до 1922 года отсутствие Уго­ловного Кодекса, какой-либо системы уголовных законов. Одно лишь революционное правосознание (но всегда безошибочно!) руководило изымателями и канализаторами: кого брать и что с ними делать.
В этом обзоре не будут прослеживаться потоки уголовни­ков и бытовиков и поэтому только напомним, что всеобщие бед­ствия и недостачи при перестройке администрации учреждений и всех законов лишь могли сильно увеличить число краж, раз­бойных нападенией, насилий, взяток и перепродаж (спекуля-
____________________________________________________________
(8) М.Я.Лацис - "2 года борьбы на внутреннем фронте". Популярный обзор деятельности ЧК. -ГИЗ,М,1920,стр. 61.
(9) там же, стр.60
(10) Ленин,5 изд.,т. 51, стр.47,48
(11) там же , стр.48
(12) там же,стр.49
ций). Хотя и не столь опасные существованию Республики, эти
уголовные преступления тоже частично преследовались, и свои­ми арестантскими потоками увеличивали потоки контрреволюцио­неров.А была спекуляция и совершенно политического характе­ра, как указывал декрет Совнаркома за подписью Ленина от
22.7.18: "виновные в сбыте, скупке или хранении для сбыта в виде промысла продуктов питания,монополизированных Республи­кой (крестьянин хранит хлеб - для сбыта в виде промысла, а какой же его промысел?? -А.С.) ...лишение свободы на срок не менее 10 лет, соединенное с тягчайшими принудительными работами и конфискацией всего имущества".
С того лета черезсильно напрягшаяся деревня год за го­дом отдавала урожай безвозмездно.Это вызвало крестьянские восстания (13), а стало быть подавление их и новые аресты. В 1920 году мы знаем (не знаем...) процесс "Сибирского Крестьянского Союза", в конце же 20-го происходит и предва­рительный разгром тамбовского крестьянского восстания. (Тут судебного процесса не было.)
Но главная доля людских изъятий из тамбовских деревень приходится на июнь 1921 года. По Тамбовской губернии раски­нуты были концентрационные лагеря для семей крестьян, участ­вующих в восстании. Куски открытого поля обтягивались стол­бами с колючей проволокой, и три недели там держали каждую семью, заподозренную в том, что мужчина из нее - в восста­нии. Если за три недели тот не являлся, чтобы своей головой выкупить семью, - семью ссылали.(14)
Еще ранее, в марте 1921-го, на острова Архипелага через Трубецкой бастион Петропавловской крепости, отправлены были за вычетом расстрелянных, матросы восставшего Кронштадта.
Тот 1921 г. начался с приказа ВЧК N10 ( от 8.1.21): " в отношении буржуазии репрессии усилить!" Теперь когда кончи­лась гражданская война, не ослабить репрессии,но усилить! Как это выглядело в Крыму, сохранил нам Волошин в некоторых стихах.
Летом 1921 года был арестован Общественный Комитет Со­действия Голодающим (Кускова, Прокопович,Кишкин и др.), пы­тавшийся остановить надвижение небывалого голода на Россию. Дело в том, что эти кормящие руки были н е т е руки, кото­рым можно было разрешить кормить голодных. Пощаженный пред­седатель этого Комитета умирающий Короленко назвал разгром
комитета - "худшим из политиканств, правительственным поли­тиканством" ( письмо Горькому 14.9.21) ( И Короленко же
__________________________________________________________ (13)"Самая трудолюбивая часть народа положительно иско-
ренялась" (Короленко, письмо Горькому от 10-8-21)
(14) Журнал "Война и революция" - 1926, N7/8. Тухачевс­кий - " Борьба с контрреволюционными восстаниями".
___________________________________________________________
напоминает нам важную особенность тюрьмы 1921 г. (15) - "
она вся пропитана тифом". Так подтверждает Скрипникова и
другие, сидевшие тогда.)
В том, 1921-м году уже практиковались и аресты студен­тов (например, Тимирязевская Академия, группа Е.Дояренко ) за "критику порядков" (не публичную, но в разговорах между собой).Таких случаев было еще, видимо, немного, потому что указанную группу допрашивали сами Менжинский и Ягода).
В том же,1921-м, расширились и унаправились аресты ино­партийцев. Уже, собственно, поконали все политические партии России, кроме победившей. (О, не рой другому яму!) А чтобы распад партий был необратим - надо было еще, чтобы распались и сами члены этих партий, тела этих членов.
Ни один гражданин российского государства, когда-либо вступивший в иную партию, не в большевики, уже судьбы своей не избежал, он был обречен (если не успевал, как Майский или Вышинский, по доскам крушения перебежать в коммунисты.) Он мог быть арестован не в первую очередь, он мог дожить ( по степени своей опасности) до 1922-го, до 32-го или даже до 37-го года, но списки хранились, очередь шла, очередь дохо­дила, его арестовывали или только любезно приглашали и зада­вали единственный вопрос: состоял ли он...от...до..? (Бывали вопросы и о его враждебной деятельности, но первый вопрос решал все, как это ясно нам теперь через десятилетия.)Дальше разная могла быть судьба. Иные попадали сразу в один из зна­менитых царских централов (счастливым образом централы все хорошо сохранились, и некоторые социалисты попадали даже в те самые камеры и к тем же надзирателям, которых знали уже). Иным предлагали проехать в ссылку - о, ненадолго, годика на два-на три. А то еще мягче: только получить минус (столь­ко-то городов), выбрать самому себе местожительство, но уж дальше, будьте ласковы, жить в этом месте прикреплено и ждать воли ГПУ.
Операция эта растянулась на многие годы, потому что главным условием ее была тишина и незамечаемость. Важно было неукоснительно очищать Москву, Петроград, порты, промышлен­ные центры, а потом просто уезды от всех иных видов социа­листов. Это был грандиозный беззвучный пасьянс, правила ко­торого были совершенно непонятны современникам, очертания которого мы можем оценить только теперь. Чей-то дальновидный ум это спланировал, чьи-то аккуратные руки, не пропуская ни мига, подхватывали карточку, отбывшую три года в одной кучке и мягко перекладывали ее в другую кучку.Тот, кто посидел в централе - переводился в ссылку (и куда-нибудь подальше), кто отбыл "минус" - в ссылку же (но за пределами видимости
_____________________________________________________________
(15) Короленко писал Горькому (29.6.21): "история когда-ни­будь отметит, что с искренними революционерами и социалиста­ми большевистская революция расправлялась теми же средства­ми, как и царский режим."
___________________________________________________________ от "минуса" ), из ссылки - в ссылку, потом снова в централ (уже другой ), терпение и терпение господствовало у раскла­дывающих пасьянс. И без шума, без вопля постепенно затерива­лись инопартийные, роняли всякие связи с местами и людьми, где прежде знали их и их революционную деятельность - и так незаметно и неуклонно подготовлялось уничтожение тех, кто когда-то бушевал на студенческих митингах, кто гордо позва­нивал царскими кандалами.
В этой операции Большой Пасьянс было уничтожено боль­шинство старых политкаторжан, ибо именно эсеры и анархисты, а не социал-демократы, получали от царских судов самые суро­вые приговоры, именно они и составляли население старой ка­торги.
Очередность уничтожения была, однако, справедлива :
в 20-е годы им предлагалось подписать письменные отречения
от своих партий и партийной идеологии. Некоторые отказыва­лись - и так естественно попадали в первую очередь уничто­жегния, другие давали такие отречения - и тем прибавляли се­бе несколько лет жизни, Но неумолимо натекала и их очередь, и неумолимо сваливались с плеч и их голова.(16)
Весной 1922года Чрезвычайная Комиссия по борьбе с конт­революцией и спекуляцией, только что переназванная в ГПУ, решила вмешаться в церковные дела.Надо было произвести еще и "церковную революцию" - сменить руководство и поставить та­кое, которое лишь одно ухо наставляло бы к небу, а другое к Лубянке. Такими обещали стать живоцерковники, но без внешней помощи они не могли овладеть церковным аппаратом.Для этого арестован был патриарх Тихон и проведены два громких процес­са с расстрелами: в Москве - распространителей патриаршего воззвания, в Петрограде - митрополита Вениамина, мешавшего переходу церковной власти к живоцерковникам. В губерниях и уездах там и здесь арестованы были митрополиты и архиреи, а уж за крупной рыбой, как всегда, шли косяки мелкой -протоие­реи, монахи и дьяконы, о которых в газетах не сообщалось. Сажали тех, кто не присягал живоцерковному обновленческому напору.
Священнослужители текли обязательной частью каждоднев­ного улова, серебряные седины их мелькали в каждом соловец­ком этапе.
Попадали с ранних 20-х годов и группы теософов, мисти­ков, спиритов (группа графа Палена вела протоколы разгово-
__________________________________________________________
(16) Иногда прочтешь в газете статейку и дивишься ей до го­ловотрясения. "Известия" 24.5.59 : через год после прихода Гитлера к власти Максимилиан Хауке арестован за принадлеж­ность к... не к какой-нибудь партии, а к коммунистической. Его уничтожили?Нет, осудили на два года.После этого, конеч­но, новый срок? Нет выпустил на волю. Вот и понимай, как знаешь! Он тихо жил потом, создавал подполье, в связи с чем и статья о его бесстрашии.
__________________________________________________________
ров с духами), религиозные общества, философы бердяевского
кружка. Мимоходом были разгромлены и пересажены "восточные
католики" (последователи Владимира Соловьева), группа Абри­косовой А.И. Как-то уж сами собой садились и простые католи­ки - польские ксендзы.
Однако коренное уничтожение религии в этой стране, все 20-е и 30-е годы бывшее одной из важных целей ГПУ-НКВД, мог­ло быть достигнуто только массовыми посадками самих верую­щих православных. Интенсивно изымались, сажались и ссылались монахи и монашенки, так зачернявшие прежнюю русскую жизнь. Арестовывали и судили церковные активы. Круги все расширя­лись - и вот уже гребли просто верующих мирян, старых лю­дей, особенно женщин, которые верили упорнее и которых те­перь на пересылках и в лагерях на долгие годы тоже прозвали монашками.
Правда, считалось, что арестовывают и судят их будто бы не за самую веру, но за высказывание своих убеждений вслух и за воспитание в этом духе детей. Как написала Таня Ходкевич :
"Молится можешь ты свободно,
Но... так, чтоб слышал Бог один."
(За это стихотворение она получила десять лет.) Чело­век, верующий, что он обладает духовной истиной, должен скрывать ее от ... своих детей!! Религиозное воспитание де­тей стало в 20-е годы квалифицироваться как 58-10, то есть, контрреволюционная агитация!Правда, на суде еще давали воз­можность отречься от религии. Нечасто, но бывало так, что отец отрекался и оставался растить детей, а мать семейства шла на Соловки (все эти десятилетия женщины проявляли в вере большую стойкость).Всем религиозным давали десятку, высший тогда срок.
(Очищая крупные города для наступающего чистого общест­ва, в те же годы, особенно в 1927-м, вперемешку с "монашка­ми" слали на Соловки и проституток.Любительницам грешной земной жизни, им давали легкую статью и по три года. Обста­новка этапов, пересылок, самих Соловков не мешала им зараба­тывать своим веселым промыслом и у начальства, и у конвойных солдат и с тяжелыми чемоданами через три года возвращаться в исходную точку.Религиозным же закрыто было когда -нибудь вернуться к детям и на родину.)
Уже в ранние 20-е годы появились и потоки чисто нацио­нальные - пока еще небольшие для своих окраин, а уж тем бо­лее по русским меркам : муссаватистов из Азербайджана, даш­наков из Армении, грузинских меньшевиков и туркменов-"басма­чей" ,сопротивлявшихся установлению в Средней Азии советской власти (первые среднезиатские совдепы были с большим переве­сом русских и истолковывались как русская власть).В 1926 го­ду было полностью пересажено сионистское общество "Гехалуц", не сумевшее подняться до всеувлекающего порыва интернациона­лизма.
Среди многих последующих поколений утвердилось предс­тавленье о 20-х годах как о некоем разгуле ничем не стеснен­ной свободы. В этой книге мы еще встретимся с людьми, кто воспринимал 20-е годы иначе.Беспартийное студенчество в это время билось за "автономию высшей школы", за право сходок, за освобождение программы от изобилия политграмоты.Ответом были аресты. Они усилялись к праздникам (например, к 1 мая 1924 г.). В 1925 году ленинградские студенты (числом около сотни ) все получили по три года политизолятора за чтение "Социалистического вестника" и штудирование Плеханова (сам Плеханов во времена своей юности за выступление против пра­вительства у Казанского собора отделался много дешевле.) в 25-м году уже начали сажать и самых первых (молоденьких ) троцкистов. ( Два наивных красноармейца вспомнив русскую традицию, стали собирать средства на арестованных троцкистов
- получили тоже политизолятор.)
Уж разумеется, не были обойдены ударом и эксплуататорс­кие классы. Все 20-е годы продолжалось выматывание еще уце­левших бывших офицеров: и белых ( но не заслуживших расстре­ла в гражданскую войну), и бело-красных, повоевавших там и здесь, и царско-красных, но которые не все время служили в Красной армии или имели перерывы, не удостоверенные бумага­ми. Выматывали потому, что сроки им давали не сразу, а про­ходили они - тоже пасьянс!- бесконечные проверки, их ограни­чивали в работе, в жительстве, задерживали, отпускали, снова задерживали - лишь постепенно они уходили в лагеря, чтобы больше оттуда не вернуться.
Однако, отправкой на Архипелаг офицеров решение пробле­мы не заканчивалось, а только начиналось: ведь оставались матери офицеров, жены и дети. Пользуясь непогрешимым соци­альным анализом легко было представить, что у них за настро­ение после ареста глав семей. Тем самым они просто вынуждали сажать и их! И льется еще этот поток.
В 20-е годы была амнистия казакам, участникам гражданс­кой войны. С острова Лемноса многие вернулись на Кубань, по­лучили землю. Позже были все посажены.
Затаились и подлежали вылавливанию также и все прежние государственные чиновники. Они умело маскировались, они пользовались тем, что ни паспортной системы, ни единых тру­довых книжек еще не было в Республике - и пролезали в совет­ские учреждения. Тут помогали обмолвки, случайные узнавания, соседские доносы...то бишь, боевые донесения. (Иногда - и чистый случай.Некто Мова из простой любви к порядку хранил у себя список всех бывших губернских юридических работников. В 1925 г. случайно это у него обнаружили - всех взяли - и всех расстреляли.)
Так лились потоки " за сокрытие соц.происхождения", за "бывшее соц. положение".Это понималось широко. Брали дворян по сословному признаку. Брали дворянские семьи.Наконец, не очень разобравшись, брали и личных дворян, т.е. попросту - окончивших когда-то университет. А уж взят - пути назад нет, сделанного не воротишь. Часовой Революции не ошибается.
(Нет все-таки есть пути назад! - это тонкие тощие про­тивопотоки - но иногда они пробиваются. И первый из них упо­мянем здесь.Среди дворянских и офицерских жен и дочерей не в редкость были женщины выдающихся личных качеств и привле­кательной наружности. Некоторые из них сумели пробиться не­большим обратным потоком - встречным! Это были те, кто пом­нил, что жизнь дается нам один только раз и ничего нет доро­же нашей жизни. Они предложили себя ЧК-ГПУ как осведомитель­ницы, как сотрудницы, как кто угодно- и те, кто понрави­лись, были приняты. Это были плодотворнейшие из осведомите­лей! Они много помогли ГПУ,им очень верили" бывшие".Здесь называют последнюю княгиню Вяземскую, виднейшую послереволю­ционную стукачку (стукачом был и сын ее на Соловках);Конкор­дию Николаевну Иоссе - женщину, видимо, блестящих ка­честв:мужа ее, офицера при ней расстреляли, самою сослали в Соловки, но она сумела выпроситься назад и вблизи Большой Лубянки вести салон, который любили посещать крупные деятели этого Дома.Вновь посажена она была только в 1937 году, со своими ягодинскими клиентами.)
Смешно сказать, но по нелепой традиции сохранялся от старой России Политический Красный Крест.Три отделения было: Московское (Е.Пешкова, Винавер),Харьковское (Сандомирская ) и Петроградское. Московское вело себя прилично - и до 1937 года не было разогнано. Петроградское же (старый народник Шевцов, хромой Гартман,Кочеровский ) держалось несносно, нагло, ввязывалось в политические дела, искало поддержки старых шлиссельбуржцев (Новорусский,одноделец Александра Ульянова ) и помогало не только социалистам, но и каэрам - контрреволюционерам. В 1926г. оно было закрыто и деятели его отправлены в ссылку.
Годы идут, и неосвежаемое все стирается из нашей памя­ти. В обернутой дали 1927 год воспринимается нами как бес­печный сытый год еще необрубленного НЭПа.А был он - напря­женный, содрогался от газетных взрывов и воспринимался у нас, внушался у нас как канун войны за мировую революцию. Убийству советского полпреда в Варшаве, залившему целые по­лосы июньских газет,Маяковский посвятил четыре громовых сти­хотворения.
Но вот незадача:Польша приносит извинения, единичный убйца Войкова(17) арестован там, - как же и над кем же вы-
_________________________________________________________
(17) Видимо, этот монархист мстил Войкову персонально: уральский Облкомпрод П.Л.Войков в июле 1918г. руководил уничтожением следов расстрела царской семьи (разрубкой и распилкой трупов, сожжением и сбросом пепла).
___________________________________________________________
полнить призыв поэта:
"Спайкой,
стройкой,
выдержкой
и р а с п р а в о й Спущенной своре
шею сверни!"
С кем же расправиться? кому свернуть шею? Вот тут-то и начинается Войковский набор.Как всегда, при всяких волнениях и напряжениях, сажают бывших, сажают анархистов,эсеров, меньшевиков, а и просто так интелллигегнцию. В самом деле - кого же сажать в городах? Не рабочий же класс! Но интелли­генцию "околокадетскую" и без того хорошо перетрясли еще с 1919-го года. Так не пришла ли пора потрясти интеллигенцию, которая изображает себя передовой?Перелистать студенчество. Тут и Маяковский опять под руку:
"Думай
о комсомоле
дни и недели!
Ряды свои
оглядывай зорче. Все ли
комсомольцы
на самом деле Или
только
комсомольца корчат?"
Удобное мировоззрение рождает и удобный юридический термин : с о ц и а л ь н а я п р о ф и л а к т и к а . Он введен, он принят, он сразу всем понятен.(Один из начальни­ков Беломорстроя Лазарь Коган так и будет скоро говорить: "Я верю, что лично вы ни в чем не виноваты. Но, образованный человек, вы же должны понимать, что проводилась широкая со­циальная профилактика!") В самом деле, ненадежных попутчи­ков, всю эту интеллигентскую шать и гниль - когда же сажать, если не в канун войны за мировую революцию? Когда большая война начнется - уже будет поздно.
И в Москве начинается планомерная проскребка квартала за кварталом. Повсюду кто-то должен быть взят.Лозунг:" Мы так трахнем кулаком по столу, что мир содрогнется от ужаса!" К Лубянке, к Бутыркам устремляются даже днем воронки, легко­вые автомобили, крытые грузовики, открытые извозчики.Затор в воротах, затор во дворе. Арестованных не успевают разгружать и регистрировать.
(Это - и в других городах. В Ростове н/Д, в подвале Тридцать Третьего Дома, в эти дни уже такая теснота на полу, что новоприбывшей Бойко еле находится место сесть.)
Типичный пример из этого потока: несколько десятков мо­лодых людей сходятся на какие-то музыкальные вечера, не сог­ласованные с ГПУ.Они слушают музыку, а потом пьют чай. День­ги на этот чай по сколько-то копеек в складчину. Совершенно ясно, что музыка - прикрытие их контрреволюционных настрое­ний, а деньги собираются вовсе не на чай, а на помощь поги­бающей мировой буржуазии.И их арестовывают ВСЕХ, дают от трех до десяти лет (Анне Скрипниковой - 5), а несознавшихся зачинщиков (Иван Николаевич Варенцов и другие) - РАССТРЕЛИ­ВАЮТ!
Или , в том же году, где-то в Париже собираются лицеис­ты-эмигранты отметить традиционный "пушкинский" лицейский праздник.Об этом напечатано в газетах.Ясно, что это - затея смертельно раненного империализма.И вот арестовываются ВСЕ лицеисты, еще оставшиеся в СССР, а заодно - и "правоведы" (другое такое же привилегированное училище).
Только размерами СЛОНа - Соловецкого Лагеря Особого Назначения, еще пока умеряется объем Войковского набора.Но уже начал свою злокачественную жизнь Архипелаг ГУЛаг и скоро разошлет метастазы по всему телу страны.
Отведан новый вкус, и возник новый аппетит. Давно при­ходит пора сокрушить интеллигенцию техническую, слишком счи­тающую себя незаменимой и не привыкшую подхватывать приказа­ния на лету.
То есть, мы никогда инженерам и не доверяли - этих ла­кеев и прислужников бывших капиталистических хозяев мы с первых же лет Революции взяли под здоровое рабочее недоверие и контроль.Однако в восстановительный период мы все же до­пускали их работать в нашей промышленности, всю силу классо­вого удара направляя на интеллигенцию прочую.Но чем больше зрело наше хозяйственное руководство, ВСНХ и Госплан, и уве­личивалось число планов, и планы эти сталкивались и вышибали друг друга - тем ясней становилась вредительская сущность старого инженерства, его неискренность, хитрость и продаж­ность. Часовой Революции прищурился зорче - и куда только он направлял свой прищур, там сейчас же и обнаруживалось гнездо вредительства.
Эта оздоровительная работа полным ходом пошла с 1927-го года и сразу въявь показала пролетариату все причины наших хозяйственных неудач и недостач. НКПС (железные дороги) - вредительство (вот и трудно на поезд попасть, вот и перебои в доставке).МОГЭС -вредительство (перебои со светом). Нефтя­ная промышленность -вредительство (керосина не достанешь). Текстильная -вредительство (не во что одеться рабочему чело­веку). Угольная - колоссальное вредительство ( вот почему мерзнем!) Металлическая, военная, машиностроительная, судос­троительная, химическая, горно-рудная, золото-платинная, ир­ригация - всюду гнойные нарывы вредительства! со всех сторон
- враги с логарифмическими линейками! ГПУ запыхалось хватать и таскать вредителей. В столицах и в провинции, работали коллегии ОГПУ и пролетарские суды, проворачивая эту тягучую нечисть, и об их новых мерзостных делишках каждый день, ахая, узнавали (а то и не узнавали ) из газет трудящиеся. Узнавали о Пальчинском, фон-Мекке, Величко, (18) а сколько было безымянных. Каждая отрасль, каждая фабрика и кустарная артель должны были искать у себя вредительство, и едва начи­нали - тут же и находили (с помощью ГПУ ).Если какой инженер дореволюционного выпуска и не был еще разоблаченным предате­лем,то наверняка можно было его в этом подозревать.
И какие же изощренные злодеи были эти старые инженеры, как же по-разному сатанински умели они вредить! Николай Кар­лович фон-Мекк в Наркомпути притворялся очень преданным строительству новой экономики, мог подолгу с оживлением гово­рить об экономических проблемах строительства социализма и любил давать советы.Один такой самый вредный его совет был : увеличить товарные составы, не бояться тяжелогруженных. Пос­редством ГПУ фон-Мекк был разоблачен (и расстрелян): он хо­тел добиться износа путей, вагонов и паровозов и оставить Республику на случай интервенции без железных дорог! Когда же малое время спустя, новый наркомпути т. Каганович распо­рядился пускать именно тяжелогруженные составы, и даже вдвое и втрое сверхтяжелые ( и за это открытие он и другие руково­дители получили ордена Ленина) - то злостные инженеры высту­пили теперь в виде предельщиков - они вопили, что это слиш­ком, что это губительно изнашивает подвижной состав, и были справедливо расстреляны за неверие в возможности социалисти­ческого транспорта.
Этих предельщиков бьют несколько лет, они во всех от­раслях, трясут своими расчетными формулами, и не хотят по­нять, как мостам и станкам помогает энтузиазм персонала. (Это годы изворота всей народной психологии: высмеивается оглядчивая народная мудрость, что быстро хорошо не бывает и выворачивается старинная пословица насчет "тише едешь..." ). Что только задерживает иногда арест старых инженеров - это неготовность смены. Николай Иванович Ладыженский, главный инженер военных ижевских заводов, сперва арестовывается за "предельные теории", за "слепую веру в запас прочности" (ис­ходя из каковой, считал недостаточными суммы, подписанные Орджоникидзе для расширения заводов).(19) Но затем его пере­водят под домашний арест - и велят работать на прежнем месте (дело без него разваливается).Он налаживает. Но суммы как
____________________________________________________________
(18)А.Ф.Величко, военный инженер, бывший профессор во­енной академии генштаба, генерал-лейтенант, в царском воен­ном министерстве руководил Управлением военных сообщений. Расстрелян. Ох, как пригодился бы в 1941-м!
(19) А Орджоникидзе, рассказывают, разговаривал со старыми инженерами так: клал на письменный стол по пистолету справа и слева.
___________________________________________________________
были недостаточны, так и остались - и вот теперь-то его сно­ва в тюрьму "за неправильное использование сумм" : потому и не хватило их, что главный инженер плохо ими распоряжался! В один год Ладыженский умирает на лесоповале.
Так в несколько лет сломали хребет старой русской инже­нерии, составлявшей славу нашей страны,излюбленным героям Гарина-Михайловского и Замятина.
Само собой, что и в этот поток, как во всякий, прохва­тываются и другие люди, близкие и связанные с обреченными, например и... не хотелось бы запятнать светло-бронзовый лик Часового, но приходится... и несостоявшиеся осведомители. Этот вовсе секретный, никак публично не проявленный, поток мы просили бы читателя все время удерживать в памяти - осо­бенно для первого послереволюционного десятилетия: тогда лю­ди еще бывали горды, у многих еще не было понятия, что нрав­ственность - относительна, имеет лишь узко-классовый смысл - и люди смели отказываться от прелагаемой службы, и всех их карали без пощады. Как-раз вот за кругом инженеров предложи­ли следить молоденькой Магдалине Эджубовой, а она не только отказалась, но рассказала своему опекуну ( за ним же надо было и следить): однако тот все равно был вскоре взят и на следствии во всем признался. Беременную Эджубову " за разг­лашение оперативной тайны" арестовали и приговорили к расст­релу. (Впрочем, она отделалась 25-летней цепью нескольких сроков.) В те же годы (1927) хоть в совсем другом кругу - среди видных харьковских коммунистов, так же отказалась сле­дить и доносить на членов украинского правительства Надежда Витальевна Суровец - за что была схвачена в ГПУ и только че­рез четверть столетия, еле живою, выбарахталась на Колыме. А кто не всплыл - о тех мы и не знаем.
( В 30-е годы этот поток непокорных сходит к нулю: раз требуют осведомлять, значит, надо - куда ж денешься? "Плетью обуха не перешибешь". "Не я - так другой". "Лучше буду сек­сотом я , хороший, чем другой, плохой". Впрочем, тут уже добровольцы прут в сексоты, не отобьешься: и выгодно, и доб­лестно.)
В 1928 году в Москве слушается громкое Шахтинское Дело
- громкое по публичности, которое ему придают, по ошеломляю­щим признаниям и самобичеванию подсудимых (еще пока не всех). Через два года в сентябре 1930-го -48 вредителей в пищевой промышленности. В конце 1930-го, проводится еще громче и уже безукоризненно отрепетированный процесс Промпартии: тут уже все подсудимые до единого взваливают на себя любую омерзи­тельную чушь - и вот перед глазами трудящихся, как монумент, освобожденный от покрывала, восстает грандиозное хитроумное сплетение всех отдельных доныне разоблаченных вредительств в единый дьявольский узел с Милюковым, Рябушинским, Детердин­гом и Пуанкаре.
Уже начиная вникать в нашу судебную практику, мы пони­маем, что общевидные судебные процессы - это только наружные кротовые кучи, а все главное копанье идет под поверхностью. На эти процессы выводится лишь небольшая доля посаженных, лишь те, кто соглашается противоестественно оговаривать себя и других в надежде на послабление. Большинство же инженеров, кто имел мужество и разум отвергнуть следовательскую несура­зицу - те судятся неслышно, но лепятся и им - несознавшимся
- те же десятки от коллегии ГПУ.
Потоки льются под землею, по трубам,они канализируют по­верхностную цветущую жизнь.
Именно с этого момента предпринят важный шаг ко всена­родному участию в канализации, ко всенародному распределению ответственности за нее: те, кто своими телами еще не грохну­лись в канализационные люки, кого еще не понесли трубы на Архипелаг - те должны ходить поверху со знаменами, славить суды и радоваться судебным расправам. (Это предусмотрительно!
- пройдут десятилетия, история очнется - но следовате­ли,судьи и прокуроры не окажутся более виноваты, чем мы с вами, сограждане! Потому-то мы и убелены благопристойными сединами, что в свое время благопристойно голосовали ЗА.)
Первую такую пробу Сталин провел по поводу организато­ров голода - и еще бы пробе не удаться, когда все оголодали на обильной Руси, когда все только и озираются: куда ж наш хлебушка запропастился? И вот по заводам и учреждениям, опе­режая решение суда, рабочие и служащие гневно голосуют за смертную казнь негодяям подсудимым. А уж к Промпартии - это всеобщие митинги, это демонстрации (с прихватом и школьни­ков), это печатный шаг миллионов и рев за стеклами судебного здания : " Смерти!Смерти! Смерти!"
На этом изломе нашей истории раздавались одинокие голо­са протеста или воздержания - очень много мужества надо было в том хоре и реве, чтобы сказать, "нет!" - несравнимо с се­годняшнею легкостью! (А и сегодня не очень-то возражают.) И сколько знаем мы - все это были голоса тех самых бесхребет­ных и хлипких интеллигентов. На собрании ленинградского По­литехнического института профессор Дмитрий Аполлинарьевич Рожанский ВОЗДЕРЖАЛСЯ (он, видите, в о о б щ е противник смертной казни,это, видите ли, на языке науки н е о б р а­т и м ы й процесс) - и тут же посажен! Студент Дима Олиц­кий - воздержался, и тут же посажен! И все эти протесты заг­лохли при самом начале.
Сколько знаем мы, седоусый рабочий класс одобрял эти казни. Сколько знаем мы, от пылающих комсомольцев и до пар­тийных вождей и до легендарных командармов - весь авангард единодушествовал в одобрении этих казней. Знаменитые револю­ционеры, теоретики и провидцы, за 7 лет до своей бесславной гибели приветствовали тот рев толпы, не догадываясь что при пороге их время, что скоро и их имена поволокут в этом реве -"нечистью" и "мразью".
А для инженеров как раз тут разгром и кончался. В нача­ле 1931-го года вымолвил Иосиф Виссарионович "Шесть условий" строительства, и угодно было Его Единодержавию пятым услови­ем указать: от политики разгрома старой технической интелли­генции - к политике привлечения и заботы о ней.
И заботы о ней! И куда испарился наш справедливый гнев? И куда отмелись все наши грозные обвинения? Проходил тут как-раз процесс вредителей в фарфоровой промышленности ( и там нашкодили!) - и уже дружно все подсудимые поносили себя и во всем сознавались - и вдруг так же дружно воскликнули : невиновны!! И их освободили!
(Даже наметился в том году маленький антипоток: уже за­суженных или заследованных инженеров возвращали к жизни. Так вернулся и Д.А. Рожанский.Не сказать ли, что он выдержал по­единок со Сталиным? Что граждански-мужественный народ не дал бы повода писать ни этой главы, ни всей этой книги?)
Давно опрокинутых навзничь меньшевиков еще покопытил в том году Сталин (публичный процесс "Союзного Бюро меньшеви­ков", Громан-Суханов (20) Якубович, в марте 1931-го года - и потом сколько-то рассеянных, маленьких, взятых негласно) - и вдруг задумался.
Беломорцы так говорят о приливе - вода задумалась: это перед тем, как пойти на спад.Ну, негоже сравнивать мутную душу Сталина с водою Белого моря.Да и спада никакого не бы­ло. Но еще одно чудо в том году произошло. Вслед за процес­сом Промышленной Партии готовился в 1931году грандиозный про­цесс Трудовой Крестьянской Партии - якобы (никогда не!) существовавшей огромной подпольной организованной силы из сельской интеллигенции, из деятелей потребительской и сель­скохозяйственной кооперации и развитой верхушки крестьянст­ва, готовившей свержение диктатуры пролетариата.На процессе Промпартии эту ТКП уже поминали как прихваченную,как хорошо известную.Следственный аппарат ГПУ работал безотказно: уже ТЫСЯЧИ обвиняемых полностью сознались в принадлежности к ТКП и в своих преступных целях. А ВСЕГО было обещано "членов" - ДВЕСТИ ТЫСЯЧ." Во главе" партии значились экономист-аграрник Ал-др Вас. Чаянов; будущий " премьер-министр" Н.Д, Конд­ратьев; Л.Н.Юровский;Макаров; Алексей Дояренко, профессор из Тимирязевки (будущий "министр сельского хозяйства".(21) И вдруг в одну прекрасную ночь Сталин ПЕРЕДУМАЛ - почему, мы этого может быть никогда не узнаем.Захотел он душеньку отма­ливать? - так рано. Пробило чувство юмора, - что уж больно однообразно, оскомина - так никто не посмеет попрекнуть, что у Сталина было чувство юмора! А вот что скорей: прикинул он,
___________________________________________________________
(20) Тот самый Суханов, на квартире которого в Петрог­раде на р. Карповке с его ведома (экскурсоводы лгут сейчас, что б е з ) 10 октября 1917 г. собрался большевистский ЦК и принял решение о вооруженном восстании.
(21) А может быть и получше бы тех, кто эту должность потом сорок лет занимал. - И вот человеческий жребий! Доя­ренко был принципиально всегда вне политики! Когда дочь его приводила в дом студентов высказывающих как бы эсеровские мысли - он их из дому выгонял!
что скоро вся деревня и так будет от голода вымирать, и не
двести тысяч, так нечего и трудиться. И вот была отменена
вся ТКП, всем "сознавшимся" предложили отказаться от сделан-
ных признаний (можно себе вообразить их радость!) и вместо
этого выволокли судить небольшую группу Кондратьева-Чаяно­ва.(22) (А в 1941 году измученного Вавилова обвинят, что ТКП
- была, и он-то Вавилов, тайно ее и возглавлял.)
Теснятся абзацы, теснятся года - и никак нам не выгово­рить всего по порядку, что было (а ГПУ отлично справлялось! а ГПУ ничего не упускало!). Но будем все время помнить:
-что верующих сажают непрерывно, само собою. (Тут вып­лывают какие-то даты и пики.То "ночь борьбы с религией" в рождественский сочельник 1929 года в Ленинграде, когда поса­дили много религиозной интеллигенции, и не до утра,не в виде рождественской сказки.То там же в феврале 1932 года закрытие многих сразу церквей и одновременно густые аресты духовенст­ва. А еще больше дат и мест - никем до нас не донесено.);
-что не упускают громить и секты, даже сочувственные коммунизму.(Так в 1929 г. посадили всех сплошь членов коммуны между Сочи и Хостой. Все у них было по-коммунисти­чески - и производство и распределение, и все так честно, как страна не достигнет и за сто лет,но, увы, слишком они были грамотны, начитаны в религиозной литературе, и не без­божие было их философией, а смесь баптизма, толстовства и иоговства. Стало быть такая КОММУНА была преступна и не мог­ла принести народу счастья).
В 20-е годы значительная группа толстовцев была сослана в предгорья Алтая, там они создали поселки-коммуны совместно с баптистами. Когда началось строительство Кузнецкого комби­ната, они снабжали его продуктами.Затем начали арестовывать
- сперва учителей (учили не по государственным программам), дети с криком бежали за машинами, затем - руководителей об­щин.
-что Большой Пасьянс социалистов перекладывается непре­рывно, само собой;
-что в 1929 г. сажают несосланных во время за границу историков (Платонов,Тарле, Лютовский, Готье, Лихачев, Измай­лов), выдающегося литературоведа М.М. Бахтина;
-что текут и национальности то с одной окраины, то с другой.
Сажают якутов после восстания 1928 года.Сажают бу­рят-монголов после восстания 1929 года.(Расстреляно, как го­ворят, около 35 тысяч.Проверить нам не дано.) Сажают казахов после героического подавления конницей Буденного в 1930-31 годах.Судят в начале 1930 года Союз Вызволения Украины (проф. Ефремов, Чеховский, Никовский и др.), а зная наши
______________________________________________________
(22) Присужденный к тюремному изолятору, Кондратьев за­болел там психически и умер. Умер и Юровский. Чаянов после 5 лет изолятора был выслан в Алма-Ату, в 1948 посажен вновь.
пропорции объявляемого и тайного - сколько там еще за их
спинами?сколько там негласно?
И подходит, медлено, но подходит очердь садиться в тюрьму членам правящей партии!Пока (1927-29 гг.) это - "ра­бочая оппозиция" или троцкисты, избравшие себе неудачного лидера. Их пока - сотни, скоро будут - тысячи.Но лиха беда начало!Как эти троцкисты спокойно смотрели на посадки ино­партийных, так сейчас остальная партия одобрительно взирает на посадку троцкистов. Всем свой черед.Дальше потечет несу­ществующая "правая" оппозиция.Членик за члеником прожевав с хвоста, доберется пасть и до собственной головы.
С 1928-го же года приходит пора рассчитываться с буржу­азными последышами - нэпманами. Чаще всего им приносят все возрастающие и уже непосильные налоги, с какого-то раза они отказываются платить, и тут их сажают за несостоятельность и конфискуют имущество. (Мелких кустарей - парикмахеров, порт­ных, да тех, кто чинит примусы, только лишают патента.)
В развитии нэпманского потока есть свой экономический интерес.Государству нужно имущество, нужно золото, а Колымы еще нет никакой.С конца 1929 г. начинается знаменитая золо­тая лихорадка, только лихорадит не тех, кто золото ищет, а тех, из кого его трясут. Особенность нового "золотого" пото­ка в том, что этих своих кроликов ГПУ , собственно, ни в чем не винит и готово не посылать их в страну ГУЛаг, а только хочет отнять у них золото по праву сильного. Поэтому забиты тюрьмы, изнемогают следователи, и пересылки, этапы и лагеря получают непропорционально меньшее пополнение.
Кого сажают в "золотом" потоке?Всех, кто когда-то, 15 лет назад, имел "дело", торговал, зарабатывал ремеслом и мог бы, по соображениям ГПУ,сохранить золото. Но как раз у них очень часто золота и не оказывалось: держали имущество в движимости, в недвижимости, все это сгинуло, отобрано в ре­волюцию, не осталось ничего. С большой надеждой сажаются, конечно, техники, ювелиры, часовщики. О золоте в самых нео­жиданных руках можно узнать по доносу : стопроцентный "рабо­чий от станка" откуда-то взял и хранит шестьдесят николаевс­ких золотых пятерок; известный сибирский партизан Муравьев приехал в Одессу и привез с собой мешочек с золотом; у пе­тербургских татар-ломовых извозчиков у всех спрятано золото. Так это или не так - разобраться можно только в застенках. Уж ничем - ни пролетарской сущностью, ни революционными зас­лугами, не может защищаться тот, на кого пала тень золотого доноса. Все они арестуются, все напихиваются в камеры ГПУ в количествах, которые до сих пор не представлялись возможны­ми,- но тем лучше,скорей отдадут! Доходит до конфузного, что женщины и мужчины сидят в одних камерах и друг при друге хо­дят на парашу - кому до этих мелочей, отдайте золото, гады! Следователи не пишут протоколов, потому что бумажка эта ни­кому не нужна, и будет ли потом намотан срок или не будет, это мало кого интересует, важно одно: отдай золото, гад! Го­сударству нужно золото, а тебе зачем? У следователей уже не хватает ни горла, ни сил на угрозы и пытки,но есть общий прием: кормить камеры одним соленым, а воды не давать. Кто золото сдаст - тот выпьет воды! Червонец за кружку чистой воды!
Люди гибнут за металл...
От потоков предшествующих, от потоков последующих этот отличается тем, что хоть не у половины, но у части этого по­тока своя судьба трепыхается в собственных руках.Если у те­бя на самом деле золота нет - твое положение безвыходно, те­бя будут бить, жечь , пытать и выпаривать до смерти или пока уж действительно не поверят.Но если у тебя золото есть, то ты сам определяешь меру пытки, меру выдержки и свою будущую судьбу. Психологически это, впрочем, не легче, это тяжелей, потому что ошибешься и навсегда будешь виноват перед собой. Конечно, тот, кто уже усвоил нравы сего учреждения, уступит и отдаст, это легче. Но и слишком легко отдавать нельзя: не поверят, что отдал сполна, будут еще держать. Но и слишком поздно отдать нельзя: душеньку выпустишь или со зла влепят срок. Один из тех татар-извозчиков выдержал все пытки: золо­та нет! Посадили и жену, и ее мучили, татарин свое: золота нет! Посадили и дочь - не выдержал татарин, сдал сто тысяч рублей. Тогда семью выпустили, а ему врезали срок. - Самые аляповатые детективы и оперы о разбойниках серьезно осущест­вились в объеме великого государства.
Введение паспортной системы на пороге 30-х годов тоже дало изрядное пополнение лагерям. Как Петр 1 упрощал строе­ние народа, прометая все желобки и пазы между сословиями, так действовала и наша социалистическая паспортная система : она выметала именно промежуточных насекомых, она настигала хитрую, бездомную и ни к чему на приставленную часть населе­ния. Да поперву и ошибались люди много с теми паспортами, - и непрописанные и не выписанные подгребались на Архипелаг, хоть на годок.
Так пузырились и хлестали потоки - но черезо всех пере­катился и хлынул в 1929-30 годах многомиллионный поток рас­кулаченных. Он был непомерно велик, и не вместила б его даже развитая сеть следственных тюрем ( к тому ж забитая "золо­тым" потоком ), но он миновал ее, он сразу шел на пересылки, в этапы, в страну ГУЛаг.Своей единовременной набухлостью этот поток (этот океан!) выпирал за пределы всего, что может позволить себе тюремно-судебная система даже огромного госу­дарства.Он не имел ничего сравнимого с собой во всей истории России.Это было народное переселение,этническая катастро­фа.Но как умно были разработаны каналы ГПУ-ГУЛага, что горо­да ничего бы и не заметили! - если б не потрясший их трех­летний странный голод - голод без засухи и без войны.
Поток этот отличался от всех предыдущих еще и тем, что здесь не цацкались брать сперва главу семьи, а там посмот­реть, как быть с остальной семьей.Напротив, здесь сразу вы­жигали только гнездами, брали только семьями и даже ревниво следили, чтобы никто из детей четырнадцати, десяти или шести лет не отбился бы в сторону: все наподскреб должны были идти в одно место, на одно общее уничтожение.(Это был ПЕРВЫЙ та­кой опыт, во всяком случае в Новой истории. Его потом повто­рит Гитлер с евреями и опять же Сталин с неверными или по­дозреваемыми нациями.)
Поток этот ничтожно мало содержал в себе тех кулаков, по которым назван был для отвода глаз. Кулаком называется по-русски прижимистый бесчестный сельский переторговщик, ко­торый богатеет не своим трудом, а чужим, через ростовщичест­во и посредничество в торговле.Таких в каждой местности и до революции-то были единицы, а революция вовсе лишила их почвы для деятельности.
-Затем, уже после 17-го года, по переносу значения ку­лаками стали называть (в официальной и агитационной литера­туре, отсюда вошло в устный обиход) тех, кто вообще исполь­зует труд наемных рабочих, хотя бы по временным недостаткам своей семьи.Но не упустим из виду,что после революции за всякий такой труд невозможно было не уплатить справедливо - на страже батраков стояли комбеды и сельсовет, попробовал бы кто-нибудь обидеть батрака! Справедливый же наем труда до­пускается в нашей стране и сейчас.
Но раздувание хлесткого термина кулак шло неудержимо, и к 1930-му году так звали уже ВООБЩЕ ВСЕХ КРЕПКИХ КРЕСТЬЯН - крепких в хозяйстве, крепких в труде и даже просто в своих убеждениях.Кличку кулак использовали для того, чтобы размоз­жить в крестьянстве КРЕПОСТЬ.Вспомним, очнемся:лишь двенад­цать лет прошло с великого Декрета о Земле - того самого, без которого крестьянство не пошло бы за большевиками, и Ок­тябрьская революция бы не победила.Земля была роздана по едокам,РАВНО.Всего лишь девять лет, как мужики вернулись из Красной армии и накинулись на свою завоеванную землю.И вдруг
- кулаки,бедняки.Откуда это? Иногда - от счастливого или несчастливого состава семьи.Но не больше ли всего от трудо­любия и упорства?И вот теперь-то этих мужиков, чей хлеб Рос­сия и ела в 1928 году, бросились искоренять свои местные не­удачники и приезжие городские люди.Как озверев, потеряв вся­кое представление о "человечестве", потеряв людские понятия, набранные за тысячелетия,- лучших хлеборобов стали схваты­вать вместе с семьями и безо всякого имущества, голыми, выб­расывать в северное безлюдье, в тундру и в тайгу.
Такое массовое движение не могло не осложниться.Надо было освободить деревню также и от тех крестьян, кто просто проявлял неохоту идти в колхоз, несклоннность к коллективной жизни, которой они не видели в глаза и о которой подозревали (мы теперь знаем, как основательно),что будет руководство бездельников, принудиловка и голодаловка.Нужно было освобо­диться и от тех крестьян ( иногда совсем небогатых), кто за свою удаль, физическую силу, решимость, звонкость на сход­ках, любовь к справедливости были любимы односельчанами, а по своей независимости - опасны для колхозного руководст­ва.(23) И еще в каждой деревне были такие, кто ЛИЧНО стал поперек дороги здешним активистам.По ревности, по зависти, по обиде был теперь самый удобный случай с ними рассчитать­ся. Для всех этих жертв требовалось новое слово - и оно ро­дилось.В нем уже не было ничего "социального", экономическо­го, но оно звучало великолепно: п о д к у л а ч н и к . То есть, я считаю, что ты - пособник врага. И хватит того! Са­мого оборванного батрака вполне можно зачислить в подкулач­ники!(24)
Так охвачены были двумя словами все те, кто составлял суть деревни, ее энергию, ее смекалку и трудолюбие, ее соп­ротивление и совесть. Их вывезли - и коллективизация была проведена.
Но и из деревни коллективизированной полились новые потоки:
-поток в р е д и т е л е й сельского хозяйства. Пов­сюду стали раскрываться агрономы-вредители, до этого года
всю жизнь работавшие честно, а теперь умышленно засоряющие
русские поля сорняками (разумеется по указаниям московского
института, полностью теперь разоблаченного.Да это же и есть
те самые не посаженные двести тысяч членов ТКП!) Одни агро­номы не выполняют глубокоумных директив Лысенко ( в таком потоке в 1931 году отправлен в Казахстан "король" картофеля Лорх). Другие выполняют их слишком точно и тем обнажают их глупость (в 1934 году псковские агрономы посеяли лен по сне­гу - точно,как велел Лысенко.Семена набухли, заплесневели и погибли.Обширные поля пропустовали год.Лысенко не мог ска­зать, что снег - кулак, или что сам дурак.Он обвинил, что агрономы - кулаки и извратили его технологию. И потянулись агрономы в Сибирь).А еще почти во всех МТС обнаружено вреди­тельство в ремонте тракторов (вот чем объяснялись неудачи первых колхозных лет!)
-поток " за потери урожая" (а "потери" сравнительно с произвольной цифрой, выставленной весною "комиссий по опре­делению урожая")
-"за невыполнение государственных обязательств по хле­босдаче" (райком обязался, а колхоз не выполнил - садись!)
-поток с т р и г у щ и х к о л о с к и . Ночная руч­ная стрижка колосков в поле! - совершенно новый вид сельско­го занятия и новый вид уборки урожая! Это был немалый поток, это были многие десятки тысяч крестьян, часто даже не взрос­лые мужики и бабы, а парни и девки, мальчишки и девчонки,
___________________________________________________________
(23)Этот крестьянский тип и судьба его бессмертно пред­ставлены Степаном Чаусовым в повести С.Залыгина.
(24)Хорошо помню, что в юности нам это слово казалось вполне логичным, ничего неясного.
___________________________________________________________
которых старшие посылали ночами стричь, потому что не надея­лись получить из колхоза за свою дневную работу.За это горь­кое и малоприбыльное занятие ( в крепостное время крестьяне не доходили до такой нужды!) суды отвешивали сполна: десять лет как за опаснейшее хищение социалистической собственности по знаменитому закону от 7 августа 1932 года ( в арестантском просторечии з а к о н с е м ь в о с ь м ы х ).
Этот закон от"седьмого-восьмого" дал еще отдельный большой поток со строек первой и второй пятилетки, с транс­порта, из торговли, с заводов. Крупными хищениями велено бы­ло заниматься НКВД.Этот поток следует иметь в виду дальше как постоянно текущий, особенно обильный в военные годы - и так пятнадцать лет (до 1947-го,когда он будет расширен и осуровлен).
Но наконец-то мы можем и передохнуть! Наконец-то сейчас и прекратятся все массовые потоки! - товарищ Молотов сказал 17 мая 1933 г.: " мы видим нашу задачу не в массовых репрес­сиях".Фу-у-ф, да и пора бы.Прочь ночные страхи!Но что за лай собак? Ату!Ату!
Во-ка!Это начался К и р о в с к и й поток из Ленин­града, где напряженность признана настолько великой, что
штабы НКВД созданы при каждом райисполкоме города, а судо­производство введено "ускоренное" (оно и раньше не поражало медлительностью) и без права обжалования (оно и раньше не обжаловалось).Считается, что четверть Ленинграда была расчи­щена в 1934-35-м.Эту оценку пусть опровергнет тот, кто вла­деет точной цифрой и даст ее. (Впрочем поток этот был не только ленинградский, он достаточно отозвался по всей стране в форме привычной, хотя и бессвязной: в увольнении из аппа­рата все еще застрявших где-то там детей священников, бывших дворянок, да имеющих родственников за границей.)
В таких захлестывающих потоках всегда терялись скромные неизменные ручейки, которые не заявляли о себе громко, но лились и лились:
-то шуцбундовцы, проигравшие классовые бои в Вене и приехавшие спасаться в отечество мирового пролетариата;
-то эсперантисты (эту вредную публику Сталин выжигал в те же годы, что и Гитлер);
-то - недобитые осколки Вольного Философского Общества, нелегальные философские кружки;
-то - учителя, несогласные с передовым бригадно-лабора­торным методом обучения (в 1933г. Наталья Ивановна Багаенко посажена в ростовское ГПУ , но на третьем месяце следствия узналось из постановления, что тот метод - порочен. И ее ос­вободили.)
-то - сотрудники Политического Красного Креста, который стараниями Екатерины Пешковой все еще отстаивал свое сущест­вование;
-то - горцы Северного Кавказа за восстание (1935 г.); национальности текут и текут. (На Волгоканале национальные газеты выходят на четырех языках - татарском, тюркском, уз­бекском и казахском.Так есть кому их читать!);
-и опять - верующие, теперь не желающие идти на работу по воскресеньям (вводили пятидневку, шестидневку); колхозни­ки, саботирующие в церковные праздники, как привыкли в инди­видуальную эру;
- и всегда - отказавшиеся стать осведомителями НКВД.(Тут попадали и священники, хранившие тайну исповеди - О Р Г А Н Ы быстро сообразили, как им полезно знать содер­жание исповедей, единственная польза от религии.)
-а сектантов берут все шире;
-а Большой Пасьянс социалистов все перекладывается.
И наконец, еще ни разу не названный, но все время теку­щий поток Д е с я т о г о П у н к т а, он же К Р А (Контр-революционная Агитация), он же А С А (АнтиСоветская Агитация).Поток Десятого Пункта - пожалуй, самый устойчивый из всех - не пресекался вообще никогда, а во времена других потоков, как 37-го, 45-го или 49-го годов, набухал особенно полноводно. (25)
*
* *
Парадоксально: всей многолетней деятельности всепрони­кающих и вечно бодрствующих Органов дала силу всего навсего ОДНА статья из ста сорока восьми статей не-общего раздела Уголовного 1926 года.Но в похвалу этой статье можно найти еще больше эпитетов, чем когда-то Тургенев подобрал для рус­ского языка или Некрасов для Матушки-Руси:великая, могучая, обильная, разветвленная, разнообразная, всеподметающая Пять­десят Восьмая, исчерпывающая мир не так даже в формулировках своих пунктов, сколько в их диалектическом и широчайшем ис-
___________________________________________________________
(25)Уж этот-то безотказный поток подхватывал кого угод­но и в любую назначенную минуту.Но для видных интеллигентов в 30-е годы иногда считали более изящным подстряпать ка­кую-нибудь постыдную статейку (вроде мужеложества; или будто бы проф.Плетнев, оставаясь с пациенткой наедине, кусал ей грудь.Пишет центральная газета - пойди опровергни!)
__________________________________________________________
толковании.
Кто из нас не изведал на себе ее всеохватывающих объя­тий?Воистину, нет такого проступка, помысла, действия или бездействия под небесами, которые не могли бы быть покараны дланью Пятьдесят Восьмой статьи.
Сформулировать ее так широко было невозможно , но ока­залось возможно так широко ее истолковать.
58-я статья не составила в кодексе главы о политических преступлениях, и нигде не написано, что она " политичес­кая".Нет, вместе с преступлениями против порядка управления и бандитизмом она сведена в главу "преступлений государст­венных".Так Уголовный кодекс открывается с того, что отказы­вается признать кого-либо на своей территории преступником политическим - а только уголовным.
58-я статья состояла из четырнадцати пунктов.
Из первого пункта мы узнаем, что контр-революционным признается всякое действие (по ст.6-УК - и бездействие) нап­равленное ... на ослабление власти...
При широком истолковании оказалось:отказ в лагере пойти на работу, когда ты голоден и изнеможен - есть ослабление власти.И влечет за собой - расстрел. (Рас­стрелы о т к а з ч и к о в во время войны).
С 1934 года, когда нам возвращен был термин Родина, бы­ли и сюда вставлены подпункты и з м е н ы Р о д и н е - 1-а,1-б,1-г.По этим пунктам действия, совершенные в ущерб военной мощи СССР, караются расстрелом (1-б) и лишь в смяг­чающих обстоятельствах и только для гражданских лиц (1-а) - десятью годами.
Широко читая: когда нашим солдатам за сдачу в плен (ущерб военной мощи!) давалось всего лишь десять лет, это было гуманно до противозаконности.Согласно сталин­скому кодексу они по мере возврата на родину должны бы­ли быть все расстреливаемы.
(Или вот еще образец широкого чтения.Хорошо помню одну встречу в Бутырках летом 1946 года. Некий поляк родился в Лемберге, когда тот был в составе Австро-Вен­герской империи.До второй мировой войны жил в своем род­ном городе в Польше, потом переехал в Австрию, там слу­жил,там в 1945 году и арестован нашими.Он получил деся­тку по статье 54-1-а украинского кодекса, то есть за измену своей родине Украине! - так как ведь город Лем­берг стал к тому времени украинским Львовом! И бедняга не мог доказать на следствии, что уехал в Вену не с целью изменить Украине!Так он иссобачился стать преда­телем).
-46-
Еще важным расширением пункта об измене было приме­нение его "через статью 19-ю УК" - "через намерение ". То есть, никакой измены не было, но следователь усмат­ривал намерение изменить - и этого было достаточно, чтобы дать полный срок, как и за фактическую измену . Правда, статья 19-я предлагает карать не за намерение, а за подготовку, но при диалектическом чтении можно и намерение понять как подготовку. А "приготовление на­казуемого так же (т.е. равным наказанием ), как и само преступление" (УК). В общем мы не отличаем намерения от самого преступления и в этом превосходство совет­ского законодательства перед буржуазным! (26).
Пункт второй говорит о вооруженном восстании, захвате власти в центре и на местах и в частности для того, чтобы насильственно отторгнуть какую-либо часть Союза Республик. За это - вплоть до расстрела (как и в КАЖДОМ следующем пунк­те).
Расширительно (как нельзя было бы написать в статье, но как подсказывает революционное правосознание): сюда относиться всякая попытка осуществить право любой рес­публики на выход из Союза.Ведь "насильственно" - не сказано,по отношению к кому. Даже если все население республики захотело бы отделиться, а в Москве этого бы не хотели, отделение уже будет насильственное.Итак, все эстонские, латышские, литовские, украинские и туркеста­нские националисты легко получали по этому пункту свои десять и двадцать пять.
Третий пункт - "способствование каким бы то ни было способом иностранному государству, находящемуся с СССР в состоянии войны".
Этот пункт давал возможность осудить ЛЮБОГО гражда­нина, бывшего под оккупацией, прибил ли он каблук немец­кому военнослужащему, продал ли пучок редиски, или гражданку, повысившую боевой дух оккупанта тем, что тан­цевала с ним и провела ночь.Не всякий БЫЛ осужден по этому пункту (из-за обилия оккупированных),но МОГ быть осужден всякий.
Четвертый пункт говорил о (фантастической ) помощи, оказываемой международной буржуазии.
Казалось бы: кто может сюда относиться? Но, широко читая с помощью революционной совести, легко нашли раз­ряд: все эмигранты, покинувшие страну до 1920-го года,
___________________________________________________________
(26) "От тюрем к воспитательным учреждениям" - Сборник Института Уголовной Политики. - под ред.Вышинского.Изд-во "Советское законодательство", М,1934,стр.36.
___________________________________________________________
то есть за несколько лет до написания самого этого ко­декса, и настигнутые нашими войсками в Европе через четверть столетия (1944-1945 гг. ), получали 58-4:де­сять лет или расстрел.Ибо что ж делали они за границей, как не способствовали мировой буржуазии? (На примере музыкального общества мы уже видели, что способствовать можно было и изнутри СССР.)Ей же способствовали все эсеры, все меньшевики (для них и статья задумана), а по­том инженеры Госплана и ВСНХ.
Пятый пункт: склонение иностранного государства к об­ъявлению войны СССР.
Упущенный случай: распростарнить этот пункт на Ста­лина и его дипломатическое и военное окружение в 1940-41 годах.Их слепота и безумие к тому и вели.Кто ж, как не они,ввергли Россию в позорные невиданные пораже­ния, несравненные с поражениями царской России в 1904 или 1915 году? поражения, каких Россия не знала с 13 века ?
Шестой пункт - шпионаж
был прочтен настолько широко, что если бы подсчитать
всех осужденных по нему, то можно было бы заключить, что
ни земледелием, ни промышленностью,ни чем-либо другим
не поддерживал жизнь наш народ в сталинское время, а
только иностранным шпионажем и жил на деньги разведок.
Шпионаж - это было нечто очень удобное по своей просто­те, понятное и неразвитому преступнику и ученому юристу и газетчику, и общественному мнению.(27)
Широта прочтения еще была здесь в том, что осуждали не прямо за шпионаж, а за
ПШ -подозрение в шпионаже (или - НШ -Недоказанный Шпионаж, и за него всю катушку!)
и даже за
СВПШ - связи, ведущие (!) к подозрению в шпионаже.
То есть, например, знакомая знакомой вашей жены шила платье у той же портнихи(конечно, сотрудницы НКВД),что и жена иностранного дипломата.
____________________________________________________________
(27) А пожалуй, шпиономания не была только узколобым прист­растием Сталина.Она сразу пришлась удобной всем, вступающим в привилегии.Она стала естественным оправданием уже назрев­шей всеобщей секретности, запрета информации, закрытых две­рей, системы пропусков, огороженных дач и тайных распредели­телей.Через броневую защиту шпиономании народ не мог проник­нуть и посмотреть, как бюрократия сговаривается, бездельни­чает,ошибается, как она ест и как развлекается.
___________________________________________________________
И эти 58-6,ПШ и СВПШ были прилипчивые пункты, они тре­бовали строго содержания, неусыпного наблюдения (ведь раз­ведка может протянуть щупальцы к своему любимцу и в лагерь ) и запрещали расконвоирование.Вообще всякие литерные статьи, то есть не статьи вовсе, а вот эти пугающие сочетания боль­ших букв (мы в этой главе еще встретим другие ) постоянно носили на себе налет загадочности, всегда было непонятно, отростки ли они 58-й статьи или что-то самостоятельное и очень опасное.Заключенные с литерными статьями во многих ла­герях были притеснены даже по сравнению с 58-й.
Седьмой пункт: подрыв промышленности, транспорта, тор­говли, денежного обращения и кооперации.
В 30-е годы этот пункт сильно пошел в ход и зах­ватил массы под упрощенной и всем понятной кличкой в р е д и т е л ь с т в о . Действительно, все пере­численное в пункте Седьмом с каждым днем наглядно и явно подрывалось - и должны же были быть тому виновни­ки?.. Столетиями народ строил создавал и всегда честно, даже на бар.Ни о каком вредительстве не слыхано было от самых Рюриков. И вот когда впервые достояние стало на­родным,- сотни тысяч лучших сынов народа необъяснимо кинулись в р е д и т ь . (Вредительство пунктом не предусматривалось, но так как без него нельзя было разу­мно объяснить, почему поля зарастают сорняками, урожаи падают, машины ломаются, то диалектическое чутье ввело и его.)
Восьмой пункт - террор (не тот террор, который "обосно­вать и узаконить" должен был советский уголовный кодекс (28), а террор снизу).
Террор понимался очень и очень расширительно: не то считалось террором, чтобы подкладывать бомбы под кареты губернаторов, но например набить морду своему личному врагу, если он был партийным, комсомольским или милицей­ским активистом, уже значило террор.Тем более убийство активиста никогда не приравнивалось к убийству рядового человека, (как это было,впрочем, еще в кодексе Хаммура­пи в 18 столетии до нашей эры).Если муж убил любовника жены и тот оказался беспартийным - это было счастье му­жа, он получал 136-ю статью, был бытовик, социально­близкий и мог быть бесконвойным.Если же любовник оказы­вался партийным - муж становился врагом народа с 58-8.
Еще более важное расширение понятия достигалось применением 8-го пункта через ту же статью 19-ю, то есть через подготовку в смысле намерения. Не только
(28) Ленин,5 изд.,т.45,стр.190
прямая угроза около пивной "ну, погоди!", обращенная
к активисту, но и замечание запальчивой базарной бабы
"ах, чтоб ему повылазило!" квалифицировалось как ТН -
террористические намерения, и давало основание на приме­нение всей строгости статьи.(29)
Девятый пункт - разрушение или повреждение...взрывом или поджогом ( и непременно с контрреволюционной целью), сокращенно именуемое как д и в е р с и я .
Расширение было в том, что контрреволюционная цель приписывалась (следователь лучше знал, что делалось в сознании преступника!), а всякая человеческая оплош­ность, ошибка, неудача в работе, в производстве - не прощались,рассматривались как диверсия.
Но никакой пункт 58- статьи не толковался так расшири­тельно и с таким горением революционной совести, как Деся­тый. Звучание его было: "Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской влас­ти...а равно и распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания".И оговаривал этот пункт в МИРНОЕ время только нижний предел наказания (не ниже!не слишком мягко!) верхний же НЕ ОГРАНИЧИВАЛСЯ!
Таково было бесстрашие великой Державы перед СЛОВОМ подданного.
Знаменитые расширения этого знаменитого пункта были: -под "агитацией, содержащей призыв", могла пониматься
дружеская (или даже супружеская ) беседа с глазу на
глаз, или частное письмо;а призывом мог быть личный
совет .(Мы заключаем "могла,мог быть" из того, что ТАК ОНО И БЫВАЛО.) - "подрывом и ослаблением" власти была всякая мысль, не совпадающая или не поднимающаяся по на­калу до мыслей сегодняшней газеты.Ведь ослабляет все, то что не усиляет!Ведь подрывает все то, что не полностью совпадает!
"И тот, кто сегодня поет не с нами,-
Тот против
нас!"
(Маяковский)
-под " изготовлением литературы" понималось всякое на­писанное в единственном экземпляре письма, записи, интимного дневника.
Расширенный так счастливо - какую МЫСЛЬ, задуманную, произнесенную или записанную, не охватывал Десятый Пункт?
___________________________________________________________
(29) Это звучит перебором, фарсом - но не мы сочиняли этот фарс, мы с этими людьми - сидели.
____________________________________________________________
Пункт одиннадцатый был особого рода: он не имел самос­тоятельного содержания, а был отягощающим довеском к любому из предыдущих, если деяние готовилось организационно или преступники вступали в организацию.
На самом деле пункт расширялся так,что никакой ор­ганизации не требовалось.Это изящное применение пункта я испытал на себе.Нас было д в о е , тайно обменивав­шихся мыслями - то есть зачатки организации, то есть
организация!
Пункт двенадцатый наиболее касался совести граждан: это был пункт о недонесении в любом из перечисленных деяний. И за тяжкий грех недонесения НАКАЗАНИЕ НЕ ИМЕЛО ВЕРХНЕЙ ГРАНИ­ЦЫ!!
Этот пункт уже был столь неохватным расширением,
что дальнейшего расширения не требовал. ЗНАЛ И НЕ СКАЗАЛ
- все равно, что сделал сам!
Пункт тринадцатый, по видимости давно исчерпанный, был: служба в царской охранке.(30) (Аналогичная более поздняя служба,напротив, считалась патриотической доблестью.)
Пункт четырнадцатый карал "сознательное неисполнение определенных обязанностие или умышленно небрежное их испол­нение" - карал, разумеется, вплоть до расстрела.Кратко это называлось "саботаж" или "экономическая контрреволюция",
А отделить умышленное от неумышленного мог только следователь, опираясь на свое революционное правосоз­нание.Этот пункт применялся к крестьянам, не сдающим поставок.Этот пункт применялся к колхозникам, не наб­равшим нужного числа трудодней.К лагерникам, не выраба­тывающим норму. И рикошетом стали после войны давать этот пункт блатарям за побег из лагеря, то есть рас­ширительно усматривая в побеге блатного не порыв к сладкой воле, а подрыв системы лагерей.
Такова была последняя из костяшек веера 58-й статьи­веера, покрывшего собой все человеческое существование.
Сделав этот обзор великой СТАТЬИ, мы дальше уже будем меньше удивляться.Где закон - там и преступление.
___________________________________________________________
(30) Есть психологические основания подозревать И.Ста­лина в подсудности также и по этому пункту 58-й статьи. Да­леко не все документы относительно этого рода службы пережи­ли февраль 1917 г. и стали широко известны.Умиравший на Ко­лыме В.Ф.Джунковский, бывший директор Департамента полиции, уверял, что поспешный поджог полицеских архивов в первые дни Февральской революции был дружным порывом некоторых заинте­ресованных революционеров.
___________________________________________________________
*
* *
Булатная сталь 58-й статьи, опробованная в 1927 году, сразу после отковки, омоченная во всех потоках следующего десятилетия, - с полным свистом и размахом была применена к атаке Закона на Народ в 1937-38 годах.
Надо сказть, что операция 1937 года не была стихийной, а планировалась, что в первой половине этого года во многих тюрьмах Союза произошло переоборудование - из камер выноси­лись койки, строились сплошные нары, одноэтажные,двуухэтаж­ные.(31) Вспоминают старые арестанты, что будто бы и первый удар был массированным, чуть ли не в какую-то августовскую ночь по всей стране (но зная нашу неповоротливость, я не очень этому верю). А осенью, когда к двадцатилетию Октября ожидалась с верою всеобщая великая амнистия, шутник Сталин добавил в уголовный кодекс невиданные новые сроки -15 и 20 лет.(32)
Нет нужды повторять здесь о 37-м годе то, что уже ши­роко написано и еще будет многократно повторено: что был на­несен крушащий удар по верхам партии, советского управления, военного командования и верхам самого ГПУ - НКВД.(33) Вряд ли в какой области сохранился первый секретарь обкома или председатель облисполкома - Сталин подбирал себе более удобных.
Ольга Чавчавадзе рассказывает, как было в Тбилиси: в 38-м году арестовали председателя горисполкома, его замести­теля, всех (одиннадцать) начальников отделов, их помощников, всех главных бухгалтеров, всех главных экономистов.Назначили новых.Прошло два месяца.И вот опять сажают: председателя, заместителя, всех (одиннадцать) начальников отделов, всех главных бухгалтеров, всех главных экономистов.На свободе ос­тались: рядовые бухгалтеры, машинистки, уборщицы, курьеры...
В посадке же рядовых членов партии был видимо секрет­ный, нигде прямо в протоколах и приговорах не названный мо­тив:преимущественно арестовывать членов партии со стажем до 1924года.Это особенно решительно проводилось в Ленинграде, потому что именно все те подписывали "платформу" Новой оппо­зиции. (А как бы они могли не подписывать? как бы могли " не
____________________________________________________________
(31) Как не случайно и Большой Дом в Ленинграде был за­кончен в 1934 году, как раз к убийству Кирова.
(32) 25-летний же срок появился к 30-летию Октября - 1947 году.
(33) Теперь, видя китайскую культурную революцию (тоже на 17-м году после окончательной победы), мы можем с большой вероятностью заподозрить тут историческую закономерность. И даже Сталин начинает казаться лишь слепой и поверхностной исполнительной силой.
____________________________________________________________
доверять" своему ленинградскому губкому?)
И вот как бывало, картинка тех лет.Идет ( в Московской области ) районная партийная конференция.Ее ведет новый сек­ретарь райкома вместо недавно посаженного. В конце конферен­ции принимается обращение преданности товарищу Сталину. Ра­зумеется,все встают (как и по ходу конференции все вскакива­ли при каждом упоминании его имени).В маленьком зале хлещут " бурные аплодисменты, переходящие в овацию".Три минуты, че­тыре минуты, пять минут они все еще бурные и все еще перехо­дящие в овацию.Но уже болят ладони.Но уже затекли поднятые руки.Но уже задыхаются пожилые люди.Но уже это становится нестерпимо глупо даже для тех кто искренно обожает Сталина. Однако: кто же первый осмелится прекратить?Это мог бы сде­лать секретарь райкома, стоящий на трибуне и только что за­читавший это самое обращение.Но он - недавний, он - вместо посаженного, он сам боится! Ведь здесь, в зале, стоят и ап­лодируют энкаведисты, они-то следят, кто покинет первый!.. И аплодисменты в безвестном маленьком зале, безвестно для вож­дя продолжаются 6 минут!7 минут! 8 минут!..Они погибли! Они пропали! Они уже не могут остановиться, пока не падут с ра­зорвавшимся сердцем! Еще в глуби зала, в тесноте, можно хоть чуть сжульничать, бить реже, не так сильно, не так яростно,
- но в президиуме, на виду?! Директор местной бумажной фаб­рики, независимый сильный человек, стоит в президиуме, и по­нимая всю ложность, всю безысходность положения,аплодирует!
- 9-ю минуту! 10-ю! Он смотрит с тоской на секретаря райко­ма, но тот не смеет бросить. Безумие! Повальное! Озираясь друг на друга со слабой надеждой, но изображая на лицах вос­торг, руководители района будут аплодировать, пока не упа­дут, пока их не станут выносить на носилках!И даже тогда ос­тавшиеся не дрогнут!..И директор бумажной фабрики на 11-й минуте принимает деловой вид и опускается на место в прези­диуме. И - о, чудо! - куда делся всеобщий несдержанный нео­писуемый энтузиазм? Все разом на том же хлопке прекращают и тоже садятся.Они спасены!Белка догадалась выскочить из коле­са!..
Однако, вот так-то и узнают независимых людей.Вот так-то их и изымают.В ту же ночь директор фабрики аресто­ван.Ему легко мотают совсем по другому поводу десять лет. Но после подписания 206-й (заключительного следственного прото­кола) следователь напоминает ему :
-И никогда на бросайте аплодировать первый!
(А как же быть? А как же нам остановиться?..) (34)
Вот это и есть отбор по Дарвину.Вот это и есть изматыва­ние глупостью.
Но сегодня создается новый миф.Всякий печатный рассказ, всякое печатное упоминание о 37-м годе - это непременно рас­сказ о трагедии коммунистов-руководителей.И вот уже нас уве-
(34) Рассказано Н. Г-ко.
рили, и мы невольно поддаемся, что 37-й - 38-й тюремный год
состоял в посадке именно крупных коммунистов - и как будто
больше никого. Но от м и л л и о н о в , взятых тогда,
никак не могли составить видные партийные и государственные
чины более 10 процентов.Даже в ленинградских очередях с пе­редачами больше всего стояло женщин простых, вроде молочниц.
Состав захваченных в том мощном потоке и отнесенных по­лумертвыми на Архипелаг, так пестр, причудлив, что долго бы ломал голову, кто захотел бы научно выделить закономерности. (Тем более современникам они не были понятны).
А истинный посадочный закон тех лет был - заданность цифры, разнорядки, разверстки. Каждый город, район, каждая воинская часть получали контрольную цифру и должны били вы­полнить ее в срок. Все остальное - от сноровки оперативни­ков.
Бывший чекист Александр Калганов вспоминает, как в Таш­кент пришла телеграмма : "Шлите двести!" А они только что выгребли и как будто "некого" брать.Ну, правда подвезли из районов с полсотни.Идея! Взятых милицией бытовиков -пере­квалифицировать в 58-ю! Сказано-сделано.Но контрольной цифры все равно нет! Доносит милиция: что делать? на одной из го­родских площадей цыгане нахально разбили табор.Идея! Окружи­ли - и всех мужчин от семнадцати до шестидесяти загребли как Пятьдесят Восьмую! И - выполнили план!
А бывало и так: чекистам Осетии (рассказывает начальник милиции Заболовский ) дана была разверстка расстрелять по республике 500 человек, они просили добавить, им разрешили еще 230.
Эти телеграммы, слегка зашифрованные, передавались обычной связью. В Темрюке телеграфистка в святой простоте передала на коммутатор НКВД : чтобы завтра отправили в Крас­нодар 240 ящиков мыла.Наутро она узнала о больших арестах и отправке - и догадалась! и сказала подруге, какая была те­леграмма.Тут же ее и посадили.
(Совсем ли случайно зашифровали человека как ящик мыла? Или - зная мыловарение?..)
Конечно, какие-то частные закономерности осмыслить мож­но. Садятся:
-наши за границей истинные шпионы.(Это часто - искрен­нейшие коминтерновцы или чекисты, много - привлекательных женщин. Их вызывают на родину, на границе арестовывают, за­тем дают очную ставку с их бывшим начальником из Коминтерна, например Мировым-Короной. Тот подтверждает, что сам работал на какую-нибудь из разведок -и, значит, его подчиненные - автоматически, и тем вреднее, чем честнее!)
-ка-вэ-жэ-динцы.(Все поголовно советские служащие КВЖД оказываются сплошь, включая жен, детей и бабушек, японскими шпионами. Но надо признать, что их брали уже и несколькими годами раньше);
-корейцы с Дальнего Востока (ссылка в Казахстан) - пер­вый опыт взятия по крови;
-ленинградские эстонцы (все берутся по одной лишь фами­лии, как белоэстонские шпионы);
-все латышские стрелки и латыши-чекисты - да, латыши, акушеры Революции, составлявшие совсем недавно костяк и го­родость ЧК! И даже те коммунисты буржуазной Латвии, которых выменяли в 1921 году, освободив их от ужасных латвийских сроков в два и в три года.(Закрываются в Ленинграде : латыш­ское отделение института Герцена;дом культуры латышей;эстон­ский клуб;латышский техникум;латышская и эстонская газеты.)
Под общий шум заканчивается и перекладка Большого Пасьянса, гребут еще недовзятых.Уже незачем скрываться, уже пора эту игру обрывать.Теперь социалистов забирают в тюрьму целыми ссылками (например, Уфа, Саратов), судят всех вместе, гонят на бойни Архипелага - стадами.
Нигде особо не объявлено, что надо стараться побольше сажать интеллигенцию, но ее не забывали никогда в предыдущих потоках, не забывают и теперь.Достаточно студенческого до­носа (сочетание этих слов давно не звучит странно), что их вузовский лектор цитирует все больше Ленина и Маркса, а Ста­лина не цитирует - и лектор уже не приходит на очередную лекцию.А если он вообще не цитирует? .. - садятся все Ленин­градские востоковеды среднего и младшего поколения. Садится весь состав Института Севера (кроме сексотов) - Не брезгуют и преподавателями школ.В Свердловске создано дело тридцати преподавателей средних школ во главе с их завОблоно Перелем, одно из ужасных обвинений: устраивали в школах елки для то­го, чтобы жечь школы!(35) А по лбу инженеров ( уже советско­го поколения, уже не "буржуазных") дубина опускается с рав­номерностью маятника. У маркшейдера Микова Николая Мер­курьевича из-за какого-то нарушения в пластах не сошлись два встречных забоя. 58-7, 20 лет! Шесть геологов (группа Кото­вича) "за намеренное сокрытие запасов олова в недрах (! - то есть за неоткрытие их!) на случай прихода немцев" (донос) -58-7,по 10 лет.
В догонку главным потокам - еще спец-поток: ж е н ы , Че-эСы (члены семьи)! Жены крупных партийцев, а местами (Ле­нинград) - и всех, кто получил "10 лет без права переписки, кого уже нет. ЧеэСам,как правило, всем по восьмерке. (Все же мягче, чем раскулаченным, и дети - на материке.)
Груды жертв!Холмы жертв! Фронтальное наступление НКВД на город: у С.П.Матвеевой в одну и ту же волну, но по РАЗНЫМ "делам",арестовали мужа и трех братьев (и трое из четверых
____________________________________________________________
(35) Из них пятеро замучены на следствии, умерли до су­да.Двадцать четыре умерло в лагерях.Тридцатый - Иван Ариста­улович Пунич, вернулся, реабилитирован. (Умри и он, мы про­пустили бы здесь всех этих тридцать, как и пропускаем милли­оны.) Многочисленные "свидетели" по их делу - сейчас в Свер­дловске и благоденствуют: номенклатурные работники, персо­нальные пенсионеры.Дарвиновский отбор.
____________________________________________________________
никогда не вернутся.)
-у техника-электрика оборвался на его участке про­вод высокого напряжения.58-7,20 лет.
-пермский рабочий Новиков обвинен в подготовке взрыва камского моста;
-Южакова (в Перми же) арестовали днем, за женой пришли ночью.Ей предъявили список лиц и потребовали подпи­сать, что все они собирались в их доме на меньшевистско-эсе­ровские собрания (разумеется, их не было).За это ее обещали выпустить к оставшимся трем детям. Она подписала, погубила всех, да и сама, конечно, осталась сидеть;
-Надежда Юденич арестована за свою фамилию. Правда, через 9 месяцев установили, что она не родственница генерала и выпустили (ну, там ерунда: за это время мать умерла от волнений);
- в Старой Руссе смотрели кинофильм "Ленин в Октяб­ре". Кто-то обратил внимание на фразу: "Это должен знать Пальчинский!" - а Пальчинский-то защищает Зимний Дворец. Позвольте, а у нас медсестра работает - Пальчинская! Взять ее! И взяли. И оказалось, действительно - жена, после расст­рела мужа скрывшаяся в захолустье.
- братья Борушко (Павел, Иван и Степан) приехали в 1930 году из Польши еще МАЛЬЧИКАМИ, к своим родным.Теперь юношами они получают ПШ (подозрение в шпионаже),10 лет;
-водительница краснодарского трамвая поздно ночью возвращалась из депо пешком, и на окраине на свою беду, прошла мимо застрявшего грузовика, близ которого суети­лись.Он оказался полон трупов - руки и ноги торчали из-под брезента.Спросил следователь: что она видела? Она призналась честно (дарвиновский отбор).Антисоветская агитация, 10 лет.
- водопроводчик выключал в своей комнате репродук­тор всякий раз, как передавались бесконечные письма Стали­ну.(36) Сосед донес (о,где теперь этот сосед?),СОЭ (социаль­но-опасный элемент),8 лет;
-полуграмотный печник любил в свободное время рас­писываться - это возвышало его перед самим собой.Бумаги чис­той не было, он расписывался на газетах.Его газету с росчер­ками по лику Отца и Учителя соседи обнаружили в мешочке в коммунальной уборной.АСА,10 лет.
Сталин и его приближенные любили свои портреты, испещ­ряли ими газеты, распложали их в миллионных количествах. Му­хи мало считались с их святостью, да и газеты жалко было не использовать - и сколько же несчастных получило на этом срок!
Аресты катились по улицам и домам эпидемией.Как люди передают друг другу эпидемическую заразу, о том не зная - рукопожатием, дыханием, передачей вещи, так рукопожатием,
_____________________________________________________________
(36) Кто помнит их?! Часами, ежедневно, оглупляюще одинако­вые! Вероятно, диктор Левитан хорошо их помнит: он их читал с раскатами, с большим чувством.
_____________________________________________________________ дыханием, встречей на улице они передавали друг другу заразу неминуемого ареста. Ибо если завтра тебе суждено признаться, что ты сколачивал подпольную группу для отравления городско­го водопровода, а сегодня я пожал тебе руку на улице - зна­чит, я обречен тоже.
Семь лет перед тем город смотрел, как избивали деревню и находил это естественным.Теперь деревня могла бы посмот­реть, как избивают город - но она была слишком темна для то­го, да и саму-то ее добивали;
-землемер(!) Саунин получил 15 лет за... падеж скота (!) в районе и плохие урожаи(!)(а головка района вся расстреляна за то же);
-приехал на поле секретарь райкома подгонять с пахотой, и спросил его старый мужик, знает ли секретарь, что за семь лет колхозники не получили на трудодни ни грамма зерна, только соломы, и то немного.За вопрос этот получил старик АСА, 10 лет;
-а другая была судьба у мужика с шестью детьми.Из-за этих шести ртов он не жалел себя на колхозной работе, все надеялся что-то выколотить. И впрямь, вышел ему - орден. Вручали на собрании, речи говорили. В ответном слове мужик расчувствовался и сказал :"Эх, мне бы вместо этого ордена - да пудик муки!Нельзя ли так-то?" Волчьим смехом расхохота­лось собрание, и со всеми шестью своими ртами пошел новый орденоносец в ссылку.
Объединить ли все теперь и объяснить, что сажали без­винных? Но мы упустили сказать, что само понятие вины отме­нено еще пролетарской революцией, а в начале 30-х годов об­ъявлено п р а в ы м о п п о р т у н и з м о м ! (37) Так что мы уже не можем спекулировать на этих отсталых понятиях: вина и невиновность.
О б р а т н ы й в ы п у с к 1939 года - случай в ис­тории Органов невероятный, пятно на их истории! Но впрочем этот антипоток был невелик, около одного-двух процентов взя-
тых перед тем - еще не осужденных, еще не отправленных дале-
ко и не умерших.Невелик, а использован умело.Это была сдача
копейки с рубля, это нужно было, чтобы все свалить на гряз-
ного Ежова, укрепить вступающего Берию и чтобы ярче воссиял
Вождь.Этой копейкой ловко вбили оставшийся рубль в землю.
Ведь если "разобрались и выпустили" (даже газеты бестрепетно писали об о т д е л ь н ы х оклеветованных) -значит оста­льные-то посаженные - наверняка мерзавцы! А вернувшиеся - молчали.Они дали подписку.Они немели от страха. И мало кто мало что узнал из тайн Архипелага. Разделение было прежнее: воронки - ночью, демонстрации - днем.
Да, впрочем, копейку эту быстро добрали назад - в тех же годах, по тем же пунктам необъятной Статьи.Ну, кто заме­тил в 40-м году поток жен за неотказ от мужей? Ну, кто пом-
______________________________________________________
(37)Сборник "От тюрем..." стр.63
нит и в самом Тамбове, что в этом мирном году посадили целый
джаз, игравший в кино "Модерн", так как все они оказались
врагами народа? А кто заметил 30 тысяч чехов, ушедших в 1939
году из оккупированной Чехословакии в родную славянскую
страну СССР? Нельзя было поручиться, что кто-нибудь из них
не шпион. Их отправили всех в северные лагеря ( и вот откуда
во время войны выплывает "чехословацкий корпус"). Да позволь­те, да не в 39-м ли году мы протянули руку помощи западным украинцам, западным белоруссам, а затем в 40-м и Прибалтике, и молдованам? Наши братья совсем-таки оказались нечищенные, и потекли оттуда потоки социальной профилактики. Брали слиш­ком состоятельных, влиятельных, заодно и слишком самостоя­тельных, слишком умных, слишком заметных; в бывших польских областях - особенно густо поляков (тогда-то была навербована злополучная Катынь, тогда-то в северных лагерях заложили си­лос под будущую армию Сикорского-Андерса).Всюду брали - офи­церов. И так население встряхивалось, смолкало, оставалось без возможных руководителей сопротивления. Так внушалось благоразумие, отсыхали прежние связи, прежние знакомства.
Финляндия оставила нам перешеек без населения, зато по Карелии и по Ленинграду в 40-м году прошло изъятие и пересе­ление лиц с финской кровью. Мы этого ручейка не заметили : у нас кровь не финская.
В финскую же войну был первый опыт: судить наших сдав­шихся пленников как изменников Родине. Первый опыт в челове­ческой истории! - а ведь вот поди ж ты, не заметили!
Отрепетировали - и как раз грянула война, а с нею - грандиозное отступление. Из западных республик, оставляемых врагу, надо было спешить в несколько дней выбрать еще кого можно. В Литве были в поспешности оставлены целые воинские части, полки, зенитные и артиллерийские дивизионы, - но уп­равились вывезти несколько тысяч семей неблагонадежных ли­товцев (четыре тысячи из них отдали потом в Красноярском ла­гере на разграб уркам.) С 28 июня спешили арестовать в Лат­вии, в Эстонии.Но жгло, и отступать пришлось еще быстрей. Забыли вывезти целые крепости, как Брестскую, но не забывали расстреливать политзаключенных в камерах и дворах Львовской, Ровенской, Таллинской и многих других западных тюрем. В Тар­тусской тюрьме расстреляли 192 человека, трупы бросали в ко­лодезь.
Это как вообразить? - ты ничего не знаешь, открывается дверь камеры, и в тебя стреляют. Ты предсмертно кричишь - и никто, кроме тюремных камней не услышит и не расскажет. Го­ворят, впрочем, были и недострелянные. Может быть мы еще прочтем об этом книгу?
В тылу первый же военный поток был - распространители слухов и сеятели паники, по специальному внекодексному Ука­зу, изданному в первые дни войны.(38) Это было пробное кро­вопускание, чтобы поддержать общую подтянутость. Давали всем по 10 лет, но не считалось 58-й статьей ( и те немногие, кто пережил лагеря военных лет, были в 1945 году амнистированы).
Затем был поток н е с д а в ш и х р а д и о п р и­е м н и к и или радиодетали. За одну найденную (по доносу)
радиолампу давали 10 лет.
Тут же был и поток немцев - немцев Поволжья, колонистов с Украины и Северного Кавказа, и всех вообще немцев, где-ли­бо в Советском Союзе живших.Определяющим признаком была кровь, и даже герои гражданской войны и старые члены партии, но немцы - шли в эту ссылку.(39)
По своей сути ссылка немцев была то же, что раскулачи­вание, только мягче, потому что больше вещей разрешали взять с собой и не слали в такие гиблые смертные места. Юридичес­кой же формы, как и у раскулачивания, у нее не было. Уголов­ный кодекс был сам по себе, а ссылка сотен тысяч человек - сама по себе. Это было личное распоряжение монарха. Кроме того, это был его первый национальный эксперимент подобного рода, это было ему интересно теоретически.
С конца лета 1941 года, а еще больше осенью хлынул по­ток окруженцев. Это были защитники отечества, те самые, кого несколько месяцев назад наши города провожали с оркестрами и цветами, кому после этого досталось встретить тяжелейшие танковые удары немцев и, в общем хаосе и не по своей совсем вине, побывать не в плену, нет! - а боевыми разрозненными группами сколько-то времени провести в немецком окружении, и выйти оттуда. И вместо того, чтобы братски обнять их на возврате (как сделала бы всякая армия мира), дать отдохнуть, съездить к семье, а потом вернуться в строй - их везли в по­дозрении, под сомнением, бесправными обезоруженными команда­ми - на пункты проверки и сортировки, где офицеры Особых От­делов начинали с полного недоверия каждому их слову и даже - те ли они, за кого себя выдают. А метод проверки был- перек­рестные допросы, очные ставки, показания друг на друга. Пос­ле проверки часть окруженцев восстанавливалась в своих преж­них именах,званиях и доверии и шла на воинские формирования. Другая часть, пока меньшая, составила первый поток изменни­ков родине.Они получали 58-1-б, но сперва, до выработки
___________________________________________________________
(38) Мне едва не пришлось испытать этот Указ на себе: я стал в очередь к хлебному магазину, милиционер вызвал меня и повел для счету. Начинать бы было мне сразу ГУЛаг вместо войны, если б не счастливое заступничество.
(39)А о крови судили по фамилии, и инженер-конструктор Василий Окороков, находя неудобным так подписываться на про­ектах и переназвавшийся в 30-е годы, когда еще было можно, в Роберта Штеккера - красиво! и графическую роспись разработал
- теперь ничего не успевал доказать, и взят был как немец.
- "Это ваше истинное имя? Какие задания получили от фашистс­кой разведки? ".. - А тот тамбовец Коверзнев, еще в 1918 г. сменивший свою неблагозвучную фамилию на Кольбе, - когда он разделил судьбу Окорокова?..
__________________________________________________________
стандарта, меньше 10 лет.
Так очищалась армия Действующая.Но еще была огромная армия Бездействующая на Дальнем Востоке и в Монголии. Не дать заржаветь этой армии- была багородная задача Особых От­делов. У героев Халхин-гола и Хасана при бездействии начи­нали развязываться языки, тем более, что им теперь дали изу­чать до сих пор засекреченные от собственных солдат дегтя­ревские автоматы и полковые минометы.Держа в руках такое оружие, им трудно было понять, почему мы на Западе отступа­ем. Через Сибирь и Урал им никак было не различить, что от­ступая по 120 километров в день, мы просто повторяем куту­зовский заманивающий маневр.Облегчить это понимание мог только п о т о к из Восточной армии. И уста стянулись, и ве­ра стала железной.
Само собою в высоких сферах тоже лился поток виновни­ков отступления (не Великий же Стратег был в нем повинен!). Это был небольшой, на полсотни человек, генеральский поток, сидевший в московских тюрьмах летом 1941 года, а в октябре 41-го увезенный на этап.Среди генералов больше всего авиаци­онных - командующий воздушными силами Смушкевич, генерал Е.
С. Птухин (он говорил: " если б я знал - я бы сперва по От­цу Родному отбомбился, а потом бы сел!") и другие.
Победа под Москвой породила новый поток: виновных моск­вичей.Теперь при спокойном рассмотрении оказалось, что те москвичи, кто не бежал и не эвакуировался, а бесстрашно ос­тавался в угрожаемой и покинутой властью столице, уже тем самым подозреваются:либо в подрыве авторитета власти (58-10); либо в ожидании немцев (58-1-а через 19-ю, этот по­ток до самого 1945 года кормил следователей Москвы и Ленинг­рада).
Разумеется,58-10,АСА, никогда не прерывалась, и всю во­йну довлела тылу и фронту. Ее получали эвакуированные, если рассказывали об ужасах отступления (по газетам же ясно было, что отступление идет планомерно); ее получали в тылу клеве­тавшие, что мал паек;ее получали на фронте клеветавшие, что у немцев сильная техника; в 1942 году ее получали повсюду и те, кто клеветал, будто в блокированномм Ленинграде люди умирали с голоду.
В том же году после неудач под Керчью (120 тысяч плен­ных), под Харьковом (еще больше), в ходе крупного южного от­ступления на Кавказ и к Волге, - прокачан был еще очень важ­ный поток офицеров и солдат, не желавших стоять на смерть и отступавших без разрешения - тех самых,кому, по словам бесс­мертного сталинского приказа N227, Родина не может простить своего позора.Этот поток не достиг, однако, ГУЛага: ускорен­но обработанный трибуналами дивизий, он весь гнался в штраф­ные роты и бесследно рассосался в красном песке передо­вой.Это был цемент фундамента сталинградской победы, но в общероссийскую историю не попал, а остается в частной исто­рии канализации.
(Впрочем, и мы здесь пытаемся уследить лишь те потоки, которые шли в ГУЛаг извне.Непрерывная же в ГУЛаге внутренняя перекачка из резервуара в резервуар, так называемые лагерные судимости, особенно свирепствовавшие в годы войны, не расс­матриваются в этой главе.)
Добросовестность требует напомнить и об антипотоках во­енного времени: упомянутые чехи;поляки; отпускаемые из лаге­ря на фронт уголовники.
С 1943 года, когда война переломилась в нашу пользу, начался и с каждым годом до 1946-го все обильней, многомил­лионный поток с оккупированных территорий и из Европы.Две главных его части были:
-граждане, побывавшие под немцами или у немцев (им за­ворачивали десятку с буквой"а":58-1-а);
-военнослужащие, побывавшие в плену (им заворачивали десятку с буквой"б":58-1-б).
Каждый оставшийся под оккупацией хотел все-таки жить и поэтому действовал, и поэтому теоретически мог вместе с ежедневным пропитанием заработать себе и будущий состав преступления: если уж, не измену родине, то хотя бы пособни­чество врагу.Однако практически достаточно было отметить по­доккупационность в сериях паспортов, арестовывать же всех было хозяйственно неразумно- обезлюживать столь обширные пространства.Достаточно было для повышения общего сознания посадить лишь некий процент - виноватых, полувиноватых, чет­вертьвиноватых и тех, кто на одном плетне сушил с ними онучи.
А ведь даже один только процент от одного только милли­она составляет дюжину полнокровных лагпунктов.
И не следует думать, что честное участие в подпольной противонемецкой организации наверняка избавляло от участи попасть в этот поток.Не единый случай, как с тем киевским комсомольцем, которого подпольная организация послала для своего осведомления служить в киевскую полицию. Парень чест­но обо всем осведомлял комсомольцев, но с приходомм наших получил свою десятку, ибо не мог же он, служа в полиции, не набраться враждебного духа и вовсе не выполнять враждебных поручений.
Горше и круче судили тех, кто побывал в Европе, хотя бы ost-овским рабом, потому что он видел кусочек европейской жизни и мог рассказывать о ней, а рассказы эти, и всегда нам неприятные (кроме, разумеется путевых заметок благоразумных писателей), были зело неприятны в годы послевоенные, разо­ренные, неустроенные. Рассказывать же, что в Европе вовсе плохо, совсем жить нельзя - не каждый умел.
По этой-то причине, а вовсе не за простую сдачу в плен, судили большинство военнопленных - особенно тех из них, кто повидал на Западе чуть больше смертного немецкого лаге­ря.(40) Это наглядно видно по тому, что неуклонно, как воен­нопленных, судили и интернированных.Например, в первые дни войны на шведский берег выбросило группу наших матросов. Всю потом войну она вольно жила в Швеции - так обеспеченно и с таким комфортом, как никогда до и никогда впоследствии. Союз отступал, наступал, атаковал, умирал и голодал, а эти мер­завцы наедали себе нейтральные ряжки. После войны Швеция нам их вернула. Измена Родине была несомненная - но как-то не клеилось. Им дали разъехаться и всем клепанули антисоветскую агитацию за прельстительные рассказы о свободе и сытости ка­питалистической Швеции (группа Каденко).(41)
____________________________________________________________
(40) Это не сразу так ясно обозначилось, и еще в 1943 году были какие-то отбившиеся ни на кого не похожие потоки вроде "африканцев", долго так и называвшиеся в воркутских строевках.Это были русские военнопленные, взятые американца­ми из армии Роммеля в Африке ("hiwi") и в 1948 г. отправлен­ные на студебекерах через Египет-Ирак-Иран на родину. В пус­тынной бухте Каспийского моря их сразу же расположили за ко­лючей проволокой, содрали с них воинские различия, освободи­ли их от дареных американских вещей (разумеется, в пользу с о т р у д н и к о в , а не государства ) и отправили на Воркуту до особого распоряжения, не дав еще по неопытности ни срока, ни статьи.И эти "африканцы" жили на Воркуте в ме­жеумочных условиях: их не охранияли, но без пропусков они не могли сделать по Воркуте ни шагу, а пропусков у них не бы­ло;им платили зарплату вольнонаемных, но распоряжались ими как заключенными. А особое распоряжение так и не шло.О них забыли...
(41) С этой группой произошел потом анекдот. В лагере они уже о Швеции помалкивали, опасаясь получить за нее вто­рой срок.Но в Швеции прознали как-то об их судьбе и напеча­тали клеветнические сообщения в прессе. К тому времени ребя­та были рассеяны по разным ближним и дальним лагерям. Вне­запно по спецнарядам их всех стянули в ленинградские Кресты, месяца два кормили на убой, дали отрасти их прическам. Затем одели их со скромной элегантностью, отрепетировали, кому что говорить, предупредили, что каждая сволочь кто пикнет ина­че, получит " девять грамм" в затылок, - и вывели на пресс­конференцию перед приглашенными иностранными журналистами и теми, кто хорошо знал всю группу по Швеции. Бывшие интерни­рованные держались бодро, рассказывали где живут, учатся, работают, возмущались буржуазной клеветой, о которой п р о­ч л и в западной печати (ведь она продается у нас в каждом киоске ) - и вот списались и съехались в Ленинград (расходы на дорогу никого не смутили).Свежим лоснящим видом своим они были лучшее опровержение газетной утке. Посрамленные журна­листы поехали писать извинения. Западному воображению было недоступно объяснить происшедшее иначе.А виновников интервью тут же повели в баню, остригли, одели в прежние отрепья и разослали по тем же лагерям. Поскольку они вели себя достой­но - вторых сроков не дали никому.
_____________________________________________________________
Среди общего потока освобожденных из-под оккупации один за другим прошли быстро и собранно потоки провинившихся на­ций:
в 1943-м - калмыки, чеченцы, ингуши, кабардинцы;
в 1944-м - крымские татары.
Так энергично и быстро они не пронеслись бы на свою вечную ссылку, если бы на помощь Органам не пришли бы регулярные войска и военные грузовики. Воинские части бравым кольцом окружали аулы, и угнездившиеся жить тут на столетия - в 24 часа со стремительностью десанта перебрасы­вались на станции, грузились в эшелоны - и сразу трогались в Сибирь, в Казахстан, в Среднюю Азию, на русский Север. Ровно через сутки земля и недвижимость уже переходили к наследни­кам.
Как в начале войны немцев, так и сейчас все эти нации слали единственно по признаку крови,без составления анкет, - и члены партии, и герои труда, и герои еще незакончившейся войны катились туда же.
Само собою последние годы войны шел поток немецких во­енных преступников, отбираемых из системы общих лагерей во­еннопленных и через суд переводимых в систему ГУЛага.
В 1945 году, хотя война с Японией не продолжалась и трех недель, было забрано множество японских военнопленных для неотложных строительных надобностей в Сибири и в Средней Азии, и та же операция по отбору в ГУЛаг военных преступни­ков совершена была оттуда.(42)
С конца 1944 года, когда наша армия вторглась на Балка­ны и особенно в 1945-м , когда она достигла Центральной Ев­ропы, - по каналам ГУЛага потек еще и поток русских эмигран­тов - стариков, уехавших в революцию, и молодых, выросших уже там.Дергали на родину обычно мужчин, а женщин и детей оставляли в эмиграции. (Брали , правда, не всех, а тех, кто за 25 слабо выразил свои политические взгляды, или прежде того выразил их в революцию.Тех , кто жил чисто растительной жизнью - не трогали).Главные потоки шли из Болгарии, Югосла­вии, Чехословакии, меньше - из Австрии и Германии; в других странах Восточгной Европы русские почти не жили.
Отзывно и из Манчжурии в 1945 году полился поток эмиг­рантов. (Некоторых арестовывали не сразу: целыми семьями приглашали на родину как вольных, а уж здесь разъединяли, слали в ссылку или брали в тюрьму).
Весь 1945 и 1946 годы продвигался на Архипелаг большой поток истинных наконец противников власти (власовцев, каза­ков-красновцев, мусульман из национальных частей, созданных при Гитлере) - иногда убежденных, иногда невольных.
____________________________________________________________
(42) Не зная подробностей, я тем не менее уверен, что большая часть этих японцев не могла быть судима законно. Это был акт мести и способ удержать рабочую силу на дольший срок.
___________________________________________________________
Вместе с ними захвачено было не менее миллиона беженцев от советской власти - гражданских лиц всех возрастов и обо­его пола, благополучно укрывшихся на территории союзников, но в 1946-47 годах коварно возвращенных союзными властями в советские руки.(43)
Какое-то число поляков, членов Армии Краевой, сторонни­ков Миколайчика, прошло в 1945 году через наши тюрьмы в ГУ­Лаг.
Сколько-то было и румын и венгров.
С конца войны и потом непрерывно много лет шел обильный поток украинских националистов ("бендеровцев").
На фоне этого огромного послевоенного перемещения мил­лионов мало кто замечал такие маленькие потоки ,как:
-Девушки за иностранцев (1946-47годы) - то есть, давшие иностранцам ухаживать за собой. Клеймили девушек статьями 7-35 (социально-опасные);
-Испанские дети - те самые, которые вывезены были во время их гражданской войны, но стали взрослыми после второй мировой. Воспитанные в наших интернатах, они однако очень плохо сращивались с нашей жизнью. Многие порывались "домой". Им давали тоже 7-35,социально-опасных, а особенно неустойчи­вым - 58-6, шпионаж в пользу ...Америки.
(Для справедливости не зубудем и короткий, в 1947 г., антипоток...священников.Да,вот чудо! - первый раз за 30 лет освобождали священников!Их, собственно, не искали по лаге­рям, а кто из вольных помнил и мог назвать имена и точные места - тех, названных, этапировали на свободу для укрепле-
___________________________________________________________
(43) Поразительно, что на Западе, где невозможно долго хра­нить политические тайны, они неизбежно прорываются в публи­кации, разглашаются, - именно тайна э т о г о предательства отлично, тщательно сохранена британскими и американскими правительствами - воистину, последняя тайна Второй мировой войны или из последних.Много встречавшись с этими людьми в тюрьмах и лагерях, я четверть века поверить не мог бы, что общественность Запада н и ч е г о не знает об этой гран­диозной по своим масштабам выдаче западными правительствами простых людей России на расправу и гибель.Только в 1973 г. (Sunday Oklahoman 21 янв.) прорвалась публикацию Юлиуса Эп­штейна, которому здесь я осмеливаюсь передать благодарность от массы погибших и от немногих живых.Напечатан разрозненный малый документ из скрываемого доныне многотомного дела о на­сильсвенной репатриации в Советский Союз. "Прожив 2 года в руках британских властей, в ложном чувстве безопасности, русские были застигнуты врасплох, они даже не поняли, что их репатриируют...Это были, главным образом, простые крестьяне с горькой личной обидой против большевиков". Английские же власти поступили с ними " как с военными преступниками: по­мимо их воли передали в руки тех, от кого нельзя ждать пра­вого суда".Они и были все отправлены на Архипелаг уничто­жаться.
ния восставляемой церкви).
*
* *
Надо напомнить, что глава эта отнюдь не пытается пере­честь ВСЕ потоки, унавозившие ГУЛаг, - а только те из них, которые имели оттенок политический.Подобно тому, как в курсе анатомии после подробного описания системы кровообращения можно заново начать и подробно провести описание системы лимфатической, так можно заново проследить с 1918 года по 1953-й потоки б ы т о в и к о в и собственно уголовников. И это описание тоже заняло бы немало места.Здесь получили бы освещение многие знаменитые Указы, теперь уже частью и забы­тые (хотя никогда законом не отмененные), поставлявшие для ненасытного Архипелага изобильный человеческий материал.То указ о производственных прогулах.То указ о выпуске некачес­твенной продукции.То указ о самогоноварении (разгул его - в 1922 году, но и все 20-е годы брали густо).То указ о наказа­нии колхозников за невыполнение обязательной нормы трудод­ней.То указ о военном положении на железных дорогах (апрель 1943г., отнюдь не начало войны, а поворот ее к лучшему.)
Указы эти по давнишней петровской традиции появлялись всегда как важнейшее во всем законодательстве и без всякого разумения или даже памяти о законодательстве предыдущем.Сог­ласовывать эти ветви предлагалось ученым юристам, но они за­нимались этим не столь усердно и не весьма успешно.
Эта пульсация Указов привела к странной картине уголов­ных и бытовых преступлений в стране.Можно было заметить, что ни воровство,ни убийства, ни самогоноварение, ни изнасилова­ния не совершались в стране то там,то сям, где случатся, вследствие человеческой слабости, похоти и разгула страстей,
- нет! В преступлениях по всей стране замечалось удивитель­ное единодушие и единообразие.То вся страна кишела только насильниками, то - только убийцами, то - самогонщиками, чут­ко отзываясь на последний правительственный указ. Каждое преступление как бы само подставляло бока Указу, чтобы пос­корее исчезнуть!Именно то преступление и всплескивало тотчас же повсюду, которое только что было предусмотрено и устроже­но мудрым законодательством.
Указ о военизации железных дорог погнал через трибуналы толпы баб и подростков, которые больше всего-то и работали в военные годы на железных дорогах, а не пройдя казарменного перед тем обучения, больше всего и опаздывали и нарушали. Указ о невыработке обязательной нормы трудодней очень упрос­тил процедуру высылки нерадивых колзозников, которые не хо­тели довольствоваться выставленными им палочками. Если рань­ше для этого требовался суд и применение "экономической кон­трреволюции", то теперь достаточно было колхозного постанов­ления, подтвержденного райисполкомом;да и самим колхозникам не могло не полегчать от сознания, что хотя они и ссылались, но не зачислялись во враги народа. (Обязательная норма тру­додней разная была для разных областей, самая льготная у кавказцев - 75 трудодней, но и их немало потекло на восемь лет в Красноярский край.)
Однако, мы в этой главе не входим в пространное и пло­дотворное рассмотрение бытовых и уголовных потоков.Мы не мо­жем только, достигнув 1947-го года, умолчать об одном из грандиознейших сталинских Указов. Уже пришлось нам при 1932-м годе упомянуть знаменитый Закон" от седьмого-восьмо­го" или "семь восьмых", закон, по которому обильно сажали - за колосок, за огурец, за две картошины, за щепку, за катуш­ку ниток (44) - все на десять лет.
Но потребности времени, как понимал их Сталин, меня­лись, и та д е с я т к а , которая казалась достаточной в ожидании свирепой войны, сейчас, после всемирно-исторической победы, выглядела слабовато.И опять пренебрегая кодексом или забыв, что есть уже многочисленные статьи и указы о хищениях и воровстве,- 4 июня 1947 года огласили перекрывающий их всех Указ, который тут же был окрещен безунывными заключен­ными как Указ "четыре шестых".
Превосходство нового Указа во-первых, в его свежести: уже от самого появления Указа должны были вспыхнуть эти преступления и обеспечиться обильный поток новоосужденных. Но еще большее превосходство было в сроках: если за колоска­ми отправлялась для храбрости не одна девка, а три ("органи­зованная шайка") за огурцами или яблоками - несколько две­надцатилетних пацанов, - они получали до двадцати лет лаге­рей; на заводе верхний срок был отодвинут до двадцати пяти (самый этот срок, четвертная, был введен за несколько дней перед тем, взамен гуманно отменяемой смертной казни.(45) На­конец, выпрямлялась давнишняя кривда, что только политичес­кое недоносительство есть государственное преступление - те­перь и за бытовое недоносительство о хищении государственно­го или колхозного вмазывалось три года лагерей или семь лет ссылки.
В ближайшие годы после Указа целые дивизии сельских и городских жителей были отправлены возделывать острова ГУЛага вместо вымерших там туземцев.Правда, эти потоки шли через милицию и обычные суды, не забивая каналов госбезопасности, и без того перенапряженных в послевоенные годы.
Эта новая линия Сталина - что теперь-то, после победы над фашизмом, надо САЖАТЬ как никогда энергично, много и на­долго, - тотчас же, конечно, отозвалась и на политических.
1948-49 годы, во всей общественной жизни проявившиеся усилением преследований и слежки, ознаменовались небывалой
_____________________________________________________________
(44) В протоколе писалось "двести метров пошивочного мате­риала".Все-таки стыдно было писать "катушка ниток".
(45)А сама казнь лишь на время закрывала лицо паранджой, чтобы сбросить ее с оскалом через два с половиной года ( ян­варь 1950).
____________________________________________________________
даже для сталинского неправосудия трагической комедией пов­торников.
Так названы были на языке ГУЛага те несчастные недоби­тыши 1937-го года, кому удалось пережить невозможные, непе­реживаемые десять лет и вот теперь,: в 1947-48 годах, изму­ченными и надорванными, ступить робкою ногою на землю воли - в надежде тихо дотянуть недолгий остаток жизни.Но какая-то дикая фантазия (или устойчивая злобность или ненасыщенная месть )толкнула генералиссимуса-Победителя дать приказ: всех этих калек сажать заново, без новой вины! Ему было даже эко­номически и политически невыгодно забивать глотательную ма­шину ее же отработками. Но Сталин распорядился именно так. Это был случай, когда историческая личность капризничает над исторической необходимостью.
И всех их, едва прилепившихся к новым местам или новым семьям, приходили брать.Их брали с той же ленивой уста­лостью, с какой шли и они.Уж они все знали заранее - весь крестный путь. Они не спрашивали " за что?" и не говорили родным "вернусь", они надевали одежку погрязней, насыпали в лагерный кисет махорки и шли подписывать протокол. (А он и был всего-то один : "Это вы сидели?" - "Я". - "Получите еще десять".)
Тут хватился Единодержавец, что это мало - сажать уце­левших с 37-го года! И д е т е й тех своих врагов закля­тых - тоже ведь надо сажать! Ведь растут, еще мстить заду­мают. (А может поужинал крепко да сон дурной приснился с этими детьми). Перебрали, прикинули - сажали детей, но мало. Командармских детей сажали, а троцкистских - не сплошь! И по­тянулся поток детей-мстителей. (Попадали в таких детей 17-летняя Лена Косарева и 35-летняя Елена Раковская).
После великого европейского смешения Сталину удалось к 1948-му году снова надежно огородиться, сколотить потолок пониже и в этом охваченном пространстве сгустить прежний воз­дух 1937-го года.
И потянулись в 1948-м,49-м и 50-м
-мнимые шпионы (10 лет назад германо- японские, сейчас англо-американские);
-верующие (на этот раз больше сектанты);
недобитые генетики и селекционеры вавиловцы и менделис-
ты;
-просто интеллигентные думающие люди (а особо строго -
студенты),недостаточно отпугнутые от Запада. Модно было
давать им:
ВАТ-восхваление американской техники,
ВАД-восхваление американской демократии,
ПЗ -преклонение перед Западом.
Сходные были с 37-м потоки, да не сходные были сроки: теперь стандартом стал уже не патриархальный червонец, а новая сталинская четвертная. Теперь уже десятка ходила в сроках д е т с к и х.
Еще немалый поток пролился от нового Указа о разгласи­телях государственных тайн (а тайнами считались: районный урожай, любая эпидемическая статистика;чем занимается любой цех и фабриченка; упоминание гражданского аэродрома;маршруты городского транспорта;фамилия заключенного, сидящего в лаге­ре).По этому Указу давали 15 лет.
Не забыты были и потоки национальные. Все время лился взятый сгоряча, из лесов сражений, поток бендеровцев. Однов­ременно получали десятки и пятерки лагерей и ссылок все за­падно-украинские сельские жители, как-либо к партизанам при­касавшиеся: кто пустил их переночевать, кто накормил их раз, кто не донес о них. С 50-го примерно года заряжен был и по­ток бендеровских ЖЕН - им лепили по десятке за недоноситель­ство, чтобы скорей доконать мужей.
Уже кончилось к тому времени сопротивление в Литве и Эстонии.Но в 1949 году оттуда хлынули мощные потоки новой социальной профилактики и обеспечения коллективизации. Целы­ми эшелонами из трех прибалтийских республик везли в сибирс­кую ссылку и городских жителей и крестьян. (Исторический ритм искажался в этих республиках. В краткие стиснутые сроки они должны были теперь повторить путь всей страны.)
В 48-м году прошел в ссылку еще один национальный по­ток - приазовских , кубанских и сухумских греков.Ничем не запятнали они себя перед Отцом в годы войны, но теперь он мстил им за неудачу в Греции, что-ли?Кажется, этот поток то­же был плодом его личного безумия. Большинство греков попало в среднеазиатскую ссылку, недовольные - в политизоляторы.
А около 1950 года в ту же месть за проигранную войну или для равновесия с уже сосланными - потекли на Архипелаг и сами повстанцы из армии Маркоса, переданные нам Болгарией. В последние годы жизни Сталина определенно стал намечаться и поток евреев (с 1950-го года они уже понемногу тянулись как космополиты). Для того было затеяно и дело врачей. Кажется, он собирался устроить большое еврейское избиение.(46)
Однако, это стало его первым в жизни сорвавшимся замыс­лом. Велел ему Бог - похоже, что руками человеческими - вый­ти из ребер вон.
Предыдущее изложение должно было, кажется, показать, что в выбивании миллионов и в заселении ГУЛага была хладнок­ровно задуманная последовательность и неослабевающее упорст-
__________________________________________________________
(46)Достоверно у нас ничего не узнать, ни даже сейчас, ни долго еще.Но по московским слухам замысел Сталина был такой: в начале марта "врачей-убийц" должны были на Красной Площади повесить. Всколыхнутые патриоты естественно (под руководст­вом инструкторов )должны были кинуться в еврейский погром. И тогда-то правительство (узнается сталинский характер,прав­да?) великодушно спасая евреев от народного гнева, в ту же ночь выселяло их из Москвы на Дальний Восток и в Сибирь (где бараки уже готовились).
____________________________________________________________
во.
Что ПУСТЫХ тюрем у нас не бывало никогда, а бывали либо полные, либо чрезмерно переполненные.
Что пока вы в свое удовольствие занимались безопасными тайнами атомного ядра, изучали влияние Хейдеггера Сартра и коллекционировали репродукции Пикассо, ехали купейными ваго­нами на курорт или достраивали подмосковные дачи,- а воронки непрерывно шныряли по улицам, а гебисты стучали и звонили в двери.
И, я думаю, изложением этим доказано, что Органы никог­да не ели хлеба зря.
___________________
-69-
111
СЛЕДСТВИЕ
Если бы чеховским интеллигентам, все гадавшим, что бу­дет через двадцать-тридцать-сорок лет, ответили бы, что че­рез сорок лет на Руси будет пыточное следствие, будут сжи­мать череп железным кольцом,(1) опускать человека в ванну с кислотами,(2) голого и привязанного пытать муравьями, клопа­ми, загонять раскаленный на примусе шомпол в аннальное от­верстие ("секретное тавро"), медленно раздавливать сапогом половые части, а в виде самого легкого - пытать по неделе бессонницей, жаждой и избивать в кровавое мясо, - ни одна бы чеховская пьеса не дошла до конца, все герои пошли бы в су­масшедший дом.
Да не только чеховские герои, но какой нормальный русс­кий человек в начале века, в том числе любой член РСДРП, мог бы поверить, мог бы вынести такую клевету на светлое буду­щее? То, что еще вязалось при Алексее Михайловиче, что при Петре уже казалось варварством, что при Бироне могло быть применено к 10-20 человекам, что совершенно невозможно стало с Екатерины, - то в расцвете великого двадцатого века в об­ществе, задуманном по социалистическому принципу, в годы, когда уже летали самолеты, появилось звуковое кино и радио - было совершено не одним злодеем, не в одном потаенном месте, но десятками тысяч специально обученных людей-зверей над беззащитными миллионами жертв.
И только ли ужасен этот взрыв атавизма, теперь увертли­во названный "культом личности"? Или страшно, что в те самые годы мы праздновали пушкинское столетие? Бесстыдно ставили эти же самые чеховские пьесы, хотя ответ на них уже был по­лучен?Или страшней еще то, что и тридцать лет спустя нам го­ворят: не надо об этом!если вспоминать о страданиях миллио­нов, это искажает историческую перспективу!если доискиваться до сути наших нравов, это затемняет материальный прогресс! Вспоминайте лучше о задутых домнах, о прокатных станах о прорытых каналах...нет, о каналах не надо... тогда о колымс­ком золоте, нет и о нем не надо...Да обо всем можно, но - умеючи, но прославляя...
Непонятно, за что мы клянем инквизицию? Разве кроме костров не бывало торжественных богослужений?Непонятно, чем нам уж так не нравится крепостное право? Ведь крестьянину не запрещалось ежедневно трудиться. И он мог колядовать на Рож­дество, а на Троицу девушки заплетали венки...
__________________________________________________________
(1)Доктору С. по свидетельству А.П. К-ва.
(2)Х. С.Т-э.
*
* *
Исключительность, которую теперь письменная и устная легенда приписывает 37-му году, видят в создании придуманных вин и в пытках.
Но это неверно, неточно. В разные годы и десятилетия следствие по 58-й статье ПОЧТИ НИКОГДА и не было выяснением истины, а только и состояло в неизбежной грязной процедуре: недавнего вольного, иногда гордого, всегда неподготовленного человека - согнуть, протащить через узкую трубу, где б ему драло бока крючьями арматуры, где б дышать ему было нельзя, так чтобы взмолился он о другом конце - а другой-то конец вышвыривал его уже готовым туземцем Архипелага и уже на обе­тованную землю. (Несмышленыш вечно упирается, он думает, что из трубы есть выход и назад.)
Чем больше миновало бесписьменных лет, тем труднее соб­рать рассеянные свидетельства уцелевших. А они говорят нам, что создание дутых дел началось еще в ранние годы органов, - чтоб ощутима была их постоянная спасительная незаменимая де­ятельность, а то ведь со спадом врагов в час недобрый не пришлось бы Органам отмирать. Как видно из дела Косырева, (3) положение ЧК пошатывалось даже в начале 1919 г. Читая газеты 1918 года я наткнулся на официальное сообщение о рас­крытии страшного заговора группы в 10 человек, которые хоте­ли (только ХОТЕЛИ еще!) втащить на крышу Воспитального дома (посмотрите , какая там высота) пушки - и оттуда обстрели­вать Кремль. Их было десять человек (средь того может быть, женщины и подростки) неизвестно сколько пушек - и откуда же пушки? калибра какого? и как поднимать их по лестнице на чердак? И как на наклонной крыше устанавливать? - да чтоб не откатывались при стрельбе! Почему петербургские полицейские, борясь с февральской революцией, брали на крышу не тяжелее пулемета?..А между тем эта фантазия, предвосхищающая постро­ения 1937 года, ведь читалась же! и верили!..Очевидно, нам еще докажут со временем, что дутым было "гумилевское" дело 1921 года.(4) В том же году в рязанском ЧК вздули ложное де­ло о "заговоре" местной интеллигенции (но протесты смельча­ков еще смогли достигнуть Москвы, и дело остановили).В том же 1921 году был расстрелян весь Сапропелиевый комитет, вхо­дивший в Комиссию Содействия Природным Силам. Достаточно зная склад и настроение русских ученых кругов того времени, и не загороженные от тех лет дымовой завесой фанатизма, мы, пожалуй, и без раскопок сообразим, какова тому ДЕЛУ цена.
Вот вспоминает о 1921 годе Е.Дояренко: лубянская прием-
(3)Ч. 1,гл.8
(4)А.А.Ахматова выражала мне полную свою уверенность в этом. Она даже называла мне имя того чекиста, кто изобрел это дело, (кажется Я.Агранов).
___________________________________________________________
ная арестантов, 40-50 топчанов, всю ночь ведут и ведут жен­щин. Никто не знает своей вины, общее ощущение хватают ни за что. Во всей камере одна единственная знает - эсерка. Первый вопрос Ягоды: "итак за что вы сюда попали?" т.е. сам скажи, помоги накручивать! И АБСОЛЮТНО ТО ЖЕ рассказывают о рязанс­ком ГПУ 1930-го года! Сплошное ощущение, что все сидят ни за что. Настолько не в чем обвинять, что И.Д.Т-ва обвинили.. в ложности его фамилии. (И хотя была она самая доподлинная, а врезали ему по ОСО 58-10 ,3 года.)Не зная, к чему бы прид­раться, следователь спрашивал: " Кем работали?" "Плановиком"
- "Пишите объяснительную записку: "Планирование на заводе и как оно осуществляется".Потом узнаете, за что арестовали". (Он в записке найдет какой-нибудь конец.)
Это как с Ковенской крепостью в 1912 году: решено было упразднить ее за ненадобностью - она перестала выполнять бо­евую задачу. Тогда встревоженное командование подстроило " ночную стрельбу" по крепости - чтобы только доказать свою пользу и остаться на местах!..
Впрочем и теоретический взгляд на ВИНУ подследственного был с самого начала очень свободный. В инструкции по красно­му террору чекист М.Я.Лацис писал :"...не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал словом или делом против советской власти. Первый вопрос: к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, обра­зования (вот но, Сапропелиевый комитет! - А.С.), воспитания. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого". - 13 ноября 1920 года Дзержинский в письме в ВЧК упоминает, что в ЧК "часто дается ход клеветническим заявлениям".
Да не приучили ли нас за столько десятилетий, что ОТТУ­ДА не возвращаются? Кроме короткого сознательного попятного движения 1939 года, лишь редчайшие одиночные рассказы можно услышать об освобождении человека в результате следствия. Да и то: либо этого человека вскоре посадили снова, либо выпус­кали для слежки. Так создалалась традиция, что у Органов нет брака в работе. А как же тогда с невинными?..
В " Толковом словаре" Даля проводится такое различие "дознание разнится от следствия тем, что делается для пред­варительного удостоверения, есть ли основание приступить к следствию".
О, святая простота! Вот уж Органы никогда не знали ни­какого дознания! Присланные сверху списки, или первое подоз­рение, донос сексота или даже анонимный донос (5) влекли за собой арест и затем неминуемое обвинение. Отпущенное же для следствия время шло не на распутывание преступления, а в де­вяносто пяти случаях на то, чтобы утомить, изнурить, обесси­лить подследственного и хотелось бы ему хоть топором отру­бить, только бы поскорее конец.
Уже в девятнадцатом году главный следовательский прием был: наган на стол.
Так шло не только политическое, так шло и "бытовое " следствие. На процессе Главтопа (1921) подсудимая Махровская пожаловалась, что ее на следствии подпаивали кокаином. Обви­нитель (6) парирует: "если б она заявила, что с ней грубо обращались, грозили расстрелом, всему этому с грехом пополам еще можно было бы поверить".Наган пугающе лежит, иногда нас­тавляется на тебя, и следователь не утомляет себя придумыва­нием, в чем ты виноват, но: " рассказывай,сам знаешь!" Так и в 1927 году следователь Хайкин требовал от Скрипниковой, так в 1929 году требовали от Витковского. Ничего не изменилось и через четверть столетия. В 1952 году все той же Анне Скрип­никовой, уже в ее пятую посадку, начальник следственного от­дела орджоникидзевского МГБ Сиваков говорит: "Тюремный врач дает нам сводки, что у тебя давление 240/120 . Этого мало, сволочь (ей шестой десяток лет), мы доведем тебя до трехсот сорока, чтобы ты сдохла, гадина, без всяких синяков, без по­боев, без переломов. Нам только спать тебе не давать!" И ес­ли Скрипникова после ночи допроса закрывала днем в камере глаза, врывался надзиратель и орал: " Открой глаза, а то стащу за ноги с койки, прикручу к стенке стоймя!"
И ночные допросы были главными в 1921 г.И тогда же нас­тавлялись автомобильные фары в лицо (рязанское ЧК, Стель­мах). И на Лубянке в 1926 г.(свидетельство Берты Гандаль) использовалось амосовское отопление для подачи в камеру то холодного, то вонючего воздуха. И была пробковая камера, где и так нет воздуха и еще поджаривают. Кажется, поэт Клюев побывал в такой, сидела и Берта Гандаль. Участник Ярославс­кого восстания 1918 г. Василий Александрович Касьянов расс­казывал, что такую камеру раскаляли, пока из пор тела не выступала кровь;увидев это в глазок, клали арестанта на но­силки и несли подписывать протокол. Известны "жаркие" (и "соленые") приемы "золотого" периода. А в Грузии в 1926 г. подследственным прижигали руки папиросами;в Метехской тюрьме сталкивали их в темноте в бассейн с нечистотами.
Такая простая здесь связь: раз надо обвинить во что бы то ни стало - значит неизбежны угрозы, насилия, и пытки, и чем фантастичнее обвинение, тем жесточе должно быть следст­вие, чтобы вынудить признание. И раз дутые дела были всегда
- то насилия и пытки тоже были всегда, это не принадлежность
1937 года, это длительный признак общего характера. Вот по-
__________________________________________________________
(5)Статья 93-я Уголовно-Процессуального кодекса так и говорила : "анонимное заявление может служить поводом для возбуждения уголовного дела"(!)(слову "уголовный " удивлять­ся не надо, ведь все политические и считались уголовными).
(6)Н.В. Крыленко. - "За пять лет". -ГИЗ,М-П,1923,стр. 401
чему странно сейчас в воспоминаниях бывших зеков иногда про­честь, что "пытки были разрешены с весны 1938 года".(7) Духовно-нравственных преград, которые могли бы удержать Ор­ганы от пыток не было никогда. В первые послереволюционные годы в "Еженедельнике ВЧК", "Красном мече" и "Красном терро­ре" открыто дискутировалась применимость пыток с точки зре­ния марксизма. И, судя по последствиям, ответ был извлечен положительный, хотя и не всеобщий.
Вернее сказать о 1938 годе так: если до этого года для применения пыток требовалось какое-то оформление, разрешение для каждого следственного дела (пусть и получалось оно лег­ко), - то в 1937-38-м в виду чрезвычайной ситуации (задан­ные миллионные поступления на Архипелаг требовалось в задан­ный сжатый срок прокрутить через аппарат индивидуального следствия, чего не знали массовые потоки, "кулаческий" и на­циональные) насилия и пытки были разрешены следователям не­ограниченно, на их усмотрение, как требовала их работа и за­данный срок. Не регламентировались при этом и виды пыток, допускалась любая изобретательность.
В 1939-м году такое всеобщее широкое разрешение было снято, снова требовалось бумажное оформление на пытку и мо­жет быть не такое легкое (впрочем, простые угрозы, шантаж, обман, выматывание бессонницей и карцером не запрещались ни­когда).Но уже с конца войны и в послевоенные годы были дек­ретированы определенные к а т е г о р и и арестантов, по отношению к которым заранее разрешался широкий диапазон пы­ток. Сюда попали националисты, особенно - украинцы и литов­цы, и особенно в тех случаях, где была или мнилась подполь­ная цепочка и надо было ее всю вымотать, все фамилии добыть из уже арестованных. Например,в группе Скирюса Ромуальдаса Прано было около пятидесяти литовцев. Они обвинялись в 1945 году в том, что расклеивали антисоветские листовки.Из-за не­достатка в то время тюрем в Литве их отправили в лагерь близ Вельска Архангельской области.Одних там пытали, другие не выдерживали двойного следственно-рабочего режима, но резуль­тат таков: все пятьдесят человек до единого признались. Прошло некоторое время и из Литвы сообщили, что найдены нас­тоящие виновники листовок, А ЭТИ ВСЕ НЕ ПРИ ЧЕМ! - В 1950 г. я встретил на Куйбышевской пересылке украинца из Днепропет­ровска,которого в поисках "связи" и лиц пытали многими спо­собами, включая стоячий карцер с жердочкой, просовываемой для опоры (поспать) на 4 часа в сутки. После войны же истя­зали членкора Академии наук Левину - из-за того, что у нее
___________________________________________________________
(7)Е.Гинзбург пишет, что разрешение на "физическое воз­действие" было дано в апреле 38 года. В.Шаламов считает: пытки разрешены с середины 38-го года. Старый арестант М-ч уверен, что был "приказ об упрощенном допросе и смене психи­ческих методов на физические".Иванов-Разумник выделяет "са­мое жестокое время допросов - середина 38-го года".
___________________________________________________________
были общие знакомые с Аллилуевыми.
И еще было бы неверно приписывать 37-му году то "откры­тие", что личное признание обвиняемого важнее всяких доказа­тельств и фактов. Это уже в 20-х годах сложилось. А к 1937-му лишь приспело блистательное учение следователям и прокурорам для их моральной твердости, мы же, все прочие, узнали о нем еще двадцатью годами позже - узнали, когда оно стало обругиваться в придаточных предложениях и второстепен­ных абзацах газетных статей как широко и давно всем извест­ное.
Оказывается, в тот грознопамятный год в своем докладе, ставшем в специальных кругах знаменитым, Андрей Януарьевич (так и хочется обмолвиться Ягуарьевич) Вышинский в духе гиб­чайшей диалектики (которой мы не разрешаем ни государствен­ным подданным, ни теперь электронным машинам, ибо для них да есть да, а нет есть нет), напомнил, что для человечества ни­когда не возможно установить абсолютную истину, а лишь отно­сительную. И отсюда он сделал шаг, на который юристы не ре­шались две тысячи лет, что, стало быть, и истина, устанавли­ваемая следствием и судом, не может быть абсолютной, а лишь относительной. Поэтому, подписывая приговор о расстреле, мы все равно никогда не можем быть абсолютно уверены, что каз­ним виновного , а лишь с некоторой степенью приближения, в некоторых предположениях, в известном смысле.(8) Отсюда - самый деловой вывод: что напрасной тратой времени были бы по­иски абсолютных улик (улики относительны),несомненных свидете­лей (они могут и разноречить).Доказательства же виновности относительные, приблизительные, следователь может найти и без улик и без свидетелей, не выходя из кабинета, "опираясь не только на свой ум, но и на свое партийное чутье, свои нравс­твенные силы" (то есть на преимущества выспавшегося,сытого и неизбиваемого человека ) " и на свой харакатер" (то есть, волю к жестокости)!
Конечно, это оформление было куда изящнее, чем инструк­ция Лациса. Но суть та же.
И только в одном Вышинский не дотянул, отступил от диа­лектической логики: почему-то ПУЛЮ он оставил АБСОЛЮТНОЙ...
Так, развиваясь по спирали, выводы передовой юрисдикции вернулись к доантичным или средневековым взглядам. Как сред-
___________________________________________________________
(8)Может быть, сам Вышинский не меньше своих слушателей нуждался тогда в этом диалектическом утешении. Крича с про­курорской трибуны "всех расстрелять как бешенных собак!", он-то,злой и умный, понимал, что подсудимые невиновны. С тем большей страстью, вероятно, он и такой кит марксистской диалектики как Бухарин, предавались диалектическим украшени­ям вокруг судебной лжи: Бухарину слишком глупо и беспомощно было погибать совсем невиновному (он даже НУЖДАЛСЯ найти свою вину!), а Вышинскому приятнее было ощущать себя логис­том, чем неприкрытым подлецом.
____________________________________________________________
невековые заплечные мастера, наши следователи, прокуроры и
судьи согласились видеть главное доказательство виновности в
признании ее подследственным.(9)
Однако, простодушное Средневековье, чтобы вынудить же­лаемое признание, шло на драматические картинные средст­ва:дыбу, колесо, жаровню, ерша,посадку на кол. В двадцатом же веке, используя и развитую медицину и немалый тюремный опыт (кто-нибудь пресерьезно защитил на этом диссертации), признали такое сгущение сильных средств излишним, при массо­вом применении - громоздким .И кроме того...
И кроме того,очевидно еще было одно обстоятельство: как всегда, Сталин не выговаривал последнего слова, подчиненные сами должны были догадаться, а он оставлял себе шакалью ла­зейку отступить и написать " Головокружение от успехов".Пла­номерное истязание миллионов предпринималось все-таки впер­вые в человеческой истории и при всей силе своей власти Ста­лин не мог быть абсолютно уверен в успехе. На огромном мате­риале опыт мог пройти иначе, чем на малом. Мог произойти непредвиденный взрыв, геологический сброс или хотя бы все­мирное разглашение.Во всех случаях Сталин должен был остать­ся в ангельски-чистых ризах.
Поэтому надо думать, не существовало такого перечня пы­ток и издевательств, который в типографски отпечатанном виде вручался бы следователям. А просто требовалось, чтобы каждый следственный отдел в заданный срок поставлял трибуналу задан­ное число во всем сознавшихся кроликов. А просто говорилось (устно, но часто), что все меры и средства хороши, раз они направлены к высокой цели; что никто не спросит со следова­теля за смерть подследственного; что тюремный врач должен как можно меньше вмешиваться в ход следствия. Вероятно, уст­раивали товарищеский обмен опытом, "учились у передовых"; ну, и объявлялась " материальная заинтересованность" - повышен­ная оплата за ночные часы, премиальные за сжатие сроков следствия; ну, и предупреждалось, что следователи, которые с заданием не справятся...А теперь если бы в каком-нибудь Обл- НКВД произошел бы провал, то и его начальник был бы чист пе­ред Сталиным: он не давал прямых указаний пытать! И вместе с тем обеспечил пытки!
Понимая, что старшие страхуются, часть рядовых следова­телей (не те, кто остервенело упиваются) тоже старались на­чинать с методов более слабых, а в наращивании избегать тех, которые оставляют слишком явные следы: выбитый глаз, отор­ванное ухо, перебитый позвоночник, да даже и сплошную синь тела.
Вот почему в 1937 году мы не наблюдаем - кроме бессон­ницы - сплошного единства приемов в разных областных управ-
__________________________________________________________
(9)Сравни 5-е дополнение к конституции США :" запреща­ется давать показания против самого себя".ЗАПРЕЩАЕТСЯ!..(То же и в билле о правах 17 в.)
____________________________________________________________
лениях, у разных следователей одного управления.(10) Общее
было все же то, что преимущество отдавалось средствам так
сказать л е г к и м (мы сейчас их увидим), и это был путь
безошибочный.Ведь истинные пределы человеческого равновесия
очень узки и совсем не нужна дыба или жаровня , чтобы сред­него человека сделать невменяемым.
Попробуем перечесть некоторые простейшие приемы, кото­рые сламывают волю и личность арестанта, не оставляя следов на его теле.
Начнем с методов психических.Для кроликов, никогда не уготовлявших себя к тюремным страданиям - это методы огром­ной и даже разрушительной силы. Да будь хоть ты и убежден, так тоже не легко.
1.Начнем с самих ночей.Почему это н о ч ь ю проис­ходит все главное обламывание душ? Почему это с ранних своих
лет Органы выбрали н о ч ь ? Потому что ночью, вырванный
изо сна (даже еще не истязаемый бессонницей), арестант не
может быть уравновешен и трезв по-дневному, он податливей.
2. У б е ж д е н и е в искреннем тоне. Самое простое. Зачем игра в кошки-мышки? Посидев немного среди других подс­ледственных, арестант ведь уже усвоил общее положение. И
следователь говорит ему лениво-дружественно : "Видишь сам,
срок ты получишь все равно. Но если будешь сопротивляться,
то здесь , в тюрьме, дойдешь, потеряешь здоровье. А поедешь
в лагерь - увидишь воздух, свет...Так что лучше подписывай
сразу".Очень логично. И трезвы те, кто соглашаются и подпи­сывают, если...Если речь идет только о них самих! Но - редко так. И борьба неизбежна.
Другой вариант убеждения для партийца. "Если в стране недостатки и даже голод, то как большевик вы должны для себя решить: можете ли вы допустить, что в этом виновата вся пар­тия? или советская власть? -"Нет, конечно!" - спешит отве­тить директор льноцентра. "Тогда имейте мужество и возьмите вину на себя!" И он берет!
3. Грубая б р а н ь .Нехитрый прием, но на людей воспи­танных, изнеженных, тонкого устройства может действовать от-
лично. Мне известны два случая со священниками, когда они
уступали простой брани. У одного из них (Бутырки, 1944 год)
следствие вела женщина. Сперва он в камере не мог нахвалить-
ся, какая она вежливая. Но однажды пришел удрученный и долго
не соглашался повторить, как изощренно она стала загибать,
заложив колено за колено.(Жалею, что не могу привести здесь
одну ее фразочку.)
4.Удар п с и х о л о г и ч е с к и м к о н т р а с т о м. Внезапные переходы: целый допрос или часть его быть крайне
любезным, называть по имени отчеству, обещать все блага. По­том вдруг размахнуться пресс-папье:" У, гадина! Девять грамм
___________________________________________________________ (10)Есть молва, что отличались жестокостью пыток Ростов
н/Д и Краснодар, но это не доказано.
в затылок!" и, вытянув руки, как для того, чтобы вцепиться в
волосы, будто ногти еще иголками кончаются, надвигаться (про­тив женщин прием этот очень хорош).
В виде варианта:меняются два следователя,один рвет и терзает, другой симпатичен,почти задушевен. Подследственный, входя в кабинет, каждый раз дрожит-какого увидит?По контрасту хочется второму все подписать и признать даже, чего не было.
5.У н и ж е н и е предварительное.В знаменитых подва-
лах ростовского ГПУ ("тридцать третьего номера") под толсты­ми стеклами уличного тротуара (бывшее складское помещение) заключенных в ожидании допроса клали на несколько часов нич­ком в общем коридоре на пол с запретом приподнимать голову, издавать звуки. Они лежали так, как молящиеся магометане, пока выводной не трогал их за плечо и не вел на допрос. Александра О-ва не давала на Лубянке нужных показаний. Ее перевели в Лефорово. Там на приеме надзирательница велела ей раздеться, якобы для процедуры унесла одежду, а ее в боксе заперла голой.Тут пришли надзиратели мужчины, стали загляды­вать в глазок, смеяться и обсуждать ее стати. - Опрося, на­верно много еще можно собрать примеров. А цель одна: создать подавленное состояние.
6.Любой прием, приводящий подследственного в с м я т е­н и е . Вот как допрашивался Ф.И. В. из Красногорска Москов-
ской области (сообщил И.А.П-ев).Следовательница в ходе доп­роса сама обнажалась перед ним в несколько приемов (стрип-тиз!), но все время продолжала допрос, как ни в чем не бывало, ходила по комнате и к нему подходила и добивалась уступить в показаниях. Может быть это была ее личная потреб­ность, а может быть и хладнокровный расчет: у подследствен­ного мутится разум, и он подпишет! А грозить ей ничего не грозило: есть пистолет, звонок.
7. З а п у г и в а н и е . Самый применяемый и очень разнообразный метод. Часто в соединении с з а м а н и в а - н и е м, о б е щ а н и е м - разумеется лживым. 1924-й год: "Не сознаетесь? Придется вам проехаться в Соловки. А кто сознается,тех выпускаем". 1944-й год: "От меня зависит, ка­кой ты лагерь получишь.Лагерь лагерю рознь. У нас теперь и каторжные есть. Будешь искренен - пойдешь в легкое место, будешь запираться- двадцать пять лет в наручниках на подзем­ных работах!" - Запугивание другой, худшею тюрьмой: " Будешь запираться, перешлем тебя в Лефортово (если ты на Лубянке), в Сухановку (если ты в Лефортово), там с тобой не так будут разговаривать". А ты уже привык: в этой тюрьме как будто ре­жим и НИЧЕГО , а что за пытки ждут тебя ТАМ ?да переезд...Ус­тупить?
Запугивание великолепно действует на тех, кто еще не арестован, а вызван в Большой Дом пока по повестке. Ему (ей) еще много чего терять, он (она) всего боится - боится, что сегодня не выпустят, боится конфискации вещей, квартиры. Он готов на многие показания и уступки, чтобы избежать этих опасностей.Она, конечно, не знает уголовного кодекса, и уж как самое малое в начале допроса подсовывается ей листок с подложной выдержкой из кодекса: " Я предупреждена, что за дачу ложных показний...5 (пять) лет заключения" (на самом деле - статья 95 - до двух лет)...за отказ от дачи показаний
- 5 (пять) лет...(на самом деле статья 92 - до трех меся­цев). Здесь уже вошел и все время будет входить еще один следовательский метод:
8. Л о ж ь .Лгать нельзя нам, ягнятам, а следователь лжет все время, и к нему эти все статьи не относятся. Мы да­же потеряли мерку спросить: а что ему за ложь? Он сколько угодно может класть перед нами протоколы с подделанными под­писями наших родных и друзей - и это только изящный следова­тельский прием.
Запугивание с заманиванием и ложью основной прием воз­действия на родственников арестованного, вызванных для сви­детельских показаний. "Если вы не дадите таких (какие требу­ются) показаний ему будет хуже... Вы его совсем погуби­те...(каково это слышать матери?)(11) Только подписанием этой (подсунутой) бумаги вы можете его спасти" (погубить).
9. И г р а на п р и в я з а н н о с т и к близким - прекрасно работает и с подследственным. Это даже самое дейс-
твенное из запугиваний, на привязанности к близким можно
сломить бесстрашного человека (о, как это провидено: "враги
человеку домашние его"!). Помните того татарина, который все
выдержал - и свои муки, и женины, а - муки дочерни не выдер-
жал? ..В 1930-м следовательница Рималис угрожала так: "
Арестуем вашу дочь и посадим в камеру с сифилитичками!" Жен-
щина!..
Угрожают посадить всех, кого вы любите. Иногда со зву­ковым сопровождением: твоя жена уже посажена, но дальнейшая ее судьба зависит от твоей искренности. Вот ее допрашивают в соседней комнате, слушай! И действительно, за стеной женский плач и визг (а ведь они все похожи друг на друга, да еще че­рез стену, да и ты-то взвинчен, ты же не в состоянии экспер­та;иногда это просто проигрывают пластинку с голосом "типо­вой жены" - сопрано или контральто, чье-то рацпредложе­ние).Но вот уже без подделки тебе показывают через стеклян­ную дверь, как она идет безмолвная, горестно опустив голову­да! твоя жена! по коридорам госбезопасности! ты погубил ее своим упрямством! она уже арестована! (а ее просто вызвали по повестке для какой-нибудь пустячной процедуры, в угово­ренную минуту пустили по коридору, но велели: головы не по­дымайте, иначе отсюда не выйдите!) - А то дают читать тебе
____________________________________________________________
(11)По жестоким законам Российской империи близкие род­ственники могли вообще отказаться от показаний. И если дали показания на предварительном следствии, могли по своей воле исключить их, не допустить до суда. Само по себе знакомство или родство с преступником странным образом даже не счита­лось тогда уликою!..
____________________________________________________________
ее письмо, точно ее почерком: я отказываюсь от тебя! после
того мерзкого, что мне о тебе рассказали, ты мне не нужен!
(А так как и жены такие, и письма такие в нашей стране отче­го ж не возможны, то остается тебе сверяться только с ду­шой: такова ли и твоя жена?).
От В.А.Корнеевой следователь Гольдман (1944) вымогал показания на других людей угрозами: " дом конфискуем, а тво­их старух выкинем на улицу". Убежденная и твердая в вере Корнеева нисколько не боялась за себя, она готова была стра­дать. Но угрозы Гольдмана были вполне реальны для наших за­конов, и она терзалась за близких.Когда к утру после ночи отвергнутых и изорванных протоколов Гольдман начинал писать какой-нибудь четвертый вариант, где обвинялась только уже одна она, Корнеева подписывала с радостью и ощущением душев­ной победы. Уж простого человеческого инстинкта - оправдать­ся и отбиться от ложных обвинений - мы себе не уберегаем, где там! Мы рады, когда удается всю вину принять на себя.(12)
Как никакая классификация в природе не имеет жестких перегородок, так и тут нам не удается четко отделить методы психические от физических. Куда, например, отнести такую за­баву:
10. З в у к о в о й способ. Посадить подследственного метров за шесть - за восемь и заставлять все громко говорить и повторять. Уже измотанному человеку это нелегко. Или сде­лать два рупора из картона и вместе с пришедшим товарищем следователем, подступая к арестанту вплотную, кричать ему в оба уха:" Сознавайся, гад!" Арестант оглушается, иногда те­ряет слух.Но это неэкономичный способ, просто следователям в однообразной работе тоже хочется позабавиться, вот и приду­мывают кто во что горазд.
11.Щ е к о т к а . - тоже забава. Привязывают или при­давливают руки и ноги и щекочут в носу птичьим пером. Арес­тант взвивается, у него ощущение будто сверлят в мозг.
12. Г а с и т ь п а п и р о с у о кожу подследсвен­ного (уже названо выше).
13. С в е т о в о й способ. Резкий круглосуточный
электрический свет в камере или боксе, где содержится арес­тант, непомерная яркая лампочка для малого помещения и белых стен (электричество, сэкономленное школьниками и домохозяй­ками!).Воспаляются веки, это очень больно. А в следственном кабинете на него снова направляют комнатные прожектора.
14.Такая придумка.Чеботарева в ночь под 1 мая 1933 года
(12)А теперь она говорит: "через 11 лет во время реаби­литации дали мне перечитать эти протоколы - и охватило меня ощущение душевной тошноты. Чем я могла тут гордиться!?"..-Я при реабилитации то же самое испытал, послушав выдержки из прежних своих протоколов. Согнули дугой - и стал как другой. А сейчас не узнаю себя - как я мог это подписывать и еще считать, что неплохо отделался?..
____________________________________________________________
в Хабаровском ГПУ всю ночь, двенадцать часов - не допрашива­ли, нет: - водили на допрос! Такой-то - руки назад! Вывели из камеры, быстро вверх по лестнице, в кабинет к следовате­лю. Выводной ушел. Но следователь не только не задав ни еди­ного вопроса, а иногда не дав Чеботареву и присесть, берет телефонную трубку:заберите из 107-го! Его берут, приводят в камеру. Только он лег на нары, гремит замок: Чеботарев! На допрос! Руки назад! А там: заберите из 107-го!
Да вообще методы воздействия могут начинаться задолго до следственного кабинета.
15.Тюрьма начинается с б о к с а , то есть ящика или шкафа.Человека, только что схваченного с воли, еще в лете его внутреннего движения, готового выяснить, спорить, бо­роться, на первом же тюремном шаге захлопывают в коробку, иногда с лампочкой и где он может сидеть, иногда темную и такую, что он может только стоять, еще и придавленный дверью. И держат его здесь несколько часов, полусуток, сут­ки. Часы полной неизвестности! - может, он замурован здесь на всю жизнь? Он никогда ничего подобного в жизни не встре­чал, он не может догадаться! Идут эти первые часы, когда все в нем еще горит от неоставленного душевного вихря.Одни пада­ют духом - и вот тут-то делать им первый допрос! Другие оз­лобляются - тем лучше, они сейчас оскорбят следователя, до­пустят неосторожность - и легче намотать им дело.
16.Когда не хватало боксов, делали еще и так. Елену Струтинскую в новочеркасском НКВД посадили на шесть суток в коридоре на табуретку- так, чтобы она ни к чему не прислоня­лась, не спала, не падала и не вставала. Это на шесть суток! А вы попробуйте просидите шесть часов!
Опять-таки в виде варианта можно сажать заключенного на высокий стул, вроде лабораторного, так чтоб ноги его не дос­тавали до пола, они хорошо тогда затекают. Дать посидеть ему часов 8-10.
А то во время допроса, когда арестант весь на виду, по­садить его на обыкновенный стул, но вот как: На самый кон­чик, на ребрышко сидения (еще вперед!еще вперед!), чтоб он только не сваливался, но чтоб ребро больно давило его весь допрос. И не разрешать ему несколько часов шевелиться. Толь­ко и всего? Да, только и всего. Испытайте!
17. По местным условиям бокс может заменяться дивизион­ной ямой, как это было в Гороховецких армейских лагерях во время Великой Отечественной войны. В такую яму, глубиною три метра, диаметром метра два, арестованный сталкивался, и там несколько суток под открытым небом, часом и под дождем, была для него и камера и уборная. А триста граммов хлеба и воду ему туда спускали на веревочке. Вообразите себя в этом поло­жении, да еще только что арестованного, когда в тебе все клокочет.
Общность ли инструкций всем Особым Отделам Красной Армии или сходство их бивуачного положения привели к большой расп­ространенности этого приема. Так, в 36-й мотострелковой ди­визии, участнице Халхин-Гола, стоявшей в 1941 году в мон­гольской пустыне, свежеарестованному, ничего не объясняя, давали (начальник Особого Отдела Самулев) в руки лопату и велели копать яму точных размеров могилы (уже пересечение с методом психологическим!).Когда арестованный углублялся больше, чем по пояс, копку приостанавливали, и велели ему садиться на дно: голова арестованного уже не была при этом видна. Несколько таких ям охранял один часовой, и казалось вокруг все пусто.(13) В этой пустыне подследственных держали под монгольским зноем непокрытых, а в ночном холоде неоде­тых, безо всяких пыток - зачем тратить усилия на пытки? Паек давали такой: в сутки сто граммов хлеба и один стакан воды. Лейтенант Чульпенев, богатырь, боксер, двадцати одного го­да, высидел так МЕСЯЦ.Через десять дней он кишел вшами. Че­рез пятнадцать дней его первый раз вызвали на следствие.
18.Заставить подследственного стоять на коленях - не в каком-то переносном смысле, а в прямом: на коленях и чтоб не присаживался на пятки, а в спину ровно держал.В кабинете следователя или в коридоре можно заставить так стоять 12 ча­сов, и 24 и 48 . (Сам следователь может уходить домой , спать , развлекаться, это разработанная система: около чело­века на коленях становиться пост, сменяются часовые.(14) Кого хорошо так ставить? Уже надломленного, уже склоняющего­ся к сдаче.Хорошо ставить так женщин. - Иванов-Разумник со­общает о варианте этого метода: поставив молодого Лордкипа­нидзе на колени, следователь измочился ему в лицо! И что же? Не взятый ничем другим, Лордкипанидзе был этим сломлен. Зна­чит, и на гордых хорошо действует...
19. А то как просто заставить с т о я т ь . Можно, чтоб стоял только во время допросов, это тоже утомляет и
сламывает. Можно во время допросов и сажать, но чтоб стоял
от допроса до допроса (выставляется пост, надзиратель сле­дит, чтобы не прислонялся к стене, а если заснет и грохнется
- пинать его и поднимать). Иногда и суток выстойки довольно, чтобы человек обессилел и показал что угодно.
20.Во всех этих выстойках по 3-4-5 суток обычно не дают пить.
Все более становится понятной комбинированность приемов психологических и физических.Понятно также, что все предшес­твующие меры соединяются с
21. Б е с с о н н и ц е й , совсем не оцененною Средне­вековьем: оно не знало об узости того диапазона, в котором
___________________________________________________________
(13)Это, видимо, - монгольские мотивы. В журнале" Ни­ва", 1914 г., 15 марта, стр.218 есть зарисовка монгольской тюрьмы: каждый узник заперт в свой сундук с малым отверстием для головы или пищи.Между сундуками ходит надзиратель.
(14)Ведь кто-то смолоду вот так и начинал - стоял часо­вым около человека на коленях. А теперь, наверно, в чинах, дети уже взрослые...
___________________________________________________________
человек сохраняет свою личность. Бессонница (да еще соеди­ненная с выстойкой, жаждой, ярким светом, страхом и неизвес­тностью - что твои пытки!?) мутит разум, подрывает волю, че­ловек перестает быть своим "я".("Спать хочется" Чехова, но там гораздо легче, там девочка может прилечь, испытать пере­рывы сознания, которые и за минуту спасительно освежают мозг). Человек действует наполовину бессознательно или вов­се бессознательно так что за его показания на него уже нель­зя обижаться...(15)
Так и говорилось: " Вы не о т к р о в е н н ы в сво­их показаниях, п о э т о м у вам не разрешается спать!"
Иногда для утонченности не ставили , а сажали на мягкий ди­ван, особенно располагающий ко сну (дежурный надзиратель си­дел рядом на том же диване и пинал при каждом зажмуре). Вот как описывает пострадавший (еще перед тем отсидевший сутки в клопяном боксе) свои ощущения после пытки: "Озноб от большой потери крови. Пересохли оболочки глаз, будто кто-то перед самыми глазами держит раскаленное железо. Язык распух от жажды, и как еж колет при малейшем шевелении. Глотательные спазмы режут горло.(16)
Бессонница - великое средство пытки и совершенно не ос­тавляющее видимых следов, ни даже повода для жалоб,разразись завтра невиданная инспекция.(17) "Вам спать не давали? Так здесь же не с а н а т о р и й ! Сотрудники тоже с вами вмес­те не спали" (да днем отсыпались).Можно сказать, что бессон­ница стала универсальным средством в Органах, из разряда пы­ток она перешла в самый распорядок госбезопасности и потому достигалась наиболее дешевым способом, без выставления ка­ких-то там постовых. Во всех следственных тюрьмах нельзя спать ни минуты от подъема до отбоя (в Сухановке и еще неко­торых для этого койка убирается на день в стену, в других - просто нельзя лечь и даже нельзя сидя опустить веки).А глав­ные допросы - все ночью.И так автоматически: у кого идет следствие, не имеет времени спать по крайней мере пять суток в неделю (в ночь на воскресенье и на понедельник следователи сами стараются отдыхать).
_____________________________________________________________
(15)А представьте себе в этом замутненном состоянии еще иностранца, не знающего по-русски, и дают ему что-то подпи­сать. Баварец Юп Ашенбреннер подписал вот так, что работал на душегубке. Только в лагере в 1954 г. он сумел доказать, что в это самое время учился в Мюнхене на курсах электрос­варщиков.
(16)Г.М-ч.
(17) Впрочем инспекция была невозможна и настолько НИ­КОГДА ее не было, что когда к уже заключенному министру гос­безопасности Абакумову она вошла в камеру в 1953 г., он рас­хохотался, сочтя за мистификацию.
_____________________________________________________________
22.В развитие предыдущего - с л е д о в а т е л ь с к и й к о н в е й е р . Ты не просто не спишь, но тебя трое-четверо суток непрерывно допрашивают сменные следователи.
23.Клопяной бокс, уже упомянутый.В темном дощаном шкафу разведено клопов сотни, может быть тысячи.Пиджак или гимнас­терку с сажаемого снимают, и тотчас на него, переползая со стен и падая с потолка, обрушиваются голодные клопы.Сперва он ожесточенно борется с ними, душит на себе, на стенах, задыхается от их вони, через несколько часов ослабевает и безропотно дает себя пить.
24.К а р ц е р ы. Как бы ни было плохо в камере, но кар­цер всегда хуже ее, оттуда камера всегда представляется ра­ем. В карцере человека изматывают голодом и обычно холодом (в Сухановке есть и горячие карцеры).Например, лефортовские карцеры не отапливаются вовсе, батареи обогревают только ко­ридор и в этом "обогретом" коридоре дежурные надзиратели ХО­ДЯТ в валенках и телогрейке. Арестанта же раздевают до белья, а иногда до одних кальсон и он должен в неподвижности (тесно) пробыть в карцере сутки-трое-пятеро (горячая баланда только на третий день).В первые минуты ты думаешь: не выдер­жу и часа. Но каким-то чудом человек высиживает свои пять суток, может быть, приобретая и болезнь на всю жизнь.
У карцеров бывают разновидности:сырость,вода.Уже после войны Машу Г. в черновицкой тюрьме держали босую два часа по щиколотки в ледяной воде - признавайся! (Ей было восемнад­цать лет, как еще жалко свои ноги и сколько еще с ними жить надо!).
25. Считать ли разновидностью карцера запирание стоя в нишу? Уже в 1933 году в Хабаровском ГПУ так пытали С.А.Чебо­тарева: заперли голым в бетонную нишу так, что он не мог по­догнуть колен, ин расправить и перемесить рук, ни повернуть головы. Это не все! Стала капать на макушку холодная вода (как хрестоматийно!..) и разливаться по телу ручейками. Ему, разумеется не объявили, что это все только на двадцать четы­ре часа. Страшно это, не страшно, - но он потерял сознание, его открыли на завтра как бы мертвым, он очнулся в больнич­ной постели. Его приводили в себя нашатырным спиртом, кофеи­ном, массажем тела. Он далеко не сразу мог вспомнить - отку­да он взялся, что было накануне.На целый месяц он стал него­ден даже для допросов. (Мы смеем предположить, что эта ниша и капающее устройство было сделано не для одного ж Чеботаре­ва. В 1949-м мой днепропетровец сидел в похожем, правда без капанья. Между Хабаровском и Днепропетровском да за 16 лет допустим и другие точки?)
26. Г о л о д уже упоминался при описании комбинирован­ного воздействия. Это не такой редкий способ: признание из
заключенного выголодить. Собственно, элемент голода, также
как и использование ночи, вошел во всеобщую систему воздейс­твия. Скудный тюремный паек, в 1933 невоенном году - 300 грамм, в 1945 на Лубянке - 450, игра на разрешении и запрете передач или ларька - это применяется сплошь ко всем, это универсально.Но бывает применение голода обостренное: вот так, как продержали Чульпенева месяц на ста граммах - и по­том перед ним, приведенным из ямы, следователь Сокол ставил котелок наваристого борща, клал полбуханки белого хлеба, срезанного наискосок (кажется, какое значение имеет, как срезанного? - но Чульпенев и сегодня настаивает: уж очень заманчиво было срезано) - однако, не накормил ни разу. И как же это все старо, феодально, пещерно! Только та и новинка, что применено в социалистическом обществе! - о подобных при­емах рассказывают и другие , это часто. Но мы опять переда­дим случаи с Чеботаревым, потому что он комбинированный очень. Посадили его на 72 часа в следовательском кабинете и единственное, что разрешали - вывод в уборную. В остальном не давали, ни есть, ни пить (рядом вода в графине), ни спать. В кабинете находилось все время три следователя.Они работали в три смены. Один постоянно (и молча, ничуть не тревожа подследственного!) что-то писал, второй спал на ди­ване, третий ходил по комнате и как только Чеботарев засы­пал, тут же бил его. Затем они менялись обязанностями. (Мо­жет их самих за неуправность перевели на казарменное положе­ние?) И вдруг принесли Чеботареву обед: жирный украинский борщ, отбивную с жареной картошкой и в хрустальном графине красное вино. Но всю жизнь имея отвращение к алкоголю, Чебо­тарев не стал пить вина, как ни заставлял его следователь (а слишком заставлять не мог, это уже портило игру). После обе­да ему сказали: " А теперь подписывай, что ты показал при двух свидетелях"! - т.е., что молча было сочинено при одном спавшем и одном бодрствующем следователе. С первой же стра­ницы Чеботарев увидел, что со всеми видными японскими гене­ралами он был запросто и ото всех получил шпионское задание. И он стал перечеркивать страницы. Его избили и выгнали. А взятый вместе с ним другой КВЖД-инец Благинин все то же пройдя, выпил вино, в приятном опьянени подписал - и был расстрелян. (Три дня голодному что такое единая рюмка! а тут графин).
27.Битье, не оставляющее следов. Бьют и резиной, бьют и колотушками и мешками с песком. Очень больно, когда бьют по костям, например, следовательским сапогом по голени, где кость почти на поверхности. Комбрига Карпунича-Бравена били 21 день подряд.(Сейчас говорит: "и через 30 лет все кости болят и голова").Вспоминая свое и по рассказам он насчитыва­ет 52 приема пытки. Или вот еще как : зажимают руки в специ­альном устройстве - так, чтобы ладони подследственного лежа­ли плашмя на столе - и тогда бьют ребром линейки по суставам
- можно взвопить! Выделять ли из битья особо - выбивание зу­бов? (Карпуничу выбили восемь).(18) - Как всякий знает, удар кулаком в солнечное сплетение перехватывая дыхание , не ос­тавляет ни малейших следов. Лефортовский полковник Сидоров же после войны применял вольный удар галошей по свисающим мужским придаткам (футболисты, получившие мячом в пах, могут этот удар оценить).С этой болью нет сравнения, и обычно те­ряется сознание.(19)
28.В Новоросиийском НКВД изобрели машинки для зажима­ния ногтей. У многих новороссийских потом на пересылках ви­дели слезшие ногти.
29. А с м и р и т е л ь н а я р у б а ш к а ?
30. А п е р е л о м п о з в о н о ч н и к а ? (все то же хабаровское ГПУ, 1933 год).
31. А в з н у з д а н и е ("л а с т о ч к а ")?
Это - метод сухановский, но и архангельская тюрьма знает его
(следователь Ивков, 1940 г.).Длинное суровое полотенце зак­ладывается тебе через рот (взнуздание), а потом через спину привязывается концами к пяткам. Вот так колесом на брюхе с хрустящей спиной без воды и еды полежи суточек двое.(20)
Надо ли перечислять дальше? Много ли еще перечислять?
Чего не изобретут праздные, сытые, бесчувственные?..
Брат мой! Не осуди тех, кто так попал, кто оказался слаб и подписал лишнее...Не кинь в них камень.
*
* *
Но вот что. Ни этих пыток, ни даже самых "легких" прие­мов не нужно, чтобы получить показания из большинства, чтобы в железные зубы взять ягнят неподготовленных и рвущихся к своему теплому очагу. Слишком неравно соотношение сил и по­ложений.
О, в каком новом виде, изобилующем опасностями, - под­линными африканскими джунглями представляется нам из следо­вательского кабинета наша прошлая прожитая жизнь! А мы счи­тали ее такой простой!
Вы, А, и друг ваш Б, годами друг друга зная и вполне друг другу доверяя, при встречах смело говорили о политике малой и большой. И никого не было при этом. И никто не мог вас подслушать. И вы не донесли друг на друга, отнюдь.
Но вот вас,А, почему-то наметили, выхватили из стада за ушки и посадили.И почему-нибудь, ну может быть не без чьего-то доноса на вас, и не без вашего перепуга за близких, и не без маленькой бессонницы, и не без карцерочка, вы реши-
____________________________________________________________
(18)У секретаря Карельского обкома Г.Куприянова, поса­женного в 1949-м, иные выбитые зубы были простые, они не в счет, а иные - золотые.Так сперва давали квитанцию, что взя­ты на хранение. Потом спохватились и квитанцию отобрали.
(19)В 1918 г. московский ревтрибунал судил бывшего над­зирателя царской тюрьмы Бондаря. Как ВЫСШИЙ пример его жес­токости стояло в обвинении, что " в о д н о м случае уда­рил политзаключенного с такой силой, что у того лопнула ба­рабанная перепонка". (Крыленко "За пять лет". - стр.16)
(20)Н.К.Г.
ли на себя махнуть рукой, но уж других не выдавать ни за
что! И в четырех протоколах вы признали и подписали, что вы,
- заклятый враг советской власти, потому что рассказывали анекдоты о вожде, желали вторых кандидатов на выборах, и за­ходили в кабину, чтобы вычеркнуть единственного, да не было чернил в чернильнице, а еще на вашем приемнике был 16-метро­вый диапазон и вы старались через глушение что-нибудь расс­лышать из западных передач.Вам десятка обеспечена, однако ребра целы, воспаления легких пока нет, вы никого не продали и кажется умно выкрутились. Уже вы высказываете в камере, что наверно следствие ваше подходите к концу.
Но чу! Неторопливо любуясь своим почерком, следователь начинает заполнять протокол N5 . Вопрос: были ли вы дружны с Б? Да. Откровенны с ним в политике? Нет, нет, я ему не дове­рял. Но вы часто встречались? Не очень. Ну, как же не очень? По показаниям соседей он был у вас только за последний месяц
- такого-то, такого-то, и такого-то числа. Был?Ну, может быть. При этом замечено, что, как всегда, вы не выпивали, не шумели, разговаривали очень тихо, не слышно было в коридор. (Ах, выпивайте, друзья! бейте бутылки! материтесь погромче!
- это делает вас благонадежными! )- Ну, так что ж такого? -
И вы тоже у него были, вот вы по телефону сказали: мы тогда провели с тобой такой содержательный вечер. Потом вас видели на перекрестке - вы простяли с ним полчаса на холоде, и у вас были хмурые лица, недовольные выражения, вот вы кстати даже сфотографированы во время этой встречи. (Техника аген­тов, друзья мои, техника агентов!) Итак - о ч е м вы разговаривали при этих встречах?
О чем?!..Это сильный вопрос! Первая мысль - вы забыли, о чем вы разговаривали. Разве вы обязаны помнить? Хорошо, забыли первый разговор. И второй тоже? И третий тоже? И даже
- содержательный вечер? И - на перекрестке. И разговоры с
В.? И разговоры с Г.? Нет, думаете вы, "забыл" - это не вы­ход, на этом не продержишься. И ваш сотрясенный арестом, за­щемленный страхом, омутненный бессоницей и голодом мозг ищет: как бы изловчиться поправдоподобней и перехитрить сле­дователя.
О чем?!..Хорошо, если вы разговаривали о хоккее (это во всех случаях самое спокойное, друзья!), о бабах, даже и о науке - тогда можно повторить (наука - недалека от хоккея, только в наше время в науке все засекречено, и можно схва­тить по Указу о разглашении). А если на самом деле вы гово­рили о новых арестах в городе? О колхозах? (и, конечно, пло­хо, ибо кто ж о них говорит хорошо?). О снижении производст­венных расценок? Вот вы хмурились полчаса на перекрестке - о чем вы там говорили?
Может быть, Б арестован (следователь уверяет вас, что - да, и уже дал на вас показания, и сейчас его ведут на очную ставку). Может быть, преспокойно сидит дома, но на допрос его выдернут и оттуда и сличат у него : о чем вы тогда хму­рились на перекрестке?
- 87 -
Сейчас-то, поздним умом, вы поняли: жизнь такая, что всякий раз, расставаясь, вы должны были уговориться и четко запомнить: о чем бишь мы сегодня говорили? Тогда при любых допросах ваши показания сойдутся. Но вы не договорились? Вы все-таки не представляли, какие это джунгли.
Сказать, что вы договаривались поехать на рыбалку? А Б скажет, что ни о какой рыбалке речи не было, говорили о за­очном обучении. Не облегчив следствия, вы только туже закру­тите узел: о чем? о чем? о чем?
У вас мелькает мысль - удачная? или губительная? - надо рассказать как можно ближе к тому, что на самом деле было (разумеется, сглаживая все острое и опуская все опасное) - ведь говорят же, что надо лгать всегда поближе к правде. Авось, и Б так же догадается, расскажет что-нибудь около этого, показания в чем-то совпадут, и от вас отвяжутся.
Через много лет вы поймете, что это была совсем нера­зумная идея, и что гораздо правильней играть неправдоподоб­ного круглейшего дурака: не помню ни дня своей жизни, хоть убейте.Но вы не спали трое суток. Вы еле находите силы сле­дить за собственной мыслью и за невозмутимостью своего лица. И времени вам на размышление - ни минуты. И сразу два следо­вателя (они) любят друг к другу в гости ходить) уперлись в вас : о чем? о чем? о чем?
И вы даете показание: о колхозах говорили (что не все еще налажено, но скоро наладится). О понижении расценок го­ворили...Что именно говорили? Радовались, что понижают? Но нормальные люди так не могут говорить, опять неправдоподоб­но. Значит, чтобы быть вполне правдоподобным: немножко жало­вались, что немножко прижимают расценками.
А следователь пишет протокол сам, он переводит на свой язык: в эту нашу встречу мы клеветали на политику партии и правительства в области заработной платы.
И когда-нибудь Б упрекнет вас: эх, растяпа, а я сказал
- мы о рыбалке договаривались...
Но вы хотели быть хитрее и умнее вашего следователя! У вас быстрые изощренные мысли! Вы интеллигенты! И вы перемуд­рили...
В "Преступлении и наказании" Порфирий Петрович делает Раскольникову удивительно тонкое замечание, его мог изыскать только тот, кто сам через эти кошки-мышки прошел - что, мол, с вами, интеллигентами, и версии своей мне строить не надо,
- вы сами ее построите и мне готовую принесете. Да, это так!
Интеллигентный человек не может отвечать с прелестной бесс­вязностью чеховского "злоумышленника".Он обязательно поста­рается всю историю, в которой его обвиняют, построить как угодно лживо, но-связано.
А следователь-мясник не связности этой ловит, а только две-три фразочки. Он-то знает, что почем. А мы - ни к чему не подготовлены!..
Нас просвещают и готовят с юности - к нашей специаль­ности; к обязанностям гражданина; к воинской службе;к уходу за своим телом; к приличному поведению; даже и к пониманию изящного (ну, это не очень).Но ни образование, ни воспита­ние, ни опыт ничуть не подводят нас к величайшему испытанию жизни: к аресту ни за что и к следствию ни о чем. Романы, пьесы, кинофильмы (самим бы их авторам испить чашу ГУЛага!) изображают нам тех, кто может встретиться в кабинете следо­вателя, рыцарями истины и человеколюбия, отцами родными. - О чем только не читают нам лекций! и даже загоняют на них! -но никто не прочтет лекции об истинном и расширительном смысле уголовных кодексов, да и сами кодексы не выставлены в библи­отеках,не продаются в киосках, не попадаются в руки беспеч­ной юности.
Почти кажется сказкой, что где-то, за тремя морями, подследственный может воспользоваться помощью адвоката. Это значит, в самую тяжелую минуту борьбы иметь подле себя свет­лый ум, владеющий всеми законами!
Принцип нашего следствия еще и в том, чтобы лишить под­следственного даже знания законов.
Предъявляется обвинительное заключение...(кстати: "Рас­пишитесь на нем" " Я с ним не согласен" "Распишитесь" " Но я ни в чем не виноват!") ...вы обвиняетесь по статьям 58-10 часть 2 и 58-11 уголовного кодекса РСФСР.Распишитесь! - Но что гласят эти статьи? Дайте прочесть кодекс! " У меня его нет. - Так достаньте у начальника отдела! - У него его тоже нет.Расписывайтесь! - Но я прошу его показать! - Вам не по­ложено его показывать, он пишется не для вас, а для нас. Да он вам и не нужен, я вам так объясню: эти статьи - как раз все то, в чем вы виноваты.Да ведь вы сейчас распишитесь не в том, что вы согласны, а в том, что прочли, что обвинение предъявлено вам.
В какой-то из бумажонок вдруг мелькает новое сочетание букв: УПК. Вы настораживаетесь: чем отличается УПК от УК?Ес­ли вы попали в минуту доброго расположения следователя, он объяснит вам: Уголовно-Процессуальный кодекс. Как? Значит, даже не один, а целых два полных кодекса остаются вам неиз­вестными в то самое время, когда по их правилам над вами на­чалась расправа?!
...С тех пор прошло десять лет, потом пятнадцать. По­росла густая трава на могиле моей юности. Отбыт был и срок, и даже бессрочная ссылка. И нигде - ни в " культурно-воспи­тательных" частях лагерей, ни в районных библиотеках, ни да­же в средних городах, - нигде я в глаза не видел, в руках не держал, не мог купить, достать и даже СПРОСИТЬ кодекса со­ветского права!(21) И сотни моих знакомых арестантов,прошед­шие следствие, суд, да еще и не единожды, отбывшие лагеря и
-----------------------------------------------------------
(21)Знающие атмосферу нашей подозрительности понимают, почему нельзя было спросить кодекс в народном суде или в ра­йисполкоме. Ваш интерес к кодексу был бы явлением чрезвычай­ным: или вы готовитесь к преступлению или заметаете следы!
-----------------------------------------------------------
ссылку - никто из них тоже кодекса не видел и в руках не
держал!
И только когда оба кодекса уже кончали последние дни своего тридцатипятилетнего существования и должны были вот-вот замениться новыми, - только тогда я увидел их, двух братишек беспереплетных: УК и УПК, на прилавке в московском метро (решили спустить их за ненадобностью).
И теперь я с умилением читаю. Например, УПК :
статья 136 - Следователь не имеет права домогаться
показания или сознания обвиняемого путем насилия и
угроз. (Как в воду смотрели!)
статья 111 - Следователь обязан выяснить обстоя­тельства, так-же и оправдывающие обвиняемого,так­же и смягчающие его вину.
("Но я устанавливал советскую власть в Октябре!..Я рас­стреливал Колчака! ..Я раскулачивал!..Я дал государству де­сять миллионов рублей экономии!..Я дважды ранен в последнюю войну!.. Я трижды орденоносец!..-
ЗА ЭТО МЫ ВАС НЕ СУДИМ! - оскаливается история зуба-
ми следователя.- Что вы сделали хорошего - это к делу не от­носится).
статья 139 - Обвиняемый имеет право писать показания собственноручно, а в протокол, написанный следовате­лем, требовать внесения поправок.
(Эх, если бы это вовремя знать!Верней: если бы это было действительно так! Но как милости и всегда тщетно просим мы следователя не писать: " мои гнусные клеветнические измышле­ния" вместо " мои ошибочные высказывания","наш подпольный склад оружия" вместо "мой заржавленный финский нож").
О, если бы подследственным преподавали бы сперва тюрем­ную науку! Если бы сначала проводили следствие для репети­ции, а уж потом настоящее... С повторниками 1948-го года ведь не проводили же всей этой следственной игры - впустую было бы. Но у первичных опыта нет, знаний нет! И посовето­ваться не с кем.
Одиночество подследственного! - вот еще условие успеха неправедного следствия! На одинокую стесненную волю должен размозжающе навалиться весь аппарат. От мгновения ареста и весь первый ударный период следствия арестант должен быть в идеале одинок: в камере, в коридоре, на лестницах, в кабине­тах - нигде он не должен столкнуться с подобным себе, не в чьей улыбке, ни в чьем взгляде не почерпнуть сочувствия, со­вета, поддержки. Органы делают все, чтобы затмить для него будущее и исказить настоящее, представить арестованными его друзей и родных, найденными - вещественные доказательства. Преувеличить свои возможности расправы с ним и с его близки­ми, свои права на прощение (которых у Органов вовсе нет).Связать искренность "раскаяния" со смягчением приговора и лагерного режима (такой связи отроду не было).В коротку пору, пока арестант потрясен, измучен и невменяем, получить от него как можно больше ни в чем не виноватых лиц, (иные так падают духом, что даже просят не читать им вслух прото­колов, нет сил, а лишь давать подписывать, лишь давать под­писывать) - и только тогда из одиночки отпустить его в боль­шую камеру, где он с поздним отчаянием обнаружит и перечтет свои ошибки.
Как не ошибиться в этом поединке? Кто бы не ошибся?
Мы сказали "в идеале должен быть одинок". Однако в тю­ремном переполнении 37-го года (да и 45-го тоже) этот иде­альный принцип одиночества свежевзятого подследственного не мог быть соблюден. Почти с первых же часов арестант оказы­вался в густо-населенной общей камере.
Но тут были свои достоинства, перекрывавшие недочет. Избыточность наполнения камеры не только заменяла сжатый одиночный бокс, она проявлялась как первоклассная п ы т к а, особенно тем драгоценная, что длилась целыми сутками и неде­лями - и безо всяких усилий со стороны следователей: арестан­ты пытались арестантами же! Наталкивалось в камеру столько арестантов, чтобы не каждому достался кусочек пола, чтобы люди ходили по людям и даже вообще не могли передвигаться, чтобы сидели друг у друга на ногах.Так, в кишеневских КПЗ в 1945 году в одиночку вталкивали по ВОСЕМНАДЦАТЬ человек, в Луганске в 1937 - по ПЯТНАДЦАТЬ(22),а Иванов-Разумник в 1938 году в стандартной бутырской камере на 25 человек сидел в составе СТА СОРОКА (уборные так перегружены, что оправка только раз в сутки и иногда даже ночью, как и прогулка!)(23) Он же в Лубянском приемном "собачнике" подсчитал, что целыми
-------------------------------------------------------------
(22)И следствие шло у них по 8-10 месяцев."Небось К л и м в такой одиночке один сидел" - говорили ребята, (да еще си­дел ли?)
(23)В тот год в Бутырках свежеарестованные (уже обрабо­танные баней и боксами) по несколько суток сидели на сту­пеньках лестниц, ожидая, когда уходящие на этапы освободят камеры.Т-в сидел в Бутырках семью годами раньше, в 1931-м, говорит: все забито под нарами, лежали на асфальтовом полу. Я сидел семью годами позже в 1945-м, - то же самое. Но не­давно от М.К. Б-ч я получил ценное личное свидетельство о бутырской тесноте ДЕВЯТЬСОТ ВОСЕМНАДЦАТОГО года: в октябре того года (второй месяц красного террора) было так полно, что даже в прачечной устроили женскую камеру на 70 человек! Да когда ж тогда Бутырки стояли порожние?
(24)Ну да это тоже не чудо: и во Владимирской
в н у т р я н к е в 1948г. в камере 3 на 3 метра постоян­но стояли 30 человек! (С. Потапов).
---------------------------------------------------------- неделями их приходилось на 1 квадратный метр пола по ТРИ че­ловека (прикиньте, разместитесь!)(24), в собачнике не было окна или вентиляции, от тел и дыхания температура была 40-50 градусов(!), все сидели в одних кальсонах (зимние вещи под­ложив под себя), голые тела их были спрессованы, и от чужого пота кожа заболевала экземой.Так сидели они НЕДЕЛЯМИ, им не давали ни воздуха, ни воды (кроме баланды и чая утром).(25)
Если при этом параша заменяла все виды оправки (или, наоборот, от оправки до оправки не было в камере параши, как в некоторых сибирских тюрьмах);если ели по четверо из одной миски - и друг у друга на коленях;если то и дело кого-то вы­дергивали на допрос, а кого-то вталкивали избитого, бессон­ного и сломленного;если вид этих сломленных убеждал лучше всяких следовательских угроз;а тому, кого месяцами не вызы­вали, уже любая смерть и любой лагерь казались легче их скорченного положения, - так может быть это вполне заменяло теоретически идеальное одиночество? И в этой каше людской не всегда решишься, кому открыться, и не всегда найдешь, с кем посоветоваться. И скорее поверишь пыткам и избиениям не тог­да, когда следователь тебе грозит, а когда показывают сами люди.
От самих пострадавших ты узнаешь, что дают соленую клизму в горло и потом на сутки в бокс мучится от жажды (Карпунич).Или теркой стирают спину до крови и потом мочат скипидаром. (Комбригу Рудольфу Пинцову досталось и то, и другое, и еще иголки загоняли под ногти, и водой наливали до распирания - требовали, чтобы подписал протокол, что хотел на октябрьском параде двинуть бригаду танков на правитель­ство.)(26) А от Александрова, бывшего заведующего художест­венным отделом ВОЕС - с перебитым позвоночником, клонящегося на бок, не могущего сдерживать слез, можно узнать, как БЬЕТ (в 1948 году ) сам Абакумов.
Да,да, сам министр госбезопасности Абакумов отнюдь не гнушается этой черной работы (Суворов на передовой!),он не прочь иногда взять резиновую палку в руки.Тем более охотно бьет его заместитель Рюмин. Он делает это на Сухановке в "генеральском" следовательском кабинете.Кабинет имеет по стенам панель под орех, шелковые портьеры на окнах и дверях, на полу большой персидский ковер. Чтобы не попортить этой красоты, для избиваемого постилается сверх ковра грязная до­рожка в пятнах крови. При побоях помогает Рюмину не простой надзиратель, а полковник." Так,- вежливо говорит Рюмин, пог-
----------------------------------------------------------
(25)Вообще в книге Иванова-Разумника много поверхност­ного, личного, утомительно-однообразны шутки.Но быт камер 1937-38 года там очень хорошо описан.
(26)На самом же деле он в е л бригаду на параде,но почему-то же не двинул. Впрочем это не засчитывается. Одна-
ко, после своих универсальных пыток он получил... 10 лет по
ОСО.Настолько сами жандармы не верили в свои достижения.
лаживая резиновую дубинку диаметром сантиметра в четыре, -
испытание бессоницей вы выдержали с честью - (Ал-др Д. хит­ростью сумел продержаться месяц без сна - он спал стоя) -
Теперь попробуем дубинку. У нас больше двух-трех сеансов не выдерживают. Спустите брюки, ложитесь на дорожку". Полковник садится избиваемому на спину.А.Д.собирается с ч и т а т ь удары.Он еще не знает что такое удар резиновой палкой по се­далищному нерву, если ягодица опала от долгого голодания.От­дается не в место удара - раскалывается голова. После первого же удара избиваемый безумеет от боли, ломает ногти о дорож­ку. Рюмин бьет, стараясь правильно попадать.Полковник давит своей тушей- как раз работа для трех больших погонных звезд ассистировать всесильному Рюмину! (После сеанса избитый не может идти, его и не несут, конечно, отволакивают по полу. Ягодица вскоре распухнет так, что невозможно брюки застег­нуть, а рубцов почти не осталось. Разыгрывается дикий понос, и сидя на параше в своей одиночке Д.хохочет. Ему предстоит еще и второй сеанс и третий, лопнет кожа, Рюмин остервенясь, примется бить его в живот, пробьет брюшину, в виде огромной грыжи выкатятся кишки, арестанта увезут в Бутырскую больницу с перитонитом и временно прервутся попытки заставить его сделать подлость.)
Вот как могут и тебя затязать! После этого просто лас­кой отеческой покажется, когда кишиневский следователь Дани­лов бьет священника Виктора Шиповальникова кочергой по за­тылку и таскает за косы (священников удобно так таскать; а мирских можно - за бороду, и проволакивать из угла в угол кабинета. А Рихарда Охолу - финского красногвардейца, учас­тника ловли Сиднея Рейли и командира роты при подавлении Кронштадского восстания, поднимали щипцами то за один то за другой большой его ус и держали по десять минут так, чтобы ноги не доставали пола.)
Но самое страшное, что с тобой могут сделать, это: раз­деть ниже пояса, положить на спину на полу, ноги развести, на них сядут подручные (славный сержантский состав), держа тебя за руки, а следователь - не гнушаются тем и женщины - становятся между твоих разведенных ног и, носком своего бо­тинка (своей туфли) постепенно, умеренно и все сильней, при­щемляя к полу то, что делало тебя когда-то мужчиной, смотрит тебе в глаза и повторяет, повторяет свои вопросы или предло­жения предательства. Если он не нажмет прежде времени чуть сильней, у тебя будет еще пятнадцать секунд вскричать, что ты все признаешь, что ты готов посадить и тех двадцать чело­век, которых от тебя требуют, или оклеветать в печати свою любую святыню...
И суди тебя Бог, а не люди...
-"Выхода нет! Надо во всем признаваться!" - шепчут под­саженные в камеру наседки.
-Простой расчет: сохранить здоровье! - говорят трезвые люди.
-Зубы потом не вставят, - кивают тебе, у кого их уже нет.
-Осудят все равно, хоть признавайся, хоть не признавай­ся, - заключают постигшие суть.
-Тех, кто не подписывают - расстреляют! - еще кто-то пророчит в углу. - Чтоб отомстить. Чтоб концов не осталось: как следствие велось.
-А умрешь в кабинете, объявят родственникам: лагерь без права переписки. И пусть ищут.
А если ты оротодокс, то к тебе подберется другой орто­докс, и враждебно оглядываясь, чтоб не подслушали непосвя­щенные, станет горячо толкать тебе в ухо:
-Наш долг - поддерживать советское следствие. Обстанов­ка - боевая. Мы сами виноваты: мы были слишком мягкотелы, и вот развелась эта гниль в стране. Идет жестокая тайная вой­на. Вот и здесь вокруг нас - враги, слышишь, как высказыва­ются? Не обязана же партия отчитываться перед каждым из нас
- зачем и почему.Раз требуют - значит, надо подписывать.
И еще один ортодокс подбирается:
-Я подписал на тридцать пять человек, на всех знакомых. И вам советую: как можно больше фамилий, как можно больше увлекайте за собой! Тогда станет очевидным, что это неле­пость, и всех выпустят.
А Органам именно это и нужно! Сознательность Ортодокса и цели НКВД естественно совпали. НКВД и нужен этот стрельча­тый веер имен, это расширенное воспроизводство их.Это - и признак качества их работы и колки для накидывания новых ар­канов. "Сообщников! Сообщников! Единомышленныиков!" - напор­но вытряхивали из всех. (Говорят, Р. Ралов назвал своим со­общником кардинала Ришелье, внесли его в протоколы - и до реабилитационного допроса 1956 года никто не удивился.)
Уж кстати об ортодоксах.Для такой ЧИСТКИ нужен был Ста­лин,да, но и партия же была нужна такая: большинство их, стоявших у власти, до самого момента собственной посадки безжалостно сажали других, послушно уничтожали себе подобных по тем же самым инструкциям, отдавали на расправу любого вчерашнего друга или соратника. И все крупные большевики, увенченные теперь ореолом мучеников, успели побыть и палача­ми других большевиков (уж не считая, как прежде того, они все были палачами беспартийных).Может быть 37-й год и НУЖЕН был для того, чтобы показать, как малого стоит все их МИРО­ВОЗЗРЕНИЕ, которым они так бодро хорохорились, разворашивая Россию, громя ее твердыни, топча ее святыни, - Россию, где им с а м и м ТАКАЯ расправа никогда не угрожала.Жертвы большевиков с 1918 по 1936 никогда не вели себя так ничтож­но, как ведущие большевики, когда пришла гроза на них. Если подробно рассматривать всю историю посадок и процессов 1936-38 годов, то главное отвращение испытываешь не к Стали­ну с подручными, а к унизительно-гадким подсудимым - омерзе­ние к душевной низости их после прежней гордости и неприми­римости.
...И как же? как же устоять тебе? - чувствующему боль, слабому, с живыми привязанностями, неподготовленному?..
Что надо, чтобы быть сильнее следователя и всего этого капкана?
Надо вступить в тюрьму, не трепеща за свою оставленную теплую жизнь. Надо на пороге сказать себе: жизнь окончена, немного рано, но ничего не поделаешь.На свободу я не вернусь никогда.Я обречен на гибель - сейчас или несколько позже, но позже будет даже тяжелей, лучше раньше. Имущества у меня больше нет.Близкие умерли для меня - и я для них умер.Тело мое с сегодняшнего дня для меня - бесполезное, чужое тело. Только дух мой и моя совесть остаются мне дороги и важны.
И перед таким арестантом - дрогнет следствие!
Только тот победит, кто от всего отрекся!
Но как обратить свое тело в камень?
Ведь вот из бердяевского кружка сделали марионеток для суда, а из него самого не сделали. Его хотели втащить в про­цесс, арестовывали дважды, водили (1922г.) на ночной допрос к Дзержинскому, там и Каменев сидел (значит тоже не чуждался идеологической борьбы посредством ЧК).Но Бердяев не унижал­ся, не умолял, а изложил им твердо те религиозные и нравст­венные принципы, по которым не принимает установившейся в России власти - и не только признали его бесполезным для су­да, но - освободили.
ТОЧКА ЗРЕНИЯ есть у человека!
Н.Столярова вспоминает свою соседку по бутырским нарам в 1937 г. старушку. Ее допрашивали каждую ночь.Два года на­зад у нее в Москве проездом ночевал бежавший из ссылки быв­ший митрополит. - "Только не бывший, а настоящий! Верно, я удостоилась его принять".
-Так, хорошо. А к кому он дальше поехал из Москвы?"
-"Знаю.Но не скажу!" (Митрополит через цепочку верующих бежал в Финляндию).Следователи менялись и собирались группа­ми, кулаками махали перед лицом старушонки, она же им: "Ни­чего вам со мной не сделать хоть на куски режьте. Ведь вы начальства боитесь, друг друга боитесь, даже боитесь меня убить. ("Цепочку потеряют".)А я - не боюсь ничего! Я хоть сейчас к Господу на ответ!"
Были, были такие в 37-м, кто с допроса не вернулся в камеру за узелком. Кто избрал смерть, но не подписал ни на кого.
Не сказать, чтоб история русских революционеров дала нам лучшие примеры твердости. Но тут и сравнения нет, потому что наши революционеры никогда не знавали, что такое настоя­щее хорошее следствие с пятьюдесятью двумя приемами.
Шешковский не истязал Радищева.И Радищев, по обычаю то­го времени прекрасно знал, что сыновья его все так же будут служить гвардейскими офицерами, и никто не перешибет их жиз­ни. И родового поместья Радищева никто не конфискует. И все же в своем коротком двухнедельном следствии этот выдающийся человек отрекся от убеждений своих, от книги - и просил по­щады.
Николай 1 не имел догадки арестовать декабристских жен, заставить их кричать в соседнем кабинете или самих декабрис­тов подвергнуть пытками - но он не имел на то и надобности. Даже Рылеев "отвечал пространно, откровенно, ничего не утаи­вая". Даже Пестель р а с к о л о л с я и назвал своих товарищей (еще в о л ь н ы х ), кому поручил закопать "Русскую правду", и самое место закопки. (27) Редкие ,как Лу­нин, блистали неуважением и презрением к следственной комис­сии.Большинство же держалось бездарно, запутывали друг дру­га, многие униженно просили о прощении! Завалишин все валил на Рылеева. Е.П. Оболенский и С.П. Трубецкой поспешили даже оговорить Грибоедова, - чему и Николай 1 не поверил.
Бакунин в "Исповеди" униженно самооплевывался перед Ни­колаем 1 и тем избежал смертной казни. Ничтожность духа? Или революционная хитрость?
Казалось бы - что за избранные по самоотверженности должны были быть люди, взявшиеся убить Александра 11? Они ведь знали, на что шли! Но вот Гриневицкий разделил участь царя, а Рысаков остался жив и попал в руки следствия. И в ТОТ ЖЕ ДЕНЬ он уже з а в а л и в а л явочные квартиры и участников заговора, в страхе за свою молоденькую жизнь он спешил сообщить правительству больше сведений, чем то могло в нем предполагать! Он захлебывался от раскаяния, он предла­гал "разоблачить все тайны анархистов".
В конце же прошлого века и в начале нынешнего жандармс­кий офицер тотчас брал вопрос НАЗАД , если подследственный находил его неуместным или вторгающимся в область интимного.
- Когда в Крестах в 1938 году старого политкаторжанина Зе­ленского выпороли шомполами, как мальчишке сняв штаны, он расплакался в камере: " Царский следователь не смел мне даже ТЫ сказать!" - Или вот, например, из одного современного ис­следования (28) мы узнаем, что жандармы захватили рукопись ленинской статьи " О чем думают наши министры?" но не суме­ли через нее добраться до автора:
"На допросе жандармы, к а к и с л е д о в а л о
о ж и д а т ь (курсив здесь и далее мой.- А.С.) узнали от Ванеева (студента) немного. Он им сообщил в с е г о - н а в с е г о , что найденные у него рукописи были принесены к нему для хранения за несколько дней до обыска в общем свертке одним лицом, к о т о р о е о н н е ж е л а е т н а з в а т ь. Следователю н и ч е г о н е о с т а в а­л о с ь (как? а ледяной воды по щиколотки? а соленая клизма? а рюминская палочка?..) как подвергнуть рукопись эксперти-
------------------------------------------------------------- (27)А причина отчасти та, что будет потом у Бухарина:
ведь на следствии их допрашивают сословные братья.И естест­венно их желание все ОБЪЯСНИТЬ.
(28)"Новый мир" 1962 - N4 -Р.Пересветов.
зе." Ну и ничего не нашли. - Пересветов, кажется, и сам от­тянул сколько-то годиков и легко мог бы перечислить, что еще оставалось следователю, если перед ним сидел хранитель статьи "О чем думают наши министры"!
Как вспоминает С.П.Мельгунов: "то была царская тюрьма, блаженной памяти тюрьма, о которой политическим заключенным теперь остается вспоминать почти с радостным чувством".(29)
Тут - сдвиг представления, тут - совсем другая мерка. Как чумакам догоголевского времени нельзя внять скоростям реактивных самолетов, так нельзя охватить истинных возможно­стей следствия тем, кто не прошел приемную мясорубку ГУЛага.
В "Известиях" от 24.5.59 читатем : Юлию Румянцеву берут во внутреннюю тюрьму нацистского лагеря, чтобы узнать, где бежавший из того же лагеря ее муж. Она знает, но - отказыва­ется ответить! Для читателя несведущего - это образец геро­изма. Для читателя с горьким гулаговским прошлым это - обра­зец следовательской неповоротливости: Юлия не умерла под пытками, и не была доведена до сумасшествия, а просто через месяц живехонькая отпущена!
*
* *
Все эти мысли о том, что надо стать каменным, еще были совершенно неизвестны мне тогда. Я не только не готов был перерезать теплые связи с миром, но даже отнятие при аресте сотни трофейных фаберовских карандашей еще долго меня жгло. Из тюремной протяженности оглядываясь потом на свое следст­вие, я не имел основания им гордиться. Я, конечно, мог дер­жаться тверже и, вероятно, мог извернуться находчивей. За­темнение ума и упадок духа сопутствовали мне в первые неде­ли. Только потому воспоминания эти не грызут меня раскаяни­ем, что, слава Богу, избежал я кого-нибудь посадить. А близ­ко было.
Наше (с моим однодельцем Николаем В.) впадение в тюрьму носило характер мальчишеский, хотя мы были уже фронтовые офицеры.Мы переписывались с ним во время войны между двумя участками фронта и не могли, при военной цензуре, удержаться от почти открытого выражения в письмах своих политических негодований и ругательств, которыми мы поносили Мудрейшего из Мудрейших, прозрачно закодированного нами из Отца в П а х а н а . (Когда я потом в тюрьмах рассказывал о своем деле, то нашей наивностью вызывал только смех и удивление. Говорили мне, что других таких телят и найти нельзя. И я то­же в этом уверился. Вдруг, читая исследование о деле Алек-
-----------------------------------------------------------
(29)С.П.Мельгунов. Воспоминания и дневники, вып.1,Париж 1964 , стр. 139.
-----------------------------------------------------------_
сандра Ульянова, узнал, что они попались на том же самом -
на неосторожной переписке, и только это спасло жизнь Алек­сандру 111 1 марта 1887 года (30)
Высок, просторен, светел, с пребольшим окном был каби­нет моего следователя И.И.Езепова (страховое общество"Рос­сия" строилось не для пыток) - и, используя его пятиметровую высоту, повешен был четырехметровый вертикальный, во весь рост, портрет могущественного Властителя, которому я, пес­чинка, отдал свою ненависть. Следователь иногда вставал пе­ред ним и театрально клялся: " Мы жизнь за него готовы от­дать! Мы - под танки за него готовы лечь!" Перед этим почти алтарным величием портрета казался жалким мой бормот о ка­ком-то очищенном ленинизме, и сам я, кощунственный хулитель, был достоин только смерти.
Содержание наших писем давало по тому времени полновес­ный материал для осуждения нас обоих. Следователю моему не нужно было поэтому ничего изобретать для меня, а только ста­рался он накинуть удавку на всех, кому когда-нибудь писал я или кто когда-нибудь писал мне.Своим сверстникам и сверстни­цам я дерзко и почти с бравадой выражал в письмах крамольные мысли - а друзья почему-то продолжали со мной переписывать­ся! И даже в их встречных письмах тоже встречались какие-то подозрительные выражения.(31) И теперь Езепов подобно Порфи­рию Петровичу требовал от меня все это связно объяснить: ес-
------------------------------------------------------------
(30) Участник группы Андреюшкин послал в Харьков своему другу откровенное письмо: " я твердо верю, что самый беспо­щадный террор [у нас] будет и даже не в продолжительном бу­дущем...Красный террор мой - конек...Беспокоюсь за моего ад­ресата (он уже не первое такое письмо писал!- А.С.)...если он т о в о, то и меня могут тоже т о в о, а это нежелатель­но,ибо поволоку за собой много народа очень дельного".И пять недель продолжался неторопливый сыск по этому письму - через Харьков, чтобы узнать, кто писал его в Петербурге.Фамилия Андреюшкина была установлена только 28 февраля - и 1 марта бомбометатели уже с бомбами были взяты на Невском перед са­мым назначенным покушением!
------------------------------------------------------------
(31) Еще один школьный наш друг едва не сел тогда из-за меня.Какое облегчение было мне узнать, что он остался на свободе! Но вот через 22 года он мне пишет: "Из твоих опуб­ликованных сочинений следует, что ты оцениваешь жизнь однос­торонне...Объективно ты становишься знаменем фашиствующей реакции на западе, например, в ФРГ и США...Ленин, которого, я уверен, ты попрежнему почитаешь и любишь, да и старики Маркс и Энгельс осудили бы тебя самым суровым образом. Поду­май над этим!" Я и думаю: ах, жаль, что тебя тогда не поса­дили! Сколько ты потерял!..
------------------------------------------------------------
ли мы так выражались в подцензурных письмах, то что же мы
могли говорить с глазу на глаз? Не мог же я его уверить,
что вся резкость высказываний приходилось только на пись­ма... И вот помутненным мозгом я должен был сплести теперь что-то очень правдоподобное о наших встречах с друзьями (встречи упоминались в письмах), чтоб они приходились в цвет с письмами, чтобы были на самой грани политики - и все-таки не уголовный кодекс. И еще чтоб эти объяснения как одно ды­хание вышли из моего горла и убедили бы моего матерого сле­дователя в моей простоте, прибедненности, открытости до кон­ца. Чтобы - самое главное - мой ленивый следователь не скло­нился бы разбирать и тот заклятый груз, который я привез в своем заклятом чемодане - многие блокноты "Военного дневни­ка", написанного бледным твердым карандашом, игольчато-мел­кие, кое-где уже стирающиеся записи. Эти дневники были- моя претензия стать писателем. Я не верил в силу нашей удиви­тельной памяти, и все годы войны старался записывать все, что видел (это б еще полбеды) и все, что слышал от людей. Но мнения и рассказы, такие естественные на передовой, - здесь, в тылу выглядели мятежными, дышали тюрьмой для моих фронто­вых товарищей. - И чтоб только следователь не взялся попо­теть над моим "Военным дневником" и не вырвал бы оттуда жилу свободного фронтового племени - я, сколько надо было, раска­ивался и сколько надо было, прозревал от своих политических заблуждений. Я изнемогал от этого хождения по лезвию - пока не увидел, что никого не ведут ко мне на очную ставку;пока не повеяло явными признаками окончания следствия;пока на четвертом месяце все блокноты моего "Военного дневника" не зашвырнуты были в адский зев лубянской печи, не брызнули там красной лузгой еще одного погибшего на Руси романа и черными бабочками копоти не взлетели из самой верхней трубы.
Под этой трубой мы гуляли - в бетонной коробке, на кры­ше Большой Лубянки, на уровне шестого этажа. Стены еще и над шестым этажом возвышались на три человеческих роста. Ушами мы слышали Москву - перекличку автомобильных сирен.А видели
- только эту трубу, часового на вышке на седьмом этаже да тот несчастливый клочок божьего неба, которому досталось простираться над Лубянкой.
О, эта сажа! Она все падала и падала в тот первый пос­левоенный май.Ее так много было нашу каждую прогулку, что мы придумали между собой, будто Лубянка жжет свои архивы за тридевять лет. Мой погибший дневник был только минутной струйкой той сажи. И я вспомнал морозное утро в марте, когда я как-то сидел у следователя.Он задавал свои обычные грубые вопросы; записывал, искажая мои слова.Играло солнце в тающих морозных узорах просторного окна, через которое меня иногда очень подмывало выпрыгнуть - чтоб хоть смертью своей сверк­нуть по Москве, размозжиться с пятого этажа о мостовую, как в моем детстве мой неизвестный предшественник выпрыгнул в Ростове-на-Дону (из "Тридцать третьего"). В протайках окна виднелись московские крыши, крыши - и над ними веселые дым­ки. Но я смотрел не туда, а на курган рукописей, загрудивший всю середину полупустого тридцатиметрового кабинета, только что вываленный, еще не разобранный. В тетрадях, в папках, в самоделковых переплетах, скрепленными и нескрепленными пач­ками и просто отдельными листами - надмогильным курганом погребенного человеческого духа лежали рукописи, и курган этот конической своей высотой был выше следовательского письменного стола, едва что не заслоняя от меня самого сле­дователя. И братская жалость разнимала меня к труду того безвестного человека, которого арестовали минувшей ночью, а плоды обыска вытряхнули к утру на паркетный пол пыточного кабинета к ногам четырехметрового Сталина.Я сидел и гадал : чью незаурядную жизнь в эту ночь привезли на истязание, на растерзание и на сожжение потом?
О, сколько же гинуло в этом здании замыслов и трудов! -целая погибшая культура. О, сажа, сажа из лубянских труб!! Всего обидней, что потомки сочтут наше поколение глупей, бездарней, бессловеснее, чем оно было!..
*
* *
Чтобы провести прямую, достаточно отметить всего лишь две точки.
В 1920 году, как вспоминает Эренбург, ЧК поставила пе­ред ним вопрос так: "докажите ВЫ, что вы - не агент Вранге­ля".
А в 1950 году один из видных полковников МГБ Фома Фомич Железов объявил заключенным так: " Мы ему (арестованному) и не будем трудиться доказывать его вину. Пусть о н н а м докажет, что н е имел враждебных намерений".
И на эту людоедски-незамысловатую прямую укладываются в промежутке бессчетные воспоминания миллионов.
Какое ускорение и упрощение следствия, не известные предыдущему человечеству! Органы вообще освободили себя от труда искать доказательства! Пойманный кролик, трясущийся и бледный, не имеющий права никому написать, никому позвонить по телефону, ничего принести с воли, лишенный сна, еды,бума­ги, карандаша и даже пуговиц, посаженный на голую табуретку в углу кабинета, должен САМ изыскать и разложить перед без­дельником-следователем д о к а з а т е л ь с т в а , что НЕ имел враждебных н а м е р е н и й ! И если он не изыс­кивал их (а откуда ж он мог их добыть?),то тем самым и при­носил следствию п р и б л и з и т е л ь н ы е доказатель­ства своей виновности!
Я знал случай, когда один старик, побывавший в немецком плену, все же сумел сидя на этой голой табуретке и разводя голыми пальцами, доказать своему монстру-следователю, что НЕ изменил родине и даже НЕ имел такого намерения! Скандальный случай! Что ж, его освободили? Как бы не так! - он все расс­казал мне в Бутырках, не на Тверском бульваре. К основному следователю тогда присоединился второй, они провели со ста­риком тихий вечер воспоминаний, а затем вдвоем подписали с в и д е т е л ь с к и е показания, что в этот вечер голод­ный засыпающий старик вел среди них антисоветскую агитацию! Спроста было говорено, да не спроста слушано! Старика пере­дали третьему следователю.Тот снял с него неосновательное обвинение в измене родине, но аккуратно оформил ему ту же д е с я т к у за антисоветскую агитацию на следствии.
Перестав быть поисками истины, следствие стало для са­мих следователй в трудных случаях - отбыванием палаческих обязанностей, в легких - простым проведением времени, основа­нием для получения зарплаты.
А легкие случаи были всегда - даже в преславутом 1937-м году. Например, Бородко обвинялся в том, что за 16 лет до этого ездил к своим родителям в Польшу и тогда не брал заг­раничного паспорта (а папаша с мамашей жили в десяти верстах от него, но дипломаты подписали ту Белоруссию отдать Польше, люди же в 1921 году не привыкли и по-старому еще ездили). Следствие заняло полчаса: ездил? - ездил. - как? - да на ло­шади. - Получил 10 лет КРД! (32)
Но такая быстрота отдает стахановским движением, кото­рое не нашло последователей среди голубых фуражек. По про­цессуальному кодексу полагалось на всякое следствие два ме­сяца, а при затруднениях в нем разрешалось просить у проку­роров продления несколько раз еще по месяцу (и прокуроры, конечно, не отказывали).Так глупо было бы переводить свое здоровье, не воспользоваться этими оттяжками и, по-заводско­му говоря, вздувать свои собственные нормы. Потрудившись горлом и кулаком в первую ударную неделю всякого следствия, порасходовав свою волю и х а р а к т е р (по Вышинскому), следователи заинтересованы былии дальше каждое дело растяги­вать, чтобы побольше было дел старых, спокойных, и поменьше новых. Просто неприлично считалось закончить политическое следствие в два месяца.
Государственная система сама себя наказывала за недо­верчивость и негибкость. Отборным кадрам - и тем не доверя­ла: наверно, и их самих наставляла отмечаться при приходе и при уходе, а уж заключенных, вызываемых на следствие - обя­зательно, для контроля. Что оставалось делать следователям, чтобы обеспечить бухгалтерские начисления? Вызвать кого-ни­будь из своих подследственных, посадить в угол, задать ка­кой-нибудь пугающий вопрос, - самим же забыть о нем, долго читать газету, писать конспект к политучебе, частные письма, ходить в гости друг ко другу (вместо себя сажая полканами выводных). Мирно калякая на диване со своим пришедшим дру­гом, следователь иногда опоминался, грозно взглядывал на подследственного и говорил:
(32)КРД - КонтрРеволюционная Деятельность.
-Вот гад! Вот он, гад редкий! Ну ничего, д е в я т ь
г р а м м для него не жалко!
Мой следователь еще широко использовал телефон. Так, он звонил себе домой и говорил жене, сверкая в мою сторону гла­зами, что сегодня всю ночь будет допрашивать, так чтобы не ждала его раньше утра (мое сердце падало: значит меня всю ночь!).Но тут же набирал номер своей любовницы и в мурлыча­щих тонах договаривался приехать сейчас на ночь к ней (ну, поспим! - отлегало от моего сердца).
Так беспорочную систему смягчали только пороки исполни­телей.
Иные, более любознательные следователи, любили исполь­зовать такие "пустые" допросы для расширения своего жизнен­ного опыта: они расспрашивали подследственного о фронте (о тех самых немецких танках, под которые им было все недосуг лечь); об обычаях европейских и заморских стран, где тот бы­вал; о тамошних магазинах и товарах;особенно же - о порядках в иностранных бардаках и о разных случаях с бабами.
По процессуальному кодексу считается, что за правиль­нымм ходом каждого следствия неусыпно наблюдает прокурор. Но никто в наше время в глаза не видел его до так называемого " допроса у прокурора" , означавшего, что следствие подошло к самому концу. Свели на такой допрос и меня. Подполковник Котов - спокойный, сытый, безличный блондин, ничуть не злой и ничуть не добрый, вообще никакой, сидел за столом и, зе­вая, в первый раз просматривал папку моего дела. Минут пят­надцать он еще и при мне молча знакомился с ней (так как допрос этот был совершенно неизбежен и тоже регистрировал­ся, то не имело смысла просматривать папку в другое, не ре­гистрируемое, время, да еще сколько-то часов держать подроб­ности дела в памяти).Потом он поднял на стену безразличные глаза и лениво спросил, что я имею добавить к своим показа­ниям.
Он должен был бы спросить: какие у меня есть претензии к ходу следствия? не было ли попирания моей воли и нарушений законности? Но так давно уж не спрашивали прокуроры. А если бы и спросили? Весь этот тысячекомнатный дом министерства и пять тысяч его следственных корпусов, вагонов, пещер и зем­лянок, разбросанных по всему Союзу, только и жили нарушением законности, и не нам с ним было бы это повернуть. Да и все сколько-нибудь высокие прокуроры занимали свои посты с сог­ласия той самой госбезопасности, которую...должны были конт­ролировать.
Его вялость, и миролюбие, и усталость от этих бесконеч­ных глупых ДЕЛ, как-то передались и мне. И я не поднял с ним вопросов истины. Я попросил только исправления одной слишком явной нелепости, мы обвинялись по делу двое, но сле­довали нас порознь (меня в Москве, друга моего - на фронте), таким образом я шел по делу один, обвинялся же по 11- му пункту, то есть, как группа, организация. Я рассудительно попросил его снять этот добавок 11-го пункта.
Он еще полистал дело минут пять, вздохнул развел руками и сказал:
-Что ж? Один человек - человек, а два человека - люди.
А полтора человека - организация?..
И нажал кнопку, чтоб меня взяли.
Вскоре, поздним вечером позднего мая, в тот же проку­рорский кабинет с фигурными бронзовыми часами на мраморной плите камина меня вызвал мой следователь на "двести шестую"
- так по статье УПК называлась процедура просмотра дела са­мим подследственным и его последней подписи. Нимало не сом­неваясь, что подпись мою получит, следователь уже сидел и строчил обвинительное заключение.
Я распахнул крышку толстой папки и уже на крышке изнут­ри в типографском тексте прочел потрясющую вещь, что в ходе следствия я, оказывается, имел право приносить письменные жалобы на неправильное ведение следствия - и следователь обязан был эти мои жалобы хронологически подшивать в дело! В ходе следствия! Но не по окончании его...
Увы, о праве таком не знал ни один из тысяч арестантов, с которыми я позже сидел.
Я перелистывал дальше. Я видел фотокопии своих писем и совершенно извращенное истолкование их смысла неизвестными комментаторами (вроде капитана Либина). И видел гиперболизи­рованную ложь, в которую капитан облек мои осторожные пока­зания. И , наконец, ту нелепость, что я, одиночка, обвинялся как "группа"!
-Я не согласен. Вы вели следствие неправильно, - не очень решительно сказал я.
-Ну что ж, давай все с начала! - зловеще сжал он губы.
- Закатаем тебя в такое место, где полицаев содержим.
И даже как бы протянул руку отобрать у меня том "дела". (Я его тут же пальцем придержал.)
Светило золотистое закатное солнце где-то за окнами пя­того этажа Лубянки.Где-то был май.Окна кабинета, как все на­ружные окна министерства были глухо притворены, даже не расклеены с зимы - чтобы парное дыхание и цветение не проры­валось в потаенные эти комнаты. Бронзовые часы на камине, с которых ушел последний луч, тихо отзвенели.
С начала?..Кажется, легче было умереть, чем начинать все с начала. Впереди все-таки обещалась какая-то жизнь.(Знал бы я - какая!..) И потом - это место, где поли­цаев содержат. И вообще не надо его сердить, от этого зави­сит, в каких тонах он напишет обвинительное заключение...
И я подписал.Подписал вместе с 11-м пунктом. Я не знал тогда его веса, мне говорили только, что срока он не добав­ляет.Из-за 11-го пункта я попал в каторжный лагерь. Из-за 11-го же пункта я после "освобождения" был безо всякого при­говора сослан на вечную ссылку.
И, может лучше. Без того и другого не написать бы мне этой книги...
Мой следователь ничего не применял ко мне, кроме бессо­ницы, лжи и запугивания - методов совершенно законных.Поэто­му он не нуждался, как из перестраховки делают нашкодившие следователи, подсовывать мне при 206-й статье и подписку о неразглашении: что я, имярек, обязуюсь под страхом уголовно­го наказания (неизвестно какой статьи) никогда никому не рассказывать о методах ведения моего следствия.
В некоторых областных управлениях НКВД это мероприятие проводилось серийно: отпечатанная подписка о неразглашении подсовывалась арестанту вместе с приговором ОСО.(И еще потом при освобождении из лагеря - подписку, что никому не будет рассказывать о лагерных порядках.)
И что же?Наша привычка к покорности, наша согнутая (или сломленная ) спина не давали нам ни отказаться, ни возму­титься этим бандитским методом хоронить концы.
Мы утеряли МЕРУ СВОБОДЫ.Нам нечем определить, где она начинается и где кончается. Мы народ азиатский, с нас берут, берут, берут эти нескончаемые подписки о неразглашении все, кому не лень.
Мы уже не уверены: имеем ли мы право рассказывать о со­бытих своей собственной жизни?
- 105 -
1\/.
ГОЛУБЫЕ КАНТЫ
Во всей этой протяжке между шестеренок великого Ночного Заведения, где перемалывается наша душа, а уж мясо свисает, как лохмотья оборванца,- мы слишком страдаем, углублены в свою боль слишком, чтобы взглядом просвечивающим и пророчес­ким посмотреть на бледных ночных к а т о в, терзающих нас. Внутренне переполнение горя затопляет нам глаза- а то какие бы мы были историки для наших мучителей! - сами-то себя они во плоти не опишут. Но увы: всякий бывший арестант подробно вспомнит о своем следствии, как давили на него и какую мразь выдавили, - а следователя часто он и фамилии не помнит, не то чтобы задуматься об этом человеке о самом. Так и я о лю­бом сокамернике могу вспомнить интересней и больше, чем о капитане госбезопасности Езепове, против которого я немало высидел в кабинете вдвоем.
Одно остается у нас общее и верное воспоминание: гнило­вища - пространства, сплошь пораженного гнилью.Уже десятиле­тия спустя, безо всяких приступов злости или обиды, мы отс­тоявшимся сердцем сохраняем это уверенное впечатление: низ­кие, злорадные, злочестивые и - может быть, запутавшиеся лю­ди.
Известен случай, что Александр 11, тот самый, обложен­ный революционерами, семижды искавшими его смерти, как-то посетил дом Предварительного Заключения на Шпалерной (дядю Большого Дома) и в одиночке 227 велел себя запереть, проси­дел больше часа - хотел вникнуть в состояние тех, кого он там держал.
Не отказать, что для монарха - движение нравственное, потребность и попытка взглянуть на дело духовно.
Но невозможно представить себе никого из наших следова­телей до Абакумова и Берии вплоть, чтоб они хоть и на час захотели влезть в арестантскую шкуру, посидеть и поразмыс­лить в одиночке.
Они по службе не имеют потребности быть людьми образо­ванными, широкой культуры и взглядов - и они не таковы.Они по службе не имеют потребности мыслить логически - и они не таковы. Им по службе нужно только четкое исполнение директив и бессердечность к страданиям - и вот это их, это есть.Мы, прошедшие через их руки, душно ощущаем их корпус, донага ли­шенный общечеловеческих представлений.
Кому-кому, но следователям-то было ясно видно, что дела
- дуты! Они-то, исключая совещания не могли же друг другу и себе серьезно говорить, что разоблачают преступников? И все-таки протоколы на наше сгноение писали за листом лист? Так это уж получается блатной принцип: "Умри ты сегодня, а я завтра!"
Они понимали, что дела - дуты, и все же трудились за годом год. Как это?..Либо заставляли себя НЕ ДУМАТЬ (а это уже разрушение человека), приняли просто: так надо! тот, кто пишет для них инструкции, ошибиться не может.
Но, помнится, и нацисты аргументировали так же? (1)
Либо - Передовое Учение, гранитная идеология. Следова­тель в зловещем Оротукане (штрафной колымской командировке 1938 года), размягчась от легкого согласия М.Лурье, директо­ра Криворожского комбината, подписать на себя второй лагер­ный срок, в освободившееся время сказал ему:" Ты думаешь, нам доставляет удовольствие применять воздействие? (2) Но мы должны делать то, что от нас требует партия. Ты старый член партии - скажи, что б ты делал на нашем месте?" И, кажется, Лурье с ним почти согласился (он, может, потому и подписал так легко, что уже сам так думал?).Ведь убедительно, верно.
Но чаще того - цинизм.Голубые канты понимали ход мясо­рубки и любили его. Следователь Мироненко в Джидинских лаге­рях (1944г.) говорил обреченному Бабичу, даже гордясь рацио­нальностью построения: "Следствие и суд - только юридическое оформление, они уже не могут изменить вашей участи, предна­чертанной заранее. Если вас нужно расстрелять, то будь вы абсолютно невинны - вас все равно расстреляют. Если же вас нужно оправдать (это очевидно относится к СВОИМ - А.С.), то будь вы как угодно виноваты - вы будете обелены и оправда­ны". - Начальник 1-го следственного отдела западно- казахс­танского ОблГБ Кушнарев так и отлил Адольфу Цивилько: " Да не выпускать же тебя , если ты ленинградец!" (то есть, со старым партийным стажем).
"Был бы человек - а дело создадим!" - это многие из них так шутили, это была их пословица.По нашему - истязание, по их - хорошая работа. Жена следователя Николая Грабищенко (Волгоканал) умиленно говорила соседям : " Коля - очень хо­роший работник. Один долго не сознавался - поручили его Ко­ле. Коля с ним ночь поговорил - и тот сознался".
Отчего они все такою рьяной упряжкой включились в эту гонку не за истиной, а за ЦИФРАМИ обработанных и осужденных? Потому что так им было всего УДОБНЕЕ,не выбиваться из общей
-----------------------------------------------------------
(1) От этого сравнения уклониться никому не дано: слиш­ком совпадают и годы и методы.Еще естественнее сравнивали те, кто сам прошел Гестапо и МГБ, как Алексей Иванович Див­нич, эмигрант и проповедник православия.Гестапо обвиняло его в коммунистической деятельности среди русских рабочих в Гер­мании, МГБ - в связи с мировой буржуазией.Дивнич делал вывод не в пользу МГБ: истязали и там и здесь, но Гестапо все же добивалось истины, и когда обвинение отпало - Дивнича выпус­тили.МГБ же не искало истины и не имело намерения кого-либо взятого выпускать из когтей.
(2)Это по-ласковому -ПЫТКИ
струи. Потому что цифры эти были - их спокойная жизнь, их
дополнительная оплата, награды, повышение в чинах, расшире­ние и благосостояние самих Органов. При хороших цифрах можно было и побездельничать, и похалтурить, и ночь погулять (как они и поступали). Низкие же цифры вели бы к разгону и разжа­лованию, к потере этой кормушки, - ибо Сталин не мог бы по­верить, что в каком-то районе, городе или воинской части вдруг не оказалось у него врагов.
Так не чувство милосердия, а чувство задетости и озлоб­ления вспыхивало в них по отношению к тем злоупрорным арес­тантам, которые не хотели складываться в цифры, которые не поддавались ни бессоннице, ни карцеру, ни голоду! Отказыва­ясь сознаваться, они повреждали личное положение следовате­ля! они как бы его с а м о г о хотели сшибить с ног! - и уж тут всякие меры были хороши! В борьбе как в борьбе! Шланг тебе в глотку, получай соленую воду!
По роду деятельности и по сделанному жизненному выбору лишенные Верхней сферы человеческого бытия, служители Голу­бого Заведения с тем большей полнотой и жадностью жили в сфере нижней. А там владели ими и направляли их сильнейшие (кроме голода и пола) инстинкты нижней сферы: инстинкт ВЛАС­ТИ и инстинкт НАЖИВЫ.(Особенно - власти. В наши десятилетия она оказалась важнее денег.)
Власть - это яд, известно тысячелетия.Да не приобрел бы никто и никогда материальной власти над другими! Но для че­лоовека с верою в нечто высшее надо всеми нами, и потому с сознанием своей ограниченности, власть еще не смертельна. Для людей без верхней сферы власть - это трупный яд.Им от этого заражения - нет спасенья.
Помните,что пишет о власти Толстой? Иван Ильич занял такое служебное положение, при котором имел возможность по­губить всякого человека, которого хотел погубить! Все без исключения люди были у него в руках, любого самого важного можно было привести к нему в качестве обвиняемого.(Да ведь это про наших голубых! Тут и добавлять нечего!) Сознание этой власти (" и возможность ее смягчить" - оговаривает Тол­стой, но к нашим парням это уж никак не относится) составля­ли для него главный интерес и привлекательность службы. Что там привлекательность! - упоительность! Ведь это же упо­ение - ты еще молод,ты, в скобках скажем, сопляк, совсем не­давно горевали с тобой родители, не знали, куда тебя прист­роить, такой дурак и учиться не хочешь, но прошел ты три го­дика того училища - и как же ты взлетел! как изменилось твое положение в жизни! как движенья твои изменились, и взгляд, и поворот головы! Заседает ученый совет института - ты вхо­дишь, и все замечают, все вздрагивают даже;ты не лезешь на председательское место, там пусть ректор распинается, ты ся­дешь сбоку, но все понимают, что главный тут - ты, спец­часть.Ты можешь пять минут посидеть и уйти, в этом твое пре­имущество пред профессорами, тебя могут звать более важные дела, - но потом над их решением ты поведешь бровями (или даже лучше губами) и скажешь ректору: "Нельзя.Есть соображе­ния..." И все! И не будет! - Или ты - особист, смершевец, всего лейтенант, но старый дородный полковник, командир час­ти, при твоем входе встает, он старается льстить тебе, угож­дать, он с начальником штаба не выпьет, не пригласив те­бя.Это ничего, что у тебя две малых звездочки, это даже за­бавно: ведь твои звездочки имеют совсем другой вес, измеря­ются совсем по другой шкале, чем у офицеров обыкновенных (и иногда, в спецпоручениях, вам разрешается нацепить, например, и майорские, это как псевдоним, как условность).Над всеми людьми этой воинской части, или этого завода, или этого ра­йона ты имеешь власть идущую несравненно глубже, чем у ко­мандира, у директора, у секретаря райкома.Те распоряжаются их службой, заработками, добрым именем, а ты - их свободой. И никто не посмеет сказать о тебе на собрании, никто не пос­меет написать о тебе в газете - да не только плохо! и хорошо
- не посмеют!! Тебя, как сокровенное божество, и упоминать
даже нельзя! Ты - есть, все чувствуют тебя! - но тебя как бы
и нет! И поэтому - ты выше открытой власти с тех пор, как
прикрылся этой небесной фуражкой. Что ТЫ делаешь - никто не
смеет проверить, но всякий человек подлежит твоей проверке.
Оттого перед простыми так называемыми гражданами (а для тебя
- просто чурками) достойнее всего иметь загадочное глубоко­мысленное выражение. Ведь один ты знаешь спецсоображения, больше никто. И поэтому ты всегда прав.
В одном только никогда не забывайся: и ты был бы такой же чуркой, если б не посчастливилось тебе стать звенышком Органов - этого гибкого, цельного, живого существа, обитаю­щего в государстве, как солитер в человеке - и все твое те­перь! все для тебя! - но только будь верен Органам! За тебя всегда заступятся! И всякого обидчика тебе помогут прогло­тить! И всякую помеху упразднить с дороги! Но - будь верен Органам! Делай все, что велят! Обдумают за тебя и твое мес­то: сегодня ты спецчасть, а завтра займешь кресло следовате­ля, а потом может быть поедешь краеведом на озеро Селигер, (3) отчасти может быть чтобы подлечить нервы. А потом может быть из города, где ты уж слишком прославишься, ты поедешь в другой конец страны уполномоченным по делам церкви.(4) Или станешь ответственным секретарем Союза Писателей.(5) Ничему не удивляйся: истинное назначение людей и истинные ранги лю­дям знают только Органы, остальным просто дают поиграть: ка­кой-нибудь там заслуженный деятель искусства или герой соци­алистических полей, а - дунь, и нет его.(6)
-------------------------------------------------------------
(3)1931г.,Ильин.
(4)Лютый ярославский следователь Волкопялов - уполномо­ченный по делам церкви в Молдавии.
Работа следователя требует, конечно, труда: надо прихо­дить днем, приходить ночью, высиживать часы и часы, - но не ломай себе голову над "доказательствами" (об этом пусть у подследственного голова болит), не задумывайся - виноват, не виноват, - делай так, как нужно Органам - и все будет хоро­шо. От тебя самого уже будет зависеть провести следствие поприятнее, не очень утомиться, хорошо бы чем-нибудь пожи­виться, а то - хоть развлечься. Сидел-сидел, вдруг выдумал новое воздействие! - эврика! - звони по телефону друзьям, ходи по кабинетам, рассказывай - смеху-то сколько! давайте попробуем, ребята, на ком? Ведь скучно все время одно и то же, скучны эти трясущиеся руки, умоляющие глаза, трусливая покорность - ну хоть посопротивлялся бы кто-нибудь! "Люблю сильных противников! Приятно переламывать им хребет!"(7)
А если такой сильный, что никак не сдается, все твои приемы не дают результат? Ты взбешен? " и не сдерживай бе­шенства! Это огромное удовольствие, это полет! - распустить свое бешенство, не знать ему преград! Раззудись, плечо! Вот в таком состоянии и плюют проклятому подследственному в рас­крытый рот! и втискивают его лицом в полную плевательни­цу(8)! вот в таком состоянии и мочатся в лицо поставленному на колени! После бешенства чувствуешь себя настоящим мужчи­ной!
Или допрашиваешь "девушку за иностранца".(9) Ну, пома­тюгаешь ее, ну спросишь: "А что, у американца - ... гране­ный, что ли? Чего тебе, русских было мало?" И вдруг идея: она у этих иностранцев нахваталсь кое-чего. Не упускай слу­чай, это вроде заграничной командировки! И с пристрастием начинаешь ее допрашивать: Как? в каких положениях?..а еще в каких?.. подробно! каждую мелочь! (и себе пригодится, и ре­бятам расскажу!) Девка и в краске, и в слезах, мол это к де­лу не относится - "нет, относится! говори!" И вот что такое твоя власть! - она все тебе подробно рассказывает, хочешь нарисует, хочешь и телом покажет, у нее выхода нет, в твоих руках ее карцер и ее срок.
----------------------------------------------------------
(5)Другой Ильин, Виктор Николаевич, бывший генерал-лей­тенант госбезопасности.
(6)- Ты - кто? - спросил генерал Серов в Берлине все­мирноизвестного биолога Тимофеева-Рессовского. - А ты - кто?
- не расстерялся Т.-Рессовский со своей наследственной ка­зацкой удалью. - Вы - ученый? - поправился Серов.
(7)Сказал Г.Г-ву ленинградский следователь Шитов.
(8)Случай с Васильевым у Иванова-Разумника.
(9)Эсфирь Р.,1947
Заказал ты (10) стенографистку записывать допрос - прислали хорошенькую, тут же и лезь ей за пазуху при подс­ледственном пацане,(11) - его, как не человека, и стесняться нечего.
-Да, кого тебе вообще стесняться?да если ты любишь баб (а кто их не любит?) - дурак будешь, не используешь своего положения.Одни потянутся к твоей силе, другие уступят по страху.Встретил где-нибудь девку, наметил - будет твоя, ни­куда не денется.Чужую жену любую заметил - твоя! - потому что мужа убрать ничего не составляет.(12)Нет, это надо пере­жить - что значит быть голубою фуражкой! Любая вещь, какую увидел - твоя! Любая квартира, какую высмотрел - твоя! Любая баба - твоя! Любого врага - с дороги! Земля под ногою - твоя! Небо над тобой - твое, голубое!!
А уж страсть нажиться - их всеобщая страсть. Как же не использовать такую власть и такую бесконтрольность для обо­гащения? Да это с в я т ы м надо быть!..
Если бы дано нам было узнать скрытую движущую силу от­дельных арестов - мы бы с удивлением увидели, что при общей закономерности сажать, частный выбор, кого сажать, личный жребий, в трех четвертях случаев зависел от людской корысти и мстительности и половина тех случаев - от корыстных расче­тов местного НКВД (и прокурора, конечно, не будем их отде-
-------------------------------------------------------
(10)Следователь Похилько, Кемеровское ГБ.
(11)Школьник Миша Б.
(12)Давно у меня есть сюжет рассказа " Испорченная же­на".Но , видно, не соберусь написать, вот он. В одной авиа­ционной дальневосточной части перед корейской войной некий подполковник, вернувшись из командировки, узнал, что жена его в больнице. Случилось так, что врачи не скрыли от него, ее половая область повреждена от патологического обращения. Подполковник кинулся к жене и добился признания, что это - особист их части, старший лейтенант (впрочем,кажется, не без склонности с ее стороны). В ярости подполковник побежал к особисту в кабинет, выхватил пистолет и угрожал убить.Но очень скоро старший лейтенант заставил его согнуться и выйти побитым и жалким: угрозил, что сгноит его в самом ужасном лагере, что тот будет молится о смерти без мучений.Он прика­зал ему принять жену какая она есть (что-то было нарушено бесповоротно), жить с ней, не сметь разводиться и не сметь жаловаться - и это цена того, что он останется на воле! И подполковник все выполнил. (Рассказано мне шофером этого особиста.)
Подобных случаев должно быть немало: это - та область, где особенно заманчиво употребить власть. Один гебист заста­вил (1944г.) дочь армейского генерала выйти за себя замуж угрозой, что иначе посадит отца. У девушки был жених, но, спасая отца, она вышла замуж за гебиста. В коротком замужес­тве вела дневник, отдала его возлюбленному и кончила с собой.
----------------------------------------------------------
лять).
Как началось, например, 19-летнее путешествие В.Г. Вла­сова на Архипелаг? С того случая, что он, заведующий РайПО, устроил продажу мануфактуры (которую бы сейчас никто и в руки не взял....) для партактива (что - не для народа, нико­го не смутило), а жена прокурора не смогла купить: не оказа­лось ее тут, сам же прокурор Русов подойти к прилавку пос­теснялся, и Власов не догадался - "я, мол, вам оставлю" (да он по характеру никогда б и не сказал так). И еще: привел прокурор Русов в закрытую партстоловую (такие были в 30-х годах) приятеля, не имевшего прикрепления туда (т.е.,чином пониже), а заведующий столовой не разрешил подать приятелю обед. Прокурор потребовал от Власова наказать его, а Власов не наказал. И еще, так же горько, оскорбил он райНКВД. И присоединен был к правой оппозиции!..
Соображения и действия голубых кантов бывают такие ме­лочные, что диву даешься. Оперуполномоченный Сенченко забрал у арестованного армейского офицера планшетку и полевую сумку и при нем же пользовался. У другого арестованного с помощью протокольной хитрости изъял заграничные перчатки. (При нас­туплении то их особенно травило, что не их трофеи - первые.)
- Контрразведчик 48-й Армии, арестовавший меня, позарился на мой портсигар - да не портсигар даже, а какую-то немецкую служебную коробочку, но заманчивого алого цвета. И из-за этого дерьма он провел целый служебный маневр: сперва не внес ее в протокол ("это можете оставить себе"), потом велел меня снова обыскать, заведомо зная, что ничего больше в кар­манах нет, " ах, вот что? Отобрать!" - и чтоб я не протесто­вал: " В карцер его!" (Какой царский жандарм смел бы так поступить с защитником отечества?) - Каждому следователю вы­писывалось какое-то количество папирос для поощрения сознаю­щихся и стукачей. Были такие, что все эти папиросы гребли себе. - Даже на часах следствия - на ночных часах, за кото­рые им платят повышенно, они жульничают: мы замечали на ноч­ных протоколах растянутый срок "от" и "до". - Следователь Федоров (станция Решеты, п/я 235) при обыске на квартире у вольного Корзухина сам украл наручные часы. - Следователь Николай Федорович Кружков во время ленинградской блокады за­явил Елизавете Викторовне Страхович, жене своего подследст­венного К.И. Страховича: "Мне нужно ватное одеяло. Принесите мне!" Она ответила: "Та комната опечатана, где у меня теплые вещи".Тогда он поехал к ней домой; не нарушая гебистской пломбы, отвинтил всю дверную ручку ("вот так работает НКГб!"
- весело пояснял ей), и оттуда стал брать у нее теплые вещи, по пути еще совал в карманы хрусталь (Е.В. в свою очередь тащила, что могла, своего же. " Довольно вам таскать!" - ос­танавливал он, а сам тащил)(13)
Подобным случаям нет конца, можно издать тысячу "Белых книг" (и начиная с 1918 года), только систематически рассп­росить бывших арестованных и их жен. Может быть и есть и бы­ли голубые канты, никогда не воровавшие, ничего не присвоив­шие, - но я себе такого канта решительно не представляю! Я просто не понимаю: при его системе взглядов что может его удержать, если вещь ему понравилась?Еще в начале 30-х годов, когда мы ходили в юнгштурмах и строили первую пятилетку, а они проводили вечера в салонах на дворянски-западный манер вроде квартиры Конкордии Иоссе, их дамы уже щеголяли в заг­раничных туалетах - откуда же это бралось?
Вот их фамилии - как будто по фамилиям их на работу бе­рут! Например, в Кемеровском ОблГБ в начале 50-х годов: про­курор Трутнев, начальник следственного отдела майор Шкуркин, его заместитель подполковник Баландин, у них следователь Скорохватов.Ведь не придумаешь! Это сразу все вместе (О Вол­копялове и Грабищенке уж я не повторяю.)Совсем ли ничего не отражается в людских фамилиях и таком сгущении их?
Опять же арестантская память: забыл И.Корнеев фамилию того полковника ГБ, друга Конкордии Иоссе (их общей знако­мой, оказалось), с которым вместе сидел во Владимирском изо­ляторе.Этот полковник - слитное воплощение инстинкта власти и инстинкта наживы. В начале 1945 года, в самое дорогое "трофейное" время, он напросился в ту часть Органов, которые (во главе с самим Абакумовым) контролировали этот грабеж, то есть старались побольше оттяпать не государству, а себе (и очень преуспели). Наш герой отметал целыми вагонами, постро­ил несколько дач (одну в Клину).После войны у него был такой размах, что, прибыв на новосибирский вокзал, он велел выг­нать всех сидевших в ресторане, а для себя и своих собутыль­ников - согнать девок и баб, и голыми заставил их танцевать на столах.Но и это б ему обошлось, да нарушен был у него другой важный закон, как и у Кружкова: он пошел против сво­их. Тот обманывал Органы, а этот пожалуй еще хуже: заключал пари на соблазнение жен не чьих-нибудь, а своих товарищей по опер-чекистской работе. И не простили! - посажен был в поли­тизолятор со статьей 58-й! Сидел злой на то, как смели его посадить, и не сомневался, что еще передумают. (Может, и пе­редумали).
Эта судьба роковая - сесть самим, не так уж редка для голубых кантов, настоящей страховки от нее нет, но почему-то они плохо ощущают уроки прошлого. Опять-таки, наверно, из-за отсутствия верхнего разума, а нижний ум говорит: редко ког­да, редко кого, меня минует да свои не оставят.
Свои, действительно, стараются в беде не оставлять, есть условие у них немое: своим устраивать хоть содержание льготное (полковнику И.Я.Воробьеву в марфинской спецтюрьме, все тому же В.Н.Ильину на Лубянке - более 8 лет).Тем, кто
-----------------------------------------------------------
(13)В 1954 г. эта энергичная и неумолимая женщина (муж все простил, даже смертный приговор, и отговаривал : не на­до! ) выступала против Кружкова свидетелем на суде. Посколь­ку у Кружкова случай был не первый и нарушались интересы Органов, он получил 25 лет.Уж там надолго ли?..
-----------------------------------------------------------
садится поодиночке, за свои личные просчеты, благодаря этой
кастовой предусмотрительности бывает обычно неплохо, и так
оправдывается их повседневное в службе ощущение безнаказан­ности. Известно, впрочем, несколько случаев, когда лагерные оперуполномоченные кинуты были отбывать срок в общие лагеря, даже встречались со своими бывшими подвластными зэками, и им приходилось худо (например, опер Муншин, люто ненавидевший Пятьдесят Восьмую и опиравшийся на блатарей, был этими же блатарями загнан под нары). Однако у нас нет средств узнать подробней об этих случаях, чтобы иметь возможность их объяс­нить.
Но всем рискуют те гебисты, кто попадают в поток (и у них свои потоки!..) Поток - это стихия, это даже сильнее са­мих Органов, и тут уж никто тебе не поможет, чтобы не быть и самому увлеченному в ту же пропасть.
Еще в последнюю минуту, если у тебя хорошая информация и острое чекистское сознание, можно уйти из под лавины, до­казав, что ты к ней не относишься.Так, капитан Саенко (не тот харьковский столяр-чекист 1918-19 года, знаменитый расс­трелами, сверлением шашкой в теле, перебивкой голеней, плю­щением голов гирями и прижиганием, (14) - но может родствен­ник?) имел слабость жениться по любви на КВЖД-инке Коханс­кой. И вдруг еще при рождении волны он узнает: будут сажать КВЖД-инцев.Он в это время был начальником оперчекотдела в Архангельском ГПУ.Ни минуты не теряя, что сделал он? - ПОСА­ДИЛ ЛЮБИМУЮ ЖЕНУ! - и даже не как КВЖД-инку, состряпал на нее дело. И не только уцелел - в гору пошел, стал начальни­ком Томского НКВД.(15)
Потоки рождались по какому-то таинственному закону об­новления Органов - периодическому малому жертвоприношению, чтоб оставшимся принять вид очищенных. Органы должны были сменяться быстрее, чем идет нормальный рост и старение людс­ких поколений: какие-то косяки гебистов должны были класть головы с неуклонностью, с которой осетр идет погибать на речных камнях , чтобы замениться мальками. Этот закон был хорошо виден верхнему разуму, но сами голубые никак не хо­тели этот закон признать и предусмотреть. И короли Органов, и тузы Органов и сами министры в звездный назначенный час клали голову под свою же гильотину.
Один косяк увел за собой Ягода.Вероятно много тех слав­ных имен, которыми мы еще будем восхищаться на Беломоркана­ле, попали в этот косяк, а фамилии их потом вычеркивались из поэтических строчек.
Второй косяк очень вскоре потянул недолговечный Ежов. Кое-кто из лучших рыцарей 37-го года погиб в той струе (но не надо преувеличивать, далеко-далеко не все лучшие).Самого
----------------------------------------------------------
(14)Роман Гуль - "Дзержинский".
(15)Тоже сюжет, сколько их тут! - может придутся кому­нибудь.
-----------------------------------------------------------
Ежова под следствием били, выглядел он жалким. Осиротел при таких посадках и ГУЛаг.Например, одновременно с Ежовым сели и начальник ФинУпраГУЛага, и начальник СанУпра ГУЛага, и на­чальник ВОХРЫ (16) ГУЛага и даже начальник ОперЧекОтдела ГУ­Лага -начальник всех лагерных кумовьев!
И потом был косяк Берии.
А грузный самоуверенный Абакумов споткнулся раньше то­го, отдельно.
Историки Органов когда-нибудь (если архивы не сгорят) расскажут нам это шаг за шагом - и в цифрах и в блеске имен.
А я здесь лишь немного - об истории Рюмина-Абакумова, ставшей мне известной случайно.(Не буду повторять того, что удалось сказать о них в другом месте).(17) Возвышенный Абакумовым и приближенный Абакумовым, Рюмин при­шел к нему в конце 1952 года с сенсационным сообщением, что профессор-врач Этингер сознался в неправильном лечении (с целью умерщвления) Жданова и Щербакова.Абакумов отказался поверить, просто знал он эту кухню и решил, Рюмин забирает слишком. (А Рюмин-то лучше чувствовал, чего хочет Сталин!) Для проверки устроили в тот же вечер перекрестный допрос Этингеру и вынесли из него разный вывод :Абакумов - что ни­какого "дела врачей" нет, Рюмин - что есть. Утром бы прове­рить еще раз, но по чудесным особенностям Ночного Заведения ЭТИНГЕР ТОЙ ЖЕ НОЧЬЮ УМЕР! Тем же утром Рюмин, минуя Абаку­мова и без его ведома, позвонил в ЦК и попросил приема у Сталина! (Я думаю, не это был его самый решительный шаг.Ре­шительный, после которого уже голова стояла на кону, был - накануне не согласиться с Абакумовым, а может быть ночью убить и Этингера.Но кто знает тайны этих Дворов! - а может быть контакт со Сталиным был и еще раньше?) Сталин принял Рюмина, дал ход делу врачей, а АБАКУМОВА АРЕСТОВАЛ. Дальше Рюмин вел дело врачей как бы самостоятельно и вопреки даже Берии! (Есть признаки, что перед смертью Сталина Берия был в угрожаемом положении - и может через него-то Сталин и был убран.Один из первых шагов нового правительства был отказ от дела врачей.Тогда был АРЕСТОВАН РЮМИН (еще при власти Бе­рии), но АБАКУМОВ НЕ ОСВОБОЖДЕН! На Лубянке вводились новые порядки, и впервые за все время ее существования порог ее переступил прокурор (Терехов Д.Т.).Рюмин вел себя суетливо, угодливо, "я не виноват, зря сижу", просился на допрос.По своей манере сосал леденец и на замечание Терехова выплюнул на ладонь: "Извините." Абакумов, как мы уже упомянули, рас­хохотался: "Мистификация".Терехов показал свое удостоверение на проверку Внутренней тюрьмы МГБ. "Таких можно сделать пятьсот!" - отмахнулся Абакумов.Его, как "патриота ведомст­ва" больше всего оскорбляло даже не то, что он - сидит, а
-------------------------------------------------------------
(16)ВОХР - Военизированная Охрана, прежде - Внутренняя Охрана Респубилки.
(17)"В круге первом".
что покушаются ущемить Органы, которые ничему на свете не
могут быть подчинены! В июле 1953 года Рюмин был судим (в
Москве) и расстрелян. А Абакумов продолжал сидеть! На допро­се он говорил Терехову: " У тебя слишком красивые глаза,(18) мне будет жаль тебя расстреливать!Уйди от моего дела, уйди по-хорошему." Однажды Терехов вызвал его и дал прочесть га­зету с сообщением о разоблачении Берии. Это была тогда сенса­ция почти космическая.Абакумов же прочел, не дрогнув бровью, перевернул лист и стал читать о спорте! В другой раз, когда при допросе присутствовал крупный гебист, подчиненный Абаку­мова в недавнем прошлом, Абакумов его спросил: " Как вы мог­ли допустить, что следствие по делу Берии вело не МГБ , а прокуратура?! - (Его гвоздило все свое!) - И ты веришь, что меня, министра госбезопасности, будут судить?!" -Да.- "Тогда надевай цилиндр, Органов больше нет!..(Он, конечно слишком мрачно смотрел на вещи, необразованный фельдъегерь.) Не суда боялся Абакумов, сидя на Лубянке, он боялся отравления (опять-таки, достойный сын Органов!).Он стал нацело отказы­ваться от тюремной пищи и ел только яйца, которые покупал из ларька. (Здесь у него не хватало технического соображения, он думал, что яйца нельзя отравить.) Из богатейшей лубянской тюремной библиотеки он брал книги...только Сталина (посадив­шего его...) Ну, это скорей была демонстрация, или расчет, что сторонники Сталина не могут не взять верха.Просидеть ему пришлось два года.Почему его не выпускали? Вопрос не наив­ный.Если мерять по преступлениям против человечности, он был в крови выше головы, но не он же один! А те все остались благополучны.Тайна и тут: есть слух глухой, что в свое время он лично избивал Любу Седых, невестку Хрущева, жену его старшего сына, осужденного при Сталине к штрафбату и погиб­шего там.Оттого-то, посаженный Сталиным, он был при Хрущеве судим (в Ленинграде) и 18 декабря 1954 года расстрелян.(19)
А тосковал он зря: Органы еще от того не погибли.
(18)Это правда.Вообще Д.Терехов - человек незаурядной воли и смелости (суды над крупными сталиинистами в шаткой обстановке требовали ее), да пожалуй и живого ума.Будь хру­щевские реформы последовательней,Терехов мог бы отличиться в них.Так не состаиваются у нас исторические деятели.

(19)Еще из его вельможных чудачеств: с начальником сво­ей охраны Кузнецовым переодевался в штатское, шел по Москве пешком и по прихоти делал подачки из чекистских оперативных сумм.Не шибает ли старой Русью - подаяние на облегчение души?
-------------------------------------------------------------
*
* *
Но, как советует народная мудрость: говори на волка, говори и по волку.
Это волчье племя - откуда оно в нашем народе взялось?
Не нашего оно корня? не нашей крови?
Нашей.
Так чтобы белыми мантиями праведников не шибко перепо­ласкивать, спросим себя каждый: а повернись моя жизнь иначе
- палачом таким не стал бы и я?
Это - страшный вопрос, если отвечать на него честно.
Я вспоминаю третий курс университета, осень 1938 го­да.Нас, мальчиков-комсомольцев, вызывают в райком комсомала раз, и второй раз и, почти не спрашивая о согласии, суют нам заполнять анкеты: дескать, довольно с вас физматов, химфа­ков, Родине нужней, чтобы шли в училища НКВД.(Ведь это всегда так, что не кому-то там нужно, а самой Родине, за нее же все знает и говорит какой-нибудь чин.)
Годом раньше тот же райком вербовал нас в авиационные училища.И мы тоже отбивались (жалко было университет бро­сать), но не так стойко, как сейчас.
Через четверть столетия можно подумать: ну да, вы пони­мали, какие вокруг кипят аресты, как мучают в тюрьмах и в какую грязь вас втягивают.Нет!! Ведь воронки ходили ночью, а мы были - эти, дневные, со знаменами.Откуда нам знать и по­чему думать об арестах? Что сменили всех областных вождей - так для нас это было решительно все равно. Посадили двух-трех профессоров, так мы ж с ними на танцы не ходили, а экзамены еще легче будет сдавать. Мы, двадцатилетние, шагали в колонне ровесников Октября, и, как ровесников, нас ожидало самое светлое будущее.
Легко не очертишь то внутреннее, никакими доводами не обоснованное, что мешало нам согласиться идти в училище НКВД.Это совсем не вытекало из прослушанных лекций по истма­ту: из них ясно было, что борьба против внутреннего врага - горячий фронт, почетная задача.Это противоречило и нашей практической выгоде: провинциальный университет в то время ничего не мог нам обещать кроме сельской школы в глухом краю да скудной зарплаты;училища НКВД сулили пайки и двой­ную-тройную зарплату.Ощущаемое нами не имело слов (а если б и имело, то по опасению, не могло быть друг другу назва­но). Сопротивлялась какая-то вовсе не головная, а грудная область.Тебе могут со всех сторон кричать: "надо", и голова твоя собственная тоже: "надо!", а грудь отталкивается: не хочу, ВОРОТИТ!Без меня как знаете, а я не участвую.
Это очень издали шло, пожалуй от Лермонтова.От тех де­сятилетий русской жизни, когда для порядочного человека отк­ровенно и вслух не было службы хуже и гаже жандармской.Нет, еще глубже. Сами того не зная, мы откупались медяками и гривнами от разменных прадедовских золотых, от того времени, когда нравственность еще не считалась относительной, и добро и зло различались просто сердцем.
Все же кое-кто из нас завербовался тогда. Думаю, что если б очень крепко нажали - сломали б нас и всех. И вот я хочу вообразить: если бы к войне я был бы уже с кубарями в голубых петлицах - что б из меня вышло? Можно, конечно, те­перь себя обласкивать, что мое ретивое бы не стерпело, я бы там возражал, хлопнул дверью.Но, лежа на тюремных нарах, стал я как-то переглядывать свой действительный офицерский путь - и ужаснулся.
Я попал в офицеры не прямо студентом, за интегралами зачуханным, но перед тем прошел полгода угнетенной солдатс­кой службы и как будто довольно через шкуру был пронят, что значит с подведенным животом всегда быть готовым к повинове­нию людям, тебя может быть и не достойным. А потом еще пол­года потерзали в училище. Так должен был я навсегда усвоить горечь солдатской службы, как шкура на мне мерзла и обдира­лась? Нет. Прикололи в утешение две звездочки на погон, по­том третью, четвертую - все забыл!..
Но хотя бы сохранил я студенческое вольнолюбие? Так у нас его отроду не было. У нас было строелюбие, маршелюбие.
Хорошо помню, что именно с офицерского училища я испы­тал РАДОСТЬ ОПРОЩЕНИЯ: быть военным человеком и НЕ ЗАДУМЫ­ВАТЬСЯ. РАДОСТЬ ПОГРУЖЕНИЯ в то, как все живут, как принято в нашей военной среде.Радость забыть какие-то душевные тон­кости, взращенные с детства.
Постоянно в училище мы были голодны, высматривали, где бы тяпнуть лишний кусок, ревниво друг за другом следили - кто словчил.Больше всего боялись не дослужиться до кубриков (слали недоучившихся под Сталинград). А учили нас - как мо­лодых зверей: чтоб обозлить больше, чтоб потом отыграться на ком-то хотелось.Мы не высыпались - так после отбоя могли заставить в одиночку (под команду сержанта) строевой ходить
- это в наказание. Или ночью поднимали весь взвод и строили вокруг одного нечищенного сапога: вот! он, подлец, будет сейчас чистить и пока не до блеска - будете все стоять.
И в страстном ожидании кубарей мы отрабатывали тигриную офицерскую походку и металлический голос команд.
И вот - навинчены были кубики! И через какой-нибудь ме­сяц, формируя батарею в тылу, я уже заставил своего неради­вого солдатика Бербенева шагать после отбоя под команду не­покорного мне сержанта Метлина...(Я это - ЗАБЫЛ, я искренне это все забил годами! Сейчас над листом бумаги вспоминаю...) И какой-то старый полковник из случившейся ревизии вызвал меня и стыдил. А я (это после университета!) оправдывался: нас в училище так учили.То есть, значит: какие могут быть общечеловеческие взгляды, раз мы в армии?
(А уж тем более в Органах...)
Нарастает гордость на сердце, как сало на свинье.
Я метал подчиненным бесспорные приказы, убежденный, что лучше тех приказов и быть не может. Даже на фронте, где всех нас, кажется, равняла смерть, моя власть быстро убедила ме­ня, что я - человек высшего сорта. Сидя, выслушивал я их, стоящих по "смирно".Обрывал, указывал.Отцов и дедов называл на "ты" (они меня на "вы",конечно).Посылал их под снарядами сращивать разорванные провода, чтоб только высшие начальники меня не попрекнули (Андреяшин так погиб).Ел свое офицерское масло с печеньем, не раздумываясь, почему оно мне положено, а солдату нет. Уж, конечно, был у меня денщик (а по-благо­родному - "ординарец"), которого я так и сяк озабочивал и понукал следить за моею персоной и готовить мне всю еду от­дельно от солдатской. (А ведь у лубянских следователей орди­нарцев нет, этого на них не скажем.) Заставлял солдат гор­бить, копать мне особые землянки на каждом новом месте и на­катывать туда бревешки потолще, чтобы было мне удобно и бе­зопасно.Да ведь позвольте, да ведь и гаупвахта в моей бата­рее бывала, да!- в лесу какая? - тоже ямка, ну получше горо­ховецкой дивизионной, потому что крытая и идет солдатский паек, а сидел там Вьюшков за потерю лошади и Попков за дур­ное обращение с карабином.Да позвольте же! - еще вспоминаю: сшили мне планшетку из немецкой кожи (не человеческой,нет, из шоферского сидения), а ремешка не было. Я тужил.Вдруг на каком-то партизанском комиссаре (из местного райкома) увиде­ли такой как раз ремешок - и сняли: мы же армия, мы - стар­ше! (Сенченко, оперативника, помните?) Ну, наконец, и порт­сигара своего алого я жадовал, то-то и запомнил, как отня­ли...
Вот что с человеком делают погоны. И куда те внушения бабушки перед иконкой! И - куда те пионерские грезы о буду­щем святом Равенстве!
И когда на КП комбрига смершевцы сорвали с меня эти проклятые погоны, и ремень сняли и толкали идти садиться в их автомобиль, то и в своей перепрокинутой судьбе я еще тем был очень уязвлен, как же это я в таком разжалованном виде буду проходить комнату телефонистов - ведь рядовые не должны были видеть меня таким!
На другой день после ареста началась моя пешая Влади­мирка: из армейской контрразведки во фронтовую отправлялся этапом очередной улов.От Остероде до Бродниц гнали нас пеш­ком.
Когда меня из карцера вывели строиться, арестантов уже стояло семеро, в три с половиной пары, спинами ко мне. Шес­теро из них были в истертых, все видавших русских солдатс­ких шинелях, в спины которых несмываемой белой краской было крупно въедено: "SU".Это значило "Soviet Union", я уже знал эту метку, не раз встречал ее на спинах наших русских воен­нопленных, печально-виновато бредших навстречу освободившей их армии. Их освободили, но не было взаимной радости в этом освобождении: соотечественники косились на них угрюмее, чем на немцев, а в недалеком тылу вот что, значит, было с ними: их сажали в тюрьму.
Седьмой же арестант был гражданский немец в черной тройке, в черном пальто, в черной шляпе.Он был уже за пять­десят, высок, холен, с белым лицом, взращенным на беленькой пище.
Меня поставили в четвертую пару, и сержант татарин, на­чальник конвоя, кивнул мне взять мой опечатанный, в стороне стоявший чемодан.В этом чемодане были мои офицерские вещи и все письменное, взятое при мне - для моего осуждения.
То есть, как - чемодан? Он, сержант, хотел, чтобы я, офицер, взял и нес чемодан?то есть, громоздкую вещь, запре­щенную новым внутренним уставом? а рядом с порожними руками шли бы шесть рядовых? И - представитель побежденной нации?
Так сложно я всего не выразил сержанту, но сказал:
-Я - офицер.Пусть несет немец.
Никто из арестантов не обернулся на мои слова: оборачи­ваться было воспрещено.Лишь сосед мой в паре, тоже SU, пос­мотрел на меня с удивлением (когда они покидали нашу армию, она еще была не такая).
А сержант контрразведки не удивился.Хоть в глазах его я, конечно, не был офицер, но выучка его и моя совпадали.Он подозвал ни в чем не повинного немца и велел нести чемодан ему, благо тот и разговора нашего не понял.
Все мы, остальные, взяли руки за спину (при военноплен­ных не было ни мешочка, с пустыми руками они с родины ушли, с пустыми и возвращались), и колонна наша из четырех пар в затылок тронулась.Разговаривать с конвоем нам не предстояло, разговаривать друг с другом было совершенно запрещено в пути ли, на привалах или на ночевках... Подследственные, мы долж­ны были идти как бы с незримыми перегородками, как бы удав­ленные каждый своей одиночной камерой.
Стояли сменчивые ранне-весенние дни.То распространялся реденький туман, и жидкая грязца унывно хлюпала под нашими сапогами даже на твердом шоссе.То небо расчищалось, и мягко­желтоватое, еще неуверенное в своем даре солнце грело почти уже обтаявшие пригорки и прозрачным показывало нам мир, ко­торый надлежало покинуть.То налетал враждебный вихрь и рвал с черных туч как будто и не белый даже снег, холодно хлестал им в лицо, в спину, под ноги, промачивая шинели наши и пор­тянки.
Шесть спин впереди, постоянных шесть спин.Было время разглядывать и разглядывать корявые безобразные клейма SU и лоснящуюся черную ткань на спине немца. Было время и переду­мать прошлую жизнь и осознать настоящую. А я - не мог. Уже перелобаненный дубиною - не осознавал.
Шесть спин.Ни одобрения, ни осуждения не было в их по­качивании.
Немец вскоре устал.Он перекладывал чемодан из руки в руку, брался за сердце, делал знаки конвою, что нести не мо­жет.И тогда сосед его в паре, военнопленный, Бог знает что отведавший только что в немецком плену (а может быть и мило­сердие тоже) - по своей воле взял чемодан и понес.
И несли потом другие военнопленные, тоже безо всякого приказания конвоя.И снова немец.
Но не я.
И никто не говорил мне ни слова.
Как-то встретился нам долгий порожний обоз.Ездовые с интересом оглядывались, иные вскакивали на телегах во весь рост, пялились. И вскоре я понял, что оживление их и озлоб­ленность относились ко мне - я резко отличался от остальных: шинель моя была нова, долга, облегающе сшита по-фигуре, еще не спороты были петлицы, в проступившем солнце горели деше­вым золотом несрезанные пуговицы.Отлично видно было, что я - офицер, свеженький, только что схваченный.Отчасти, может быть, само это низвержение приятно взбудоражило их (какой-то отблеск справедливости), но скорее в головах их,начиненных политбеседами, не могло уместиться, что вот так могут взять и их командира роты, а решили они дружно, что я - с ТОЙ сто­роны.
-Попался, сволочь власовская?!..Расстрелять его, гада!!
- разгоряченно кричали ездовые в тыловом гневе (самый силь­ный патриотизм всегда бывает в тылу) и еще многое оснащали матерно.
Я представлялся им неким международным ловкачом, кото­рого, однако, вот поймали - и теперь наступление на фронте пойдет еще быстрей, и война кончится раньше.
Что я мог ответить им? Единое слово мне было запрещено, а надо каждому объяснить всю жизнь.Как оставалось мне дать им знать, что я - не диверсант? что я - друг им? что это из-за них я здесь? Я - улыбнулся...Глядя в их сторону, я улыбался им из этапной арестантской колонны! Но мои оскален­ные зубы показались им худшей насмешкой, и еще ожесточенней, еще яростней они выкрикивали мне оскорбления и грозили кула­ками.
Я улыбался, гордясь, что арестован не за воровство, не за измену или дизертирство, а за то, что силой догадки про­ник в злодейские тайны Сталина.Я улыбался, что хочу и может быть еще смогу чуть подправить российскую нашу жизнь.
А чемодан мой тем временем - несли...
И я даже не чувствовал за то укора! И если б сосед мой, ввалившееся лицо которого обросло уже двухнедельной мягкой порослью, а глаза были переполнены страданием и познанием, - упрекнул бы меня сейчас яснейшим русским языком за то, что я унизил честь арестанта, обратясь за помощь к конвою, что я возношу себя над другими, что я надменен, - я НЕ ПОНЯЛ бы его! Я просто не понял бы - О ЧЕМ он говорит? Ведь я же - офицер!..
Если бы семерым из нас надо было бы умереть на дороге, а восьмого конвой мог бы спасти - что мешало мне тогда воск­ликнуть:
-Сержант! Спасите -меня. Ведь я - офицер!...
Вот что такое офицер, даже когда погоны его не голубые!
А если еще голубые? Если внушено ему, что еще и среди офицеров он - соль? Что доверено ему больше других и знает он больше других и за все это он должен подследственному за­гонять голову между ногами и в таком виде пихать в трубу?
Отчего бы и не пихать?..
Я приписывал себе бескорыстную самоотверженность. А между тем был - вполне подготовленный палач. И попади я в училище НКВД при Ежове - может быть у Берии я вырос бы как раз на месте?..
Пусть захлопнет здесь книгу тот читатель, кто ждет, что она будет политическим обличением.
Если б это так просто! - что где-то есть черные люди, злокозненно творящие черные дела, и надо только отличить их от остальных и уничтожить.Но линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека. И кто уничтожит кусок своего сердца?..
В течение жизни одного сердца эта линия перемещается на нем, то теснимая радостным злом, то освобождая пространство рассветающему добру.Один и тот же человек бывает в свои раз­ные возрасты, в разных жизненных положениях - совсем разным человеком.То к дьяволу близко.То и к святому.А имя - не ме­няется, и ему мы приписываем все.
Завещал нам Сократ : Познай самого себя!
И перед ямой, в которую мы уже собрались толкать наших обидчиков, мы останавливаемся, оторопев: да ведь это только сложилось так, что палачами были не мы, а они.
А кликнул бы Малюта Скуратов н а с - пожалуй, и мы б не сплошали!..
От добра до худа один шаток, говорит пословица.
Значит, и от худа до добра.
Как только всколыхнулась в обществе память о тех безза­кониях и пытках, стали нам со всех сторон толковать, писать, возражать: ТАМ (в НКГБ - МГБ) были и хорошие!
Их-то "хороших" мы знаем: это те, кто старым большеви­кам шептали "держись!" или даже подкладывали бутербродик, а остальных уж подряд пинали ногами. Ну, а выше партий - хоро­ших по-человечески - не было ли там?
Вообще б их там быть не должно: таких туда брать избе­гали, при приеме разглядывали.Такие сами исхитрялись, как бы отбиться.(20) Кто ж попадал по ошибке - или встраивался в эту среду или выталкивался ею, выживался, даже падал на рельсы сам. А все-таки - не оставалось ли?..
-------------------------------------------------------------
(20)Во время войны в Рязани один ленинградский летчик после госпиталя умолял в тубдиспансере: " найдите что-нибудь у меня! в ОРГАНЫ велят идти!" Изобрели ему рентгенологи ту­беркулезный инфильтрат - и сразу от него гебешники отказа­лись.
-------------------------------------------------------------
В Кишиневе молодой лейтенант-гебист приходил к Шипо­вальникову еще за месяц до его ареста: уезжайте, уезжайте, вас хотят арестовать! (сам ли? мать ли его послала спасти священника?) А после ареста досталось ему же и конвоировать отца Виктора.И горевал он: отчего ж вы не уехали?
Или вот.Был у меня командир взвода лейтенант Овсянни­ков.Не было мне на фронте человека ближе. Полвойны мы ели с ним из одного котелка и под обстрелом едали, между двумя разрывами, чтоб суп не остывал.Это был парень крестьянский с душой такой чистой и взглядом таким непредвзятым, что ни училище то самое, ни офицерстово его нисколько не испорти­ли.Он и меня смягчал во многом.Все свое офицерство он пово­рачивал только на одно: как бы своим солдатам (а среди них - много пожилых) сохранить жизнь и силы.От него первого я уз­нал, что есть сегодня деревня и что такое колхозы.(Он гово­рил об этом без раздражения, без протеста, а просто - как лесная вода отражает деревья до веточки.) Когда меня посади­ли, он сотрясен был, писал мне боевую характеристику получ­ше, носил комдиву на подпись.Демобилизовавшись, он еще искал через родных - как бы мне помочь (а год был - 1947-й, мало чем отличался от 37-го!) Во многом из-за него я боялся на следствии, чтоб не стали читать мой "Военный дневник": там были его рассказы. - Когда я реабилитировался в 1957-м, очень мне хотелось его найти. Я помнил его сельский адрес. Пишу раз, пишу два - ответа нет. Нашлась ниточка, что он окончил Ярославский пединститут, оттуда ответили: "направлен на работу в органы госбезопасности".Здорово! Но тем интерес­ней! Пишу ему по городскому адресу - ответа нет. Прошло нес­колько лет, напечатан " Иван Денисович". Ну, теперь-то отзо­вется! Нет! Еще через три года прошу одного своего ярославс­кого корреспондента сходить к нему и передать письмо в руки. Тот сделал так, мне написал : "да он, кажется, и Ивана Дени­совича не читал..." И правда, зачем им знать, как осужденные там дальше?..В этот раз Овсянников смолчать уже не мог и отозвался: "После института предложили в органы, и мне пред­ставилось, что так же успешно будет и тут. (Что - успеш­но?..) Не преуспевал на новом поприще, кое-что не нрави­лось, но работаю "без палки" , если не ошибусь, то товарища не подведу. (Вот и оправдание - товарищество!) Сейчас уже не задумываюсь о будущем".
Вот и все... А писем прежних он будто бы не получал. Не хочется ему встречаться. (Если бы встретились - я думаю, эту всю главу я написал бы получше.) Последние сталинские годы он был уже следователем. Те годы, когда закатывали по чет­вертной всем подряд. И как же все переверсталось там в соз­нании? Как затемнилось? Но помня прежнего родникового само­отверженного парня, разве я могу поверить, все бесповоротно? что не осталось в нем живых ростков?..
Когда следователь Гольдман дал Вере Корнеевой подписы­вать 206-ю статью, она смекнула свои права и стала подробно вникать в дело по всем семнадцати участникам их "религиозной группы". Он рассвирепел, но отказать не мог. Чтоб не томить­ся с ней, отвел ее тогда в большую канцелярию, где сидело сотрудников разных с полдюжины, а сам ушел. Сперва Корнеева читала, потом как-то возник разговор, от скуки ли сотрудни­ков, - и перешла Вера к настоящей религиозной проповеди вслух. (А надо знать ее. Это - светящийся человек, с умом живым и речью свободной, хотя на воле была только слесарем, конюхом и домохозяйкой.) Слушали ее затаясь, изредка углуб­ляясь вопросами. Очень это было для них всех с неожиданной стороны. Набралась полная комната, и из других пришли. Пусть это были не следователи - машинистки, стенографистки, подши­ватели папок - но ведь их среда, Органы же, 1946 года. Тут не восстановить ее монолога, разное успела она сказать. И об изменниках родине - а почему их не было в Отечественную вой­ну 1812 года, при крепостном-то праве? Уж тогда естественно было им быть! Но больше всего она говорила о вере и верую­щих. РАНЬШЕ, говорила она, все ставилось у вас на разнуздан­ные страсти - " грабь награбленное", и тогда верующие вам естественно мешали. Но сейчас, когда вы хотите СТРОИТЬ и блаженствовать на этом свете - зачем же вы преследуете луч­ших своих граждан? Это для вас же - самый дорогой материал: ведь над верующим не надо контроля, и верующий не украдет, и не отлынет от работы. А вы думаете построить справедливое общество на шкурниках и завистника? У вас все и разваливает­ся. Зачем вы плюете в души лучших людей? Дайте церкви истин­ное отделение , не трогайте ее, вы на этом не потеряете! Вы материалисты? Так положитесь на ход образования - что, мол, оно развеет веру. А зачем арестовывать? - Тут вошел Гольдман и грубо хотел оборвать. Но все закричали на него : "Да затк­нись ты!..Да замолчи!..Говори, говори, женщина!" (А как наз­вать ее? Гражданка? Товарищ? Это все запрещено, запуталось в условностях. Женщина! Так, как Христос обращался, не оши­бешься.) И Вера продолжала при своем следователе!!
Так вот эти слушатели Корнеевой в гебистской канцелярии
- почему так живо легло к ним слово ничтожной заключенной?
Тот же Д.П.Терехов до сих пор помнит своего первого приговоренного к смерти : "было жалко его". Ведь на чем-то сердечном держится эта память. (А с тех пор уже многих не помнит и счета им не ведет)(21)
Как не ледян надзорсостав Большого Дома - а самое внут­реннее ядрышко души, от ядрышка еще ядрышко - должно в нем
-------------------------------------------------------------
(21) С Тереховым - эпизод. Доказывая мне правоту судеб­ной системы при Хрущеве, энергично рубил рукой по настольно­му стеклу - и о край стекла рассек запястье. Позвонил, пер­сонал в струнке, дежурный офицер принес ему йод и перекись водорода. Продолжая беседу, он час беспомощно держал смочен­ную вату у рассечины: оказывается, кровь у него плохо свер­тывается. Так ясно показал ему Бог ограниченность человека!
- а он судил, низсылал смертные приговоры на других...
остаться? Рассказывает Н. П-ва, что как-то вела ее допрос
бесстрастная немая безглазая ВЫВОДНАЯ - и вдруг где-то ря-
дом с Большим Домом стали рваться бомбы, казалось - сейчас и
на них. И выводная кинулась к своей заключенной и в ужасе
обняла ее, ища человеческого слития и сочувствия. Но отбом­бились. И прежняя безглазость : "Возьмите руки назад! Прой­дите!"
Конечно, эта заслуга невелика - стать человеком в пред­смертном ужасе. Как и не доказательство доброты - любовь к своим детям ("он хороший семьянин" часто оправдывают негодя­ев).Председателя Верховного Суда И.Т.Голякова хвалят: любил копаться в саду, любил книги, ходил в букинистические мага­зины, хорошо знал Толстого, Короленко, Чехова, - и что ж у них перенял? сколько тысяч загубил? Или, например, тот пол­ковник, друг Иоссе, еще и во Владимирском изоляторе хохотав­ший, как он старых евреев запирал в погреб со льдом, - во всех беспутствах своих боялся, чтоб только не узнала жена: она верила в него, считала благородным, и он этим дорожил. Но смеем ли мы принять это чувство за плацдармик добра на его сердце?
Почему так цепко уже второе столетие они дорожат цветом небес? При Лермонтове были - "и вы, мундиры голубые!", потом были голубые фуражки, голубые погоны, голубые петлицы, им велели быть не такими заметными, голубые поля все прятались от народной благодарности, все стягивались на их головах и плечах - и остались кантиками, ободочками узкими, - а все­таки голубыми!
Это - только ли маскарад?
Или всякая чернота должна хоть изредка причащаться неба?
-Красиво бы думать так.Но когда узнаешь, в какой форме тянулся к святому , например, Ягода...Рассказывает очевидец (из окружения Горького, в то время близкого к Ягоде): в по­местье Ягоды под Москвой в предбаннике стояли иконы - специ­ально для того, что Ягода со товарищами, раздевшись , стре­ляли в них из револьверов, а потом шли мыться...
Как это понять: ЗЛОДЕЙ? Что это такое? Есть ли это на свете?
Нам бы ближе сказать, что не может их быть, что нет их. Допустимо сказке рисовать злодеев - для детей,для простоты картины. А когда великая мировая литература прошлых веков выдувает и выдувает нам образы густочерных злодеев - и Шекс­пир, и Шиллер, и Диккенс - нам это кажется отчасти уже бала­ганным, неловким для современного восприятия. И главное: как нарисованы эти злодей? Их злодеи отлично сознают себя злоде­ями и душу свою - черной. Так и рассуждают: не могу жить, если не делаю зла. Дай-ка я натравлю отца на брата! Дай-ка упьюсь страданиями жертвы! Яго отчетливо называет свои цели и побуждения - черными, рожденными ненавистью.
Нет, так не бывает! Чтобы делать зло, человек должен прежде осознать его как добро или как осмысленное закономер­ное действие. Такова, к счастью, природа человека, что он должен искать оПРАВДАние своим действиям.
У Макбета слабы были оправдания - и загрызла его со­весть. Да и Яго - ягненок. Десятком трупов обрывалась фанта­зия и душевные силы шекспировских злодеев. Потому что у них не было и д е о л о г и и .
Идеология! - это она дает искомое оправдание злодейст­ву и нужную долгую твердость злодею.Та общественная теория, которая помогает ему перед собой и перед другими обелять свои поступки, и слышать не укоры, не проклятья, а хвалы и почет. Так инквизиторы укрепляли себя христианством, завое­ватели - возвеличением родины, колонизаторы - цивилизацией, нацисты - расой, якобинцы (ранние и поздние ) -равенством, братством, счастьем будущих поколений.
Благодаря ИДЕОЛОГИИ досталось 20-му веку испытать зло­действо миллионное. Его не опровергнуть, не обойти, не за­молчать - и как же при этом осмелимся мы настаивать, что злодеев - не бывает? А кто ж эти миллионы уничтожал? А без злодеев - Архипелага бы не было.
Прошел слух в 18-м - 20-м годах, будто Петроградская ЧК и Одесская своих осужденных не всех расстреливали, а некото­рыми кормили (живьем) зверей городских зверинцев. Я не знаю, правда это или навет, и если были случаи, то сколько. Но я и не стал бы изыскивать доказательств: по обычаю голубых кан­тов я предложил бы им доказать нам что это невозможно. А где же в условиях голода тех лет доставать пищу для зверинца? Отрывать у рабочего класса? Этим врагам все равно умирать - отчего ж бы смертью своей им не поддержать зверохозяйства Республики и так способствовать нашему шагу в будущее? Разве это - не целесообразно?
Вот та черта, которую не переступить шекспировскому злодею, но злодей с идеологией переходит ее - и глаза его остаются ясны.
Физика знает п о р о г о в ы е величины или явления. Это такие, которых вовсе нет, пока не перейден некий, приро­де известный, природою зашифрованный ПОРОГ. Сколько не свети желтым светом на литий - он не отдает электронов, а вспыхнул слабый голубенький - и вырваны (переступлен порог фотоэффек­та)! Охлаждай кислород за сто градусов, сжимай любым давле-
нием - держится газ, не сдается! Но переступлено сто восем­надцать - и потек, жидкость.
И, видимо , злодейство есть тоже величина пороговая. Да, колеблется, мечется человек всю жизнь между злом и доб­ром, оскользается, срывается, карабкается, раскаивается, снова затемняется - но пока не переступлен порог злодейства
- в его возможностях возврат, и сам он - еще в объеме нашей надежды. Когда же густотою злых поступков или какой-то сте­пенью их или абсолютностью власти он вдруг переходит через порог - он ушел из человечества. И может быть - без возврата.
*
* *
Представление о справедливости в глазах людей исстари складывается из двух половин: добродетель торжествует, а по­рок наказан.
Посчастливилось нам дожить до такого времени, когда добродетель хоть и не торжествует, но и не всегда травится псами. Добродетель битая, хилая, теперь допущена войти в своем рубище, сидеть в уголке, только не пикать.
Однако никто не смеет обмолвиться о пороке. Да, над добродетелью измывались, но порока при этом- не было. Да, сколько-то миллионов спущено под откос - а виновных в этом не было. И если кто только икнет: "а как же те, кто..."
- ему со всех сторон укоризненно, на первых порах дружелюби­во: " ну что-о вы, товарищи! ну зачем же старые раны трево­жить?! (22) А потом и дубинкой: "Цыц, недобитые! Нареабилити­ровали вас!"
И вот в Западной Германии к 1966 году осуждено ВОСЕМЬ­ДЕСЯТ ШЕСТЬ ТЫСЯЧ преступных нацистов (23) - и мы захлебыва­емся, мы страниц газетных и радиочасов на это не жалеем, мы и после работы остаемся на митинг и проголосуем: МАЛО!И 86 тысяч - мало! и 20 лет - мало! продолжить!
А у нас осудили (по рассказам Военной Коллегии ВерхСу­да) - около ДЕСЯТИ ЧЕЛОВЕК.
То, что за Одером, за Рейном - это нас печет. А то, что в Подмосковье и под Сочами за зелеными заборами, а то, что убийцы наших мужей и отцов ездят по нашим улицам и мы им до­рогу уступаем - это нас не печет, не трогает, это - "старое ворошить".
А между тем если 86 тысяч западно-германских перевести на нас по пропорции, это было бы для нашей страны ЧЕТВЕРТЬ МИЛЛИОНА!
Но и за четверть столетия мы никого их не нашли, мы ни­кого их не вызвали в суд, мы боимся разбредить их раны. И как символ их всех живет на улице Грановского 3 самодоволь­ный, тупой, до сих пор ни в чем не убедившийся Молотов, весь пропитанный нашей кровью, и благородно переходит тротуар сесть в длинный широкий автомобиль.
Загадка, которую не нам, современникам, разгадать: ДЛЯ ЧЕГО Германии дано наказать своих злодеев, а России - не да­но? Что ж за гибельный путь будет у нас, если не дано нам очиститься от этой скверны, гниющей в нашем теле? Чему же сможет Россия научить мир?
-------------------------------------------------------------
(22)Даже по "Ивану Денисовичу" голубые пенсионеры имен-
но в том и возражали: зачем же раны бередить у т е х ,к т о
в л а г е р е с и д е л ? Мол, ИХ надо поберечь!
(23)А в Восточной - не слышно, значит п е р е к о в а­л и с ь , ценят их на государственной службе.
-------------------------------------------------------------
В немецких судебных процессах то там, то сям, бывает дивное явление: подсудимый берется за голову, отказывается от защиты и ни о чем не просит больше суд. Он говорит, что череда его преступлений, вызванная и проведенная перед ним вновь, наполняет его отвращением и он не хочет больше жить.
Вот высшее достижение суда: когда порок настолько осуж­ден, что от него отшатывается и преступник.
Страна, которая восемьдесят шесть тысяч раз с помоста судьи осудила порок (и бесповоротно осудила его в литературе и среди молодежи) - год за годом, ступенька за ступенькой очищается от него.
А что делать нам? .. Когда-нибудь наши потомки назовут несколько наших поколений - поколениями слюнтяев: сперва мы покорно позволяли избивать нас миллионами, потом мы заботли­во холили убийц в их благополучной старости.
Что же делать, если великая традиция русского покаяния им непонятна и смешна? что же делать, если животный страх перенести даже сотую долю того, что они причиняли другим, перевешивает в них всякую наклонность к справедливости? Если жадной охапкой они держатся за урожай благ, взращенный на крови погибших?
Разумеется, те, кто крутил ручку мясорубки, ну хотя бы в тридцать седьмом году, уже немолоды, им от пятидесяти до восьмидесяти лет, всю лучшую пору свою они прожили безбедно, сытно, в комфорте - и всякое РАВНОЕ возмездие опоздало, уже не может совершиться над ними.
Но пусть мы будем великодушны, мы не будем расстрели­вать их, мы не будем наливать их соленой водой, обсыпать клопами, взнуздывать в "ласточку", держать на бессонной выстойке по неделе, ни бить их сапогами, ни резиновыми ду­бинками, ни сжимать череп железным кольцом, ни втеснять их в камеру как багаж, чтоб лежали один на другом, - ничего из того, что делали они! Но перед страной нашей и перед нашими детьми мы обязаны ВСЕХ РАЗЫСКАТЬ И ВСЕХ СУДИТЬ! Судить уже не столько их, сколько их преступления. Добиться, чтоб каж­дый из них хотя бы сказал громко:
-Да, я был палач и убийца.
И если б это было произнесено в нашей стране ТОЛЬКО четверть миллиона раз (по пропорции, чтоб не отстать от За­падной Германии) - так может быть и хватило бы?
В 20 веке нельзя же десятилетиями не различать, что та­кое подсудное зверство и что такое "старое", которое "не на­до ворошить"!
Мы должны осудить публично самую ИДЕЮ расправы одних людей над другими! Молча о пороке, вгоняя его в туловище, чтоб только не выпер наружу, - мы СЕЕМ его, и он еще тыся­чекратно взойдет в будущем. Не наказывая, даже не порицая злодеев, мы не просто оберегаем их ничтожную старость - мы тем самым из-под новых поколений вырываем всякие основы справедливости. Оттого-то они "равнодушные" и растут, а не из-за "слабости воспитательной работы". Молодые усваивают, что подлость никогда на земле не наказуется, но всегда при­носит благополучие.
И неуютно же, и страшно будет в такой стране жить!
---------------------------
- 129 -
\/
ПЕРВАЯ КАМЕРА - ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
Это как же понять - камера и вдруг любовь?..Ах вот, на­верно: в ленинградскую блокаду тебя посадили в Большой Дом? Тогда понятно, ты потому еще и жив, что тебя туда сунули.Это было лучшее место Ленинграда - и не только для следователей, которые и жили там, и имели в подвалах кабинеты на случай обстрелов.Кроме шуток, в Ленинграде тогда не мылись, черной корой были закрыты лица, а в Большом Доме арестанту давали горячий душ каждый день.Ну,правда, отапливали только коридо­ры для надзирателей, камеры не отапливали, но ведь в камере был и действующий водопровод, и уборная - где это еще в Ле­нинграде?А хлеба, как и на воле, сто двадцать пять.Да ведь еще раз в день - суповый отвар на битых лошадях! и один раз кашица!
Позавидовала кошка собачьему житью! А - карцер? А - вышка? Нет, не поэтому.
Не поэтому...
Сесть-перебирать, зажмурив глаза: в скольких камерах пересидел за свой срок! Даже трудно их счесть. И в каждой - люди,люди...В иной два человека, а в той - полтораста.Где просидел пять минут, где - долгое лето.
Но всегда изо всех на особом счету - первая камера, в которой ты встретил себе подобных, с обреченной той же судь­бой. Ты ее будешь всю жизнь вспоминать с таким волнением, как разве еще только - первую любовь.И люди эти,разделившие с тобой пол и воздух каменного кубика в дни, когда всю жизнь ты передумывал по-новому -эти люди еще когда-то вспомнятся тебе как твои семейные.
Да в те дни - они только и были твоей семьей.
Пережитое в первой следственной камере не имеет ничего сходного во всей твоей жизни ДО, во всей твоей жизни ПОСЛЕ . Пусть тысячелетиями стоят тюрьмы до тебя и еще сколько-то после (хотелось бы думать,что - меньше...) - но единственна и неповторима именно та камера, в которой ты проходил следс­твие.
Может быть, она ужасна была для человеческого существа. Вшивая клопяная кутузка без окна, без вентиляции, без нар - грязный пол, коробка называемая КПЗ - при сельсовете, мили­ции, при станции или в порту (1) (КПЗ и ДПЗ - их-то больше всего рассеяно по лику нашей земли, в них-то и масса). "Оди­ночка" архангельской тюрьмы, где стекла замазаны суриком, чтобы только багровым входил к вам изувеченный божий свет и постоянная лампочка в пятнадцать ватт вечно горела бы с по­толка. Или "одиночка" в городе Чойболсане, где на шести квадратных метрах пола вы месяцами сидели четырнадцать чело­век впритиску и меняли поджатые ноги по команде. Или одна из лефортовских "психических" камер, вроде 3-й, окрашенная в черный цвет и тоже с круглосуточной двадцативаттной лампоч­кой, а остальное - как в каждой лефортовской: асфальтовый пол; кран отопления в коридоре, в руках надзирателя;а глав­ное - многочасовой раздирающий рев (от аэродинамической тру­бы соседнего ЦАГИ, но поверить нельзя, что - не нарочно), рев, от которого миска с кружкой, вибрируя, съезжает со сто­ла, рев, при котором бесполезно разговаривать, но можно петь во весь голос, и надзиратель не слышит - а когда стиха­ет рев, наступает блаженство высшее, чем воля.
Но не пол же тот грязный, не мрачные стены, не запах параши ты полюбил - а вот этих самых,с кем ты поворачивался по команде: что-то между вашими душами колотившееся;их уди­вительные иногда слова; и родившиеся в тебе именно там такие освобожденные плавающие мысли, до которых недавно не мог бы ты ни подпрыгнуть, ни вознестись.
Еще до той первой камеры тебе что стоило пробиться! Те­бя держали в яме, или в боксе, или в подвале. Тебе никто слова человеческого не говорил, на тебя человеческим взором никто не глянул - а только выклевывали железными клювами из мозга твоего и из сердца, ты кричал, ты -стонал- а они смея­лись.
Ты неделю или месяц был одинешенек среди врагов, и уже расставался с разумом и жизнью;и уже с батареи отопления па­дал так, чтобы голову размозжить о чугунный конус слива,(2)
- и вдруг ты жив, и тебя привели к твоим друзьям. И разум - вернулся к тебе.
Вот что такое первая камера!
Ты этой камеры ждал, ты мечтал о ней почти как об осво­бождении,- а тебя закатывали из щели да в нору, из Лефортова да в какую-нибудь чертову легендарную Сухановку.
Сухановка - это та страшная тюрьма, которая только есть у МГБ. Ею пугают нашего брата, ее имя выговаривают следова­тели со зловещим шипением. (А кто там был - потом не допро­сишься: или бессвязный бред несут или нет их в живых).
Сухановка - это бывшая Екатерининская пустынь, два кор­пуса - срочный и следственный из 68 келий. Везут туда ворон­ками два часа, и мало кто знает, что тюрьма эта - в несколь­ких километрах от Горок Ленинских и от бывшего имения Зинаи­ды Волконской.Там прелестная местность вокруг.
Принимаемого арестанта там оглушают стоячим карцером -опять же узким таким, что если стоять ты не в силах, оста­ется висеть на упертых коленях, больше никак. В таком карце­ре держат и больше суток - чтобы дух твой смирился. Кормят в
-------------------------------------------------------------
(1) КПЗ (ДПЗ) -Камеры (Дом) предварительного заключе­ния. То есть, не там, где отбывают срок, а где проходят следствие.
-------------------------------------------------------------
(2)Александр Должин.
Сухановке нежной вкусной пищей, как больше нигде в МГБ - а потому что носят из дома отдыха архитекторов, не держат для свиного пойла отдельной кухни.Но то, что съедает один архи­тектор - и картошечку поджаренную и биточек, делят здесь на двенадцать человек. И оттого ты не только вечно голоден, как везде, но растравлен больнее.
Камеры-кельи там устроены все на двоих, но подследст­венных держат чаще по одному. Камеры там - полтора метра на два.(3) В каменный пол вварены два круглых стулика, как пни, и на каждый пень, если надзиратель отопрет в стене английс­кий замок, отпадает из стены на семь ночных часов (то есть, на часы следствия,днем его там не ведут вообще) полка и сва­ливается соломенный матрасик размером на ребенка. Днем стулик освобождается, но сидеть на нем нельзя. Еще на четырех стоя­чих трубах лежит как доска гладильная - стол. Форточка всег­да закрыта, лишь утром на десять минут надзиратель открывает ее штырем. Стекло маленького окна заарматурено. Прогулок не бывает никогда, оправка - только в шесть утра, то есть, ког­да ничьему желудку она еще не нужна, вечером ее нет. На от­сек в семь камер приходится два надзирателя, оттого глазок смотрит на тебя так часто, как надо надзирателю шагнуть мимо двух дверей к третьей. В том и цель беззвучной Сухановки: не оставить тебе ни минуты сна, ни минут, украденных для част­ной жизни - ты всегда смотришься и всегда во власти.
Но если ты прошел весь поединок с безумием, все искусы одиночества и устоял - ты заслужил свою первую камеру! И те­перь ты в ней заживишься душой.
И если ты быстро сдался, во всем уступил и предал всех
- тоже ты теперь созрел для своей первой камеры; хотя для тебя же лучше не дожить бы до этого счастливого мига, а уме-
------------------------------------------------------------- (3) А точней 156 см на 209 см. Откуда это известно? Это
торжество инженерного расчета и сильной души, не сломленной
Сухановкой - это посчитал Ал-др Д. Он не давал себе сойти с ума и пасть духом, для того старался больше считать. В Ле­фортово он считал шаги, переводил их на километры, по карте вспоминал, сколько километров от Москвы до границы, сколько потом через всю Европу, сколько через весь Атлантический океан. Он имел такой стимул: мысленно вернуться домой в Аме­рику; и за год лефортовской одиночки спустился на дно Атлан­тики, как его взяли в Сухановку. Здесь, понимая, что мало кто об этой тюрьме расскажет (наш рассказ - весь от него), он изобретал, как ему вымерить камеру.На дне тюремной миски он прочел дробь 10/22 и догадался, что "10" означает диаметр дна, а "22" - диаметр развала. Затем он из полотенца вытянул ниточку, сделал метр и так все замерил. Потом он стал изоб­ретать, как можно спать с т о я , упершись коленом в стулик и чтоб надзирателю казалось, что глаза твои открыты. Изобрел
- и только поэтому не сошел с ума. (Рюмин держал его месяц на бессоннице.)
------------------------------------------------------------- реть победителем в подвале, не подписав ни листа.
Сейчас ты увидишь впервые - не врагов. Сейчас ты уви­дишь впервые - других живых, (4) кто тоже идет твоим путем и кого ты можешь объединить с собою радостным словом МЫ.
Да,это слово, которое ты, может быть, презирал на воле, когда им заменили твою личность (" мы все, как один!..мы го­рячо негодуем!.. мы требуем!..мы клянемся!..") - теперь отк­рывается тебе как сладостное: ты не один на свете! Есть еще мудрые духовные существа - ЛЮДИ!!
*
* *
После четырех суток моего поединка со следователем, дождавшись, чтоб я в своем ослепительном электрическом боксе лег по отбою, надзиратель стал отпирать мою дверь. Я все слышал, но прежде, чем он скажет: "Встаньте! На допрос!", хотел еще три сотых доли секунды лежать головой на подушке и воображать,что я сплю. Однако, надзиратель сбился с зау­ченного: "Встаньте! Соберите постель!"
Недоумевая и досадуя, потому что это было время самое драгоценное, я намотал портянки, надел сапоги, шинель, зим­нюю шапку, охапкой обнял казенный матрас. Надзиратель на цы­почках, все время делая мне знаки, чтоб я не шумел, повел меня могильно-бесшумным коридором четвертого этажа Лубянки мимо стола корпусного, мимо зеркальных номеров камер и олив­ковых щитков, опущенных на глазки, и отпер мне камеру 67. Я вступил, он запер за мной тотчас.
Хотя после отбоя прошли каких-нибудь четверть часа, но у подследственных такое хрупкое ненадежное время сна и так мало его, что жители 76-й камеры к моему приходу уже спали на металлических кроватях, положив руки сверх одеяла.(5)
---- -------------------------------------------------------
(4)Если в Большом Доме в ленинградскую блокаду - то, может быть и людоедов: кто ел человечину, торговал челове­ческой печенью из прозекторской. Их, почему-то держали в МГБ вместе с политическими.
(5)Разные притеснительные меры, в дополнение к старым тюремным, изобретались во Внутренних тюрьмах ГПУ-НКВД-КГБ постепенно. Кто сидел тут в начале 20-х годов не знали этой меры, да и свет на ночь тогда тушился,по-людски. Но свет стали держать с логическим обоснованием: чтобы видеть заклю­ченных во всякую минуту ночи (а когда для осмотра зажигали, так было еще хуже).Руки же велено было держать поверх одеяла якобы для того, чтобы заключенный не мог удавиться под одея­лом и так уклониться от справедливого следствия. При опытной проверке оказалось, что человеку зимой всегда хочется руку эту спрятать, угреть - и потому мера окончательно утверди­лась.
-------------------------------------------------------------
От звука отпираемой двери все трое вздрогнули и мгновенно подняли головы. Они тоже ждали, кого на допрос.
И эти три испуганно-поднятые головы, эти три небритых, мятых, бледных лица показались мне такими человеческими, та­кими милыми, что я стоял, обняв матрас, и улыбался от счастья. И они - улыбнулись. И какое ж это было забытое вы­ражение! - а всего за недельку!
- С воли? - спросили меня. (Обычный первый вопрос но­вичку).
-Не-ет, - ответил я. (Обычный первый ответ новичка).
Они имели в виду, что я наверно арестован недавно и, значит с воли. Я же после девяноста шести часов следствия никак не считал, что я с "воли", разве я еще не испытанный арестант?..И все-таки я был с воли! И безбородый старичок с черными очень живыми бровями уже спрашивал меня о военных и политических новостях. Потрясающе! - хотя были последние числа февраля, но они ничего не знали ни о Ялтинской конфе­ренции, ни об окружении Восточной Пруссии, ни вообще о нашем наступлении под Варшавой с середины января, ни даже о де­кабрьском плачевном отступлении союзников. По инструкции подследственные не должны были ничего узнавать о внешнем ми­ре - и вот они ничего не знали!
Я готов был полночи теперь им обо всем рассказывать - с гордостью, будто все победы и охваты были делом моих собст­венных рук. Но тут дежурный надзиратель внес мою кровать, и надо было бесшумно ее расставить. Мне помогал парень моего возраста, тоже военный: его китель и пилотка летчика висели на столбике кровати. Он еще раньше старичка спросил меня - только не о войне, а о табаке. Но как ни был я растворен ду­шой навстречу моим новым друзьям и как ни мало было произне­сено слов за несколько минут, - чем-то чужим повеяло на меня от этого моего ровесника и софронтовика, и для него я замк­нулся сразу и навсегда.
(Я еще не знал ни слова " наседка", ни - что в каждой камере она должна быть, я вообще не успел еще обдумать и сказать, что этот человек, Георгий Крамаренко, не нравится мне - а уже сработало во мне духовное реле, реле-узнаватель, и навсегда закрыло меня для этого человека. Я не стал бы упоминать такого случая, будь он единственным. Но работу этого реле-узнавателя внутри меня я скоро с удивлением, с восторгом и тревогой стал ощущать как постоянное природное свойство. Шли годы, я лежал на одних нарах, шел в одном строю, работал в одних бригадах со многими сотнями людей, и всегда этот таинственный реле-узнаватель, в создании которо­го не было моей заслуги ни черточки, срабатывал, прежде, чем я вспоминал о нем, срабатывал при виде человеческого лица, глаз, при первых звуках голоса - и открывал меня этому чело­веку нараспашку, или только на щелочку, или глухо закрывал. Это было всегда настолько безошибочно, что возня оперуполно­моченных со снаряжением стукачей стала казаться мне козявоч­ной: ведь у того, кто взялся быть предателем, это явно всег­да на лице, и в голосе, у иных как будто ловко-противоречиво - а нечисто. И, напротив, узнаватель помогал мне отличать тех, кому можно с первых минут знакомства открывать сокровенней­шее, глубины и тайны, за которые рубят головы. Так прошел я восемь лет заключения, три года ссылки, еще шесть лет под­польного писательства, ничуть не менее опасных, - и все сем­надцать лет опрометчиво открывался десяткам людей - и не ос­тупился ни разу! - Я не читал нигде об этом и пишу здесь для любителей психологии. Мне кажется, такие духовные устройства заключены во многих из нас, но, люди слишком технического и умственного века, мы пренебрегаем этим чудом, не даем ему развиться в нас).
Кровать мы расставили - и тут бы мне рассказывать (ко­нечно, шепотом и лежа, чтобы сейчас же из этого уюта не отп­равиться в карцер), но третий наш сокамерник, лет средних, а уже с белыми иголочками сединок на стриженной голове, смот­ревший на меня не совсем довольно, сказал с суровостью, ук­рашающей северян:
-Завтра.Ночь для сна.
И это было самое разумное.Любого из нас в любую минуту могли выдернуть на допрос и держать там до шести утра, когда следователь пойдет спать, а здесь уже спать запретится.
Одна ночь непотревоженного сна была важнее всех судеб планеты!
И еще одно, препятствующее, но не сразу уловимое, я ощутил с первых фраз своего рассказа, однако не дано мне бы­ло так рано его назвать: что наступила (с арестом каждого из нас ) мировая переполюсовка или оборот всех понятий на сто восемьдесят градусов, и то, что с таким упоением я начал рассказывать - может быть для нас-то совсем не было радост­ным.
Они отвернулись, накрыли носовыми платками глаза от двухсотваттной лампочки, обмотали полотенцами верхнюю руку, зябнущую поверх одеяла, нижнюю воровски припрятали и засну­ли.
А я лежал, переполненный праздником быть с людьми. Ведь час назад я не мог рассчитывать, что меня сведут с кем-ни­будь. Я мог и жизнь кончить с пулей в затылке (следователь все время мне это обещал ), так никого и не повидав. Надо мной по-прежнему висело следствие, но как оно сильно отсту­пило! Завтра буду рассказывать я (не о своем деле, конечно), завтра будут рассказывать они - что за интересный будет завтра день, один из самых лучших в жизни! (Вот это сознание у меня очень раннее и очень ясное: что тюрьма для меня не пропасть, а важнейший излом жизни).
Каждая мелочь в камере мне интересна, куда девался сон, и, когда глазок не смотрит, я украдкой изучаю. Вон, вверху одной стены, небольшое углубление в три кирпича, и висит на нем синяя бумажная шторка. Уже мне успели ответить: это ок­но, да! - в камере есть окно! - а шторка - противовоздушная маскировка. Завтра будет слабенький дневной свет, и среди дня на несколько минут погасят режущую лампу. Как это много!
- днем жить при дневном свете!
Еще в камере - стол. На нем, на самом видном месте - чайник, шахматы, стопочка книг. (Я еще не знал, почему на самом видном. Оказывается, опять-таки по лубянскому распо­рядку: в кажеминутное заглядывание свое через глазок надзи­ратель должен убедиться, что нет злоупотреблений этими дара­ми администрации, что чайником не долбят стену; что никто не глотает шахмат, рискуя рассчитаться и перестать быть гражда­нином СССР; и никто не управился подпалить книг в намерении сжечь тюрьму. А собственные очки арестантов признаны оружи­ем настолько опасным, что даже и на столе нельзя лежать им ночью, администрация забирает их до утра).
Какая же уютная жизнь! - шахматы, книги, пружинные кро­вати, добротные матрасы, чистое белье. Да я за всю войну не помню, чтобы так спал. Натертый паркетный пол. Почти четыре шага можно сделать в прогулке от окна до двери. Нет, таки эта центральная политическая тюрьма - чистый курорт.
И снаряды не падают...Я вспомнил то их высокое хлюпанье через голову, то нарастающий свист и кряхт разрыва.И как нежно посвистывают мины. И как все сотрясается от четырех кубышек скрипуна. Я вспомнил сырую слякоть под Вормдитом, откуда меня арестовали и где наши сейчас месят грязь и мок­рый снег, чтоб не выпустить немцев из котла.
Черт с вами, не хотите, чтоб я воевал - не надо.
*
* *
Среди многих потерянных мерок мы потеряли еще и такую: высокостойкости тех людей, которые прежде нас говорили и пи­сали по-русски.Странно, что они почти не описаны в нашей до­революционной литературе. Изредка только донесется до нас их дыхание - то от Цветаевой, то от "матери Марии".(6) Они ви­дели слишком многое, чтобы выбрать одно. Они тянулись к воз­вышенному слишком сильно, чтобы крепко стоять на земле.Перед падением обществ бывает такая мудрая прослойка думающих - думающих и только. И как над ними не гоготали! Как не перед­разнивали их! У людей прямолинейного дела и действия они как будто в горле стояли. Не досталось им и клички другой как г н и л ь .
Потому что эти люди были- цвет преждевременный слишком тонкого аромата, вот и пустили их под косилку.
В личной жизни они особенно были беспомощны: ни гнуть­ся, ни притворяться, ни ладить, что ни слово- мнение, порыв,
-------------------------------------------------------------
(6)Ее "Воспоминания о Блоке."
(7)Я робею сказать, но перед семидесятыми годами века эти люди как будто выныривают вновь.Это удивительно.На это почти и нельзя было надеяться.
-------------------------------------------------------------
протест.Таких-то как раз косилка подбирает. Таких-то как раз
соломорезка крошит.(7)
Вот через эти самые камеры проходили они. Но стены ка­мер - с тех пор тут и сдирались обои, и штукатурилось, и бе­лилось, и красилось не раз - стены камер не отдавали нам ни­чего из прошлого (они, наоборот, сами микрофонами насторажи­вались нас послушать). О прежнем населении этих камер, о разговорах, которые тут велись, о мыслях, с которыми отсюда уходили на расстрел и на Соловки - нигде ничего не записано, не сказано - и тома такого, стоящего сорока вагонов нашей литературы, наверно уже и не будет.
А те, кто еще живы, рассказывают нам пустяки всякие: что раньше тут были топчаны деревянные, а матрасы набиты со­ломой. Что прежде, чем намордники поставили на окне, стекла уже были замазаны мелом до самого верха - еще в 20-м году.А намордники - в 1923-м точно уже были (а мы-то их дружно при­писывали Берии). К перестукиваниям, говорят, тут в 20-е го­ды еще относились свободно: еще как-то жила эта нелепая тра­диция из царских тюрем, что если заключенному не перестуки­ваться, так что ему и делать? И вот еще: все двадцатые годы сплошь надзиратели здесь были - латыши (из стрелков латышс­ких и помимо), и еду раздавали рослые латышки.
Оно-то пустяки-пустяки, а над чем и задумаешься.
Мне самому в эту главную политическую тюрьму Союза очень было нужно, спасибо, что привезли: я о Бухарине много думал, мне хотелось это все представить. Однако, ощущение было, что мы идем уже в окосках, что хороши б мы были и в любой областной внутрянке.(8) А тут - чести много.
Но с теми, кого я тут застал, нельзя было соскучиться. Было кого послушать, было кого посравнить.
Того старичка с живыми бровями (да в шестьдесят три го­да он держался совсем не старичком) звали Анатолий Ильич Фастенко. Он очень украшал нашу лубянскую камеру - и как хранитель старых русских тюремных традиций и как живая исто­рия русских революций. Тем, что береглось в его памяти, он как бы придавал масштаб всему происшедшему и происходящему. Такие люди не только в камере ценны, их в целом обществе очень не достает.
Фамилию Фастенко мы тут же, в камере, прочли в попав­шейся нам книге о революции 1905 года.Фастенко был таким давнишним социал-демократом, что уже, кажется, и переставал им быть.
Свой первый тюремный срок он получил еще молодым челове­ком, в 1904 году, но по "манифесту" 17 октября 1905 г. был освобожден вчистую. (9)
-------------------------------------------------------------
(8)Внутренняя тюрьма - т.е., собственно ГБ.
(9) Кто из нас из школьной истории, из "Краткого курса"
не узнал и не зазубрил, что этот " провокационно-подлый ма-
(Интересен был его рассказ об обстановке той амнистии.
В те годы, разумеется ни о каких " намордниках" на тюремных окнах еще не имели понятия, и из камер белоцерковской тюрь­мы, где Фастенко сидел, арестанты свободно обозревали тюрем­ный двор, прибывающих и убывающих, и улицу, и перекрикива­лись из вольных с кем хотели. И вот уже днем 17 октября, уз­нав по телеграфу об амнистии, вольные объявили новость зак­люченным. Политические стали радостно бушевать, бить оконные стекла, ломать двери и требовать от начальника тюрьмы немед­ленного освобождения. Кто-нибудь из них был тут же избит са­погами в рыло? Посажен в карцер? какую-нибудь камеру лишили книг или ларька? Да нет же! Растерянный начальник тюрьмы бе­гал от камеры к камере и упрашивал: -" Господа ! Я умоляю вас! - будьте благоразумны! Я же не имею права освобождать вас на основании телеграфного сообщения. Я должен получить прямые указания от моего начальства из Киева. Я очень прошу вас: вам придется переночевать". - И действительно, их вар­варски задержали на сутки!..)(10)
Обретя свободу, Фастенко и его товарищи тут же кину­лись в революцию. В 1906 году Фастенко получил 8 лет катор­ги, что значило: 4 года в кандалах и 4 года в ссылке. Первые четыре года от отбывал в севастопольском централе, где, кстати, при нем был массовый побег арестантов, организован­ный с воли содружеством революционных партий: эсеров, анар­хистов и социал-демократов. Взрывом бомбы был вырван из тю­ремной стены пролом на доброго всадника и десятка два арес­тантов (не все, кому хотелось, а лишь утвержденные своими партиями к побегу и заранее, еще в тюрьме - через надзирате­лей! - снабженные пистолетами) бросились в пролом и кроме одного убежали. Анатолию же Фастенко РСДРП назначила не бе­жать, а отвлекать внимание надзирателей и вызывать сумятицу.
Зато в енисейской ссылке он не пробыл долго. Сопостав­ляя его (и потом - других уцелевших) рассказы с широко из­вестным фактом, что наши революционеры сотнями и сотнями бе-
------------------------------------------------------------
нифест" был издевательством над свободой, что царь распоря­дился: " мертвым - свободу, живых - под арест"? Но эпиграмма эта лжива. По манифесту: разрешались ВСЕ политические пар­тии, созывалась Дума, и амнистия давалась честная и предель­но широкая (другое дело, что вынужденная ), а именно : по ней освобождались ни много, ни мало как ВСЕ политические без изъятия, независимо от срока и вида наказания. Лишь уголов­ные оставались сидеть. Сталинская же амнистия 7 июля 1945 г. (правда она не была вынужденной ) поступила как раз наобо­рот: всех политических оставила с и д е т ь.
------------------------------------------------------------- (10) После сталинской амнистии, как будет еще рассказа-
но, амнистированных передерживали по два-три месяца, понуж­дали все так же в к а л ы в а т ь , и никому это не каза­лось незаконным.
жали из ссылки - и все больше заграницу, приходишь к убеж­дению, что из царской ссылки не бежал только ленивый, так это было просто. Фастенко "бежал", то есть попросту уехал с места ссылки без паспорта. Он поехал во Владивосток, рассчи­тывая через какого-то знакомого сесть там на пароход. Это почему-то не удалось. Тогда, все так же без паспорта, он спокойно пересек в поезде всю Россию-матушку и поехал на Ук­раину, где был большевиком-подпольщиком, откуда и арестован. Там ему принесли чужой паспорт, и он отправился пересекать австрийскую границу. Настолько эта затея была неугрожающей и настолько Фастенко не ощущал за собой дыхания погони, что проявил удивительную беззаботность: доехав до границы и уже отдав полицейскому чиновнику свой паспорт, он вдруг обнару­жил, что НЕ ПОМНИТ своей новой фамилии! Как же быть? Пасса­жиров было человек сорок, а чиновник уже начал выкликать. Фастенко догадался: притворился спящим. Он слышал, как раз­дали все паспорта, как несколько раз выкликали фамилию Мака­рова, но и тут еще не был уверен, что - это его. Наконец, дракон императорского режима склонился к подпольщику и веж­ливо тронул его за плечо: " Господин Макаров! Господин Мака­ров! Пожалуйста, ваш паспорт!"
Фастенко уехал в Париж. Там он знал Ленина, Луначарско­го, при партийной школе Лонжюмо выполнял какие-то хозяйст­венные обязанности. Одновременно учил французский язык, ози­рался - и вот его потянуло дальше, смотреть мир. Перед вой­ной он переехал в Канаду, стал там рабочим, побывал в Сое­диненных штатах. Раздольный устоявшийся быт этих стран поразил Фастенко: он заключил, что никакой пролетарской революции там никогда не будет и даже вывел, что вряд ли она там и нужна.
А тут в России произошла - прежде, чем ждали ее - дол­гожданная революция, и все возвращались, и вот еще одна ре­волюция. Уже не ощущал в себе Фастенко прежнего порыва к этим революциям. Но вернулся, подчиняясь тому же закону, ко­торый гонит птиц в перелетах.(11)
-------------------------------------------------------------
(11)Вскоре после Фастенко вернулся на родину и канадс­кий знакомец его, бывший матрос-потемкинец, бежавший в Кана­ду и ставший там обеспеченным фермером. Этот потемкинец про­дал дочиста свою ферму и скот, и с деньгами и с новеньким трактором приехал в родной край помогать строить заветный социализм. Он вписался в одну из первых коммун и сдал ей трактор.На тракторе работали кто попало, как попало и быстро его загубили. А самому потемкинцу все увиделось решительно не тем, как представлялось за двадцать лет. Распоряжались люди, которые не имели бы права распоряжаться, и приказывали делать то, что рачительному фермеру была дикая бессмыслица. К тому ж он и телом здесь подобрался, и одеждой износился, и мало что оставалось от канадских долларов, смененных на бу­мажные рубли.Он взмолился, чтоб отпустили его-то с семьей,
Тут много в Фастенко я еще не мог понять. Для меня в нем едва ли не главное и самое удивительное было то, что он лично знал Ленина, сам же он вспоминал это вполне прохладно. (Мое настроение было тогда такое: кто-то в камере назвал Фастенко по одному отчеству, без имени, то есть просто: "Ильич, сегодня парашу ты выносишь?" Я вскипел, обиделся, это показалось мне кощунством, и не только в таком сочетании слов,но вообще кощунство называть кого бы то ни было Ильичем кроме единственного человека на земле!). От этого и Фастенко еще не мог многого мне объяснить, как бы хотел.
Он говорил мне ясно по-русски: "Не сотвори себе куми­ра!" А я не понимал!
Видя мою восторженность, он настойчиво и не один раз повторял мне: " Вы - математик, вам грешно забывать Декарта: все подвергай сомнению! в с е подвергай сомнению!" Как это- "все"? Ну, не в с е же!Мне казалось: я и так уж достаточно подверг сомнению, довольно!
Или говорил: " Старых политкаторжан почти не осталось, я - из самых последних. Старых каторжан всех уничтожили, а общество наше разогнали еще в тридцатые годы". - " А поче­му?" - " Чтоб мы не собирались, не обсуждали". И хотя эти простые слова, сказанные спокойным тоном, должны были возо­пить к небу, выбить стекла - я воспринимал их только как еще одно злодеяние Сталина. Трудный факт, но - без корней.
Это совершенно определенно что не все, входящее в наши уши, вступает дальше в сознание. Слишком не подходящее к на­шему настроению теряется - то ли в ушах, то ли после ушей, но теряется. И вот хотя я отчетливо помню многочисленные рассказы Фастенко, - его рассуждения осели в моей памяти смутно. Он называл мне разные книги, которые очень советовал когда-нибудь на воле достать и прочесть. Сам уже, по возрас­ту и здоровью, не рассчитывая выйти живым, он находил удо­вольствие надеяться, что я когда-нибудь эти мысли охвачу. Записывать было невозможно, запоминать и без этого хватило многое за тюремную жизнь, но имена, прилегавшие ближе к моим тогдашним вкусам, я запомнил: "Несвоевременные мысли" Горького (я очень тогда высоко ставил Горького !- ведь он всех русских классиков превосходил тем, что был пролетарским) и "Год на родине" Плеханова.
------------------------------------------------------------
пересек границу не богаче чем когда-то бежал с "Потемкина",
океан переехал, как и тогда матросом (на билет не стало де­нег), а в Канаде начал жизнь снова батраком.
-------------------------------------------------------------
И когда теперь я нахожу у Плеханова под датой 28 октяб­ря 1917 года:
"...не потому огорчают меня события последних дней,чтобы я не хотел торжества рабочего класса в России, а именно потому что я призываю его всеми силами души...[прихо­дится] вспомнить замечания Энгельса, что для рабочего класса не может быть большего исторического несчастья, как захват политической власти в такое время, когда он к этому еще не готов";[этот захват] "заставит отступить его далеко от позиций, завоеванных в феврале и марте нынешнего года..."(12)
я ясно восстанавливаю, что вот так думал и Фастенко.
Когда он вернулся в Россию, его, в уважение к старым подпольным заслугам, усиленно выдвигали, и он мог занять важный пост, - но он не хотел этого, взял скромную должность в издательстве "Правды", потом еще скромней, потом перешел в трест "Мосгороформление" и там работал совсем уж незаметно.
Я удивлялся: почему такой уклончивый путь? Он непонятно отвечал: "Старого пса к цепи не приучишь".
Понимая, что сделать ничего нельзя, Фастенко по-челове­чески просто хотел остаться целым. Он уже перешел на тихую маленькую пенсию (не персональную вовсе, потому что это влекло бы за собой напоминание, что он был близок ко многим расстрелянным)- и так бы он, может, дотянул до 1953 года. Но на беду арестовали его соседа по квартире - вечно пьяного беспутного писателя Л. С-ва, который в пьяном виде где-то похвалялся пистолетом.Пистолет же есть обязательный террор, а Фастенко с его давним социал-демократическим прошлым - уж вылитый террорист. И вот теперь следователь клепал ему тер­рор, а заодно, разумеется, службу во французкой и канадской разведке, а значит и осведомителем царской охранки. (13) И в 1945 году за свою сытую зарплату сытый следователь со­вершенно серьезно листал архивы провинциальных жандармских управлений, и писал совершенно серьезные протоколы допросов о конспиративных кличках, паролях, явках и собраниях 1903-го года.
А старушка-жена (детей у них не было) в разрешенный де­сятый день передавала Анатолию Ильичу доступные ей передачи: кусочек черного хлеба граммов на триста (ведь он покупался на базаре и стоил сто рублей килограмм!), да дюжину вареных
-------------------------------------------------------------
(12)Плеханов - "Открытое письмо к петроградским рабо­чим" (газета "Единство" 28.10.17)
(13)Излюбленный мотив Сталина: каждому арестованному
однопартийцу (и вообще бывшему революционеру) приписывать
службу в царской охранке. От нестерпимой подозрительности?
Или ... по внутреннему чувству?..по аналогии?..
облупленных (а на обыске еще и проколотых шилом) картофелин.
И вид этих убогих - действительно святых! - передач разрывал сердце.
Столько заслужил человек за шестьдесят три года чест­ности и сомнений.
*
* *
Четыре койки в нашей камере еще оставляли посередине проходец со столом. Но через несколько дней после меня под­бросили нам пятого и поставили койку поперек.
Новичка ввели за час до подъема, за тот самый слад­ко-мозговой часочек, и трое из нас не подняли голов, только Крамаренко соскочил, чтобы разживиться табачком (и, может быть, материалом для следователя).Они стали разговаривать шопотом, мы старались не слушать, но не отличить шопота но­вичка было нельзя: такой громкий, тревожный, напряженный и даже близкий к плачу, что можно было понять - нерядовое горе вступило в нашу камеру. Новичок спрашивал, многим ли дают расстрел. Все же, не поворачивая головы, я о т т я н у л их, чтобы тише держались.
Когда же по подъему мы дружно вскочили (залежка грозила карцером), то увидели - генерала! То есть, у него не было никаких знаков различия, ни даже споротых или свинченных, ни даже петлиц, - но дорогой китель, мягкая шинель, да вся фи­гура и лицо! - нет, это был несомненный генерал, типовой ге­нерал, и даже непременно полный генерал, а не какой-нибудь там генерал-майор. Невысок он был, плотен, в корпусе очень широк, в плечах , а в лице значительно толст, но эта наеден­ная толстота ничуть не придавала ему доступного добродушия, а - значимость, принадлежность к высшим. Завершалось его ли­цо - не сверху, правда, а снизу - бульдожьей челюстью, и здесь было средоточие его энергии, воли, властности, которые и позволили ему достичь таких чинов к середовым годам.
Стали знакомиться, и оказалось, что Л.В. З-в - еще мо­ложе, чем выглядит, ему в этом году только исполнится трид­цать шесть ("если не расстреляют), а еще удивительней: ника­кой он не генерал, даже не полковник и вообще не военный а - инженер!
Инженер?!Мне пришлось воспитываться как раз в инженер­ной среде, и я хорошо помню инженеров двадцатых годов: этот открыто светяшийся интеллект, этот свободный и необидный юмор, эта легкость и широта мысли, непринужденность переклю­чения из одной инженерной области в другую, и вообще от тех­ники - к обществу, к искусству. Затем - эту воспитанность, тонкость вкусов;хорошую речь, плавно согласованную и без сорных словечек; у одного - немножко музицирование; у дру­гого - немножко живопись; и всегда у всех - духовная печать на лице.
С начала 30-х годов я утерял связь с этой средой. Потом
- война. И вот передо мной стоял - и н ж е н е р. Из тех, кто пришел на смену уничтоженным.
В одном превосходстве ему было нельзя отказать: он был гораздо сильнее, нутрянее т е х. Он сохранил крепость плеч и рук, хотя они давно ему были не нужны. Освобожденный от тягомотины вежливости, он взглядывал круто, говорил неоспо­римо, даже не ожидая, что могут быть возражения.Он и вырос иначе, чем т е, и работал иначе.
Отец его пахал землю в самом полном и настоящем смысле. Леня З-в был из растрепанных темных крестьянских мальчишек, о гибели чьих талантов сокрушались и Белинский и Толстой. Ломоносовым он не был и сам бы в Академию не пришел, но та­лантлив - а пахать бы землю и ему, если б не революция, и зажиточным бы был, потому что живой, толковый, может вышел бы и в купчишки.
По советскому времени он пошел в комсомол, и это его комсомольство, опережая другие таланты, вырвало из безвест­ности, из низости, из деревни, пронесло ракетой через рабфак и подняло в Промышленную Академию.Он попал туда в 1922 году
- ну как раз когда гнали стадами в ГУЛаг т е х инженеров. Надо было срочно выращивать своих - сознательных, преданных,
стопроцентных, и не так даже делающих самое дело, как - во-
ротил производства, собственно - советских бизнесменов. Та-
кой был момент, что знаменитые к о м а н д н ы е высоты
над еще несозданной промышленностью - пустовали. И судьба
его набора была - занять их.
Жизнь З-ва стала - цепь успехов, гирляндой накручивае­мая к вершине. Эти изнурительные годы - с 1929-го по 1933-й, когда гражданская война в стране велась не тачанками, а ов­чарками, когда вереницы умирающих с голоду плелись к желез­нодорожным станциям в надежде уехать в город, где колосится хлеб, но билетов им не давали, и уехать они не умели - и по­корным зипунно-лапотным человеческим повалом умирали под за­борами станций, - в это время З-в не только не знал, что хлеб горожанам выдается по карточкам, но имел студенческую стипендию в девятьсот рублей (чернорабочий получал тогда шестьдесят). За деревню, отряхнутую прахом с ног, у него не болело сердце: его новая жизнь вилась уже тут, среди победи­телей и руководителей.
Побыть рядовым десятником он не успел: ему сразу подчи­нялись инженеров десятки, а рабочих тысячи, он был главным инженером больших подмосковных строительств. С начала войны он имел, разумеется, бронь, эвакуировался со своим главком в Алма-Ату и здесь ворочал еще большими стройками на реке Или, только работали у него теперь заключенные. Вид этих серых людишек очень мало его занимал тогда - не наводил на размыш­ления, не приковывал приглядываться. Для этой блистательной орбиты, по которой он несся, важны были только цифры выпол­нения ими плана, и З-ву достаточно было наказать объект, лагпункт, прораба - а уж там они своими средствами добива­лись выполнения норм; по сколько часов там работали, на ка­ком пайке - в эти частности он не вникал.
Военные годы в глубоком тылу были лучшими в жизни З-ва! Такое извечное и всеобщее свойство войны: чем больше собира­ет она горя на одном полюсе, тем больше радости высвобожда­ется на другом. У З-ва была не только челюсть бульдога, но быстрая сметчивая деловая хватка. Он сразу умело вошел в но­вый военный ритм народного хозяйства: все для победы, рви и давай, а война все спишет! Одну только уступку войне он сде­лал: отказался от костюмов и галстуков и, вливаясь в защит­ный цвет, сшил себе хромовые сапожки, натянул генеральский китель - вот этот, в котором пришел теперь к нам. Так было - модно, общо, не вызывало раздражения инвалидов или упрекаю­щих взглядов женщин.
Но чаще смотрели на него женщины иными взглядами; они шли к нему подкормиться, согреться, повеселиться. Лихие деньги протекали через его руки, расходный бумажник пузырил­ся у него как бочонок, червонцы шли у него за копейки, тыся­чи - за рубли, З-в их не жалел, не копил, не считал. Счет он вел только женщинам, которых перепускал и особо - которых откупоривал, этот счет был его спортом. Он уверял нас в ка­мере, что на двести девяносто какой-то прервал его арест, досадно не допустив до трех сотен. Так как время было воен­ное, женщины - одинокие, а у него кроме власти и денег - еще распутинская мужская сила, то, пожалуй, можно было ему пове­рить. Да он охотно готов был рассказывать эпизоды за эпизо­дами, только уши наши не были для того открыты. Хотя никакая опасность ниоткуда не угрожала ему, но как с блюда хватают раков, грызут, сосут и за следующего, так он последние годы судорожно хватал этих женщин, мял и отшвыривал.
Он так привык к податливости материи, к своему крепкому кабаньему бегу по земле! (В минуты особого возбуждения он бегал по камере именно как кабан могучий, который и дуб ли не расшибет, разогнавшись? ) Он так привык, что среди руко­водящих все свои, всегда можно все согласовать, утрясти, за­мазать! Он забыл, что чем больше успеха, тем больше зависти. Как теперь узнал он под следствием, еще с 1936 года за ним ходило досье об анекдоте, беспечно рассказанном в пьяной компании. Потом подсачивались еще доносики и еще показания агентов (ведь женщин надо водить в рестораны, а кто там тебя не видит!) И еще был донос, что в 1941 году он не спешил уезжать из Москвы, ожидая немцев (он действительно задержал­ся тогда, кажется из-за какой-то бабы.) З-в зорко следил, чтобы чисто проходили у него хозяйственные комбинации, - он думать забыл, что еще есть 58-ая статья. И все-таки эта глы­ба долго могла б на него не обрушиться, но, зазнавшись, он отказал некоему прокурору в стройматериалах для дачи. Тут дело его проснулось, дрогнуло и покатило с горы. (Еще при­мер, что судебные Дела начинаются с корысти Голубых...)
Круг представлений З-ва был такой: он считал, что су­ществует американский язык; в камере за два месяца не прочел ни одной книжки, даже ни одной страницы сплошь, а если абзац прочитывал, то только чтоб отвлечься от тяжелых мыслей о следствии. По разговорам хорошо было понятно, что еще меньше читал он на воле. Пушкина он знал как героя скабрезных анек­дотов, а о Толстом только то, вероятно, что - депутат Вер­ховного Совета.
Но зато-то - был он стопроцентный? но зато-то был он тот самый сознательный пролетарский, которых воспитывали на смену Пальчинскому и фон-Мекку? Вот поразительно :нет! Как-то обсуждали мы с ним ход всей войны, и я сказал, что с первого дня ни на миг не сомневался в нашей победе над нем­цами. Он резко взглянул на меня, не поверил: " Да что ты?" - и взялся за голову. -"Ай, Саша-Саша, а я уверен был, что немцы победят! Это меня и погубило!" Вот как! - он был из "организаторов победы" - и каждый день верил в немцев и не­отвратно ждал их! - не потому, чтобы любил, а просто слишком трезво знал нашу экономику (чего я,конечно, не знал - верил).
Все мы в камере были настроены тяжело, но никто из нас так не пал духом, как З-в, не воспринял своего ареста до та­кой степени трагически. Он при нас освоился, что ждет его не больше, как ДЕСЯТКА,что эти годы в лагере он будет, конечно, прорабом, и не будет знать горя, как и не знал. Но это его ничуть не утешало. Он слишком был потрясен крушением столь славной жизни: ведь именно ею, этой единственной на земле жзнью, ничьей больше, он интересовался все тридцать шесть своих лет! И не раз, сидя на кровати перед столом, толстоли­цую голову свою подперши короткой толстой рукой, он с поте­рянными туманным глазами заводил тихо, распевчато:
Позабы-ыт позаборо-оше-ен
С молоды-ых ю-уных ле-ет,
Я остался си-иро-отот-ою-у...
И никогда не мог дальше! - тут он взрывчато рыдал. Всю сили­щу, которая рвалась из него, но которая не могла ему помочь пробить стены, он обращал на жалость к себе.
И - к жене. Жена, давно нелюбимая, теперь каждый деся­тый день (чаще не разрешали ) носила ему обильные богатые передачи - белейший хлеб, сливочное масло, красную икру, те­лятину, осетрину. Он давал нам по бутербродику, по закрутке табаку, склонялся над своей разложенной снедью (ликовавшей запахами и красками против синеватых картошин старого под­польщика), и снова лились его слезы, вдвое. Он вслух вспоми­нал слезы жены, целые годы слез: то от любовных записок, найденных в брюках; то от дамских чьих-то трусов в кармане пальто, впопыхах засунутых в автомобиле и забытых. И когда так разнимала его истепляющая жалость к себе, спадала коль­чуга злой энергии - был перед нами загубленный и явно же хо­роший человек. Я удивлялся, как может он так рыдать. Эстонец Арнольд Сузи, наш однокамерник с иголочками сединок, объяс­нял мне: "Жестокость обязательно подстилается сантименталь­ностью. Это - закон дополнения. Например, у немцев такое со­четание даже национально".
А Фастенко, напротив, был в камере самый бодрый чело­век, хотя по возрасту он был единственный , кто не мог уже рассчитывать пережить и вернуться на свободу. Обняв меня за плечи, он говорил:
Это что - стоять за правду!
Ты за правду посиди!;
или учил меня напевать свою песню, каторжанскую:
Если погибнуть придется
В тюрьмах и шахтах сырых,-
Дело всегда отзовется
На поколеньях живых!
Верю! И пусть страницы эти помогут сбыться его вере!
*
* *
Шестнадцатичасовые дни нашей камеры бедны событиями внешними, но так интересны, что мне, например, шестнадцать минут прождать троллейбуса куда нуднее. Нет событий, достой­ных внимания, а к вечеру вздыхаешь, что опять не хватило времени, опять день пролетел. События мелки, но впервые в жизни научаешься рассматривать их под увеличительным стеклом.
Самые тяжелые часы в дне - два первых: по грохоту ключа в замке (на Лубянке нет "кормушек"), (14) и для слова "под­ъем" тоже надо отпереть дверь) мы вскакиваем без промешки, стелим постели и пусто и безнадежно сидим на них еще при электричестве. Это насильственное утреннее бодрствование с шести часов, когда еще так ленив от сна мозг, и постылым ка­жется весь мир, и загубленной вся жизнь, и воздуха в камере ни глоточка, особенно нелепо для тех, кто ночью был на доп­росе и только недавно смог заснуть. Но не пытайся схитрить! Если ты попробуешь все-таки придремнуть, чуть ослонясь о стену или облоктясь о стол, будто над шахматами, или рассла­бясь над книгою показно раскрытою на коленях - раздастся предупредительный стук в дверь ключом или хуже: запертая на гремливый замок дверь внезапно бесшумно раскроется (так на­тренированы лубянские надзиратели) и быстрой бесшумной же тенью, как дух через стену, младший сержант пройдет три шага по камере, заклюкает тебя в дремоте, и может быть книги оты-
-------------------------------------------------------------
(14)Большой прорез в двери камеры, отпадающий в столик. Через него разговаривают, выдают пищу и предлагают подписы­ваться на тюремных бумагах.
мут у всей камеры или лишат прогулки - жестокое несправедли­вое наказание для всех, а есть и еще в черных строках тюрем­ного распорядка - читай его! он висит в каждой камере. Впро­чем, если ты читаешь в очках, то ни книг, ни даже святого распорядка тебе не почитать в эти два изморных часа: ведь оч­ки отняты на ночь, и еще опасно тебе их иметь в эти два ча­са. В эти два часа никто ничего в камеру не приносит, никто не приходит, ни о чем не спрашивает, никого не вызывают - еще сладко спят следователи, еще прочухивается тюремное на­чальство - и только бодрствует вертухай, ежеминутно отклоня­ющий щиток глазка.(15)
Но одна-таки процедура в эти два часа совершается: ут­ренняя оправка. Еще при подъеме надзиратель сделал важное объявление: он назначил того, кому сегодня из вашей камеры доверено и поручено нести парашу. (В тюрьмах самобытных, се­рых, заключенные имеют столько свободы слова и самоуправле­ния, чтобы решить этот вопрос самим. Но в Главной политичес­кой тюрьме такое событие не может быть доверено стихии.) И вот скоро вы выстраиваетесь гуськом, руки назад, а впереди ответственный парашеносец несет перед грудью восьмилитровый жестяной бачок под крышкой. Там, у цели,вас снова запирают, но перед тем вручают столько листиков величиной с два желез­нодорожных билета, сколько вас есть. (На Лубянке это неинте­ресно: листики белые. А есть такие завлекательные тюрьмы, где дают обрывки книжной печати - и что это за чтение! уга­дать откуда, прочесть с двух сторон, усвоить содержание, оценить стиль - при обрезанных-то словах его и оценишь! - поменяться с товарищами. Где дадут обрезки из когда-то пере­довой энциклопедии "Гранат", а то и страшно сказать, из классиков, да не художественных совсем...Посещение уборной становится актом познания).

стр. 1
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

>>