<<

стр. 2
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Но смеха мало. Это - та грубая потребность, о которой в литературе не принято упоминать (хотя и здесь сказано с бес­смертной легкостью: "Блажен, кто рано поутру..."). В этом как будто естественном начале тюремного дня уже расставлен капкан для арестанта на целый день - и капкан для духа его, вот что обидно. При тюремной неподвижности и скудости еды, после немощного забытья, вы никак еще не способны рассчи­таться с природой по подъему. И вот вас быстро возвращают и запирают - до шести вечера (а в некоторых тюрьмах - и до следующего утра). Теперь вы будете волноваться от подхода дневного допросного времени, и от событий дня, и нагружаться пайкой, водой и баландой, но никто уже не выпустит вас в это славное помещение, легкий доступ в которое не способны оце­нить вольняшки. Изнурительная пошлая потребность способна
----------------------------------------------------------
(15)В мое время это слово уже распространилось. Говори­ли, что это пошло от надзирателей-украинцев:"стой, та нэ вэртухайсь!" Но уместно вспомнить и английское " тюрем­щик=turnkey -"верти ключ".Может быть и у нас вертухай - тот кто вертит ключ?
возникать у вас изо дня в день и очень скоро после утренней
оправки, потом терзать вас весь день, пригнетать, лишать
свободы разговора, чтения, мысли и даже поглощения тощей еды.
Обсуждают иногда в камерах: как родился лубянский да и вообще всякий тюремный распорядок - рассчитанное ли это зверство или само так получилось. Я думаю - что как. Подъем
- это, конечно, по злостному расчету, а другое многое сперва
сложилось вполне механически (как и многие зверства нашей
общей жизни), а потом сверху признано полезным и одобрено.
Меняются смены в восемь утра и вечера, так удобней всего вы-
водить на оправку в конце смены (а среди дня по одниочке вы­пускать - лишние заботы и предосторожности, за это не пла­тят). Так же и очки : зачем заботиться с подъема? перед сда­чей ночного дежурства и вернут.
Вот уже слышно, как их раздают - двери раскрываются. Можно сообразить, носят ли очки в соседней камере (а ваш од­ноделец не в очках? Ну, да перестукиваться мы не решаемся, очень с этим строго). Вот принесли очки и нашим. Фастенко в них только читает, а Сузи носит постоянно. Вот он перестал щуриться, надел. в его роговых очках - прямые линии надгла­зий, лицо становится сразу строго, проницательно, как только мы можем представить себе лицо образованного человека нашего столетия. Еще перед революцией он учился в Петрограде на ис­торико-филологическом и за двадцать лет независимой Эстонии сохранил чистейший неотличимый русский язык.Затем уже в Тар­ту он получил юридическое образование. Кроме родного эстонс­кого он владеет еще английским и немецким, все эти годы он постоянно следил за лондонским "Экономистом", за сводными немецкими научными "bericht"ами, изучал конституции и кодек­сы разных стран - и вот в нашей камере он достойно и сдер­жанно представляет Европу. Он был видным адвокатом Эстонии и звали его "kuldsuu" (золотые уста).
В коридоре новое движение: дармоед в сером халате - здоровый парень, а не на фронте, принес нам на подносе наши пять паек и десять кусочков сахара. Наседка наш суетится вокруг них: хотя сейчас неизбежно будем все разыгрывать (имеет значение и горбушка, и число довесков, и отлеглость корки от мякиша - все пусть решает судьба (16) - но наседка хоть подержит все и оставит налет хлебных и сахарных молекул на ладонях.
Эти четыреста пятьдесят граммов невзошедшего сырого хле­ба, с болотной влажностью мякиша, наполовину из картофеля - наш костыль и гвоздевое событие дня. Начинается жизнь! Начи­нается день, вот когда начинается! У каждого тьма проблем: правильно ли он распорядился пайкой вчера? Резать ее ниточ-
-------------------------------------------------------------
(16)Где этого не было? Наша всенародная долголетняя не­сытость. И все дележи в армии проходили так же. И немцы нас­лушавшись из своих траншей, передразнивали :"Кому? - Полит­руку!"
кой? или жадно ломать? или отщипывать потихоньку? ждать ли
чая или навалиться теперь? оставлять ли на ужин или только
на обед? и по сколько?
Но кроме этих убогих колебаний - какие еще широкие дис­путы (у нас и языки теперь посвободнели, с хлебом мы уже лю­ди!) вызывает этот фунтовый кусок в руке, налитый больше во­дою, чем зерном. (Впрочем, Фастенко объясняет: такой же хлеб и трудящиеся Москвы сейчас едят). Вообще в этом хлебе есть ли хлеб? И какие тут подмеси? (В каждой камере есть человек, понимающий в подмесях, ибо кто ж их не едал за эти десятиле­тия?) Начинаются рассуждения и воспоминания. А какой белый хлеб пекли еще и в двадцатые годы! - караваи пружинистые ноздреватые, верхняя корка румяно-коричневая, промасленная, а нижняя с зольцой, с угольком от пода. Невозвратно ушедший хлеб! Родившиеся в тридцатом году вообще никогда не узнают, что такое ХЛЕБ! Друзья, это уже запрещенная тема! Мы догова­ривались о еде ни слова!
Снова движение в коридоре - чай разносят. Новый детина в сером халате с ведрами. Мы выставляем ему свой чайник в коридор, и он из ведра без носика льет - в чайник и мимо, на дорожку. А весь коридор наблещен, как в гостинице первого разряда. (17)
Вот и вся еда. А то, что варится, будет одно за другим: в час дня и в четыре дня, и потом двадцать один час вспоми­най.(Тоже не из зверства: кухне надо отвариться побыстрей и уйти).
Девять часов. Утренняя поверка. Задолго слышны особенно громкие повороты ключей, особенно четкие стуки дверей - и один из дежурных этажных лейтенантов, заступающий, подобран­ный почти по "смирно", делает два шага в камеру и строго смотрит на нас, вставших. (Мы и вспомнить не смеем, что по­литические могли бы не вставать.) Считать нас ему не труд, один охват глаза, но этот миг есть испытание наших прав - у нас ведь какие-то есть права, но мы их не знаем, не знаем, и он должен от нас их утаить.Вся сила лубянской выучки в полной механичности: ни выражения, ни интонации, ни лишнего слова.
Мы какие знаем права - заявку на починку обуви; к вра­чу. Но вызовут к врачу - не обрадуешься, там тебя особенно поразит эта лубянская механичность. Во взгляде врача не
-----------------------------------------------------------
(17)Скоро привезут сюда из Берлина биолога Тимофее­ва-Ресовского, мы уже упоминали о нем. Ничто, кажется, так не оскорбит его на Лубянке, как это переплескивание на пол. Он увидит в этом разящий признак профессиональной незаинте­ресованности тюремщиков (как и всех нас) в делаемом нами де­ле. Он умножит 27 лет стояния Лубянки на 730 раз в году и на 111 камер - и еще долго будет горячиться, что оказалось лег­че два миллиона сто восемьдесят восемь тысяч раз перелить кипяток на пол и столько же раз придти с тряпкой и проте­реть, чем сделать ведра с носиками.
только нет озабоченности, но даже простого внимания. Он не
спросит : "На что вы жалуетесь?", потому что тут слишком
много слов, да и нельзя произнести эту фразу без интонации,
он отрубит: "Жалобы?" Если ты слишком пространно начнешь
рассказывать о болезни, тебя оборвут. Ясно и так. Зуб? Выр­вать. Можно мышьяк. Лечить? У нас не лечат. (Это увеличило бы число визитов и создало обстановку как бы человечности.)
Тюремный врач - лучший помощник следователя и палача. Избиваемый очнется на полу и слышит голос врача: "Можно еще, пульс в норме". После пяти суток холодного карцера врач смотрит на окоченелое голое тело и говорит : "Можно еще". Забили до смерти - он подписывает протокол: смерть от цирро­за печени, инфаркта. Срочно зовут к умирающему в камеру - он не спешит. А кто ведет себя иначе - того при нашей тюрьме не держат. Доктор Ф.П. Гааз у нас бы не приработался.
Но наш наседка осведомлен о правах лучше (по его сло­вам, он под следствием уже одиннадцать месяцев; на допросы его берут только днем). Вот он выступает и просит записать его - к начальнику тюрьмы. Как, к начальнику всей Лубянки? Да. И его записывают. (И вечером после отбоя, когда уже сле­дователи на местах, его вызовут, и он вернется с махоркой. Топорно, конечно, но лучше пока не придумали. А переходить полностью на микрофоны тоже большой расход: нельзя же целыми днями все сто одиннадцать камер слушать. Что это будет? На­седки - дешевле, и еще долго ими будут пользоваться. - Но трудно Крамаренко с нами. Иногда он до пота вслушивается в разговор, а по лицу видно, что не понимает.)
А вот еще одно право - свобода подачи заявлений (взамен свободы печати, собраний и голосований, которые мы утеряли, уйдя с воли)! Два раза в месяц утренний дежурный спрашивает: " Кто будет писать заявления?" И безотказно записывает всех желающих. Среди дня тебя вызовут в отдельный бокс и там зап­рут. Ты можешь писать кому угодно - Отцу Народов, в ЦК, в Верховный Совет, министру Берии, министру Абакумову, в Гене­ральную прокуратуру, в Главную военную, в Тюремное управле­ние, в Следственный отдел, можешь жаловаться на арест, на следователя, на начальника тюрьмы! - во всех случаях заявле­ние твое не будет иметь никакого успеха, оно не будет никуда подшито, и самый старший, кто его прочтет - твой следова­тель, однако ты этого не докажешь. Но еще раньше - он НЕ ПРОЧТЕТ, потому что прочесть его не сможет вообще никто; на этом клочке 7 на 10 см., чуть больше, чем утром вручают для уборной, ты сумеешь пером расщепленным или загнутым в крю­чок, из чернильницы с лохмотьями или залитыми водой, только нацарапать "Заяв..." - и буквы уже поплыли, поплыли по гад­кой бумаге, и "ление" уже не поместится в строчку, а с дру­гой стороны листка тоже все проступило насквозь.
И может быть еще и еще у вас есть права, но дежурный молчит. Да немного, пожалуй, вы потеряете, так о них и не узнав.
Проверка миновала - начинается день. Уже приходят там где-то следователи. Вертухай вызывает вас с большой таинст­венностью: он выговаривает первую букву только (и в таком виде: "кто на СЫ?" "кто на Фэ?", а то еще и "кто на АМ?"), вы же должны проявить сообразительность и предложить себя в жертву. Такой порядок заведен против надзирательских ошибок: выкликнет фамилию не в той камере, и так мы узнаем, кто еще сидит. Но и отъединенные ото всей тюрьмы, мы не лишены меж­дукамерных весточек: из-за того, что стараются запихнуть по­больше, - тасуют, а каждый переходящий приносит в новую ка­меру весь нарощенный опыт старой. Так, сидя только на чет­вертом этаже, знаем мы и о подвальных камерах, и о боксах первого этажа, и о темноте второго, где собраны женщины, и о двухъярусном устройстве пятого, и о самом большом номере пя­того этажа - сто одиннадцать. Передо мной в нашей камере си­дел детский писатель Бондарин, до того он посидел на женском этаже с каким-то польским корреспондентом, а польский кор­респондент еще раньше сидел с фельдмаршалом Паулюсом - и вот все подробности о Паулюсе мы тоже знаем.
Проходит полоса допросных вызовов - и для оставшихся в камере открывается долгий приятный день, украшенный возмож­ностями и не слишком омраченный обязанностями. Из обязаннос­тей нам может выпасть два раза в месяц прожигание кроватей паяльной лампой (спички на Лубянке запрещены категорически, чтобы прикурить папиросу, мы должны терпеливо " голосовать" пальцем при открывании волчка, прося огонька у надзирателя,
- паяльные же лампы нам доверяют спокойно). - Еще может вы­пасть как будто и право, но сильно сбивается оно на обязан­ность: раз в неделю по одному вызывают в корридор и там ту­поватой машинкой стригут лицо. - Еще может выпасть обязан­ность натирать паркет в камере (З-в всегда избегает этой ра­боты, она унижает его, как всякая). Мы выдыхаемся быстро из-за того, что голодны, а то ведь пожалуй эту обязанность можно отнести и к правам - такая это веселая здоровая рабо­та: босой ногой щетку вперед - а корпус назад, и наоборот, вперед-назад, вперед-назад, и не тужи ни о чем! Зеркальный паркет! Потемкинская тюрьма!
К тому ж мы не теснимся уже в нашей прежней 67-й. В се­редине марта к нам добавили шестого, а ведь здесь не знают ни сплошных нар, ни обычая спать на полу - и вот нас переве­ли полным составом в красавицу 53-ю. (Очень советую: кто не был - побывать!) Это - не камера! Это - дворцовый покой, от­веденный под спальню знатным путешественникам! Страховое об­щество "Россия" (18) в этом крыле без оглядки на стоимость постройки вознесло высоту этажа в пять метров.
-------------------------------------------------------------
(18)Достался этому обществу неравнодушный к крови кусо­чек московской земли: пересеча Фуркасовский, близ дома Рос­топчина, растерзан был в 1812 г. неповинный Верещагин, а по ту сторону ул. Б.Лубянки жила (и убивала крепостных) душегу­бица Салтычиха. ("По Москве" - под ред. Н. А . Гейнике и др., М., изд. Сабашниковых, 1917 , стр. 231)
(Ах, какие четырехэтажные нары отгрохал бы здесь начальник
фронтовой контрразведки, и сто человек разместил бы с гаран­тией!) А окно! - такое окно, что с подоконника надзиратель еле дотягивается до форточки, одна окончина такого окна дос­тойна быть целым окном жилой комнаты. И только склепанные стальные листы намордника, закрывающие четыре пятых этого окна, напоминают нам, что мы не во дворце.
Все же в ясные дни и поверх этого намордника, из колод­ца лубянского двора, от какого-то стекла шестого или седьмо­го этажа, к нам отражается теперь вторичный блеклый солнеч­ный зайчик. Для нас это подлинный зайчик- живое существо! Мы ласково следим за его переползанием по стене, каждый шаг его исполнен смысла, предвещает время прогулки, отсчитывает несколько получасов до обеда, а перед обедом исчезает от нас.
Итак, наши возможности: сходить на прогулку! читать книги! рассказывать друг другу о прошлом! слушать и учиться! спорить и воспитываться! И в награду еще будет обед из двух блюд! Невероятно!
Прогулка плоха первым трем этажам Лубянки: их выпускают на нижний сырой дворик - дно узкого колодца между тюремными зданиями. Зато арестантов четвертого и пятого этажей выводят на орлиную площадку - на крышу пятого. Бетонный пол, бетон­ные трехростовые стены, рядом с нами надзиратель безоружный, и еще на вышке часовой с автоматом, - но воздух настоящий и настоящее небо! "Руки назад! идти по два! не разговаривать! не останавливаться!" - но забывают запретить запрокидывать голову! И ты, конечно, запрокидываешь. Здесь ты видишь не отраженным, не вторичным - само Солнце! само вечно живое Солнце! или его золотистую россыпь через весенние облака.
Весна и всем обещает счастье, а арестанту десятерицей! О, апрельское небо! Это ничего, что я в тюрьме. Меня, види­мо, не расстреляют. Зато я стану тут умней. Я многое пойму здесь, небо! Я еще исправлю свои ошибки - не перед ними - перед тобою, Небо! Я здесь их понял - и я исправлю!
Как из ямы, с далекого низа, с площади Дзержинского, к нам восходит непрерывное хриплое земное пение автомобильных гудков. Тем, кто мчится под эти гудки, они кажутся рогом торжества, - а отсюда так ясно их ничтожество.
Прогулка всего двадцать минут, но сколько ж забот вок­руг нее, сколько надо успеть!
Во-первых, очень интересно, пока ведут туда и назад, понять расположение всей тюрьмы и где эти висячие дворики, чтобы когда-нибудь на воле идти по площади и знать. По пути мы много раз поворачиваем, я изобретаю такую систему: от са­мой камеры каждый поворот вправо считать плюс один, каждый влево - минус один. И как бы быстро нас ни крутили, - не спешить это представить, а только успевать подсчитывать итог. И если еще по дороге в каком-нибудь лестничном окошке ты увидишь спины лубянских наяд, прилегших к колончатой ба­шенке над самой площадью, и при этом счет запомнишь, то в камере ты потом все сориентируешь и будешь знать, куда выхо­дит ваше окно.
Потом на прогулке надо просто дышать - как можно сосре­доточенней.
Но и там же, в одиночестве, под светлым небом, надо во­образить свою будущую светлую безгрешную и безошибочную жизнь.
Но и там же удобней всего поговорить на самые острые темы. Хоть разговаривать на прогулке запрещено, это неважно, надо уметь,- зато именно здесь вас наверняка не слышит ни наседка , ни микрофон.
На прогулку мы с Сузи стараемся попадать в одну пару - мы говорим с ним и в камере, но договаривать главное любим здесь. Не в один день мы сходимся, мы сходимся медленно, но уже и много он успел мне рассказать. С ним я учусь новому для меня свойству: терпеливо и последовательно воспринимать то, что никогда не стояло в моем плане и, как будто, никако­го отношения не имеет к ясно прочерченной линии моей жизни. С детства я откуда-то знаю, что моя цель - это история русс­кой революции, а остальное меня совершенно не касается. Для понимания же революции мне давно ничего не нужно, кроме мар­ксизма; все прочее, что липло, я отрубал и отворачивался. А вот свела судьба с Сузи, у него совсем была другая область дыхания, теперь он увлеченно рассказывает мне все о своем, а свое у него это - Эстония и демократия. И хотя никогда преж­де не приходило мне в голову поинтересоваться Эстонией, уж тем более - буржуазной демократией, но я слушаю и слушаю его влюбленные рассказы о двадцати свободных годах этого некрикливого трудолюбивого маленького народа из крупных муж­чин с их медленным основательным обычаем; выслушиваю принци­пы эстонской конституции, извлеченные из лучшего европейско­го опыта, и как работал на них однопалатный парламент из ста человек; и неизвестно зачем, но все это начинает мне нра­виться, все это и в моем опыте начинает откладываться.(19) Я охотно вникаю в их роковую историю, между двумя молотами, тевтонским и славянским, издревле брошенная маленькая эстон­ская наковаленка. Опускали на нее в черед удары с востока и с запада - и не было видно этому чередованию конца, и еще до сих пор нет. Вот известная (совсем неизвестная...) история, как мы хотели взять их наскоком в 18-м году, да они не да­лись. Как потом Юденич презирал в них чухну, а мы их честили белобандитами, эстонские же гимназисты записывались добро­вольцами. И ударили по ней еще и в сороковом году, и в сорок первом, и в сорок четвертом, и одних сыновей брала русская армия, других немецкая, а третьи бежали в лес. И пожилые таллинские интеллигенты толковали, что вот вырваться бы им из заклятого колеса, отделиться как-нибудь и жить самим по себе (ну, и предположительно будет у них премьер-министром, скажем, Тииф, а министром народного просвещения, скажем, Су-
-------------------------------------------------------------
(19)Сузи обо мне потом вспомнит так: странная смесь марксиста и демократа. Да, диковато у меня тогда соединялось.
-------------------------------------------------------------
зи). Но ни Черчиллю, ни Рузвельту до них дела не было, зато
было дело до них у "дяди Джо" (Иосифа). И как только вошли
наши войска, всех этих мечтателей в первые же ночи забрали с
их таллинских квартир. Теперь их человек пятнадцать сидело
на московской Лубянке в разных камерах по одному, и обвиня­лись они по 58-2 в преступном желании самоопределиться.
Возврат с прогулки в камеру это каждый раз - маленький арест. Даже в нашей торжественной камере после прогулки воз­дух кажется спертым. Еще после прогулки хорошо бы закусить, но не думать, не думать об этом! Плохо, если кто-нибудь из получающих передачу нетактично раскладывает свою еду не во время, начинает есть. Ничего, оттачиваем самообладание! Пло­хо, если тебя подводит автор книги, начинает подробно смако­вать еду - прочь такую книгу! Гоголя - прочь! Чехова - тоже прочь! - слишком много еды! " Есть ему не хотелось, но он все-таки съел (сукин сын!) порцию телятины и выпил пива". Читать духовное! Достоевского - вот кого читать арестантам! Но позвольте, это у него: "дети голодали, уже несколько дней они ничего не видели, кроме хлеба и к о л б а с ы"?
А библиотека Лубянки - ее украшение. Правда, отврати­тельна библиотекарша - белокурая девица несколько лошадиного сложения, сделавшая все, чтобы быть некрасивой: лицо ее на­белено, что кажется неподвижной маской куклы, губы фиолето­вые, а выдерганные брови - черные. (Вообще-то, дело ее, но нам бы приятнее было, если бы являлась фифочка, - а может начальник Лубянки это все и учел?) Но вот диво, раз в десять дней придя забрать книги, она выслушивает наши заказы! - выслушивает с той же бесчеловечной лубянской механичностью, нельзя понять - слышала она эти имена? эти названия? да даже сами наши слова слышит ли? Уходит. Мы переживаем несколько тревожно-радостных часов. За эти часы перелистываются и про­веряются все сданные нами книги: ищется, не оставили ли мы проколов или точек под буквами (есть такой способ тюремной переписки), или отметок ногтем на понравившихся местах. Мы волнуемся, хотя ни в чем таком не виновны: придут и скажут: обнаружены точки, и как всегда они правы, и как всегда дока­зательств не требуется, и мы лишены на три месяца книг, если еще всю камеру не переведут на карцерное положение. Эти луч­шие светлые тюремные месяцы, пока мы еще не окунаемся в ла­герную яму - уж очень досадно будет без книг! Ну, да мы не только же боимся, мы еще трепещем, как в юности, послав лю­бовную записку и ожидая ответа: придет или не придет? и ка­кой будет?
Наконец, книги приходят и определяют следующие десять дней: будем ли больше налегать на чтение или дрянь принесли и будем больше разговаривать. Книг приносят столько, сколько в камере - расчет хлебореза, а не библиотекаря: на одного - одну, на шестерых - шесть. Многолюдные камеры выигрывают.
Иногда девица на чудо выполняет наши заказы! Но и когда пренебрегает ими, все равно получается интересно. Потому что сама библиотека Большой Лубянки - уникум. Вероятно, свозили ее из конфискованных частных библиотек; книголюбы, собирав­шие их, уже отдали душу Богу. Но главное: десятилетиями по­вально цензуруя и оскопляя все библиотеки страны, госбезо­пасность забывала покопаться у себя за пазухой - и здесь, в самом логове, можно было читать Замятина, Пильняка, Пантеле­имона Романова и любой том из полного Мережковского . (А иные шутили: нас считают погибшими, потому и дают читать запрещенное. Я-то думаю, лубянские библиотекари понятия не имели, что они нам дают - лень и невежество.)
В эти предобеденные часы остро читается. Но одна фраза может тебя подбросить и погнать, и погнать от окна к двери, от двери к окну. И хочется показать кому-нибудь, что ты про­чел и что отсюда следует, и вот уже затевается спор. Спорит­ся тоже остро в это время!
Мы часто схватываемся с Юрием Е.
*
* *
В то мартовское утро, когда нас пятерых перевели в дворцовую 53-ю камеру - к нам впустили шестого.
Он вошел - тенью, кажется - не стуча ботинками по полу. Он вошел и, не уверенный, что устоит, спиной привалился к дверному косяку. В камере уже не горела лампочка, и утренний свет был мутен, однако новичок не смотрел в полные глаза, он щурился. И молчал.
Сукно его военного френча и брюк не позволяло отнести его ни к советской, ни к немецкой, ни к польской или англий­ской армии. Склад лица был вытянутый, мало русский. Ну, да и худ же как! И при худобе очень высок.
Мы спросили его по-русски - он молчал. Сузи спросил по-немецки - он молчал. Фастенко спросил по-французски, по-английски - он молчал. Лишь постепенно на его изможденном желтом полумертвом лице появилась улыбка - единственную та­кую я видел за всю мою жизнь!
-"Люди"... - слабо выговорил он, как бы возвращаясь из обморока или как бы ночью минувшей прождав расстрела. И про­тянул слабую истончавшую руку. Она держала узелочек в тряпи­це. Наш наседка уже понял, что это, бросился, схватил узе­лок, развязал на столе - граммов двести там было легкого та­баку, и уже сворачивал себе четырехкратную папиросу.
Так после трех недель подвального бокса у нас появился Юрий Николаевич Е.
Со времен столкновения на КВЖД в 1929-м году распевали по стране песенку:
"Стальною грудью врагов сметая,
Стоит на страже д в а д ц а т ь с е д ь м а я!"
Начальником артиллерии этой 27-й стрелковой дивизии, сформированной еще в гражданскую войну, был царский офицер Николай Е. (я вспомнил эту фамилию, я видел ее среди авторов нашего артиллерийского учебника). В вагоне-теплушке с нераз­лучной женой пересекал он Волгу и Урал то на восток, то на запад. В этой теплушке провел свои первые годы и сын Юрий, рожденный в 1917 году, ровесник революции.
С той далекой поры отец его осел в Ленинграде, в Акаде­мии, жил благостно и знатно, и сын кончил училище комсоста­ва. В финскую войну, когда Юрий рвался воевать за Родину, друзья отца поднаправили сына на адьютанта в штаб армии. Юрию не пришлось ползать на финские ДОТы, ни попадать в ок­ружение в разведке, ни замерзать в снегу под пулями снайпе­ров - но орден Красного Знамени, не какой-нибудь! - аккурат­но прилег к его гимнастерке. Так он окончил финскую войну с сознанием ее справедливости и своей пользы в ней.
Но в следующей войне ему не пришлось так гладко. Бата­рея, которой он командовал, узнала себя окруженной под Лу­гой. Разбредшихся, их ловили, гнали в плен. Юрий попал в концентрационный офицерский лагерь под Вильнюсом.
В каждой жизни есть какое-то событие, решающее всего человека - и судьбу его, и убеждения, и страсти. Два года в этом лагере перетряхнули Юрия. То, что был этот лагерь, нельзя было ни оплести словечками, ни оползти на силлогизмах
- в этом лагере надо было умереть, а кто не умер - сделать вывод.
Выжить могли орднеры - внутренние лагерные полицаи, из своих. Разумеется Юрий не стал орднером. Еще выживали пова­ра. Еще мог выжить переводчик - таких искали. Великолепно владея разговорным немецким, Юрий это скрыл. Он понимал,что переводчику придется предавать своих. Еще можно было оття­нуть смерть копкой могил, но там были крепче его и провор­ней. Юрий заявил, что он - художник. Действительно, в его разнообразном домашнем воспитании были уроки живописи, Юра недурно писал маслом, и только желание следовать отцу, кото­рым он гордился, помешало ему поступить в художественное училище.
Вместе с другим художником-стариком (жалею, что не пом­ню его фамилии) им отвели отдельную кабину в бараке, и там Юрий писал комендантским немцам бесплатные картинишки - пир Нерона, хоровод эльфов, и за это ему приносили поесть. Та бурда, за которой военнопленные офицеры с шести утра занима­ли с котелками очередь, и орднеры били их палками, а повара черпаками, - та бурда не могла поддержать человеческую жизнь. Вечерами из окна их кабины Юрий видел теперь ту един­ственную картину, для которой дано ему было искусство кисти : вечерний туманец над приболотным лугом, луг обнесен колю­чей проволокой, и множество горит на нем костров, а вокруг костров - когда-то русские офицеры, а сейчас звероподобные существа, грызущие кости павших лошадей, выпекающие лепешки из картофельной кожуры, курящие навоз и все шевелящиеся от вшей. Еще не все эти двуногие издохли. Еще не все они утеря­ли членораздельную речь, и видно в багряных отсветах костра, как позднее понимание прорезает лица их, опускающиеся к неа­дертальцам.
Полынь во рту! Жизнь, которую Юрий сохраняет, уже не мила ему сама по себе. Он не из тех, кто легко соглашается забыть. Нет, ему достается выжить - он должен сделать выводы.
Им уже известно, что дело - не в немцах, или не в одних немцах, что из пленных многих национальностей только советс­кие так живут, так умирают, - никто хуже советских. Даже по­ляки, даже югославы, содержатся гораздо сносней, а уж англи­чане, а норвежцы - они завалены посылками международного Красного Креста, посылками из дому, они просто не ходят по­лучать немецкого пайка. Там, где лагеря рядом, союзники из доброты бросают нашим через проволоку подачки, и наши броса­ются как свора собак на кость.
Русские вытягивают всю войну - и русским такой жребий. Почему так?
Оттуда, отсюда постепенно приходят объяснения: СССР не признает русской подписи под гаагской конвенцией о пленных, значит не берет никаких обязательств по обращению с пленными и не претендует на защиту своих, попавших в плен.(20) СССР не признает международного Красного Креста. СССР не признает своих вчерашних солдат: нет ему расчета поддержи­вать их в плену.
И холодеет сердце восторженного ровесника Октября. Там, в кабинке барака, они сшибаются и спорят с художником-стари­ком (до Юрия трудно доходит, Юрий сопротивляется, а старик вскрывает за слоем слой). Что это? - Сталин? Но не много ли списывать все на Сталина, на его коротенькие ручки? Тот, кто делает вывод до половины - не делает его вовсе. А - осталь­ные? Там, около Сталина и ниже, и повсюду по Родине - в об­щем те, которым Родина разрешила говорить от себя?
И как правильно быть, если мать продала нас цыганам, нет, хуже - бросила собакам? - Разве она остается нам ма­терью? Если жена пошла по притонам - разве мы связаны с ней верностью? Родина, изменившая своим солдатам - разве это Ро­дина?
...Как обернулось все для Юрия! Он восхищался отцом - и
(20)Эту конвенцию мы признали только в 1955 году. Впро­чем, в дневнике 1915 г. Мельгунов записывает СЛУХИ , что Россия не пропускает помощи своим пленным в Германию и они там живут хуже всех союзных - чтобы не было СЛУХОВ о хорошей жизни пленных и не сдавались бы охотно в плен. Какая-то пре­емственность идей - есть. (С.П.Мельгунов - Воспоминания и дневники, вып.1, Париж, 1964 , стр.199 и 203)
-------------------------------------------------------------
вот проклял его! Он впервые задумался, что ведь отец его по
сути изменил присяге той армии, в которой вырос, - изменил,
чтоб устанавливать вот этот порядок, теперь предавший своих
солдат. И почему же с этим предательским порядком связан
присягою Юрий?
Когда весной 1943 года в лагерь приехали вербовщики от первых белорусских "легионов" - кто-то шел, чтобы спастись от голода, Е. пошел с твердостью, с ясностью. Но в легионе он не задержался: кожу сняли - так не по шерсти тужить. Юрий перестал теперь скрывать хорошее знание немецкого, и вскоре некий ШЕФ, немец из-под Касселя, получивший назначение соз­дать шпионскую школу с ускоренным военным выпуском, взял Юрия к себе правой рукой. Так началось сползание, которого Юрий не предвидел, началась подмена. Юрий пылал освобождать родину, его засовывали готовить шпионов - у немцев планы свои. А где была грань?..С какого момента нельзя было перес­тупать? Юрий стал лейтенантом немецкой армии. В немецкой форме он ездил теперь по Германии, бывал в Берлине, посещал русских эмигрантов, читал недоступных прежде Бунина, Набоко­ва, Алданова, Амфитеатрова... Юрий ждал, что у всех у них, что у Бунина - каждая страница истекает живыми ранами Рос­сии. Но что с ними? На что растратили они неоценимую свобо­ду? Опять о женском теле, о взрыве страсти, о закатах, о красоте дворянских головок, об анекдотах запыленных лет. Они писали так, будто никакой революции в России не бывало или слишком уж недоступно им ее объяснить.Они оставляли русским юношам искать азимут жизни. Так метался Юрий, спешил видеть, спешил знать, а между тем по исконной русской манере все чаще и все глубже окунал свое смятение в водку.
Что такое была их шпионская школа? Совсем не настоящая, конечно. За шесть месяцев их могли научить только владеть парашютом, взрывным делом да рацией. В них и не очень-то ве­рили. Их забрасывали для инфляции доверия. А для умирающих, безнадежно брошенных русских военнопленных эти школки, по мнению Юрия, были хороший выход: ребята здесь отъедались, одевались в теплое, новое, да еще все карманы набивали им советскими деньгами. Ученики (как и учителя) делали вид, что так все и будет, что в советском тылу они будут шпионить, подрывать назначенные объекты, связываться радио-кодом, воз­вращаться назад. А они через эту школу просто улетали от смерти и плена, они хотели остаться жить, но не ценой того, чтобы стрелять в своих на фронте.(21) Их перепускали через фронт, а дальше их свободный выбор зависел от их нрава и
-------------------------------------------------------------
(21)Конечно, наше следствие не принимало таких резонов. Какое право они имели хотеть жить, когда литерные семьи в советском тылу и без того хорошо жили? Никакого уклонения от взятия немецкого карабина за этими ребятами не признавали. За их шпионскую игру им клепали тягчайшую 58-6 да еще дивер­сию через намерение. Это значило: держать, пока не околеют.
-------------------------------------------------------------
сознания. Тринитротолуол и рацию они все бросали сразу. Раз­ница была только: сдаваться ли властям тут же (как мой кур­носый "шпиен" в армейской контрразведке) или сперва поку­тить, погулять на даровые деньги. И только никто никогда не возвращался через фронт назад, опять к немцам.
Вдруг под новый 1945 год один бойкий парень вернулся и доложил, что задание выполнил (пойди его проверь!) Это было необычайно. Шеф не сомневался, что он прислан от смерша и решил его расстрелять (судьба добросовестного шпиона!) Но Юрий настоял, что, напротив, надо наградить его и поднять перед курсантами. А вернувшийся шпионяга предложил Юрию рас­пить литр и, багровый , наклонясь через стол, открыл: " Юрий Николаевич! Советское командование обещает вам прощение, ес­ли вы сейчас перейдете сами к нам".
Юрий задрожал. Уже ожесточившееся, уже ото всего отре­шившееся сердце розгняло теплом. Родина?.. Заклятая, неспра­ведливая и такая же все дорогая! Прощение?.. И можно вер­нуться к семье? И пройтись по Каменноостровскому? Ну что, в самом деле, мы же русские! Простите нас, мы вернемся, и ка­кие еще будем хорошие!.. Эти полтора года, с тех пор, как он вышел из лагеря не принесли Юрию счастья. Он не раскаивался, но не видел и будущего. Встречаясь за водкой с другими таки­ми же бесприкаянными русскими, они ясно чувствовали: опоры - нет, все равно жизнь не настоящая. Немцы крутят ими по-свое­му. Теперь, когда война уже явно проигрывалась немцами, у Юрия как раз появился выход: шеф любил его и открыл, что в Испании у него есть запасное имение, куда они при прогаре империи и умотаются вместе. Но вот сидел пьяный соотечест­венник через стол и, сам рискуя жизнью, заманивал: "Юрий Николаевич! Советское командование ценит ваш опыт и знания, их хотят у вас перенять - организацию немецкой разведки..."
Две недели разбирали Е. колебания. Но во время завис­ленского советского наступления, когда он школу свою отводил вглуубь, он приказал свернуть на тихий польский фольварк, там выстроил школу и объявил: " Я перехожу на советскую сто­рону! Каждому - свободный выбор!" И эти горе-шпионы с моло­ком на губах, еще час назад делавшие вид, что преданы гер­манскому райху, теперь восторженно закричали: " Ура-а! И мы-ы!" (Они кричали "ура" своим будущим каторжным работам...)
Тогда их шпионская школа в полном составе дотаилась до подхода советских танков, а потом и СМЕРШа. Больше Юрий не видел своих ребят. Его отделили, десять дней заставили опи­сывать всю историю школы, программы, диверсионные задания, и он действительно думал, что "его опыт и знания..." Даже уже обсуждался вопрос о поездке домой, к родным.
И понял он только на Лубянке, что даже в Саламанке был бы ближе к своей Неве...Можно было ждать ему расстрела или никак не меньше двадцати.
Так неисправимо поддается человек дымку с родной сторо­ны...Как зуб не перестает отзываться, пока не убьют его нерв, так и мы, наверно, не перестанем отзываться на родину, пока не глотнем мышьяка. Лотофаги из " Одиссеи" знали для этого какой-то лотос...
Всего недели три пробыл Юрий в нашей камере. Все эти три недели мы с ним спорили. Я говорил, что революция наша была великолепна и справедлива, ужасно лишь ее искажение в 1929-м. Он с сожалением смотрел на меня и пожимал нервные губы: прежде чем браться за революцию, надо было вывести в стране клопов. (Где-то тут они странно смыкались с Фастенко, придя из таких разных концов.) Я говорил, что долгое время только люди высоких намерений и вполне самоотверженные вели всякое большое дело в нашей стране. Он говорил - одного поля со Сталиным, с самого начала. (В том, что Сталин - бандит, мы с ним не расходились.) Я превозносил Горького: какой ум­ник! какая верная точка зрения! какой великий художник! Он парировал: ничтожная скучнейшая личность! придумал сам себя и придумал себе героев, и книги все выдуманные насквозь. Лев Толстой - вот царь нашей литературы!
Из-за этих ежедневных споров, запльчивых по нашей моло­дости, мы с ним не сумели сойтись ближе и разглядеть друг в друге больше, чем отрицали.
Его взяли из камеры, и с тех пор, сколько я ни расспра­шивал, никто не сидел с ним в Бутырках, никто не встречался на пересылках. Даже рядовые власовцы все ушли куда-то бесс­ледно, вернее что в землю, а иные и сейчас не имеют докумен­тов выехать из северной глуши. Судьба же Юрия Е. и среди них была не рядовая.
*
* *
Наконец, приходил и лубянский обед. Задолго мы слышали радостное звяканье в коридоре, потом вносили по-ресторанному на подносе каждому две алюминиевых тарелки (не миски): с черпаком супа и с черпаком редчайшей кашицы.
В первых волнениях подследственному ничего в глотку не идет, кто несколько суток и хлеба не трогает, не знает, куда его деть. Но постепенно возвращается аппетит,потом посто­янно-голодное состояние, доходящее до жадности. Потом, если удается себя умерить, желудок сжимается, приспособливается к скудному - здешней жалкой пищи становится даже как раз. Для этого нужно самовоспитание, отвыкнуть коситься, кто ест лиш­нее,запретить чревоопасные тюремные разговоры о еде и как мо­жно больше подниматься в высокие сферы. На Лубянке это облег­чается двумя часами разрешенного послеобеденного лежания- то­же диво курортное. Мы ложимся спиной к волчку, приставляем для вида раскрытые книги и дремлем. Спать-то, собственно, запрещено, и надзиратели видят долго не листаемую книгу, но в эти часы обычно не стучат. (Объяснение гуманности в том, что кому спать не положено, те в это время на дневном допро­се . Для упрямцев, не подписывающих протоколы даже сильней контраст: приходят, а тут конец мертвого часа.)
А сон - лучшее средство против голода и против кручины: и организм не горит, и мозг не перебирает заново и заново сделанных тобою ошибок.
Тут приносят и ужин - еще по черпачку кашицы. Жизнь спешит разложить перед тобой все дары. Теперь пять-шесть ча­сов до отбоя ты не возьмешь в рот ничего, но это уже не страшно, вечерами легко привыкнуть, чтобы не хотелось есть - это давно известно и военной медицине, и в запасных полках вечером тоже не кормят.
Тут подходит время вечерней оправки, которую ты скорее всего с содроганием ждал целый день. Каким облегченным ста­новится сразу весь мир! Как в нем сразу упростились все ве­ликие вопросы - ты почувствовал?
Невесомые лубянские вечера! (Впрочем, тогда только не­весомы, если ты не ждешь ночного допроса.) Невесомое тело, ровно настолько удовлетворенное кашицей, чтобы душа не чувс­твовала его гнета. Какие легкие свободные мысли! Мы как буд­то вознесены на Синайские высоты, и тут из пламени является нам истина. Да не об этом ли и Пушкин мечтал:
"Я жить хочу, чтобы мыслить и страдать!"
Вот мы и страдаем, и мыслим и ничего другого в нашей жизни нет. И как легко оказалось этого идеала достичь...
Спорим мы, конечно, и по вечерам, отвлекаясь от шахмат­ной партии с Сузи и от книг. Горячее всего сталкиваемся опять мы с Е., потому что вопросы все взрывные, например - об ис­ходе войны. Вот, без слов и без выражения войдя в камеру, надзиратель опустил на окне синюю маскировочную штору. Те­перь там, за второй, вечерняя Москва начинает лупить салюты. Как не видим мы салютного неба, так не видим и карты Европы, но пытаемся вообразить ее в подробностях и угадать, какие же взяты города. Юрия особенно изводят эти салюты. Призывая судьбу исправить наделанные им ошибки, он уверяет, что армия и англоамериканцы врежутся друг в друга, и только тогда нач­нется настоящая война. Камера относится к такому предсказа­нию с жадным интересом. И чем же кончится? Юрий уверяет, что
- легким разгромом Красной армии (и, значит, нашим освобож­дением? или расстрелом?). Тут упираюсь я, и мы особенно яростно спорим. Его доводы - что наша армия измотана, обеск­ровлена, плохо снабжена и, главное, против союзников уже не будет воевать с такой твердостью. Я на примере знакомых мне частей отстаиваю, что армия не столько измотана, сколько набралась опыта, сейчас сильна и зла, и в этом случае будет крошить союзников еще чище, чем немцев. - Никогда! - кричит (но полушепотом ) Юрий. - А Арденны? - кричу (полушепотом) я. Вступает Фастенко и высмеивает нас, что оба мы не понима­ем Запада, что сейчас и вовсе никому не заставить воевать против нас союзные войска.
Но все-таки вечером не так уж хочется спорить, как слу­шать что-нибудь интересное и даже примиряющее, и говорить всем согласно.
Один из таких любимейших тюремных разговоров - разговор о тюремных традициях, о том, как сидели раньше. У нас есть Фастенко, и потому мы слушаем эти рассказы из первых уст. Больше всего умиляет нас, что раньше быть политзаключенным была гордость, что не только их истинные родственники не от­рекались от них, но приезжали незнакомые девушки и под видом невест добивались свиданий. А прежняя всеобщая традиция праздничных передач арестантам? Никто в России не начинал разговляться, не отнеся передачи безымянным арестантам на общий тюремный котел. Несли рождественские окорока, пироги, кулебяки, куличи. Какая-нибудь бедная старушка - и та несла десяток крашеных яиц, и сердце ее облегчалось. И куда же де­лась эта русская доброта? Ее заменила сознательность! До че­го ж круто и бесповоротно напугали наш народ и отучили забо­титься о тех, кто страдает. Теперь это дико. Теперь в ка­ком-нибудь учреждении предложите устроить предпраздничный сбор для заключенных местной тюрьмы - это будет воспринято почти как антисоветское восстание! Вот до чего мы озверели!
А что были эти праздничные подарки для арестантов! Раз­ве только - вкусная еда? Они создавали теплое чувство, что на воле о тебе думают, заботятся.
Рассказывает нам Фастенко, что и в советское время су­ществовал политический Красный Крест, - но уже тут мы не то, что не верим ему, а как-то не можем представить. Он говорит, что Е.П. Пешкова, пользуясь своей личной неприкосновен­ностью, ездила за границу, собиррала деньги там (у нас не очень-то соберешь) - а потом здесь покупались продукты для политических, не имеющих родственников. Всем политическим? И вот тут выясняется: нет, не КАЭРАМ, то есть не контрреволю­ционерам (например, значит, не инженерам, не священникам), а только членам бывших политических партий. А-а-а, так и ска­жите!.. Ну, да впрочем, и сам Красный Крест, обойдя Пешкову, тоже пересажали в основном...
Еще о чем приятно поговорить вечером, когда не ждешь допроса - об освобождении. Да, говорят - бывают такие удиве­тильные случаи, когда кого-то освобождают. Вот взяли от нас З-ва "с вещами" - а вдруг на свободу? следствие ж не могло кончиться так быстро. (Через десять дней он возвращается: таскали в Лефортово. Там он начал, видимо, быстро подписы­вать, и его вернули к нам.) Если только тебя освободят - слушай, у тебя ж пустяковое дело, ты сам говоришь, - так ты обещай: пойдешь к моей жене и в знак этого пусть в передаче у меня будет, ну скажем, два яблока...- Яблок сейчас нигде нет. - Тогда три бублика. - Может случиться, в Москве и буб­ликов нет. - Ну, хорошо, тогда четыре картошины! (Так дого­ворятся, а потом действительно N берут с вещами, а М получа­ет в передаче четыре картошины. Это поразительно, это изуми­тельно! его освободили, а у него было гораздо серьезней де­ло, чем у меня, - так и меня может быть скоро?... А просто у жены М пятая картошина развалилась в сумке, а N уже в трюме парохода едет на Колыму.)
Так мы разговоримся о всякой всячине, что-то смешное вспомним, - и весело и славно тебе среди интересных людей совсем не твоей жизни, совсем не твоего круга опыта,- а меж­ду тем уже и прошла безмолвная вечерняя поверка, и очки отобрали - и вот мигает трижды лампа. Это значит - через пять минут отбой!
Скорей, скорей, хватаемся за одеяла! Как на фронте не знаешь, не обрушится ли шквал снарядов, вот сейчас, через минуту, возле тебя,- так и здесь мы не знаем своей роковой допросной ночи. Мы ложимся, мы выставляем одну руку поверх одеяла, мы стараемся выдуть ветер мыслей из головы. Спать!
В такой момент в один апрельский вечер, вскоре после того, как мы проводили Е., у нас загрохотал замок. Сердца сжались: кого? Сейчас прошипит надзиратель: "на сэ!" "на зэ"! Но надзиратель не шипел. Дверь затворилась. Мы подняли головы. У дверей стоял новичок: худощавый, молодой, в прос­теньком синем костюме и синей кепке. Вещей у него не было никаких. Он озирался растерянно.
-Какой номер камеры? - спросил он тревожно.
-Пятьдесят третий.
Он вздрогнул.
- С воли? - спросили мы.
-Не-ет... - страдальчески мотнул он головой.
-А когда арестован?
-Вчера утром.
Мы расхохотались. У него было простоватое, очень мягкое лицо, брови почти совсем белые.
-А за что?
(Это - нечестный вопрос, на него нельзя ждать ответа.)
-Да не знаю...Так, пустяки...
Так все и отвечают, все сидят за пустяки. И особенно пустяком кажется дело самому подследственному.
-Ну, все же?
-Я ...воззвание написал. К русскому народу.
-Что-о??? (Таких "пустяков" мы еще не встречали!)
-Расстреляют? - вытянулось его лицо. Он теребил козырек так и не снятой кепки.
-Да нет, пожалуй,- успокоили мы. - Сейчас никого не расстреливают. ДЕСЯТКА как часы.
-Вы - рабочий? служащий? - спросил социал-демократ, верный классовому принципу.
-Рабочий.
Фастенко протянул руку и торжествующе воскликнул мне:
-Вот вам, А.И., настроение рабочего класса!
И отвернулся спать, полагая, что дальше уж идти некуда и слушать нечего.
Но он ошибся.
-Как же так - воззвание ни с того, ни с сего? От чьего ж имени?
-От своего собственного.
-Да кто ж вы такой?
Новичок виновато улыбнулся: - Император. Михаил.
Нас пробило, как искрой. Мы еще приподнялись на крова­тях, вгляделись. Нет, его застенчивое худое лиыцо нисколько не было похоже на лицо Михаила Романова. Да и возраст...
-Завтра, завтра, спать! - строго сказал Сузи.
Мы засыпали, предвкушая, что завтра два часа до утрен­ней пайки не будут скучными.
Императору тоже внесли кровать, постель, и он тихо лег близ параши.
*
* *
В тысяча девятьсот шестнадцатом году в дом московского паровозного машиниста Белова вошел незнакомый дородный ста­рик с русой бородой, сказал набожной жене машиниста: " Пела­гея! У тебя - годовалый сын. Береги его для Господа. Будет час - я приду опять". И ушел.
Кто был тот старик - не знала Пелагея, но так внятно и грозно он сказал, что слова его подчинили материнское серд­це. И пуще глаза берегла она этого ребенка. Виктор рос ти­хим, послушливым, набожным, часто бывали ему видения ангелов и Богородицы. Потом реже. Старик больше не являлся. Обучился Виктор шоферскому делу, в 1936-м взяли его в армию, завезли в Биробиджан, и был он там в автороте. Совсем он не был раз­вязен, но может этой-то нешоферской тихостью и кротостью приворожил девушку из вольнонаемных и закрыл путь своему ко­мандиру взвода, добивавшемуся той девушки. В это время на маневры к ним приехал маршал Блюхер и тут его личный шофер тяжело заболел. Блюхер приказал командиру автороты прислать ему лучшего в роте шофера, командир роты вызвал командира взвода, а уж тот сразу смекнул спихнуть маршалу своего со­перника Белова. (В армии часто так: выдвигается не тот, кто достоин, а от кого надо избавиться.) К тому же Белов - не пьющий, работящий , не подведет.
Белов понравился Блюхеру и остался у него. Вскоре Блю­хера правдоподобно вызвали в Москву (так отрывали маршала перед арестом от послушного ему Дальнего Востока), туда при­вез он и своего шофера. Осиротев, попал Белов в кремлевский гараж и стал возить то Михайлова (ЛКСМ) то Лозовского, еще кого-то и наконец, Хрущева. Тут насмотрелся Белов ( и много рассказывал нам) на пиры, на нравы, на предосторожности. Как представитель рядового московского пролетариата он побывал тогда и на процессе Бухарина в Доме Союзов. Из своих хозяев только об одном Хрущеве он говорил тепло: только в его доме шофера сажали за общий семейный стол, а не отдельно на кух­не; только здесь в те годы сохранялась рабочая простота. Жизнерадостный Хрущев тоже привязался к Виктору Алексеевичу, и, уезжая в 1938 году на Украину, очень звал его с собой. "Век бы не ушел от Хрущева" - говорил Виктор Алексеевич. Но что-то удеражало его в Москве.
В 41-м году, около начала войны, у него вышел какой-то перебой, он не работал в правительственном гараже, и его, беззащитного, тотчас мобилизовал военкомат. Однако, по сла­бости здоровья, его послали не на фронт, а в рабочий батальон сперва в Инзу, а там траншеи копать и дороги строить. После беззаботной сытой жизни последних лет - это вышло об землю рылом, больненько. Полным черпаком захватил он нужды и горя и увидел вокруг, что народ не только не стал жить к войне лучше, но изнищал. Сам едва уцелев, по хворости освободясь, он вернулся в Москву и здесь опять было пристроился: возил Щербакова, (22) потом наркомнефти Седина. Но Седин проворовался (на 35 миллионов всего), его тихо отстранили, а Белов почему-то опять лишился работы при вождях. И пошел шофером на автобазу, в свободные часы подка­лымливая до Красной Пахры.Но мысли его уже были о другом. В 1943 году он был у матери, она стирала и вышла с ведрами к колонке. Тут отворилась дверь и вошел в дом незнакомый дород­ный старик с белой бородой. Он перекрестился на образ, строго посмотрел на Белова и сказал: " Здравствуй, Михаил! Благослов­ляет тебя Бог!" "Я - Виктор" - ответил Белов, " А будешь - Ми­хаил, император святой Руси!" - не унимался старик. Тут вошла мать и от страху так и осела, расплескав ведра: тот самый это был старик, приходивший двадцать семь лет назад, поседевший,но все он. "Спаси тебя Бог, Палагея, сохранила сына" - сказал старик. И уединился с будущим императором, как патриарх по­лагая его на престол. Он поведал потрясенному молодому чело­веку, что в 1953-м сменится власть, и он будет всероссийским императором (23) (вот почему 53- номер камеры так его пора­зил!), а для этого в 1948-м году надо начать собирать силы. Не научил старик дальше - как же силы собирать, и ушел. А Виктор Алексеевич не управился спросить.
Потеряны были теперь покой и простота жизни! Может быть другой бы отшатнулся от замысла непомерного, но как раз Вик­тор потерся там, среди самых высших, повидал этих Михайло­вых,Щербаковых, Сединых, послушал от других шоферов и уяс­нил, что необыкновенности тут не надо совсем, а даже наобо-
-------------------------------------------------------------
(22)Он рассказывал, как тучный Щербаков приезжая в свое Информбюро, не любил видеть людей, и из комнат, через кото­рые он должен был проходить, сотрудники все выметались. Кряхтя от жирности, он нагибался и отворачивал угол ковра. И горе было всему Информбюро, если там обнаруживалась пыль.
(23)С той малой ошибкой, что спутал шофера с ездоком, вещий старик почти ведь и не ошибся!
-------------------------------------------------------------
рот.
Новопомазанный царь, тихий совестливый, чуткий, как Фе­дор Иоаннович, последний из Рюриков, почувствовал на себе тяжко-давящий обруч шапки Мономаха. Нищета и народное горе вокруг, за которые до сих пор он не отвечал - теперь лежали на его плечах, и он виноват был, что они все еще длятся. Ему показалось странным- ждать до 1948-го года, и осенью того же 43-го он написал свой первый манифест к русскому народу и прочел четырем работникам гаража Наркомнефти...
...Мы окружили с утра Виктора Алексеевича,и он нам кротко все это рассказывал. Мы все еще не распознали его детской доверчивости, затянуты были необычным повествованием и- вина на нас! - не успели остеречь против наседки. Да нам в голову не приходило, что из простодушно рассказываемого нам здесь еще не все известно следователю!.. По окончании рассказа Крамаренко стал проситься не то " к начальнику тюрьмы за табаком", не то к врачу, но в общем его вскоре вызвали. Там и заложил он этих четырех наркомнефтенских, о которых никто бы и не узнал никогда... (На другой день, при­дя с допроса, Белов удивлялся, откуда следователь узнал о них. Тут нас и стукнуло...)...Наркомнефтинские прочли мани­фест, одобрили все - и НИКТО НЕ ДОНЕС на императора! Но сам он почувствовал, что - рано! рано! И сжег манифест.
Прошел год. Виктор Алексеевич работал механиком в гара­же автобызы. Осенью 1944 года он снова написал манифест и дал прочесть его ДЕСЯТИ человекам - шоферам, слесарям. Все одобрили! И НИКТО НЕ ВЫДАЛ!( Из десяти человек никто, по тем временам доносительства - редкое явление! Фастенко не ошиб­ся, заключив о "настроении рабочего класса".) Правда импера­тор прибегал пр этом к невинным уловкам: намекал, что у него есть сильная рука в правительстве; обещая своим сторонникам служебные командировки для сплочения монархических сил на местах.
Шли месяцы. Император доверился еще двум девушкам в га­раже. И уж тут осечки не было - девушки оказались на идейной высоте! Сразу защемило сердце Виктора Алексеевича, чувствуя беду. В воскресенье после Благовещенья он шел по рынку, ма­нифест неся при себе. Один старый рабочий из его единомыш­ленников, встретился ему и сказал: "Виктор! Сжег бы ты пока ту бумагу, а?" И остро почувствовал Виктор : да, рано напи­сал! надо сжечь! "Сейчас сожгу, верно." И пошел домой жечь. Но приятных два молодых человека окликнули его тут же, на базаре: " Виктор Алексеевич! Подъедемте с нами!" И в легко­вой привезли его на Лубянку. Здесь так спешили и так волно­вались, что не обыскали по обычному ритуалу, и был момент - император едва не уничтожил своего манифеста в уборной. Но решил, что хуже затягают: где да где? И тотчас на лифте под­няли его к генералу и полковнику, и генарал своей рукой выр­вал из оттопыренного кармана манифест.
Однако, довольно оказалось одного допроса, чтобы Боль­шая Лубянка успокоилась: все оказалось нестрашно. Десять арестов по гаражу автобазы. Четыре по гаражу Наркомнефти. Следствие передали уже подполковнику, и тот похохатывал, разбирая воззвание:
-Вот вы тут пишете, ваше величество: "моему министру земледелия дам указание к первой же весне распустить колхо­зы" - но как разделить инвентарь? У вас тут не разработа­но... Потом пишете: "усилю жилищное строительство и располо­жу каждого по соседству с местом его работы...повышу зарпла­ту рабочим..." А из каких шишей, ваше величество? Ведь де­нежки придется на станочке печатать? Вы же займы отменяе­те!.. Потом вот: "Кремль снесу с лица земли." Но где вы рас­положите свое собственное правительство? Например, устроило бы вас здание Большой Лубянки? Не хотите ли походить осмот­реть?..
Позубоскалить над императором всероссийским приходили и молодые следователи. Ничего, кроме смешного, они тут не за­метили.
Не всегда могли удеражаться от улыбки и мы в камере. "Так вы же нас в 53-м не забудете, надеюсь?" - говорил З-в, подмигивая нам.
Все смеялись над ним...
Виктор Алексеевич, белобровый, простоватый, с намозо­ленными руками, получив вареную картошку от своей злополуч­ной матери Палагеи, угощал нас, не деля на твое и мое: "Ку­шайте, кушайте, товарищи..."
Он застенчиво улыбался. Он отлично понимал, как это несвоевременно и смешно - быть императором всероссийским. Но что делать, если выбор Господа остановился на нем?!
Вскоре его забрали из нашей камеры.(24)
*
* *
Под первое мая сняли с окна светомаскировку. Война зри­мо кончалась.
Было как никогда тихо в тот вечер на Лубянке, еще чуть ли не был второй день Пасхи, праздники перекрещивались. Сле­дователи все гуляли в Москве, на следствие никого не водили. В тишине слышно было, как кто-то против чего-то стал протес­товать. Его отвели из камеры в бокс (мы слухом чувствовали расположение всех дверей) и при открытой двери бокса долго били там. В нависшей тишине отчетливо слышен был каждый удар в мягкое и в захлебывающийся рот.
Второго мая Москва лупила тридцать залпов, это значило
(24)Когда меня знакомили с Хрущевым в 1962-м году, у меня язык чесался сказать: "Никита Сергеевич! А у нас ведь с вами общий знакомый есть". Но я сказал ему другую, более нужную фразу, от бывших арестантов.
-------------------------------------------------------------
- европейская столица. Их две осталось невзятых - Прага и
Берлин, гадать приходилось из двух.
Девятого мая принесли обед вместе с ужином, как на Лу­бянке делалось только на 1-е мая и 7-е ноября.
По этому мы только и догадались о конце войны.
Вечером отхлопали еще один салют в тридцать залпов. Невзятых столиц больше не оставалось. И в тот же вечер уда­рили еще салют - кажется, в сорок залпов - это уж был конец концов.
Поверх намордника нашего окна, и других камер Лубянки, и всех окон московских тюрем, смотрели и мы, бывшие пленники и бывшие фронтовики, на расписанное фейерверками, перерезан­ное лучами московское небо.
Борис Гаммеров - молоденький противотанкист, уже демоби­лизованный по инвалидности (неизлечимое ранение легкого), уже посаженный со студенческой компанией, сидел этот вечер в многолюдной бутырской камере, где половина была пленников и фронтовиков. Последний этот салют он описал в скупом вось­мистишьи, в самых обыденных строках: как уже легли на нарах, накрывших шинелями; как проснулись от шума; приподняли голо­вы, сощурились на намордник: а, салют; легли
"И снова укрылись шинелями".
Теми самыми шинелями - в глине траншей, в пепле кост­ров, в рвани от немецких осколков.
Не для нас была та Победа. Не для нас - та весна.
---------------------
- 168 -
\/1
ТА ВЕСНА
В июне 1945 года каждое утро и каждый вечер в окна Бу­тырской тюрьмы доносились медные звуки оркестров откуда-то изнедалека - с Лесной улицы или с Новослободской. Это были все марши, их начинали заново и заново.
А мы стояли у распахнутых, но непротягиваемых окон тюрьмы за мутно-зелеными намордниками из стекло-арматуры и слушали. Маршировали то воинские части? или трудящиеся с удовольствием отдавали шагистике нерабочее время? - мы не знали, но слух уже пробрался и к нам, что к большому параду Победы, назначенному на 22 июня - четвертую годовщину начала войны.
Камням, которые легли в фундамент, кряхтеть и вдавли­ваться, не им увенчивать здание. Но даже почетно лежать в фундаменте отказано тем, кто, бессмысленно покинутый, обре­ченным лбом и обреченными ребрами принял первые удары этой войны, отвратив победу чужую.
"Что изменнику блаженства звуки?.."
Та весна 45 года в наших тюрьмах была преимущественно весна русских п л е н н и к о в. Они шли через тюрьмы Сою­за необозримыми плотными серыми косяками, как океанская сельдь. Первым углом такого косяка явился мне Юрий Е. А те­перь я весь, со всех сторон был охвачен их слитным, уверен­ным движением, будто знающим свое предначертание.
Не одни пленники проходили те камеры - лился поток всех, побывавших в Европе: и эмигранты гражданской войны; и ost'овцы новой германской; и офицеры Красной Армии, слишком резкие и далекие в выводах, так что опасаться мог Сталин, чтоб они не задумали принести из европейского похода евро­пейской свободы, как уже сделали за сто двадцать лет до них. Но все-таки больше было моих ровесников, не моих даже, а ро­весников Октября - тех, кто вместе с Октябррем родился, кто в 1937-м, ничем не смущаемый, валил на демонстрации двадца­той годовщины, и чей возраст к началу войны как раз составил кадровую армию, разметанную в несколько недель.
Так тюремная томительная весна под марши Победы стала расплатной весной моего поколения.
Это нам над люлькой пели: "Вся власть советам!" Это мы загорелою детской ручонкой тянулись к ручке пионерского гор­на и на возглас "Будьте готовы!" салютовали "Всегда готовы!" Это мы в Бухенвальд проносили оружие и там вступали в ком­партию. И мы же теперь оказались в черных за одно то, что все-таки остались жить.(1)
Еще когда мы разрезали Восточную Пруссию, видел я пону­рые колонны возвращающихся пленных - единственные при горе, когда радовались вокруг все, - и уже тогда их безрадостность ошеломляла меня, хоть я еще не разумел ее причины. Я соска­кивал, подходил к этим добровольным колоннам (зачем колон­нам? почему они строились? ведь их никто не заставлял, воен­нопленные всех наций возвращались разбродом! А наши хотели прийти как можно более покорными...) Там на мне были капи­танские погоны, и под погонами да и при дороге было не уз­нать: почему ж они так все невеселы? Но вот судьба завернула и меня вослед этим пленникам, я уже шел с ними из армейской контрразведки во фронтовую, во фронтовой послушал их первые, еще неясные мне, рассказы, потом развернул мне это все Юрий
Е., а теперь, под куполами кирпично-красного Бутырского зам­ка, я ощутил, что эта история нескольких миллионов русских пленных пришивает меня навсегда, как булавка таракана. Моя собственная история попадания в тюрьму показалась мне нич­тожной, я забыл печалиться о сорванных погонах. Там, где бы­ли мои ровесники, там только случайно не был я . Я понял, что долг мой - подставить плечо к уголку их общей тяжести - и нести до последних, пока не задавит. Я так ощутил теперь, будто вместе с этими ребятами и я попал в плен на Соловьевс­кой переправе, в Харьковском мешке, в Керченских каменолом­нях; и, руки назад, нес свою советскую гордость за проволоку концлагеря; и на морозе часами выстаивал за черпаком остыв­шей кавы (кофейного эрзаца) и оставался трупом на земле, не доходя котла; в офлаге= 68 (Сувалки) рыл руками и крышкою от котелка яму колоколоподобную (кверху уже), чтоб зиму не на открытом плацу зимовать; и озверевший пленный подползал ко мне умирающему грызть мое еще не остывшее мясо под локтем; и с каждым новым днем обостренного голодного сознания, в ти­фозном бараке и у проволоки соседнего лагеря англичан - яс­ная мысль проникала в мой умирающий мозг: что Советская Рос­сия отказалась от своих издыхающих детей. "России гордые сы­ны", они нужны были ей, пока ложились под танки, пока еще можно было поднять их в атаку. А взяться кормить их в плену? Лишние едоки. И лишние свидетели позорных поражений.
Иногда мы хотим солгать, а Язык нам не дает. Этих людей объявляли изменниками, но в языке примечательно ошибались - и судьи, и прокуроры, и следователи. И сами осужденные, и весь народ, и газеты повторили и закрепили эту ошибку, не­вольно выдавая правду, их хотели объявить изменниками Роди­нЕ, но никто не говорил и не писал даже в судебных материа­лах иначе, как "изменники РодинЫ".
Ты сказал! Это были не изменники е й, а ее изменники.
Не они, несчастные, изменили Родине, но расчетливая Родина изменила им и притом ТРИЖДЫ.
------------------------------------------------------------- (1)Уцелевшие бухенвальдские узники ЗА ТО И САЖАЛИСЬ в
наши лагеря: как это ты мог уцелеть в лагере уничтожения?
Тут что-то нечисто!
Первый раз бездарно она предала их на поле сражения - когда правительство, излюбленное Родиной, сделало все, что могло, для проигрыша войны: уничтожило линии укреплений, подставило авиацию на разгром, разобрало танки и артиллерию, лишило толковых генералов и запретило армиям сопротивлять­ся.(2) Военнопленные - это и были именно те, чьими телами был принят удар и остановлен вермахт.
Второй раз бессердечно предала их Родина, покидая по­дохнуть в плену.
И теперь третий раз бессовестно она их предала, заманив материнской любовью ("Родина простила! Родина зовет!") и на­кинув удавку уже на границе.(3)
Кажется, сколько мерзостей совершалось и видено у нас за тысячу сто лет нашего государственного существования! - но была ли среди них такая многомиллионная подлость: предать своих воинов и объявить их же предателями?!
И как легко мы исключили их из своего счета: изменил? - позор! - списать! Да с п и с а л их еще до нас наш Отец: цвет московской интеллигенции он бросил в вяземскую мясору­убку с берданками 1866-го года, и то одна на пятерых. (Какой Лев Толстой развернет нам э т о Бородино?) А тупым пере­ползом жирного короткого пальца Великий Стратег переправил через Керченский пролив в декабре 41-го года - бессмысленно, для одного эффектного новогоднего сообщения - СТО ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ наших ребят - едва ли не столько, сколько было всего русских под Бородиным - и всех без боя отдал немцам.
И все-таки почему-то не он - изменник, а - они.
(И как легко мы поддаемся предвзятым кличкам, как легко мы согласились считать этих преданных - изменниками! В одной из бутырских камер был в ту весну старик Лебедев, металлург, по званию профессор, по наружности - дюжий мастеровой прош­лого или даже позапрошлого века, с демидовских заводов. Он был широкоплеч, широколоб, борода пугачевская, а пятерни - только подхватывать ковшик на четыре пуда. В камере он носил серый линялый рабочий халат прямо поверх белья, был неопря­тен, мог показаться подсобным тюремным рабочим, - пока не садился читать, и привычная властная осанка мысли озаряла его лицо. Вокруг него собирались часто, о металлуургии рас­суждал он меньше, а литавровым басом разъяснял, что Сталин - такой же пес, как Иван Грозный: " стреляй! души! не огляды­вайся!" , что Горький - слюнтяй и трепач, оправдатель пала-
-------------------------------------------------------------
(2)Теперь, через 27 лет, уже всплыла первая честная ра­бота об этом (П.Г. Григоренко - Писмо в журнал "Вопросы ис­тории КПСС" - Самиздат, 1968 ), а дальше они умножаться - не все же свидетели умерли,- и скоро никто не назовет прави­тельства Сталина иначе как правительством безумия и измены.
(3)Один из главных военных преступников, бывший началь­ник разведупра РККА, генерал-полковник Голиков теперь руко­водил заманом и заглотом репатриированных.
-------------------------------------------------------------
чей. Я восхищался этим Лебедевым: как будто весь русский на­род воплотился передо мною в одно кряжистое туловище с этой умной головой, с этими руками и ногами пахаря. Он столько уже обдумал! - я учился у него понимать мир! - а он вдруг, рубя ручищей, прогрохотал, что один бэ - изменники родины, и им простить нельзя. А "один бэ" и были набиты на нарах кру­гом. Ах, как было ребятам обидно! Старик с уверенностью ве­щал от имени земляной и трудовой Руси - и им трудно и стыдно было защищать себя еще с этой новой стороны. Защитить их и спорить со стариком досталось мне и двум мальчикам по " де­сятому пункту". Но какова же степень помраченности, достига­емая монотонной государственной ложью! Даже самые емкие из нас способны объять лишь ту часть правды, в которую ткнулись собственным рылом. (4)
Сколько войн вела Россия (уж лучше бы поменьше...) - и много ли мы изменников знали во всех тех войнах? Замечено ли было, чтобы измена коренилась в духе русского солдата? Но вот при справедливейшем в мире строе наступила справедливей­шая война - и вдруг миллионы изменников из самого простого народа. Как это понять? Чем объяснить?
Рядом с нами воевала против Гитлера капиталистическая Англия, где так красноречиво описаны Марксом нищета и стра­дания рабочего класса - почему же у н и х в эту войну на­шелся единственный только изменник - коммерсант "лорд Гау-Гау"? А у нас - миллионы?
Да ведь страшно рот раззявить, а может быть дело все-таки в государственном строе?..
Еще давняя наша пословица оправдывала плен: "Полонен вскликнет, а убит - никогда". При царе Алексее Михайловиче за полонное терпение давали дворянство! Выменять своих плен­ных, обласкать их и обогреть была задача общества во ВСЕ последующие войны. Каждый побег из плена прославлялся как высочайшее геройство. Всю первую мировую войну в России велся сбор средств на помощь нашим пленникам, и наши сестры милосердия допускались в Германию к нашим пленным и каждый номер газеты напоминал читателям, что их соотечественники томятся в злом плену. Все западные народы делали то же и в
-------------------------------------------------------------
(4)Об этом более общо пишет Витковский (по тридцатым годам): удивительно, что лже-вредители, понимая, что сами они никакие не вредители, высказывали, что военных и священ­ников т р я с у т правильно. Военные, зная про себя, что они не служили иностранным разведкам и не разрушали Красной армии, охотно верили, что инженеры - вредители, а священники достойны уничтожения. Советский человек, сидя в тюрьме, рас­суждал так: я-то лично невиновен, но с ними, с врагами го­дятся всякие методы. Урок следствия и урок камеры не прос­ветляли таких людей, они и осужденные все сохраняли ослепле­ние ВОЛИ: веру во всеобщие заговоры, отравления, вредитель­ства, шпионаж.
-------------------------------------------------------------
эту войну: посылки, письма, все виды поддержки свободно ли­лись через нейтральные страны. Западные военнопленные не унижались черпать из немецкого котла, они презрительно раз­говаривали с немецкой охраной. Западные правительства начис­ляли своим воинам, попавшим в плен - и выслугу лет, и оче­редные чины, и даже зарплату.
Только воин единственной в мире Красной армии не сдает­ся в плен! - так написано было в уставе ("Еван плен нихт" - как кричали немцы из своих траншей) - да кто ж мог предста­вить весь этот смысл?! Есть война, есть смерть, а плена нет!
- вот открытие! Это значит:иди и умри, а мы останемся жить.
Но если ты и ноги потеряв, вернешься из плена на костылях живым (ленинградец Иванов, командир пулеметного взвода в финской войне, потом сидел в Устьвымьлаге) - мы тебя будем судить.
Только наш солдат, отверженный родиной и самый ничтож­ный в глазах врагов и союзников, тянулся к свинячьей бурде, выдаваемой с задворков Третьего Райха. Только ему была наг­лухо закрыта дверь домой, хоть старались молодые души не ве­рить: какая-то статья 58-1-б и по ней в военное время нет наказания мягче, чем расстрел! За то, что не пожелал солдат умереть от немецкой пули, он должен после плена умереть от советской! Кому от чужих, а нам от своих.
(Впрочем, это наивно сказать: за то. Правительства всех времен - отнюдь не моралисты. Они никогда не сажали и не казнили людей за что-нибудь. Они сажали и казнили, чтобы не! Всех этих пленников посадили, конечно, не за измену родине, ибо и дураку было ясно, что только власовцев можно судить за измену. Этих всех посадили, чтобы они не вспоминали Европу среди односельчан. Чего не видишь, тем и не бредишь...)
Итак, какие же пути лежали перед русским военнопленным? Законный - только один: лечь и дать себя растоптать. Каждая травинка хрупким стеблем пробивается, чтобы жить. А ты - ляг и растопчись. Хоть с опозданием - умри сейчас, раз уж не мог умереть на поле боя, и тогда тебя судить не будут.
Спят бойцы. Свое сказали
И уже навек правы.
Все же, все остальные пути, какие только может изобрести твой отчаявшийся мозг, - все ведут к столкновению с Законом.
Побег на родину - через лагерное оцепление, через пол-Германии, потом через Польшу или Балканы, приводил в СМЕРШ и на скамью подсудимых: как это так ты бежал, когда другие бежать не могут? Здесь дело нечисто! Говори, гадина, с каким заданием тебя прислали (Михаил Бурнацев, Павел Бон­даренко и многие, многие.)(5)
Побег к западным партизанам, к силам Сопротивления, только оттягивал твою полновесную расплату с трибуналом, но он же делал тебя еще более опасным: живя вольно среди евро­пейских людей, ты мог набраться очень вредного духа. А если ты не побоялся бежать и потом сражаться,- ты решительный че­ловек, ты вдвойне опасен на родине.
Выжить в лагере за счет своих соотечественников и това­рищей? Стать внутрилагерным полицаем, комендантовм, помощни­ком немцев и смерти? Сталинский закон не карал за это стро­же, чем за участие в силах Сопротивления - та же статья, тот же срок (и можно догадаться, почему: т а к о й человек ме­нее опасен! ) Но внутренний закон, заложенный в нас необъяс­нимо, запрещал этот путь всем, кроме мрази.
За вычетом этих четырех углов, непосильных или неприем­лимых, оставался пятый: ждать вербовщиков, ждать куда позо­вут.
Иногда на счастье приезжали уполномоченные от сельских бецирков и набирали батраков к бауерам; от фирм отбирали се­бе инженеров и рабочих. По высшему сталинскому императиву ты и тут должен был отречься, что ты инженер, скрыть, что ты - квалифицированный рабочий. Конструктор или электрик, ты только тогда сохранил бы патриотическую чистоту если бы ос­тался в лагере копать землю, гнить и рыться в помойках. Тог­да за ч и с т у ю измену родине ты с гордо поднятой голо­вой мог бы рассчитывать получить десять лет и пять намордни-
-------------------------------------------------------------
(5) В нашей критике установлено писать, что Шолохов в
своем бессмертном рассказе "Судьба человека" высказал "
горькую правду: об "этой стороне нашей жизни", " открыл"
проблему. Мы вынуждены отозваться, что в этом вообще очень
слабом рассказе, где бледны и неубедительны военные страницы
(автор видимо не знает последней войны), где стандартно-лу­бочно до анекдота описание немцев (и только жена героя ууда­лась, но она - чистая христианка из Достоевского), - в этом рассказе о судьбе военнопленного ИСТИННАЯ ПРОБЛЕМА ПЛЕНА
СКРЫТА ИЛИ ИСКАЖЕНА:
1.Избран самый некриминальный случай плена - без памя­ти, чтобы сделать его "бесспорным", обойти всю остроту проб­лемы.(А если сдался в памяти, как было с большинством - что и как тогда?)
2.Главная проблема плена представлена не в том, что ро­дина нас покинула, отреклась, прокляла (об этом у Шолохова вообще ни слова) и именно э т о создает безвыходность, - а в том, что там среди нас выявляются предатели. (Но уж если это главное, то покопайся и объясни, откуда они через чет­верть столетия после революции, поддержанной всем народом?)
3.Сочинен фантастически-детективный побег из плена с кучей натяжек, чтобы не возникла обязательная, неуклонная процедура приема пришедшего из плена: СМЕРШ - Провероч­но-Фильтрационный лагерь. Соколова не только не сажают за колючку, как велит инструкция, но - анекдот! - он еще полу­чает от полковника месяц отпуска! (т.е. свободу выполнять з а д а н и е фашистской разведки? Так загремит т у д а ж е и полковник!)
-------------------------------------------------------------
ка. Теперь же за измену родине, оттягченную работой на врага
да еще по специальности, ты с потупленной головой получал -
десять лет и пять намордника!
Это была ювелирная тонкость бегемота, которой так отли­чался Сталин!
А то приезжали вербовщики совсем иного характера - рус­ские, обычно из недавних красных политруков, белогвардейцы на эту работу не шли. Вербовщики созывали в лагере митинг, бранили советскую власть и звали записываться в шпионские школы или во власовские части.
Тому, кто не голодал, как наши военнопленные, не обгла­дывал летучих мышей, залетавших в лагерь, не вываривал ста­рые подметки, тому вряд ли понять, какую необоримую вещест­венную силу приобретает всякий зов, всякий аргумент, если позади него, за воротами лагеря, дымится походная кухня и каждого согласившегося тут же кормят кашею от пуза - хотя бы один раз! хотя бы в жизни еще один только раз!
Но сверх дымящейся каши в призывах вербовщика был приз­рак свободы и настоящей жизни - куда бы ни звал он! В ба­тальоны Власова. В казачьи полки Краснова. В трудовые ба­тальоны - бетонировать будущий Атлантический вал. В норвежс­кие фиорды. В ливийские пески. В "hiwi" - Hilfswillige -доб­ровольных помощников немецкого вермахта (12 hiwi было в каж­дой немецкой роте). Наконец, еще - в деревенских полицаев, гоняться и ловить партизан (от которых Родина тоже откажется от многих).Куда б ни звал он, куда угодно - только б тут не подыхать, как забытая скотина.
С человека, которого мы довели до того, что он грызет летучих мышей - м ы с а м и сняли всякий его долг не то что перед родиной, но - перед человечеством!
И те наши ребята, кто из лагерей военнопленных вербова­лись в краткосрочных шпионов, еще не делали крайних выводов из своей брошенности, еще поступали чрезвычайно патриотичес­ки. Они видели в этом самый ненакладный способ вырваться из лагеря. Они почти поголовно так представляли, что едва толь­ко немцы перебросят их на советскую сторону - они тотчас об­ъявяться властям, сдадут свое оборудование и инструк­ции, вместе с добродушным командованием посмеются над глупы­ми немцами, наденут красноармейскую форму и бодро вернутся в строй вояк. Скажите, ДА ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ КТО МОГ ОжИДАТЬ ИНО­ГО? КАК МОГЛО БЫТЬ ИНАЧЕ? Это были ребята простосердечные, я многих их повидал - с незамысловатыми круглыми лицами, с подкупающим вятским или владимирским говорком. Они бодро шли в шпионы, имея четыре -пять классов сельской школы и никаких навыков обращаться с компасом и картой.
Так, кажется, единственно-верно они представляли свой выход. Так, кажется, расходна и глупа была для немецкого ко­мандования вся эта затея. Ан нет! Гитлер играл в тон и в лад своему державному брату! Шпиономания была одной из основных черт сталинского безумия. Сталину казалось, что страна кишит шпионами. Все китайцы, жившие на Дальнем Востоке, получили шпионский пункт 58-6, взяты были в северные лагеря и вымерли там. Та же участь постигла китайцев-участников Гражданской войны, если они заблаговременно не умотались. Несколько сот тысяч корейцев были высланы в Казахстан, сплошь подозреваясь в том же. Все советские, когда-либо побывавшие за границей, когда-либло замедлившие шаги около гостиницы "Интурист", когда-либо попавшие в один фотоснимок с иностранной физионо­мией, или сами сфотографировавшие городское здание (Золотые Ворота во Владимире) - обвинялись в том же. Глазевшие слиш­ком долго на железнодорожные пути, на шоссейный мост, на фабричную трубу - обвинялись в том же. Все многочисленные иностранные коммунисты, застрявшие в Советском Союзе, все крупные и мелкие коминтерновцы сподряд, без индивидуальных различий - обвинялись прежде всего в шпионстве.(6) И латышс­кие стрелки - самые надежные штыки ранних лет революции, при их сплошных посадках в 1937 году обвинялись в шпионстве же! Сталин как бы обернул и умножил знаменитое изречение кокет­ливой Екатерины: он предпочитал сгноить девятьсот девяносто девять невинных, но не пропустить одного всамделишного шпио­на. Так как же можно было поверить русским солдатам, дейст­вительно побывавшим в руках немецкой разведки?! И какое об­легчение для палачей МГБ, что тысячами валящие из Европы солдаты и не скрывают, что они - добровольно завербованные шпионы! Какое разительное подтверждение прогнозов Мудрейшего из Мудрейших! Сыпьте, сыпьте, недоумки! Статья и мзда для вас давно уже приготовлены!
Но уместно спросить: все-таки были же и такие, которые ни на какую вербовку не пошли; и нигде по специальности у немцев не работали; и не были лагерными орднерами; и всю войну просидели в лагере военнопленных, носа не высовывая; и все-таки не умерли, хотя это почти невероятно! Например, де­лали зажигалки из металлических отбросов, как инженеры-элек­трики Николай Андреевич Семенов и Федор Федорович Карпов, и тем подкармилвались. Неужели им-то не простила Родина сдачи в плен?
Нет, не простила! И с Семеновым и с Карповым я познако­мился в Бутырках, когда они уже получили свои законные... сколько? догадливый читатель уже знает: десять и пять на­мордника. А будучи блестящими инженерами они ОТВЕРГЛИ немец­кое предложение работать по специальности! А в 41-м году младший лейтенант Семенов пошел на фронт ДОБРОВОЛЬНО. А в 42-м году он еще имел пустую кобуру вместо пистолета (следо­ватель не понимал, почему он не застрелился из кобуры). А из плена он ТРИЖДЫ бежал. А в 45-м, после освобождения из конц­лагеря, был посажен как штрафник на наш танк (танковый де­сант ) - и БРАЛ БЕРЛИН, и получил орден Красной звезды - и
-------------------------------------------------------------
(6)Иосиф Тито еле увернулся от этой участи. А Попов и Танеев, сподвижники Димитрова по лейпцигскому процессу, оба схватили срок. Для самого Димитрова Сталин готовил другую участь.
-------------------------------------------------------------
уже после этого только был окончательно посажен и получил
срок. Вот это и есть зеркало нашей Немезиды.
Мало кто из военнопленных пересек советскую границу как вольный человек, а если в суете просочился, то взят был по­том, хоть и в 1946-47-м годах. Одних арестовывали в сгонных пунктах в Германии. Других будто арестовывали , но от грани­цы везли в товарных вагонах под конвоем в один из многочис­ленных, по всей стране разбросанных Проверочно-Фильтрационных лагерей (ПФЛ). Эти лагеря ничем не отличались от ИТЛ кроме того, что помещенные в них еще не имели срока и должны были получить его уже в лагере. Все эти ПФЛ были тоже при деле, при заводе, при шахте, при стройке, и бывшие военнопленные, видя возвращенную родину через ту же колючку, как видели и Германию, с первого же дня могли включиться в 10-часовой ра­бочий день. На досуге - вечерами и ночами - проверяемых доп­рашивали, для того было в ПФЛ многократное количество опера­тивноиков и следователей. Как и всегда, следствие начинало с положения, что ты заведомо виноват. Ты же, не выходя за про­волоку, должен был доказать, что не виноват. Для этого ты мог только ссылаться на свидетелей - других военнопленных, те же могли попасть совсем не в ваш ПФЛ , а за тридевять об­ластей, и вот оперативники кемеровские слали запросы опера­тивникам соликамским, а те допрашивали свидетелей и слали свои ответы и новые запросы, и тебя тоже допрашивали как свидетеля. Правда, на выяснение судьбы могло уйти и год, и два - но ведь Родина ничего на этом не теряла: ведь ты же каждый день добывал уголек. И если кто-нибудь из свидетелей что-нибудь показал на тебя не так или уже не оказалось сви­детелй в живых, - пеняй на себя, тут уж ты оформлялся как изменник родины, и выездная сессия трибунала штемпелевала твою десятку. Если же, как ни выворачивай, сходилось, что вроде ты действительно немцам не служил, а главное - в глаза не успел повидать американцев и англичан (освобождение из плена не нами, а ИМИ, было обстоятельством сильно отягчаю­щим) - тогда оперативники решали, какой степени изоляции ты достоин. Некоторым предписывали смену места жительства (это всегда нарушает связи человека с окружением, делает его бо­лее уязвимым). Другим благородно предлагали идти работать в Вохру, то есть военизированную лагерную охрану: как будто оставаясь вольным, человек терял всякую личную свободу и уезжал в глушь. Третьим же жали руки и, хотя за чистую сдачу в плен такой человек все равно заслуживал расстрела, его гу­манно отпускали домой. Но преждевременно такие люди радова­лись! Еще опережая его самого, по тайным какналам спецчастей на его родину уже пошло его дело. Люди эти все равно навек оставались не нашими, и при первой же массовой посадке, вро­де 48-49 годов, их сажали уже по пункту агитации или другому подходящему, сидел я и с такими.
"Эх, если б я знал!..." - вот была главная песенка тю­ремных камер той весны. Если б я знал, что так меня встре­тят! что так обманут! что такая судьба! - да неужели б я вернулся на Родину? Ни за что!!! Прорвался бы в Швейцарию, во Францию! ушел бы за море! за океан! за три океана. (7)
Более рассудительные поправляли: ошибка раньше сделана! нечего было в 41-м году в передний ряд лезть. Знать бы знать, не ходить бы в рать. Надо было в тылу устраиваться с самого начала, спокойное дело, они теперь герои. А еще, мол, вернее было дезертировать: и шкура наверняка цела, и десятки им не дают, а восемь лет, семь; и в лагере ни с какой долж­ности не сгонят - дезертир ведь не враг, не изменник, не по­литический, он свой человек, б ы т о в и ч е к. Им возражали запальчиво: зато дезертирам эти все годы - отсидеть и сгнить, их не простят. А на нас - амнистия скоро будет, нас всех распустят. (Еще главной-то дезертирской льготы тогда не знали!..)
Те же, кто попал по 10-му пункту, с домашней своей квартиры или из Красной армии, - те частенько даже завидова­ли: черт его знает! за те же деньги (за те же десять лет) сколько можно было интересного повидать, как эти ребята, где только не побывать! А мы так и околеем в лагере, ничего, кроме своей вонючей лестницы не видав. Впрочем, эти, по 58-10, едва скрывали ликующее предчувствие, что им-то амнис­тия будет в первую очередь!)
Не вздыхали "эх, если бы я знал" (потому что знали, на что шли), и не ждали пощады, и не ждали амнистии- только власовцы.
*
* *
Еще задолго до нежданного нашего пересечения на тюрем­ных нарах я знал о них и недоумевал о них.
Сперва это были много раз вымокшие и много раз высохшие листовки, затерявшиеся в высоких, третий год не кошенных
-------------------------------------------------------------
(7)Впрочем, когда пленники и з н а л и , они поступа-
ли часто так же. Василий Александров попал в плен в Финлян­дию. Его разыскал там какой-то старый петербургский купец, уточнил имя-отчество и сказал: "Вашему батюшке остался я должен с 17-го года большую сумму, заплатить было не с руки. Так поневольтесь получить!" Старый долг - за находку! Алек­сандров после войны был принят в круг русских эмигрантов, там же нашлась ему и невеста, которую он полюбил, не как-ни­будь. А будущий тесть для его воспитания дал ему читать под­шивку "Правды" - всю как она есть с 1918 по 41-й год без сглаживаний и исправлений. Одновременно он ему рассказывал ну, примерно, историю п о т о к о в, как во главе 2-й. И все же... Александров бросил и невесту, и достаток, вернулся в СССР и получил, как легко догадаться, д е с я т ь и п я т ь намордника. В 1953-м году в Особом лагере он рад был зацепиться бригадиром...
------------------------------------------------------------- травах прифронтовой орловской полосы. В них объявлялось о создании в декабре 1942 года какого-то смоленского "русского комитета" - то ли претендующего быть подобием русского пра­вительства, то ли нет. Видно, этого еще не ришили и сами немцы. И оттого неуверенное сообщение казалось даже просто вымыслом. На листовках был снимок генерала Власова и изложе­на его биография. На неясном снимке лицо казалось сыто-удач­ливым, как у всех наших генералов новой формации. (Говорили мне потом, что это не так, что Власов имел наружность скорей западного генерала - высок, худ, в роговых очках). А из би­ографии эта удачливость как будто подтвержадалась: не запят­нала служба военным советником у Чан-Кай-Ши. Первое потрясе­ние его жизни только и было, когда его 2-ю ударную армию бездарно покинули умирать от голода в окружении. Но каким фразам той биографии вообще можно было верить? (8)
------------------------------------------------------------- (8) Сколько можно установить сейчас, Андрей Андреевич
Власов, не окончив из-за революции нижегородской духовной семинарии, был призван в Красную армию с 1919г. и воевал ря­довым. На южном фронте, против Деникина и Врангеля, он под­нялся до командира взвода, потом и роты. В 20-х годах окон­чил курсы "Выстрел"; с 1930 г. стал членом ВКП(б); с 1936г., уже в звании комполка, послан военным советником в Китай. Видимо, никак не связанный с высшими военными и партийными кругами, он естественно оказался в том сталинском "втором эшелоне", который был выдвинут на замену вырезанных коман­дармов- комдивов- комбригов. С 1938г. он получил дивизию, а в 1940 г. при первом присвоении "новых" (старых) воинских званий стал генерал-майором. Из дальнейшего можно заключить, что среди генеральской смены, где много было совсем тупых и неопытных Власов был из самых способных. Его 99-я стрелковая дивизия, которую он обучал и готовил с лета 1940 г., не была захвачена врасплох гитлеровским нападением, напротив: при общем нашем откате на восток, он пошла на запад, отбила Пе­ремышль и шесть дней удерживала его. Быстро миновав долж­ность командующего корпусом, генерал-лейтенант Власов под Киевом в 1941 г. командовал уже 37-й армией. Из огромного Киевского мешка он вышел и в декабре 41 г. под Москвой ко­мандовал 20-й армией, успешное контрнаступление которой в защиту столицы (взятие Солнечнегорска) отмечено в сводке Ин­формбюро за 12 декабря (перечень генералов такой: Жуков, Ле­люшенко, Кузнецов, Власов, Рокоссовский, Говоров...) Со стремительностью тех месяцев он успел стать зам. командующе­го Волховским фронтом (Мерецков), получить 2-ю Ударную армию и во главе ее начать 7 января 1942г. попытку прорыва ленинг­радской блокады - наступление через р. Волхов на северо-за­пад.Операция была задумана комбинированной, с нескольких сторон, от Ленинграда тоже, в ней должны были в согласован­ные сроки принять участие также 54-я, 4-я, и 52 армии. Но те три армии либо не тронулись во время по неготовности, либо быстро остановилсь (у нас еще не умели таких сложных опера-
Глядя на этот снимок, невозможно было поверить, что вот
- выдающийся человек или что вот он давно и глубоко болел за Россию. А уж листовки, сообщавшие о создании РОА - "русской освободительной армии" не только были написаны дурным русс­ким языком, но и с чужим духом, явно немецким, и даже неза­интересованно в предмете, зато с грубой хвастливостью по по­воду сытой каши у них и веселого настроения у солдат. Не ве­рилось и в эту армию, а если она действительно была то уж какое там веселое настроение?.. Вот так-то соврать только немец и мог.(9)
------------------------------------------------------------- ций планировать, а главное - снабжать). - Вторая же Ударная пошла успешно и к февралю 1942 г. оказалась углубленной в немецкое расположение на 75 километров! И с этого момента даже для нее у сталинского верховного авантюрного командова­ния не оказалось - ни людских подкреплений, ни боеприпасов. (И с такими-то резервами начали наступление!) Так остался колеть в блокаде и Ленинград, не зная новгородских подроб­ностей. В марте еще держались зимние пути, с апреля же раз­везло всю болотистую местность, по которой продвинулась 2-я Ударная, и не стало никаких путей снабжения, и не было помо­щи с воздуха. Армия оказалась БЕЗ ПРОДОВОЛЬСТВИЯ - и при этом Власову ОТКАЗАЛИ В РАЗРЕШЕНИИ НА ОТХОД! После двухме­сячного голодания и вымаривания армии (солдаты оттуда расс­казывали мне потом в бутырских камерах, что с околевших гни­ющих лошадей они строгали копыта, варили стружку и ели) на­чалось 14 мая немецкое концентрическое наступление против окруженной армии (и в воздухе, разумеется, только немецкие самолеты!) И лишь тогда (в насмешку) было получено разреше­ние возвратиться за Волхов... И еще были эти безнадежные по­ытки прорваться! - до начала июля.
Так (словно повторяя судьбу русской 2-й самсоновской армии, столь же безумно брошенной в котел) погибла 2-я Удар­ная Власова.
Тут конечно была измена родине! Тут конечно жестокое эгоистическое предательство! Но - сталинское. Измена - не обязательно проданность за деньги. Невежество и небрежность в подготовке войны, растерянность и трусость при ее начале, бессмысленные жертвы армиями и корпусами, чтобы только выру­учить свой маршальский мундир- да какая есть горше измена для верховного главнокомандующего?
В отличие от Самсонова, Власов не кончил с собой. После гибели армии он еще скитался по лесам и болотам и сдался в плен 6 июля в районе Сиверской. Он перевезен был в германс­кую ставку под Летцен (Восточная Пруссия), где было собрано несколько пленных генералов и бригадный комиссар Г. Н. Жи­ленков (в прошлом успешный партработник,секретарь одного из московских райкомов партии). Они уже заявили о своем несог­ласии с политикой сталинского правительства. Но не хватало настоящей фигуры. Ею стал Власов.
-------------------------------------------------------------
Что русские против нас вправду есть и что они бьются круче всяких эсэсовцев, мы отведали вскоре. В июле 1943 года под Орлом взвод русских в немецкой форме защищал, например,
-----------------------------------------------------------
(9) Никакой РОА действительно и не было почти до самого конца войны. И название это и нарукавный герб были сочинены немцем русского происхождения капитаном Штрик-Штрикфельдом в Остпропагандабтайлюнг. (Незначительный по должности, он имел, однако, влияние и старался убедить гитлеровские верхи в необходимости германо-русского союза, а русских привлечь к сотрудничеству с Германией. Обоесторонне тщетная затея! Обе стороны лишь искали как друг друга использовать и обмануть. Но у немцев были для того позиции на горе, власть, у власов­ских офицеров - фантазии на дне ущелья.) Армии такой не бы­ло, но противосоветские формирования из недавних советских граждан стали составляться с первых же месяцев войны. Первы­ми поддержали немцев литовцы (круто ж насолили мы им за год!); затем из украинцев была создана добровольческая диви­зия SS-Галиция; затем - отряды из эстонцев; осенью 1941 г. появились охранные роты в Белоруссии; а в Крыму - татарский батльон. (И все это мы посеяли сами! Например, в Крыму - на­шим тупым двухдесятилетним гонением на мечети, закрытием и разрушением их, тогда как дальновидная завоевательница Ека­терина отпускала государственные средства на постройку и расширение крымских мечетей. И гитлеровцы, придя, догадались тоже стать на их защиту.) Позже появились на немецкой сторо­не кавказские отряды и казачьи войска (свыше конного корпу­са). Первой же военной зимой стали формировать из русских добровольцев взводы и роты - но русским формированиям немец­кое командование сильно не доверяло, фельдфебелей и лейте­нантов ставили немцев (лишь унтерофицеры могли быть русс­кие), немецкие же утверждались и команды ("ахтунг!", "halt"! и др.) Более значительными и уже сплошь русскими формирова­ниями были: бригада в Локте Брянской области - с ноября 1941г. (Местный преподаватель машиностроения К.П. Воскобой­ников возглавил "национально-трудовую партию России", мани­фест к гражданам страны и флаг с Георгием Победоносцем); формирование в поселке Осинторф под Оршей с начала 1942г. под руководством русских эмигрантов (лишь малая струйка рус­ских эмигрантов пришла к этому движению, и та не скрывала антинемецких настроений, допустила многие перебеги на совет­скую сторону и даже переход целого батальона, после чего эмигранты были немцами отозваны); да Гиля, под Люблиным с лета 1942г. (В.В. Гиль, член ВКП(б) и даже кажется еврей, не только уцелел в плену, но, при поддержке других пленных, стал старостою лагеря под Сувалками и предложил немцам соз­дать "боевой союз русских националистов"). Однако не было еще во всем том никакой РОА и никакого Власова. Роты под не­мецким командованием были для опыта выдвинуты на русский фронт, а русские соединения выставлены против брянских, ор­шанских и польских партизан.
Собакинские Выселки. Они бились с таким отчаянием, будто эти
Выселки построили сами. Одного загнали в погреб, к нему туда бросали ручные гранаты, он замолкал; но едва совались спус­титься - он снова сек автоматом. Лишь когда ухнули туда про­тивотанковую гранату, узнали, еще в погребе у него была яма, и в ней он перепрятывался от разрыва противопехотных гранат. Надо представить себе степень оглушенности, контузии и без­надежности, в которой он продолжал сражаться.
Защищали они, например, и несбиваемый днепровский плац­дарм южнее Турска, там две недели шли безуспешные бои за сотни метров, и бои свирепые и морозы такие же (декабрь 43-го года). В этом осточертении многодневного зимнего боя в маскхалатах, скрывавших шинель и шапку, были и мы и они, и под Малыми Козловичами, рассказывали мне, был такой случай. В перебежках между сосен запутались и легли рядом двое, и уже не понимая точно, стреляли в кого-то и куда-то. Автоматы у обоих - советские. Патронами делились, друг друга похвали­вали, матерились на замерзающую смазку автомата. Наконец совсем перестало подавать, решили они закурить, сбросили с голов белые капюшоны - и тут разглядели орла и звездочку на шапках друг у друга. Вскочили! Автоматы не стреляют! Схвати­ли и, мордуя ими как дубинками, стали друг за другом гонять­ся: уж тут не политика и не родина-мать, а простое пещерное недоверие: я его пожалею, а он меня убьет.
В Восточной Пруссии в нескольких шагах от меня провели по обочине тройку пленных власовцев, а по шоссе как раз гро­хотала Т-тридцать четверка. Вдруг один из пленных вывернул­ся, прыгнул и ласточкой шлепнулся под танк. Танк увильнул, но все же раздавил его краем гусеницы.Раздавленный еще изви­вался, красная пена шла на губы. И можно было его понять! Солдатскую смерть он предпочитал повешению в застенке.
Им не оставлено было выбора. Им нельзя было драться иначе. Им не оставлено было выхода биться как-нибудь побе­режливее к себе. Если один "чистый" плен уже признавался у нас непрощаемой изменой родине, то что ж о тех, кто взял оружие врага? Поведение этих людей с нашей пропагандной то­порностью объяснялось: 1)предательством (биологически? теку­щим в крови?)и 2)трусостью. Вот уж только не трусостью! Трус ищет где есть поблажка, снисхождение. А во "власовские" отря­ды вермахата их могла привести только последняя крайность, только запредельное отчаяние, только неутолимая ненависть к советскому режиму, только презрение к собственной сохраннос­ти. Ибо знали они: здесь не мелькнет им ни полоски пощады! В нашем плену их расстреливали, едва только слышали первое разборчивое русское слово изо рта. В русском плену, также как и в немецком, хуже всего приходилось русским.
Эта война вообще нам открыла, что хуже всего на земле быть русским.
Я со стыдом вспоминаю, как при освоении (то есть, разг­рабе) бобруйского котла я шел по шоссе среди разбитых и по­валенных немецких автомашин, рассыпанной трофейной роскоши,
- и из низинки, где погрязли утопленные повозки и машины, потерянно бродили немецкие битюги и дымились костры из тро­феев же, услышал вопль о помощи: "Господин капитан! Господин капитан!" Это чисто по-русски кричал мне о защите пеший в немецких брюках, выше пояса нагой, уже весь окровавленный - на лице, груди, плечах, спине, - а сержант-особист, сидя на лошади, погонял его перед собою кнутом и наседанием лошади. Он полосовал его по голому телу кнутом, не давая оборачи­ваться, не давая звать на помощь, гнал его и бил, вызывая из кожи новые красные ссадины.
Это была не пуническая, не греко-персидская война! Вся­кий, имеющий власть, офицер любой армии на земле должен был остановить бессудное истязание. Любой - да, а - нашей?.. При лютости и абсолютности нашего разделения человечества? (Если не с нами, не наш и т.д. - то достоин только презрения и уничтожения.) Так вот, я СТРУСИЛ защищать власовца перед особистом, я НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛ И НЕ СДЕЛАЛ, Я ПРОШЕЛ МИМО, КАК БЫ НЕ СЛЫША - чтоб эта признанная всеми чума не переки­нулась на меня (а вдруг этот власовец какой-нибудь сверхзло­дей?.. а вдруг особист обо мне подумает..? а вдруг..?) Да проще того, кто знает обстановку тогда в армии - стал ли бы еще этот особист слушать армейского капитана?
И со зверским лицом особист продолжал стегать и гнать беззащитного человека как скотину.
Эта картина навсегда перед мною осталась. Это ведь - почти символ Архипелага, его на обложку книги можно помещать.
И все это они предчувствовали, предзнали - а нашива­ли-таки на левый рукав немецкого мундира щит с бело-сине -красной окантовкой, андреевским полем и буквами РОА. (10)
Жители оккупированных областей презирали их как немецких наемников, немцы- за их русскую кровь. жалкие их газетки бы­ли обработаны немецким цензурным тесаком : Великогермания да фюрер. И оттого оставалось власовцам биться на смерть, а на досуге водка и водка. ОБРЕЧЕННОСТЬ - вот что было их сущест­вование все годы войны и чужбины, и никакого выхода никуда.
- 183 -
-------------------------------------------------------------
(10)Буквами все более известными, хотя никакой армии по-прежнему не было, все части были разбросаны, расподчине­ны, а власовские генералы играли в преферанс в Далемдорфе под Берлином. Бригада Воскобойникова, а после его смерти Ка­минского, насчитывала к середине 1942г. 5 пехотных полков по 2,5 - 3 тысячи человек в каждом с приданнными артиллерийски­ми расчетами, танковый батальон из двух дюжин советских тан­ков и артдивизион с тремя десятками орудий. (Командный сос­тав был из военнопленных офицеров, а рядовой - в значитель­ной степени из местных брянских добровольцев.) А поручено было этой бригаде - охранять район от партизан... Для той же цели летом 1942 г. бригада Гиля-Блажевича была переброшена из Польши (где отмечены ее жестокости над поляками и еврея­ми) под Могилдев. В начале 1943 г. ее командование отказа­лось подчиниться Власову, упрекая, почему в его объявленной программе нет "борьбы с мировым еврейством и жидовствующими комиссарами"; и они же, именно эта бригада ("родионовцы", Гиль переименовался в Родионова), сменили свой черный флаг с серебряным черепом на красный и объявила обширный Партизанс­кий Край и советскую власть в северо-восточном углу Белорус­сии. (О партизанском этом крае без объяснения, откуда он взялся, у нас тогда начали писать в газетах. Позже всех уцелевших родионовцев пересажали). И кого же тотчас бросили немцы против "родионовцев"? Да бригаду Каминского! (В мае 1944 г. - еще и 13 своих дивизий, чтоб ликвидировать "Парти­занский край"). Так понимали немцы все эти трехцветные ко­карды. Георгия Победоносца и андреевское поле. Русский и немецкий языки были взаимно непереводимы, невыразимы, несо­ответсвенны. Хуже того: в октябре 1944 г. немцы бросили бри­гаду Каминского (вместе с мусульманскими частями) на подав­ление восставшей Варшавы.
Пока одни русские предательски дремали за Вислой, пог­лядывая на гибель Варшавы в бинокли, другие русские душили восстание. Мало досталось русского зла полякам за 19 век - еще и кривые ножи 20 вонзились туда же (да все ли уже? да последние ли?) - Более прямым было как будто существование осинторфского батальона, переброшенного под Псков. Там сос­тояло около 600 солдат и 200 офицеров, командование, - эмиг­рантское (И.К.Сахаров, Ламсдорф), русская форма, бело-сине­красный флаг. Батальон, дополнив до полка, готовили для па­рашютной выброски на линию Вологда-Архангельск с расчетом на гнездо лагерей в тех местах. Весь 1943 г. Игорю Сахарову уда­лось удержать свою часть от посылки против партизан. Тогда его сместили, а батальон разоружили, сажали в лагерь, потом послали на Западный фронт. Утеряв, забыв, не нуждаясь пом­нить первоначальный замысел, немцы осенью 43 г. приняли ре­шение посылать русское пушечное мясо ... на Атлантический вал, против французского и итальянского Сопротивления. Те из власовцев, кто держали в уме какой-то политический смысл или надежду - потеряли их.
-------------------------------------------------------------
Гитлер и его окружение, уже отовсюду отсутупая, уже на­кануне гибели, все не могли преодолеть своего стойкого недо­верия к отдельным русским формированиям, решиться на целост­ные русские дивизии, на тень независимой, не подчиненной им России. Лишь в треске последнего крушения, в ноябре 1944 г., был разрешен (в Праге) поздний спектакль: созыв объединяюще­го все национальные группы "комитета освобождения народов Росии" и издание манифеста (по-прежнему ублюдочного, ибо в нем не разрешалось мыслить Россию вне Германии и вне нациз­ма). Председателем комитета стал Власов. Только с осени 1944 года и стали формироваться собственно власовские цельнорусс­кие дивизии. (11) Вероятно, мудрые немецкие политики предпо­лагали, что тут-то русские рабочие (ost'овцы) и хлынут раз­бирать оружие. Да уж Красная армия стояла на Висле и на Ду­нае... И как будто в насмешку, чтобы подтвердить дальновид­ность самых недальновидных немцев, эти власовские дивизии своим первым и последним независимым действием нанесли удар... по немцам! Уже при общем развале, уже без соглаосва­ния с Oberkomando, Власов к концу апреля собрал свои две с половиной дивизии под Прагу. Тут узналось, что эсесовский генерал Штейнер готовится уничтожить чешскую столицу, в це­лом виде не отдать ее. И Власов скомандовал своим дивизиям перейти на сторону восставших чехов. И всю обиду, горечь, злость, какую накопили на немцев подневольные русские груди за эти жестокие и бестолковые три года, выпустили теперь в нападении на немцев: с неожиданной стороны вышибли их из Праги. (Все ли чехи разобрались потом, к а к и е русские спасли им город? У нас история искажена, и говорят, что Пра­гу спасли советские войска, хотя они бы не могли успеть.)
А затем власовская армия стала отступать в сторону аме­риканцев, к Баварии: вся надежда их только и была на союзни­ков - что они пригодятся союзникам и тогда осветится смыслом их долгое висение в немецкой петле. Но американцы встретили их вооруженной стеной и принудили сдаться в советские руки, как и предусмотрено было Ялтинской конференцией. А в том же мае в Австрии такой же лояльный союзнический шаг (из обычной скромности у нас не оглашенный) совершил и Черчиль: он пере­дал советскому командованию казачий корпус в 90 тысяч чело­век, (12) да еще много обозов - старых, малых и баб, не же­лавших возвращаться на родные казачьи реки. (Великий муж, памятниками которому со временем покроется вся Англия, рас­порядился и этих отдать на смерть.)
Помимо создаваемых спешно власовских дивизий немало русских подразделений так и продолжало закисать в глуби не­мецкой армии, под неотличимыми немецкими мундирами. Они кон-
-------------------------------------------------------------
(11)1-я (на базе "бригады Каминского" - С.К. Буняченко, 2-я - Зверева (бывшего военного коменданта Харькова), поло­вина 3-й, начатки 4-й и авиаотряд Мальцева. Больше четырех дивизий не было разрешено.
-------------------------------------------------------------
чали войну на разных участках и по-разному.
За несколько дней до моего ареста попал под власовские пули и я. Русские были и в окруженном нами восточно-прусском котле. В одну из ночей в конце января их часть пошла на про­рыв на запад через наше расположение без артподготовки, мол-
-------------------------------------------------------------
(12)Сама эта передача носила коварный характер в духе традиционной английской дипломатии. Дело в том, что казаки были настроены биться на смерть или уезжать за океан, хоть в Парагвай, хоть в ИндоКитай, только не сдаваться живыми. Поэ­тому англичане сперва предложили казакам сдать оружие под предлогом его унификации. Потом офицеров отдельно от солдат вызвали якобы на совещание о судьбах армии в г. Юденбург ан­глийской зоны оккупации - но за ночь перед тем англичане тайно уступили этот город советским войскам. Сорок автобусов с офицерами от командиров рот до генерала Краснова, переехав высокий виадук, спустились прямо в полуокружение в о р о н - к о в, около которых уже стоял конвой со списками. А путь назад заперли советские танки. И даже нечем было застрелить­ся, заколоться - все оружие отобрано. Бросались с виадука на камни мостовой. - Потом так же обманно англичане передавали и рядовых - поездами (будто бы - к своим командирам, полу­чать оружие).
В своих странах Рузвельт и Черчилль почитаются как эта­лоны государственной мудрости, Нам же, в русских тюремных обсуждениях, выступала разительно-очевидно их систематичес­кая близорукость и даже глупость. Как могли они, сползая от 41-го года к 45-му, не обеспечить никаких гарантий независи­мости Восточной Европы? Как могли они за смехотворную игруш­ку четырехзонного Берлина (свою же будущую ахиллесову пяту) отдать обширные области Саксонии и Тюрингии? И какой военный и политический резон для них имела сдача на смерть в руки Сталина несколько сот тысяч вооруженных советских граждан, решительно не хотевших сдаваться? Говорят, что тем они пла­тили за непременное участие Сталина в японской войне. Уже имея в руках атомную бомбу, платили Сталину за то, чтоб он не отказался оккупировать Манчжурию, укрепить в Китае Мао­дзе-Дуна, а в половине Кореи - Ким-ир Сена!.. Разве не убо­жество политического расчета? Когда потом вытесняли Миколай­чика, кончались Бенеш и Масарик, блокировался Берлин, пылал и глох Будапешт, дымилась Корея, а консерваторы мазали пятки от Суэца - неужели и тогда самые памятливые из них не при­помнили ну хотя бы эпизода с казаками?
-------------------------------------------------------------
- 186 -
ча.Сплошного фронта не было, они быстро углубились, взяли в
клещи мою высунутую вперед звукобатарею, так что я едва ус­пел вытянуть ее по последней оставшейся дороге. Но потом я вернулся за подбитой машиной и перед рассветом видел, как, накопясь в маскхалатах на снегу, они внезапно поднялись, бросились с "ура" на огневые позиции 152-го миллиметрового дивизиона у Адлиг Швенкиттен и забросали двенадцать тяжелых пушек гранатами, не дав сделать ни выстрела. Под их трасси­рующими пулями наша последняя кучка бежала три километра снежною целиной до моста через речушку Пассарге. Там их ос­тановили.
Вскоре я был арестован, и вот перед парадом Победы мы теперь все вместе сидели на бутырских нарах, я докуривал после них и они после меня, и вдвоем с кем-нибудь мы выноси­ли жестяную шестиведерную парашу.
Многие "власовцы", как и "шпионы на час", были молодые люди, этак между 1915 и 1922 годами рождения, то самое "пле­мя молодое незнакомое", которое от имени Пушкина поспешил приветствовать суетливый Луначарский. Большинство их попало в военные формирования той же волной случайности, какою в соседнем лагере их товарищи попадали в шпионы - зависело от приехавшего вербовщика.
Вербовщики глумливо разъясняли им - глумливо, если б то не было истиной! - "Сталин от вас отказался!", "Сталину на вас наплевать!"
Советский закон поставил их вне себя еще прежде, чем они поставили себя вне советского закона.
И они - записывались...Одни - чтоб только вырваться из смертного лагеря. Другие - в расчете перейти к партизанам (и переходили! и воевали потом за партизан! - но по сталинской мерке это нисколько не смягчало их приговора). Однако в ком-то же и заныл позорный сорок первый год, ошеломляющее поражение после многолетнего хвастовства; и кто-то же счел первым виновником вот этих нечеловеческих лагерей - Сталина. И вот они тоже потянулись заявить о себе, о своем грозном опыте; что они - тоже частицы России и хотят влиять на ее будущее, а не быть игрушкой чужих ошибок.
Но еще горше посмеялась над ними судьба, еще худшими пешками они стали. С тупым верхоглядством и самомнением доз­воляли им немцы лишь умирать за свой Рейх, но не дозволяли думать о независимой русской судьбе.
А до союзников было две тысячи верст - и еще каковы окажутся те союзники?..
Слово "власовец" у нас звучит подобно слову "нечисто­ты", кажется мы оскверняем рот одним только этим звучанием и поэтому никто не дерзнет вымолвить двух трех фраз с подле­жащим "власовец".
Но так не пишется история.Сейчас четверть века спустя, когда большинство их погибло в лагерях, а уцелевшие доживают на крайнем севере, я хотел страницами этими напомнить, что для мировой истории это явление довольно небывалое: чтобы несколько сот тысяч молодых людей (13) в возрасте от двадца­ти до тридцати подняли оружие на свое Отечество в союзе со злейшим его врагом. Что, может, задуматься надо: кто ж боль­ше виноват - эта молодежь или седое Отечество? Что биологи­ческим предательством этого не объяснить, а должны быть при­чины общественные.
Потому что, как старая пословица говорит: от корма кони не рыщут.
Вот так представить: поле - и рыщут в нем неухоженные оголодалые обезумевшие кони.
*
* *
А еще в ту весну много сидело в камерах русских эмиг­рантов.
Это выглядело почти как во сне: возвращение канувшей истории. Давно были дописаны и запахнуты тома гражданской войны, решены ее дела, внесены в хронологию учебников ее события. Деятели белого движения уже были не современники наши на земле, а призраки растаявшего прошлого. Русская эмиграция, рассеянная жесточе колен израилевых, в нашем со­ветском представлении если и тянула еще где свой век, - то таперами в поганеньких ресторанах, лакеями, прачками, нищи­ми, морфинистами, кокаинистами, домирающими трупами. До вой­ны 1941 года ни по каким признакам из наших газет, из высо­кой беллетристики, из художественной критики нельзя было представить (и наши сытые мастера не помогали нам узнать), что Русское Зарубежье - это большой духовный мир, что там развивается русская философия, там Булгаков, Бердяев, Лос­ский, что русское искусство полонит мир, там Рахманинов, Ша­ляпин, Бенуа, Дягилев, Павлова, казачий хор Жарова, там ве­дутся глубокие исследования Достоевского (в ту пору у нас вовсе проклятого), что существует небывалый писатель Набо­ков-Сирин, что еще жив Бунин и что-то же пишет эти двадцать лет, издаются художественные журналы, ставятся спектакли, собираются съезды землячеств, где звучит русская речь, и что эмигранты-мужчины не утеряли способности брать в жены эмиг­ранток-женщин, а те рожать им детей, значит наших ровесников.
Представление об эимигрантах было выработано в нашей стране настолько ложное, что если бы произвести массовый оп­рос: за кого были эмигранты в испанской войне? а во второй мировой? - все бы одним вздохом ответили: за Франко! за Гит­лера! В нашей стране и сейчас-то не знают, что гораздо боль­ше белоэмигрантов воевало за республиканцев. Что и власовс-
-------------------------------------------------------------
(13)Именно столько насчитывалось советских граждан в Вермахте - в до-власовских, и власовских формированиях, в казачьих, в мусульманских, прибалтийских и украинских частях и отрядах.
-------------------------------------------------------------
кие дивизии и казачий корпус фон-Панневица (" красновский")
были созданы из советских граждан, а вовсе не эмигрантов -
те к Гитлеру не шли, и остались средь них в отчужденном оди­ночестве Мережковский и Гиппиус, взявшие сторону Гитлера. В виде анекдота - и даже не в виде его: порывался Деникин идти воевать за Советский Союз против Гитлера, и Сталин одно вре­мя едва не собирался вернуть его на родину (не как боевую силу, очевидно, а как символ национального объединения). Во время оккупации Франции множество русских эмигрантов, старых и молодых, примкнули к движению Сопротивления, а после осво­бождения Парижа валом валили в советское посольство подавать заявления на родину. Какая б Россия ни была - но Россия! - вот был их лозунг, и так они доказали, что и раньше не лгали о любви к ней. (В тюрьмах 45-46 годов они были едва ли не счастливы, что эти решетки и эти надзиратели - свои, русс­кие; они с удивлением смотрели, как советские мальчишки че­шут затылки: " И на черта мы вернулись? Что нам в Европе бы­ло тесно?")
Но по той самой сталинской логике, по которой должен был сажаться в лагерь всякий советский человек, поживший за границей, - как же могли эту участь обминуть эмигранты? С Балкан, из центральной Европы, из Харбина их арестовывали тотчас по приходу советских войск, брали с квартир и на ули­цах, как своих. Брали пока только мужчин и то пока не всех, а заявивших как-то о себе в политическом смысле. (Их семьи позже этапировали на места российских ссылок, а чьи и так оставили в Болгарии, в Чехословакии.) Из Франции их с поче­том, с цветами принимали в советские граждане, с комфортом доставляли на родину, а загребали уже тут. - Более затяжно получилось с эмигрантами шанхайскими - туда руки не дотяги­вались в 45-м году. Но туда приехал уполномоченный от совет­ского правительства и огласил Указ Президиума Верховного Со­вета: прощение всем эмигрантам! Ну, как не поверить? не мо­жет же правительство лгать! (Был ли такой указ на самом де­ле, не был, - Органов он во всяком случае не связывал.) Шан­хайцы выразили восторг. Предложено им было брать столько ве­щей и такие, какие хотят (они поехали с автомобилями, это родине пригодится), селиться в Союзе там, где хотят; и рабо­тать, конечно, по любой специальности. Из Шанхая их брали пароходами. Уже судьба пароходов была разная: на некоторых почему-то совсем не кормили. Разная судьба была и от порта Находки (одного из главных перевалочных пунктов ГУЛага). Почти всех грузили в эшелоны из товарных вагонов, как заклю­ченных, только еще не было строгого конвоя и собак. Иных до­возили до каких-то обжитых мест, до городов, и действительно на 2-3 года пускали пожить. Других сразу эшелоном в лагерь, где-нибудь в Заволжье разгружали в лесу с высокого откоса вместе с белыми роялями и жардиньерками. В 48-49 годах еще уцелевших дальневосточных ре-эмигрантов досаживали наподск­реб.
Девятилетним мальчиком я охотнее, чем Жюля Верна, читал синенькие книжечки В.В.Шульгина, мирно продававшиеся тогда в наших книжных киосках. Это был голос из мира, настолько ре­шительно канувшего, что с самой дивной фантазией нельзя было предположить: не пройдет и двадцати лет, как шаги автора и мои шаги невидимым пунктиром пересекутся в беззвучных кори­дорах Большой Лубянки. Правда, с ним самим мы встретились не тогда, еще на двадцать лет позже, но ко многим эмигрантам, старым и молодым, я имел время присмотреться весной 45-го года.
С ротмистром Борщом и полковником Мариюшкиным мне приш­лось вместе побывать на медосмотре, и жалкий вид их голых сморщенных темно-желтых уже не тел, а мощей, так и остался перед моими глазами. Их арестовали в пяти минутах перед гро­бом, привезли в Москву за несколько тысяч километров и тут в 1945 году серьезнейшим способом провели следствие об ... их борьбе против советской власти в 1919 году!
Мы настолько уже привыкли к нагромождению следственно­судебных несправедливостей, что перестали различать их сту­пени. Этот ротмистр и этот полковник были кадровыми военными царской русской армии. Им было уже обоим лет за сорок, и в армии они уже отслужили лет по двадцать, когда телеграф при­нес сообщение, что в Петрограде свергли императора. Двадцать лет они прослужили под царской присягой, теперь скрепя серд­це (и, может быть, внутренне бормоча: "сгинь, рассыпься!" ), присягнули еще Временному правительству. Больше никто им не предлагал никому присягать, потому что всякая армия развали­лась. Им не понравились порядки, когда срывали погоны, и офицеров убивали, и естественно, что они объединились с дру­гими офицерами, чтобы против этих порядков сражаться. Естес­твенно было Красной армии биться с ними и сталкивать их в море. Но в стране, где есть хоть зачатки юридической мысли - какие же основания СУДИТЬ их, да еще через четверть века? (Все это время они жили как частные лица: Мариюшкин до само­го ареста, Борщ правда оказался в казачьем обозе в Австрии, но именно не в вооруженной части, а в обозе среди стариков и баб.)
Однако, в 1945 году в центре нашей юрисдикции их обви­нили: в действиях, направленных к свержению власти рабо­че-крестьянских советов; в вооруженном вторжении на советс­кую территорию (т.е., в том, что они не уехали немедленно из России, которая была из Петрограда объявлена советской); в оказании помощи международной буржуазии (которой они сном и духом не видели); в службе у контрреволюционных правительств (т.е. у своих генералов, которым они всю жизнь подчинялись). И все эти пункты (1-2-13) 58 -й статьи принадлежали уголов­ному кодексу принятому... в 1926 году, то есть через 6-7 лет ПОСЛЕ ОКОНЧАНИЯ гражданской войны! (Классический и бессовес­тный пример обратного действия закона!) Кроме того статья 2-я кодекса указывала, что он распространяется лишь на граж­дан, задержанных на территории РСФСР. Но десница ГБ выдерги­вала совсем НЕ-граждан и изо всех стран Европы и Азии! (14) А уж о давности мы и не говорим: о давности гибко было пре­дусмотрено, что к 58-й она не применяется. ("Зачем старое ворошить?..") давность применяется только к своим доморощен­ным палачам, уничтожавшим соотечественников многократно больше, чем вся гражданская война.
Мариюшкин хоть ясно все помнил, рассказывал подробности об эвакуации из Новороссийска. А Борщ впал как бы в детство и простодушно лепетал, как вот он Пасху праздновал на Лубян­ке: всю Вербную и всю Страстную ел только по полпайки, дру­гую откладывая и постепенно подменяя черствые свежими. И так на разговление скопилось у него семь паек, и три дня Пасхи он пировал.
Я не знаю, какими именно белогвардейцами были они оба в гражданскую войну:теми исключительными, которые без суда ве­шали каждого десятого рабочего и пороли крестьян, или не те­ми, солдатским большинством. Что их сегодня следовали и су­дили здесь - не доказательство и соображение. Но если с той поры четверть стлолетия они прожили не почетными пенсионера­ми, а бездомными изменниками - то все-таки, пожалуй, не ука­жут нам и моральных оснований, чтобы их судить. Эта - та ди­алектика, которой владел Анатоль Франс, а нам она никак не дается. По Франсу вчерашний мученик сегодня уже неправ - с той первой минуты, как кумачевая рубаха обляжет его тело. И наоборот. А в биографиях нашего революционного времени: если на мне годок поездили, когда я из жеребят вышел, так на всю жизнь теперь называюсь лошадью, хоть служу давно в извозчи­ках.
От этих беспомощных эмигрантских мумий отличался пол­ковник Константин Константинович Ясевич. Вот для него с кон­цом гражданской войны борьба против большевизма очевидно не кончилась. Уж чем он там мог бороться, где и как - мне он не рассказывал. Но ощущение, что он и посейчас в строю.У него, очевидно, был четкий ясный взгляд на окружающее, а от отчетливой жизненной позиции - и в теле постоянная крепость, упругость, деятельность. Было ему не меньше шестидесяти, голова совершенно лыса, без волоска, уж он пережил следствие (ждет приговора, как все мы), и по­мощи, конечно, ниоткуда никакой - а сохранил молодую, даже розоватую кожу, из всей камеры один делал утреннюю зарядку и оплескивался под краном (мы же все берегли калории от тюрем­ной пайки). Он не пропускал времени, когда между нарами ос­вобождался проход - и эти пять-шесть метров выхаживал, выха­живал чеканной походкой с чеканным профилем, скрестив руки на груди и ясными молодыми глазами глядя мимо стен.
-------------------------------------------------------------
(14) Да этак ни один африканский президент не гаранти­рован, что через десять лет мы не издадим закона, по которо­му будем судить его за сегодняшнее. Да китайцы и издадут, дай им только дотянуться.
-------------------------------------------------------------
И именно потому, что мы все изумлялись происходящему с нами, а для него ничто из окружающего не противоречило его ожиданиям, - он в камере был совершенно одинок.
Его поведение в тюрьме я соразмерил через год : снова я был в Бутырках и в одной из тех же 70-х камер встретил моло­дых однодельцев Ясевича уже с приговорами по десять и пят­надцать лет. На папиросной бумажке был отпечатан приговор всей их группе, почему-то у них на руках. Первый в списке был Ясевич, а приговор ему- расстрел. так вот что он видел, предвидел сквозь стены непостаревшимися глазами, выхажиивая от стола к двери и обратно! Но безраскаянное сознание вер­ности жизненного пути давало ему необыкновенную силу.
Среди эмигрантов оказался и мой ровесник Игорь Тронко. Мы с ним сдружились. Оба ослабелые, высохшие, желто-серая кожа на костях (почему, правда, мы так поддавались? Я думаю от душевной растерянности.) Оба худые, долговатые, колебле­мые порывами летнего ветра в бутырских прогулочных дворах, мы ходили все рядом осторожной поступью стариков и обсуждали параллели наших жизней. В один и тот же год мы родились с ним на юге России. Еще сосали мы оба молоко, когда судьба полезла в свою затасканную сумку и вытянула мне короткую со­ломинку, а ему долгую. И вот колобок его закатился за море, хотя "белогвардеец" его отец был такой: рядовой неимущий те­леграфист.
Для меня было остро-интересно через его жизнь предста­вить все мое поколение соотечественников, очутившихся там. Они росли при хорошем семейном надзоре при очень скромных или даже скудных достатках. Они были все прекрасно воспитаны и по возможности хорошо образованы. Они росли, не зная стра­ха и подавления, хотя некоторый гнет авторитета белых орга­низаций был над ними, пока они не окрепли. Они выросли так, что пороки века, охватившие всю европейскую молодежь (высо­кая преступность, легкое отношение к жизни, бездумность, прожигание) их не коснулись - это потому, что они росли как бы под сенью неизгладимого несчастья их семей. Во всех стра­нах, где они росли, - только Россию они чли своей родиной. Духовное воспитание их шло на русской литературе, тем более любимой, что на ней и обрывалась их родина, что первичная физическая родина не стояла за ней. Современное печатное слово было доступно им гораздо шире и объемнее, чем нам, но именно советские издания до них доходили мало, и этот изъян они чувствовали всего острее, им казалось, что именно поэто­му они не могут понять главного, самого высокого и прекрас­ного о Советской России, а то, что доходит до них, есть ис­кажение, ложь, неполнота. Представления о нашей подлинной жизни у них были самые бледные, но тоска по родине такая, что если бы в 41-м году их кликнули - они бы все повалили в Красную армию, и слаще даже для того, чтобы умереть, чем вы­жить. В двадцать пять-двадцать семь лет эта молодежь уже представила и твердо отстояла несколько точек зрения, все несовпадавшие с мнениями старых генералов и политиков. Так, группа Игоря была "непредрешенцы". Они декларировали, что, не разделив с родиной всей сложной тяжести прошедших десяти­летий, никто не имеет права ничего решать о будущем России, ни даже что-либо предлагать а только идти и силы свои от­дать на то, что решит народ.
Много мы пролежали рядом на нарах. Я схватил, сколько мог, его мир, и эта встреча открыла мне (а потом другие вст­речи подтвердили) представление, что отток значительной час­ти духовных сил, происшедший в гражданскую войну, увел от нас большую и важную ветвь русской культуры. И каждый, кто истинно любит ее, будет стремиться к воссоединению обеих ветвей - метрополии и зарубежья. Лишь тогда она достигнет полноты, лишь тогда обнаружит способность к неущербному раз­витию.
Я мечтаю дожить до того дня.
*
* *
Слаб человек, слаб. В конце концов и самые упрямые из нас хотели в ту весну прощения, готовы были многим посту­питься за кусочек жизни еще. Ходил такой анекдот: "Ваше пос­леднее слово, обвиняемый!" "Прошу послать меня куда угодно, лишь бы там была советская власть! И - солнце..." Советс­кой-то власти нам не грозило лишиться, грозило лишиться сол­нца... Никому не хотелось в крайнее Заполярье, на цынгу, на дистрофию. И особенно почему-то цвела в камерах легенда об Алтае. Те редкие, кто когда-то там был, а особенно - кто там и не был, навевали сокамерникам певучие сны: что за страна Алтай! И сибирское раздолье, и мягкий климат. Пшеничные бе­рега и медовые реки. Степь и горы. Стада овец, дичь, рыба. Многолюдные богатые деревни...(15)
Ах, спрятаться бы в эту тишину! Услышать чистое звонкое пение петуха в незамутненном воздухе! Погладить добрую серьезную морду лошади! И будьте прокляты, все великие проб­лемы , пусть колотится о вас кто-нибудь другой, поглупей. Отдохнуть там от следовательской матерщины и нудного разма­тывания всей твоей жизни, от грохота тюремных замков, от спертой камерной духоты. Одна жизнь нам дана, одна маленькая короткая! - а мы преступно суем ее под чьи-то пулеметы или лезем с ней, непорочной, в грязную свалку политики. Там, на Алтае, кажется жил бы в самой низкой и темной избушке
-------------------------------------------------------------
(15)Арестантские мечты об Алтае - не продолжают ли ста­рую крестьянскую мечту о нем же? На Алтае были так называе­мые земли Кабинета его величества, из-за этого он был долго закрытее для переселения, чем остальная Сибирь, - но именно туда крестьяне более всего и стремились (и переселялись). Не оттуда ли такая устойчивая легенда?
-------------------------------------------------------------
на краю деревни, подле леса. Не за хворостом и не за гри­бами - так бы просто вот пошел в лес, обнял бы два ствола: милые мои! ничего мне не надо больше!..
И сама та весна призывала к милосердию: весна окончания такой огромной войны! Мы видели, что нас, арестантов, текут миллионы, что еще большие миллионы встретят нас в лагерях. Не может же быть, чтобы стольких людей оставили в тюрьме после величайшей мировой победы! Это просто для острастки нас сейчас держат, чтобы помнили лучше. Конечно, будет вели­кая амнистия, и всех нас распустят скоро. Кто-то клялся да­же, что сам читал в газете, как Сталин, отвечая некоему аме­риканскому корреспонденту (а фамилия? - не помню...) сказал, что будет у нас после войны такая амнистия, какой не видел свет. А кому-то и следователь САМ верно говорил, что будет скоро всеобщая амнистия. (Следствию были выгодны эти слухи, они ослабляли нашу волю: черт с ним, подпишем, все равно не надолго.)
Но - на милость разум нужен. Это - для всей нашей исто­рии, и еще надолго.
Мы не слушали тех немногих трезвых из нас, кто каркал, что никогда за четверть столетия амнистии политическим не было - и никогда не будет. (Какой-нибудь камерный знаток из стукачей еще выпрыгивал в ответ: "Да в 1927-м году, к деся­тилетию Октября, все тюрьмы были пустые, на них белые флаги висели!" Это потрясающее видение белых флагов на тюрьмах - почему белых? - особенно поражало сердца. (16) Мы отмахива­лись от тех рассудительных из нас, кто разъяснял, что именно потому и сидим мы, миллионы, что кончилась война: на фронте мы более не нужны, в тылу опасны, а на далеких стройках без нас не ляжет ни один кирпич. (Нам не хватало самоотречения вникнуть если не в злобный, то хотя бы в простой хозяйствен­ный расчет Сталина: кто ж это теперь, демобилизованный, за­хотел бы бросить семью, дом и ехать на Колыму, на Воркуту, в Сибирь, где нет еще ни дорог, ни домов? Это была уже почти задача Госплана: дать МВД контрольные цифры, сколько поса­дить.) Амнистии! великодушной и широкой амнистии ждали и жаждали мы! Вот, говорят, в Англии даже в годовщины корона­ций, то есть каждый год, амнистируют!
Была амнистия многим политическим и в день трехсотлетия Романовых. Так неужели же теперь, одержав победу масштаба
-------------------------------------------------------------
(16)Сборник "От тюрем к воспитательным учреждениям" да­ет (стр. 396 ) такую цифру: в амнистию 1927-го года было ам­нистирована 7,3 процента заключенных. Этому поверить можно. Жидковато для Десятилетия. Из политических освобождали жен­щин с детьми да тех, кому несколько месяцев осталось. В Вер­хне-Уральском изоляторе, например, из двухсот содержавшихся освободили дюжину. Но на ходу раскаялись и в этой убогой ам­нистии и стали з а т и р а т ь ее: кого задержали, кому вместо "чистого" освобождения дали "минус".
-------------------------------------------------------------
века и даже больше, чем века, сталинское правительство будет
так мелочно мстительно, будет памятливо на каждый оступ и
оскольз каждого маленького своего подданного?..
Простая истина, но и ее надо выстрадать: благословенны не победы в войнах, а поражения в них! Победы нужны прави­тельствам, поражения нужны - народу. После побед хочется еще побед, после поражения хочется свободы - и обычно ее добива­ются. Поражения нужны народам, как страдания и беды нужны отдельным людям : они заставляют углубить внутреннюю жизнь, возвыситься духовно.
Полтавская победа была несчастьем для России: она потя­нула за собой два столетия великих напряжений, разорений, несвободы - и новых, и новых войн. Полтавское поражение было спасительно для шведов: потеряв охоту воевать, шведы стали самым процветающим и свободным народом в Европе. (17)
Мы настолько привыкли гордиться нашей победой над Напо­леоном, что упрекаем: именно благодаря ей освобождение крестьян не произошло на полстолетия раньше; именно благода­ря ей укрепившийся трон разбил декабристов. (Французская же оккупация не была для России реальностью.) А Крымская война, а японская, а германская - все приносили нам свободы и рево­люции.
В ту весну мы верили в амнистию - но вовсе не были в этом оригинальны. Поговорив со старыми арестантами, посте­пенно выясняешь: эта жажда милости и эта вера в милость ни­когда не покидает серых тюремных стен. Десятилетие за деся­тилетием разные потоки арестантов всегда ждали и всегда ве­рили: то в амнистию, то в новый кодекс, то в общий пересмотр дел (и слухи всегда с умелой осторожностью поддерживались Органами). К сколько-нибудь кратной годовщине Октября, к ле­ниниским годовщинам и к дням Победы, ко дню Красной армии или дню Парижской Коммуны, к каждой новой сессии ВЦИК, к за­кончанию каждой пятилетки, к каждому пленуму Верховного Суда
- к чему только не приурочивало арестанстское воображение это ожидаемое нисшествие ангела освобождения! И чем дичей были аресты, чем гомеричнее, умоисступленнее широта арес­танстких потоков, - тем больше они рождали не трезвость, а веру в амнистию!
Все источники света можно в той или иной степени срав­нивать с Солнцем. Солнце же несравнимо ни с чем. Так и все ожидания в мире можно сравнивать с ожиданием амнистии, но ожидания амнистии нельзя сравнить ни с чем.
Весной 1945 года каждого новичка, приходящего в камеру, прежде всего спрашивали: что он слышал об амнистии? А если двоих-троих брали из камеры С ВЕЩАМИ, - камерные знатоки тотчас же сопоставляли их ДЕЛА и умозаключали, что это - са­мые легкие, их разумеется взяли освобождать. Началось! В
-------------------------------------------------------------
(17)Может быть только в 20 веке, если верить рассказам, застоявшаяся их сытость привела к моральной изжоге.
-------------------------------------------------------------
уборной и в бане, арестантских почтовых отделениях, всюду
наши активисты искали следов и записей об амнистии. И вдруг
в знаменитом фиолетовом выходном вестибюле бутырской бани
мы в начале июля прочли громадное пророчество мылом по фио­летовой поливанной плитке гораздо выше человеческой головы (становились значит, друг другу на плечи, чтоб только дольше не стерли):
"Ура!! 17-го июля амнистия!" (18)
Сколько ж у нас было ликования! ("Ведь если б не знали точно - не написали бы!") Все, что билось, пульсировало, пе­реливалось в теле - останавливалось от удара радости, что вот откроется дверь...
Но - НА МИЛОСТЬ РАЗУМ НУЖЕН...
В середине же июля одного старика из нашей камеры кори­дорный надзиратель послал мыть уборную и там с глазу на глаз (при свидетелях бы он не решился) спросил, сочувственно гля­дя на его седую голову: "По какой статье, отец?" - " По пятьдесят восьмой!" - обрадовался старик, по кому плакали дома три поколения. "Не подпадаешь..." - вздохнул надзира­тель. Ерунда! - решили в камере. - Надзиратель просто негра­мотный.
В той камере был молодой киевлянин Валентин (не помню фамилии) с большими по-женски прекрасными глазами, очень на­пуганный следствием. Он был безусловно провидец, может быть в тогдашнем возбужденном состоянии только. Не однажды он проходил утром по камере и показывал: сегодня тебя и тебя возьмут, я видел во сне. И их брали! Именно их! Впрочем душа арестанта так склонна к мистике что восприниемает провидение почти без удивления.
27-го июля Валентин подошел ко мне: "Александр! Сегодня мы с тобой". И рассказал мне сон со всеми атрибутами тюрем­ных снов: мостик через мутную речку, крест. Я стал собирать­ся и не зря: после утреннего кипятка нас с ним вызвали. Ка­мера провожала нас шумными добрыми пожеланиями, многие уве­ряли, что мы идем на волю (из сопоставления наших легких дел так получилось).
Ты можешь искренне не верить этому, не разрешать себе верить, ты можешь отбиваться насмешками, но пылающие клещи, горячее которых нет на земле, вдруг да обомнут, вдруг да обомнут твою душу: а если правда?..
Собрали нас человек двадцать из разных камер и повели сначала в баню (на каждом жизненном изломе арестант прежде всего должен пройти баню). Мы имели там время, часа полтора, предаться догадкам и размышлениям. Потом распаренных, прине­женных - провели изумрудным садиком внутреннего бутырского двора, где оглушающе пели птицы (а скорее всего одни только
-------------------------------------------------------------
(18) И ведь ошиблись-то, сукины дети, всего на палочку! Подробней о великой сталинской амнистии 7 июля 1945 года - см. Часть 3, главу 6.
-------------------------------------------------------------
воробьи), зелень же деревьев отвыкшему глазу казалась непе­реносимо яркой. Никогда мой глаз не воспринимал с такой си­лой зелени листьев, как в ту весну! И ничего в жизни не ви­дел я более близкого к божьему раю, чем этот бутырский са­дик, переход по асфальтовым дорожкам которого никогда не за­нимал больше тридцати секунд! (19)
Привели в бутырский вокзал (место приема и отправки арестантов; название очень меткое, к тому ж главный вести­бюль там похож на хороший вокзал), загнали в просторный большой бокс. В нем был полумрак и чистый свежий воздух: его единственное маленькое окошко располагалось высоко и без на­мордника. А выходило оно в тот же солнечный садик, и через открытую фрамугу нас оглуушал птичий щебет, и в просвете фрамуги качалась ярко-зеленая веточка, обещавшая всем нам свободу и дом. (Вот. И в боксе таком хорошем ни разу не си­дели! - не случайно!)
А все мы числились за ОСО! (20) И так выходило, что все сидели за безделку.
Три часа нас никто не трогал, никто не открывал двери. Мы ходили, ходили, ходили по боксу и, загонявшись, садились на плиточные скамьи. А веточка все помахивала, все помахива­ла за щелью, и осатанело перекликались воробьи.
Вдруг загрохотала дверь, и одного из нас, тихого бух­галтера лет тридцати пяти, вызвали. Он вышел. Дверь запер­лась. Мы еще усиленнее забегали в нашем ящике, нас выжигало.
Опять грохот. Вызвали другого, а того впустили. Мы ки­нулись к нему. Но это был не он! Жизнь лица его останови­лась. Разверстые глаза его были слепы. Неверными движениями он шатко передвигался по гладкому полу бокса. Он был конту­жен? Его хлопнули гладильной доской?
-Что? Что? - замирая спрашивали мы. (Если он еще не с электрического стула, то смертный приговор ему во всяком случае объявлен.) Голосом, сообщающим о конце Вселенной, бухгалтер выдавил:
-Пять!! Лет!!!
И опять загрохотала дверь - так быстро возвращались, будто водили по легкой надобности в уборную. Этот вернулся, сияя. Очевидно его освобождали.
-Ну?Ну? - столпились мы с вернувшейся надеждой. Он за­махал рукой, давясь от смеха:
-Пятнадцать лет!
Это было слишком вздорно, чтобы так сразу поверить.
(19)Еще один подобный садик, только поменьше, но зато интимнее, я много лет спустя, уже экскурсантом, видел в Тру­бецком бастионе Петропавловки. Экскурсанты охали от мрачнос­ти коридоров и камер, я же подумал, что имея т а к о й про­гулочный садик, узники Трубецкого бастиона не были потерян­ными людьми. Н а с выводили гулять только в мертвые камен­ные мешки.
(20) Особое СОвещание при ГПУ-НКВД.
\/11
В МАШИННОМ ОТДЕЛЕНИИ
В соседнем боксе бутырского "вокзала" - известном шмо­нальном боксе (там обыскивались новопоступающие, и достаточ­ный простор дозволял пяти-шести надзирателям обрабатывать в один загон до двадцати зэков) теперь никого не было, пусто­вали грубые шмональные столы, и лишь сбоку под лампочкой си­дел за маленьким случайным столиком опрятный черноволосый ма­йор НКВД. Терпеливая скука - вот было главное выражение его лица. Он зря терял время, пока зэков приводили и отводили по одному. Собрать подписи можно было гораздо быстрей.
Он показал мне на табуретку против себя через стол, ос­ведомился о фамилии. Справа и слева от чернильницы перед ним лежали стопочки белых одинаковых бумажонок в половину маши­нописного листа - того формата, каким в домоуправлениях дают топливные справки, а в учреждениях - доверенности на покупку канцпринадлежностей. Пролистнув правую стопку, майор нашел бумажку, относящуюся ко мне. Он вытащил ее, прочел равнодуш­ной скороговоркой (я понял, что мне - восемь лет) и тотчас на обороте стал писать авторучкой, что текст объявлен мне сего числа.
Ни на полудара лишнего не стукнуло мое сердце - так это было обыденно. Неужели это и был мой приговор - решающий пе­релом жизни? Я хотел бы взволноваться, перечувствовать этот момент - и никак не мог. А майор уже пододвинул мне листок оборотной стороной. И семикопеечная ученическая ручка с пло­хим пером, с лохмотом, прихваченным из чернильницы лежала передо мной.
-Нет, я должен прочесть сам.
-Неужели я буду вас обманывать? - лениво возразил ма­йор. - Ну, прочтите.
И нехотя выпустил бумажку из руки. Я перевернул ее и на­рочно стал разглядывать медленно, не по словам даже, а по буквам. Отпечатано было на машинке, но не первый экземпляр был передо мной, а копия:
В ы п и с к а
из постановления ОСО НКВД СССР от 7 июля 1945 года, (1)
N.....
Затем пунктиром все это было подчеркнуто и пунктиром же вертикально разгорожено:
С л у ш а л и : : П о с т а н о в и л и :
:
Об обвинении такого-то : Определить такому-то
(имя рек, год рождения, :(имя рек) за антисоветскую
место рождения). :агитацию и попытку к созданию
:антисоветской организации 8
:(восемь) лет исправительно-
:трудовых лагерей.
Копия верна. Секретарь ...........
И неужели я должен был просто подписать и молча уйти? Я взглянул на майора - не скажет ли он мне чего, не пояснит ли? Нет, он не собирался. Он уже надзирателю в дверях кивнул готовить следующего.
Чтоб хоть немножко придать моменту значительность, спросил его с трагизмом:
-Но ведь это ужасно! Восемь лет! За что?
И сам услышал, что слова мои звучат фальшиво: ужасного не ощущал ни я, ни он.
-Вот тут, - еще раз показал мне майор, где расписаться.
Я расписался. Я просто не находил - что бы еще сделать?
- Но тогда разрешите, я напишу здесь у вас обжалование. Ведь приговор несправедлив.
- В установленном порядке, - механически подкивнул мне майор, кладя мою бумажонку в левую стопку.
- Пройдите! - приказал мне надзиратель.
И я прошел.
(Я оказался не находчив. Георгий Тэнно, которому, прав­да, принесли бумажку на двадцать пять лет, ответил так: "Ведь это пожизненно! В былые годы,когда человека осуждали пожизненно - били барабаны, созывали толпу. А тут как в ве­домости за мыло - двадцать пять и откатывай!"
Арнольд Раппопорт взял ручку и вывел на обороте: "Кате­горически протестую против террористического незаконного приговора и требую немедленного освобождения". Объявляющий сперва терпеливо ждал, прочтя же - разгневался и порвал всю бумажку вместе с выпиской. ничего, срок остался в силе: ведь это ж была копия.
А Вера Кореева ждала пятнадцати лет и с восторгом уви­дела, что в бумажке пропечатано только пять. Он а засмеялась своим светящимся смехом и поспешила расписаться, чтоб не от­няли. Офицер усомнился: "Да вы поняли, что я вам прочел?" "Да, да, большое спасибо! Пять лет исправительно-трудовых лагерей!"
Рожашу Яношу, венгру, его десятилетний срок прочитали в коридоре на русском языке и не перевели. Расписавшись, он не понял, что это был приговор, долго потом ждал суда, еще поз­же в лагере смутно вспоминал этот случай и догадался.)
(1)Заседали в самый день амнистии, работа не терпит.
Я вернулся в бокс с улыбкой. Странно, с каждой минутой я становился все веселей и облегченней. Все возвращались с червонцами, и Валентин тоже. Самый детский срок из нашей се­годняшней компании получил тот рехнувшийся бухгалтер (до сих пор он сидел невменяемый). После него наиболее детский был у меня.
В брызгах солнца, в июльском ветерке все так же весело покачивалась веточка за окном. Мы оживленно болтали. Там и сям все чаще возникал в боксе смех. Смеялись, что все гладко сошло; смеялись над потрясенным бухгалтером; смеялись над нашими утренними надеждами и как нас провожали из камер, за­казывали условные передачи - четыре картошины! два бублика!
-Да амнистия будет! - утверждали некоторые. - Это так, для формы, пугают, чтоб крепче помнили. Сталин сказал одному американскому корреспонденту...
-А как корреспондента фамилия?
-Фамилию не знаю...
Тут нам велели взять вещи, построили по-двое и опять повели через тот же дивный садик, наполненный летом.
И куда же? Опять в б а н ю!
Это привело нас уже к раскатистому хохоту - ну и голо­вотяпы! Хохоча, мы разделись, повесили одежки наши на те же крючки и их закатили в ту же прожарку, куда уже закатывали сегодня утром. Хохоча, получили по пластинке гадкого мыла и прошли в просторную гулкую мыльню смывать девичьи гульбы. Тут мы оплескивались, лили, лили на себя горячую воду и так резвились, как если б это школьники пришли в баню после пос­леднего экзамена. Этот очищающий, облегчающий смех был, я думаю, даже не болезненным, а живой защитой и спасением ор­ганизма.
Вытираясь, Валентин говорил мне успокаивающе, уютно:
-Ну ничего, мы еще молодые, еще будем жить.Главное - не оступиться теперь. В лагерь приедем - и ни слова ни с кем, чтобы нам новых сроков не мотали. Будем честно работать - и молчать, молчать.
И так он верил в эту программу, так надеялся, невинное зернышко промеж сталинских жерновов! Хотелось согласиться с ним, уютно отбыть срок а потом вычеркнуть пережитое из голо­вы.
Но я начинал ощущать в себе: если надо НЕ ЖИТЬ для то­го, чтобы жить - то и зачем тогда?..
*
* *
Нельзя сказать, чтобы ОСО придумали после революции.
Еще Екатерина II дала неугодному ей журналисту Новикову пят­надцать лет можно сказать - по ОСО , ибо не отдавала его под суд. И все императоры по-отечески нет-нет да и высылали неу­годных им без суда. В 60-х годах 19 века прошла коренная су­дебная реформа. Как будто и у властителей и у подданных стало вырабатываться что-то вроде юридического взгляда на общест­во. Тем не менее и в 70-х и в 80-х годах Короленко прослежи­вает случаи административной расправы вместо судебного осуж­дения. Он и сам в 1876 году с еще двумя студентами был выс­лан без суда и следствия по распоряжению товарища министра государственных имуществ (типичный случай ОСО). Без суда же в другой раз он был сослан с братом в Глазов. Короленко на­зывает нам Федора Богдана - ходока, дошедшего до самого царя и потом сосланного; Пьянкова, оправданного по суду, но сос­ланного по высочайшему повелению; еще несколько человек. И Засулич в письме из эмиграции объясняла, что скрывается не от суда, а от бессудной административной расправы.
Таким образом традиция пунктирчиком тянулась, но была она слишком расхлябанная, пригодная для азиатской страны дремлющей, но не прыгающей вперед. И потом эта обезличка: кто же был ОСО? То царь, то губернатор, то товарищ министра. И потом, простите, это не размах, если можно перечислить имена и случаи.
Размах начался с 20-х годов, когда для постоянного об­мина суда были созданы постоянно же действующие тройки. Вна­чале это с гордостью даже выпирали - тройка ГПУ! Имен засе­дателей не только не скрывали - рекламировали! Кто на Солов­ках не знал знаменитой московской тройки - Глеб Бойкий, Вуль и Васильев?! Да и верно, слово-то какое ТРОЙКА! Тут немножко и бубенчики под дугой, разгул масленицы, и впереплет с тем и загадочность: почему - "тройка"? что это значит? суд - тоже ведь не четверка! а тройка - не суд! А пущая загадочность в том, что - заглазно. Мы там не были, не видели, нам только бумажка: распишитесь. Тройка еще страшней ревтрибунала полу­чилась. А там она еще обособилась, закуталась, заперлась в отдельной комнате и фамилии спрятались. И так мы привыкли, что члены Тройки не пьют, не едят и среди людей не передви­гаются. А уж как удалились однажды на совещание и - навсег­да, лишь приговоры нам - через машинисток. (И - с возвратом: такой документ нельзя на руках оставлять.)
Тройки эти (мы на всякий случай пишем во множественном числе, как о божестве не знаешь никогда, где оно существует) отвечали возникшей неоступной потребности: однажды аресто­ванных на волю не выпускать (ну вроде Отдела технического контроля при ГПУ: чтоб не было брака). И если уж оказался не виноват и судить его никак нельзя, так вот через Тройку пусть получит свои "минус тридцать два" (губернских города) или в ссылочку на два-три года, а уже смотришь - ушко и выс­трижено, он уж навсегда помечен и теперь будет впредь "реци­дивист".
(Да простит нас читатель: ведь мы опять сбились на этот правый оппортунизм - понятие "вины", виноват-не виноват. Ведь толковано ж нам, что дело не в личной вине, а в соци­альной опасности: можно и невиного посадить, если социаль­но-чуждый, можно и виноватого выпустить, если социаль­но-близкий. Но простительно нам, без юридического образова­ния, если сам Кодекс 1926-го года, по которому батюшке мы двадцать пять лет жили, и тот критиковался за "недопустимый буржуазный подход", за "недостаточный классовый подход" , за какое-то "буржуазное отвешивание наказания в меру тяжести содеянного".(2)
Увы, не нам достанется написать увлекательную историю этого Органа: как Тройки превратились в ОСО; когда переназ­вались; бывало ли ОСО в областных городах - или только одно в белокаменной; и кто из наших крупных гордых деятелей туда входил; как часто и как долго оно заседало; с чаем ли, без чая и что к чаю; и как само это обсуждение шло - разговари­вали при этом или даже не разговаривали? Не мы напишем - по­тому что не знаем. Мы наслышаны только, что сущность ОСО бы­ла триединой, и хотя сейчас недоступно назвать усердных его заседателей, известны те три органа, которые имели там представителей: один - от ГБ, один - от МВД, один
- от прокуратуры. Однако не будет чудом, если ког­да-нибудь мы узнаем, что не было никаких заседаний, а был
штат опытных машинисток, составляющих выписки из несущест­вующих протоколов, и один управделами, руководивший маши­нистками. Вот машинистки это точно были, за это ручаемся!
До 1924-го года права троек ограничивались тремя года­ми; с 1924-го распростерлись на пять лет лагерей; с 1937-го вкатывало ОСО червонец; с 1948-го успешно клепало и четверт­ную. Есть люди (Чавдаров), знающие что в годы войны ОСО да­вало и расстрел. Ничего необыкновенного.
Нигде не упомянутое ни в конституции, ни в кодексе,
ОСО, однако, оказалось самой удобной котлетной машинкой - неупрямой, нетребовательной и не нуждающейся в смазке зако­нами. Кодекс был сам по себе, а ОСО - само по себе и легко крутилось без всех его двухсот пяти статей, не пользуясь ими и не упоминая их.
Как шутят в лагере: на нет и суда нет, а есть Особое Совещание.
Разумеется, для удобства оно тоже нуждалось в каком-то входном коде, но для этого оно само себе и выработало литер­ные статьи, очень облегчавшие оперирование (не надо голову ломать, подгонять к формулировкам кодекса), а по числу свое­му доступные памяти ребенка (часть из них мы уже упоминали):
-АСА - АнтиСоветская Агитация
-КРД - КонтрРеволюционная Деятельность
-КРТД - КонтрРеволюционная Троцкистская Деятельность (эта буквочка "т" очень утяжеляла жизнь зэка в лагере)
-ПШ - Подозрение в Шпионаже (шпионаж, выходящий за по­дозрение передавался в трибунал)
-СВПШ - Связи, Ведущие (!) к Подозрению в Шпионаже
-КРМ - КонтрРеволюционное Мышление
-ВАС - Вынашивание АнтиСоветских настроений
-СОЭ - Социально-Опасный Элемент
(2)Сборник "От тюрем к воспитательным учреждениям".
-СВЭ - Социально-Вредный Элемент
-ПД - Преступная Деятельность (ее охотно давали бывшим лагерникам, если ни к чему больше придраться было нельзя)
И, наконец, очень емкая
-ЧС - Член Семьи (осужденного по одной из предыдущих литер)
Не забудем, что литеры эти не рассеивались равномерно по людям и годам, а подобно статьям кодекса и пунктам Ука­зов, наступали внезапными эпидемиями.
И еще оговоримся: ОСО вовсе не претендовало дать чело­веку приговор! - оно не давало приговора! - оно накладывало административное взыскание, вот и все. Естественно ж было ему иметь и юридическую свободу!
Но хотя взыскание не претендовало стать судебным приго­вором, оно могло быть до двадцати пяти лет и включать в себя:
- лишение званий и наград;
- конфискацию всего имущества;
- закрытое тюремное заключение;
- лишение права переписки - и человек исчезал с лица земли еще надежнее, чем по примитивному судебному приговору.
Еще важным преимуществом ОСО было то, что его постанов­ления нельзя было обжаловать - некуда было жаловаться: ника­кой инстанции ни выше его, ни ниже его. Подчинялось оно только министру внутренних дел, Сталину и сатане.
Большим достоинством ОСО была и быстрота: ее лимитиро­вала лишь техника машинописи.
Наконец, ОСО не только не нуждалось видеть обвиняемого в глаза (тем разгружая межтюремный транспорт), но даже не требовало и фотографии его. В период большой загрузки тюрем тут было еще то удобство, что заключенный, окончив следст­вие, мог не занимать собою места на тюремном полу, не есть дарового хлеба, а сразу - быть направляем в лагерь и честно там трудиться. Прочесть же копию выписки он мог и гораздо позже.
В льготных случаях бывало так, что заключенных выгружа­ли из вагонов на станции назначения; тут же, близ полотна, ставили на колени (это - от побега, но получалось - для мо­литвы ОСО) и тотчас же прочитывали им приговоры. Бывало ина­че: приходящие в Переборы в 1938 году этапы не знали ни сво­их статей, ни сроков, но встречавший их писарь уже знал и тут же находил в списке : СВЭ - 5 лет (это было время, когда требовалось срочно много людей на канал "имени Москвы")
А другие и в лагере по много месяцев работали, не зная приговоров. После этого (рассказывает И. Добряк) их торжест­венно построили - да не когда-нибудь, а в день 1 мая 1938 года, когда красные флаги висели, и объявили приговоры трой­ки по Сталинской области (все-таки ОСО рассредотачивалось в натужное время): от десяти до двадцати лет каждому. А мой ла­герный бригадир Синебрюхов в том же 1938 году с целым эшело­ном неосужденных отправлен был из Челябинска в Череповец. Шли месяцы, зэки там работали. Вдруг зимою, в выходной день (замечаете, в какие дни-то? выгода ОСО в чем?) в трескучий мороз их выгнали во двор, построили, вышел приезжий лейте­нант и представился, что прислан объявить им постановления ОСО. Но парень он оказался не злой, покосился на их худую обувь, на солнце в морозных столбах и сказал так:
-А впрочем, ребята, чего вам тут мерзнуть? Знайте: всем вам дало ОСО по десять лет, это редко-редко кому по восемь. Понятно? Р-разой-дись!..
*
* *
Но при такой откровенной машинности Особого Совещания - зачем еще суды? Зачем конка, когда есть бесшумный современ­ный трамвай, из которого не выпрыгнешь? Кормление судейских?
Да просто неприлично демократическому государству не иметь судов. В 1919 году 8 съезд партии записал в программе: стремиться чтобы все трудящееся население поголовно привле­калось к отправлению судейских обязанностей. "Все поголовно" привлечь не удалось, судейское дело тонкое, но и не без суда же совсем!
Впрочем, наши политические суды - спецколлегии област­ных судов, военные трибуналы (а почему, собственно, в мирное время - и трибуналы?) , ну и все Верховные - дружно тянутся за ОСО, они тоже не погрязли в гласном судопроизводстве и прениях сторон.
Первая и главная их черта - закрытость. Они прежде все­го закрыты - для своего удобства.
И мы так уже привыкли к тому, что миллионы и миллионы людей осуждены в закрытых заседаниях, мы настолько сжились с этим, что иной замороченный сын, брат или племянник осужден­ного еще и фыркает тебе с убежденностью: " А как же ты хоте­ле? Значит, касается дело... Враги узнают! Нельзя..."
Так, боясь, что "враги узнают" , и заколачиваем мы свою голову между собственных колен. Кто теперь в нашем отечестве кроме книжных червей, помнит, что Каракозову, стрелявшему в царя дали защитника? Что Желябова и всех народовольцев суди­ли гласно, совсем не боясь, " что турки узнают"? Что Веру Засулич, стрелявшую, если переводить на наши термины в на­чальника московского управления МВД (хоть и мимо головы, не попала просто) - не только не уничтожили в застенках, не только не судили закрыто, но в ОТКРЫТОМ суде ее ОПРАВДАЛИ присяжные заседатели (не тройка) - и она с триумфом уехала в карете?
Этими сравнениями я не хочу сказать, что в России ког­да-то был совершенный суд. Вероятно, достойный суд есть са­мый поздний плод самого зрелого общества, либо уж надо иметь царя Соломона. Владимир Даль отмечает, что в дорефор­менной России " не было ни одной пословицы в похвалу судам"!
Это ведь что-нибудь значит! Кажется, и в похвалу земским на­чальникам тоже ни одной пословицы сложить не успели. Но су­дебная реформа 1864 года все же ставила хоть городскую часть нашего общества на путь, ведущий к английским образцам, так восхищавшим Герцена.
Говоря все это, я не забываю и высказанного Достоевским против наших судов присяжных ("Дневник писателя"): о злоу­потреблении адвокатским красноречием ("Господа присяжные! да какая б это была женщина, если б она не зарезала соперни­цы?.. господа присяжные! да кто б из вас не выбросил ребенка из окна?.."), о том, что у присяжных минутный импульс может перевесить гражданскую ответственность. Но Достоевскимй ду­шою далеко вперед забежал от нашей жизни, и опасается НЕ ТОГО, чего надо было опасаться! Он считал уже гласный суд достиг­нутым навсегда!.. (Да кто из его современников мог поверить в ОСО?..) В другом месте пишет и он: "лучше ошибиться в ми­лосердии, чем в казни". О, да,да,да!
Злоупотребление красноречием есть болезнь не только становящегося суда, но и шире - ставшей уже демократии (ставшей, но не выяснившей своих нравственных целей.) Та же Англия дает нам примеры, как для перевеса своей партии лидер оппозиции не стесняется приписывать правительству худшее по­ложение дел в стране, чем оно есть на самом деле.
Злоупотребление красноречием - это худо. Но какое ж слово тогда применимо для злоупотребления закрытостью? Меч­тал Достоевский о таком суде, где все нужное В ЗАЩИТУ обви­няемого выскажет прокурор. Это сколько ж нам веков еще ждать? Наш общественный опыт пока неизмеримо обогатил нас такими адвокатами, которые ОБВИНЯЮТ подсудимого (" как чест­ный советский человек, как истинный патриот, я не могу не испытывать отвращение при разборе этих злодеяний..")
А как хорошо в закрытом заседании! Мантия не нужна, можно и рукава засучить. Как легко работать! - ни микрофо­нов, ни корреспондентов, ни публики.(Нет, отчего, публика бывает, но: следователи. Например, в ЛенОблсуд они приходили днем послушать, как ведут себя питомцы, а ночью потом наве­щали в тюрьме тех, кого надо было усовестить ).(3)
(3)Группа Ч-на.
- 205 -
Вторая главная черта наших политических судов - опреде­ленность в работе. То есть предрешенность приговоров.(4) То есть, всегда известно, что от тебя начальству надо (да ведь и телефон есть!) Даже, по образцу ОСО, бывают и приговоры все заранее отпечатаны на машинке, и только фамилии потом вносятся от руки. И если какой-нибудь Страхович вскричит в судебном заседании: "Да не мог же я быть завербован Игнатов­ским, когда мне было от роду десять лет!" - так председателю (трибунал ЛВО, 1942 ) только гаркнуть: "Не клевещите на со­ветскую разведку!" Уже все давно решено: всей группе Игна­товского вкруговую - расстрел. И только примешался в группу какой-то Липов: никто из группы его не знает, и он никого не знает. Ну, так Липову - десять лет, ладно.
Предрешенность приговоров - насколько ж она облегчает тернистую жизнь судьи! Тут не столько даже облегчение ума - думать не надо, сколько облегчение моральное: ты не терза­ешься, что вот ошибешься в приговоре и осиротишь собственных своих детишек. И даже такого заядлого судью как Ульриха - какой крупный расстрел не его ртом произнесен? - предрешен­ность располагает к добродушию. Вот в 1945г. Военная Колле­гия разбирает дело "эстонских сепаратистов." Председательст­вует низенький плотненький добродушный Ульрих. Он не пропус­кает случая пошутить с коллегами, но и с заключенными (ведь это человечность и есть! новая черта, где это видано?). Уз­нав, что Сузи - адвокат, он ему с улыбкой: " Вот и пригоди­лась вам ваша профессия!" Ну, что в самом деле им делить? зачем озлобляться? Суд идет по приятному распорядку: прямо тут за судейским столом и курят, в приятное время - хороший обеденный перерыв. А к вечеру подошло - надо совещаться. Да кто ж совещается ночью? Заключенных оставили сидеть всю ночь за столами, а сами поехали по домам. Утром пришли свежень­кие, выбритые, в девять утра: "Встать, суд идет!" - и всем по червонцу.
И если упрекнут, что мол ОСО хоть без лицемерия, а тут
(4)Все тот же сборник "От тюрем..." навязывает нам ма­териал: что предрешенность приговоров - дело давнее, что и в 1924-29 годах приговоры судов регулировались едиными адми­нистративно-экономическими соображениями. Что начиная с 1924 года из-за б е з р а б о т и ц ы в с т р а н е суды уменьшили число приговоров к исправтрудработам с проживанием на дому и увеличили краткосрочные тюремные приговоры (речь, конечно, идет о бытовиках). От этого произошло переполнение их на работе в колониях. В начале 1929 года Наркомюст СССР циркуляром N5 ОСУДИЛ вынесение краткосрочных приговоров, а
6.11.29 (в канун двенадцатой годовщины Октября и вступая в строительство социализма) постановлением ЦИК и СНК было уже просто ЗАПРЕЩЕНО давать срок менее одного года!
----------------------------------------------------------- де лицемерие - делают вид, что совещаются, - нет, мы будем решительно возражать! Решительно!
Ну, и третья черта, наконец - это диалектика (а раньше грубо называлось: "дышло, куда повернешь, туда и вышло"). Кодекс не должен быть застывшим камнем на пути судьи. Статьям кодекса уже десять, пятнадцать, двадцать лет быстро­текущей жизни и, как говорил Фауст:
"Весь мир меняется, несется все вперед,
А я нарушить слова не посмею?""
Все статьи обросли истолкованиями, указаниями, инструкциями.
Если деяние обвиняемого не охватывается кодексом, так можно осуждать еще:
-по аналогии (какие возможности!)
-просто за п р о и с х о ж д е н и е (7-35, принадлеж­ность к социально-опасной среде)(5)
-за связь с опасными лицами (6) (вот где широта! какое лицо опасно и в чем связь - это лишь судье видно).
Только не надо придираться к четкости издаваемых зако­нов. Вот 13 января 1950 года вышел указ о возврате смертной казни (надо думать из подвалов Берии она и не уходила) На­писано: можно казнить подрывников-диверсантов. Что это зна­чит? Но сказано. Иосиф Виссарионович любит так: не доска­зать, намекнуть. Здесь только ли о том, кто толовой шашкой подрывает рельсы? Не написано. "Диверсант" мы знаем давно: кто выпустил недоброкачественную продукцию - тот и дивер­сант. А кто такой подрывник? Например, если разговорами в трамвае подрывал авторитет правительства? Или замуж вышла за иностранца - разве она не подорвала величия нашей родины?..
Да не судья судит - судья только зарплату получает, су­дит инструкция! Инструкция 37-го года: десять- двадцать - расстрел. Инструкция 43-го: двадцать каторги - повешение. Инструкция 45-го: всем вкруговую по десять плюс пять лишения прав (рабочая сила на три пятилетки).(7)Инструкция 49-го: всем по двадцать пять вкруговую. (8)
-------------------------------------------------------------
(5)В Южно-Африканской республике террор дошел в послед­ние годы до того, что каждого п о д о з р и т е л ь н о г о (СОЭ) негра можно без следствия и суда арестовать на три ме­сяца!.. Сразу видно слабинку: почему не от трех до десяти?
(6)Этого мы не знали. Это нам газета "Известия" расска­зала в июле 1957года.
(7)Как Бабаев им крикнул, правда бытовик: "Да намордни­ка мне хоть триста лет, вешайте! И до смерти за вас руки не подыму, благодетели!"
(8)И так настоящий шпион (Шульц, Берлин, 1948г.) мог получить 10 лет, а никогда им не бывший Гюнтер Вашкау - двадцать пять. Потому что - волна, 1949 год.
-------------------------------------------------------------
Машина штампует. Однажды арестованный лишен всех прав уже при обрезании пуговиц на пороге ГБ и не может избежать СРОКА. И юридические р а б о т н и к и так привыкли к этому, что оскандалились в 1958-м году: напечатали в газетах проект новых "Основ уголовного производства СССР" и в нем ЗАБЫЛИ дать пункт о возможном содержании оправдательного приговора! Правительственная газета (9) мягко выговорила: "Может соз­даться впечатление , что наши суды выносят только обвини­тельные приговоры."
А стать на сторону юристов: почему, собственно, суд должен иметь два исхода, если всеобщие выборы производятся из одного кандидата? Да оправдательный приговор это же эко­номическая бессмыслица. Ведь это значит, что и осведомители, и оперативники, и следствие, и прокуратура, и внутренняя ох­рана тюрьмы, и конвой - все проработали вхолостую!
Вот одно простое и типичное трибунальское дело. В 1941 году в наших бездействующих войсках, стоявших в Монголии, оперчекистские отделы должны были проявить активность и бди­тельность. Военфельдшер Лозовский, имевший повод приревно­вать какую-то женщину к лейтенанту Павлу Чульпеневу, это со­образил. Он задал Чульпеневу, с глазу на глаз три вопроса:
1.Как ты думаешь - почему мы отступаем перед немцами? (Чуль­пенев: техники у него больше, да и отмобилизовался раньше. Лозовский: нет, это маневр, мы его заманиваем )2)Ты веришь в помощь союзников? (Чульпенев: верю что помогут, но не беско­рыстно. Лозовский: обманут, не помогут ничуть.) 3)Почему Се­веро-западным фронтом послан командовать Ворошилов?
Чульпенев ответил и забыл. А Лозовский написал донос. Чульпенев вызван в политотдел дивизии и исключен из
комсомола: за пораженческие настроения, за восхваление не­мецкой техники, за умаление стратегии нашего командования. Больше всего при этом ораторствует комсорг Калягин (он на Халхин-голе при Чульпеневе проявил себя трусом и теперь ему удобно навсегда убрать свидетеля).
Арест. Единственная очная ставка с Лозовским. Их преж­ний разговор НЕ ОБСУЖДАЛСЯ следователем. Вопрос только: зна­ете ли вы этого человека? - Да. - Свидетель, можете идти. (Следователь боится, что обвинение развалиться.)(10)
Подавленный месячным сидением в яме, Чульпенев предста­ет перед трибуналом 36-й мотодивизии. Присутствуют: комиссар дивизии Лебедев, начальник политотдела Слесарев. Свидетель Лозовский на суд даже не вызван. (Однако, для оформления ложных показаний уже после суда возьмут подпись и с Лозовс­ского? О чем он вас спрашивал? как вы ответили? Чульпенев
-------------------------------------------------------------
(9) "Известия" 10 сентября 1958 года.
(10) Лозовский теперь кандидат медицинских наук, живет
в Москве, у него все благополучно. Чульпенев - водитель
троллейбуса.
простодушно докладывает, он все еще не видит своей вины."Ну
ведь многие ж разговаривают!" - наивно восклицает он. Суд
отзывчив: " Кто именно? Назовите." Но Чульпенев не из их по­роды! Ему дают последнее слово. "Прошу суд еще раз проверить мой патриотизм, дать мне задание, связанное со смертью!" И простосердечный богатырь: "мне - и тому, кто меня оклеве­тал, нам вместе!"
Э, нет, эти рыцарские замашки мы имеем задание в народе убивать. Лозовский должен выдавать порошки, Серегин должен воспитывать бойцов. (11) И разве важно - умрешь ты или не умрешь? Важно, что мы стояли на страже. Вышли, покурили, вернулись: десять лет и три лишения прав.
Таких дел в каждой дивизии за войну было не десять (иначе дороговато было бы содержать трибунал). А сколько всего дивизий - пусть посчитает читатель.
...Удручающе похожи друг на друга заседания трибуналов. Удручающе безлики и бесчувственны судьи - резиновые перчат­ки. Приговоры- все с конвейера.
Все держат серьезный вид, но все понимают, что это - балаган, и яснее всего это - конвойным ребятам, попроще. На новосибирской пересылке в 1945 году конвой принимает арес­тантов перекличкой по делам. "Такой-то!" "58-1а, двадцать пять лет". Начальник конвоя заинтересовался: " За что дали?"
- " Да ни за что." - "Врешь. Ни за что - десять дают!"
Когда трибунал торопится, " совещание" занимает одну минуту - выйти и войти. Когда рабочий день трибунала по 16 часов подряд - в дверь совещательной комнаты видна белая скатерть, накрытый стол, вазы с фруктами. Если очень спешат
- приговор любят читать " с психологией": " ... приговорить к высшей мере наказания!..." Пауза. Судья смотрит осужден­ному в глаза, это интересно: как он переживает? что он там сейчас чувствует? "...Но, учитывая чистосердечное раская­ние..."
Все стены трибунальской ожидальни исцарапаны гвоздями и карандашами: "получил расстрел", "получил четвертную", " по­лучил десятку". Надписей не стирают: это назидательно. Бой­ся, клонись и не думай, что ты можешь что-нибудь изменить своим поведением. Хоть демосфенову речь произнеси в свое оп­равдание в пустом зале при кучке следователей (Ольга Слиоз­берг на ВерхСуде, 1936 ) - это нисколько тебе не поможет. Вот поднять с десятки на расстрел - это ты можешь; вот если крикнешь им: "Вы фашисты! Я стыжусь, что несколько лет сос­тоял в вашей партии!" (Николай Семенович Даскаль - спецкол-
------------------------------------------------------------
(11) Серегин Виктор Андреевич сейчас в Москве, работает в комбинате бытового обслуживани при Моссовете. Живет хорошо.
-------------------------------------------------------------
- 209 -
легии Азово-Черноморского края, председатель Холик, Майкоп,
1937) - тогда мотанут новое дело, тогда погубят.
Чавдаров рассказывает случай, когда на суде обвиняемые вдруг отказались от всех своих ложных признаний на следст­вии. Что ж? Если и была заминка для перегляда, то только несколько секунд. Прокурор потребовал перерыва, не объясняя, зачем. Из следственной тюрьмы примчались следователи и их подсобники-молотобойцы. Всех подсудимых разведенных по бок­сам, снова хорошо избили, обещая на втором перерыве добить. Перерыв окончился. Судья заново всех опросил - и все теперь признали.
Выдающуюся ловкость проявил Александр Григорьевич Ка­ретников, директор научно-исследовательского текстильного института. Перед самым тем, как должно было открыться засе­дание Военной Коллегии Верховного Суда, он заявил через ох­рану, что хочет дать д о п о л н и т е л ь н ы е показа­ния. Это, конечно, заинтересовало. Его принял прокурор. Ка­ретников обнажил ему свою гниющую ключицу, перебитую табу­реткой следователя, и заявил: "Я все подписал под пытками." Уж прокурор проклинал себя за жадность к "дополнительным" показаниям, но поздно. Каждый из них бестрепетен лишь пока он - незамечаемая часть общей действующей машины. Но как только на нем сосредодотичилась личная ответственность, луч света уперся прямо в него - он бледнеет, он понимает, что и он - ничто, и он может поскользнуться на любой корке. Так Каретников поймал прокурора и тот не решился притушить дела. Началось заседание Военной коллегии, Каретников повторил все и там... Вот когда Военная Коллегия ушла действительно сове­щаться! Но приговор она могла вынести только оправдательный и, значит, тут же освободить Каретникова. И поэтому... НЕ ВЫНЕСЛА НИКАКОГО!
Как ни в чем не бывало, взяли Каретникова опять в тюрь­му, подлечили его, подержали три месяца. Пришел новый следо­ватель, очень вежливый, выписал новый ордер на арест (если б Коллегия не кривила, хоть эти три месяца Каретников мог бы погулять на воле!), задал снова вопросы первого следователя. Каретников, предчувствуя свободу, держался стойко и ни в чем не признавал себя виноватым. И что же?.. По ОСО он получил 8 лет.
Этот пример достаточно показывает возможности арестанта и возможности ОСО. А Державин так писал:
"Пристрастный суд - разбоя злее.
Судьи - враги, где спит закон.
Пред вами гражданина шея
Протянута без оборон."
Но редко у Военной Коллегии Верховного Суда случались такие неприятности, да и вообще редко она протирала свои мутные глаза, чтобы взглянуть на отдельного оловянного арестантика. А.Д.Р., инженер-электрик, в 1937 году был вта­щен наверх, на четвертый этаж, бегом по лестнице двумя кон­воирами под руки (лифт, вероятно, работал, но арестанты сы­пали так часто, что тогда и сотрудникам бы не подняться). Разминуясь со встречным, уже осужденным, вбежали в зал. Во­енная коллегия так торопилась, что даже не сидели, а стояли все трое. С трудом отдышавшись (ведь обессилел от долгого следствия) Р. вымолвил свою фамилию, имя-отчество. Что-то бормотнули, переглянулись и Ульрих - все он же! - объявил: "Двадцать лет!" И прочь бегом поволокли Р., бегом втащили следующего.
Случилось как во сне: в феврале 1963 года по той же са­мой лестнице, но в вежливом сопровождении полковника-партор­га, пришлось подняться и мне. И в зале с круглою колоннадой, где, говорят, заседает пленум Верховного Суда Союза, с ог­ромным подковообразным столом и внутри него еще с круглым и семью старинными стульями, меня слушали семьдесят сотрудни­ков Военной Коллегии - вот той самой, которая судила ког­да-то Каретникова, и Р. и других и прочее и так далее.. И я сказал им: " Что за знаменательный день! Будучи осужден сперва на лагерь, потом на вечную ссылку - я никогда в глаза не видел ни одного судьи. И вот теперь я вижу вас всех, соб­ранных вместе!" (И они-то видели живого зэка, протертыми глазами, - впервые.)
Но, оказывается, это были - не они! Да. Теперь говорили они, что - это были не они. Уверяли меня, что ТЕХ - уже нет. Некоторые ушли на почетную пенсию, кого-то сняли (Ульрих, выдающийся из палачей, был снят, оказывается, еще при Стали­не, в 1950 году за... бесхребетность!) Кое-кого (наперечет нескольких ) даже судили при Хрущеве, и те со скамьи подсуди­имых угрожали: " Сегодня ты нас судишь, а завтра мы тебя, смотри!" Но как все начинания Хрущева, это движение, сперва очень энергичное, было им вскоре забыто, покинуто, и не дош­ло до черты необратимого изменения, а значит, осталось в об­ласти прежней.
В несколько голосов ветераны юрисдикции теперь вспоми­нали, подбрасывая мне невольно материал для этой главы (а если б они взялись опубликовать да вспоминать? Но годы идут, вот еще пять прошло, а светлее не стало.) Вспомнили, как на судебных совещаниях с трибуны судьи гордились тем, что у д а л о с ь не применять статью 51-ю УК о смягчающих обстоятельствах и таким образом у д а л о с ь давать двадцать пять вместо десятки! Или как были унижено С у д ы п о д ч и н е н ы О р г а н а м ! Некоему судье поступило на суд дело: гражданин, вернувшийся из Соединенных Штатов, клеветнически утверждал, что там хорошие автомобильные доро­ги. И больше ничего. И в деле - больше ничего! Судья отва­жился вернуть дело на доследование с целью получения " пол­ноценного антисоветского материала" - то есть, чтобы заклю­ченного этого попытали и побили. Но эту благую цель судьи не учли, отвечено было с гневом: "Вы что нашим Органам не дове­ряете?" - и судья был сослан секретарем трибунала на Саха­лин! (При Хрущеве было мягче: "провинившихся" судей посыла­ли.. ну, куда бы вы думали? .. а д в о к а т а м и!)(12) Так же склонялась перед Органами и прокуратура. Когда в 1942 году вопиюще разгласилось злоупотребление Рюмина в се­веро-морской контрразведке, прокуратура не посмела вмешаться своею властью, а лишь почтительно доложила Абакумову, что его мальчики шалят. Было отчего Абакумову считать Органы солью земли! (Тогда-то, вызвав Рюмина, он его и возвысил на свою погибель.)
Просто времени не было, они бы мне рассказали и вдеся­теро. Но задумаешься и над этим. Если и суд и прокуратура были только пешками министра госбезопасности - так может и главою отдельною их не надо описывать?
Они рассказывали мне наперебой, я оглядывался и удив­лялся: да это люди! вполне ЛЮДИ! Вот они улыбаются! Вот они искренно изъясняют, как хотели только хорошего. Ну, а если так повернется еще, что опять придется им меня судить? - вот в этом зале (мне показывают главный зал).
Так что ж, и осудят.
Кто ж у истока - курица или яйцо? люди или система?
Несколько веков была у нас пословица: не бойся закона - бойся судьи.
Но, мне кажется, закон перешагнул уже через людей, люди отстали в жестокости. И пора эту пословицу вывернуть: не бойся судьи - бойся закона.
Абакумовского, конечно.
Вот они выходят на трибуну, обсуждая "Ивана Денисови­ча". Вот они обрадованно говорят, что книга эта облегчила их совесть (так и говорят...). Признают, что я дал картину еще очень смягченную, что к а ж д ы й из них знает более тяже­лые лагеря. (Так - ведали?..) Из семидесяти человек, сидящих по подкове, несколько выступающих оказываются сведущими в литературе, даже читателями "Нового мира", они жаждут ре­форм, живо судят о наших общественных язвах, о запущенности деревни...
Я сижу и думаю: если первая крохотная капля правды ра­зорвалась как психологическая бомба - что же будет в нашей стране, когда Правда обрушится водопадами?
А - обрушится, ведь не миновать.
(12) ("Известия" 9.6.64) Тут интересен взгляд на судеб­ную защиту!.. А в 1918 г. судей, выносящих слишком мягкие приговоры, В.И.Ленин требовал исключать из партии.
-------------------------------------------------------------
-212-
\/111.
ЗАКОН - РЕБЕНОК
Мы все забываем.Мы помним не быль, не историю,- а толь­ко тот штампованный пунктир, который и хотели в нашей памяти пробить непрестанным долблением.
Я не знаю, свойство ли это всего человечества, но наше­го народа - да.Обидное свойство. Может быть, оно и от добро­ты, а - обидное. Оно отдает нас добычею лжецам.
Так, если не надо, чтобы мы помнили даже гласные судеб­ные процессы - то мы их и не помним. Вслух делалось, и в га­зетах писалось, но не вдолбили нам ямкой в мозгу - и мы не помним. (Ямка в мозгу лишь от того, что каждый день по ра­дио.) Не о молодежи говорю, она, конечно, не знает, но - о современниках тех процессов. Попросите среднего человека пе­речислить, какие были громкие гласные суды - вспомнит буха­ринский, зиновьевский.Еще поднаморщась - Промпартию.Все, больше не было гласных процессов.
А они начались тотчас же после Октября. Они в 1918 году уже обильно шли, во многих трибуналах. Они шли, когда не бы­ло еще ни законов, ни кодексов, и сверяться могли судьи только с нуждами рабоче-крестьянской власти. Они открывали собой, как думалось тогда, стезю бесстрашной законности. Их подробная история еще когда-нибудь кем-нибудь напишется, а нам и мериться нечего вместить ее в наше исследование.
Однако, без малого обзора не обойтись. Какие-то обуг­ленные развалины мы все ж обязаны расщупать и в том утреннем розовом нежном тумане.
В те динамичные годы не ржавели в ножнах сабли войны, но и не пристывали к кобурам револьверы кары.Это позже при­думали прятать расстрелы в ночах, в подвалах и стрелять в затылок. А в 1918-м известный рязанский чекист Стельмах рас­стреливал днем, во дворе, и так, что ожидающие смертники могли наблюдать из тюремных окон.
Был официальный термин тогда: в н е с у д е б н а я расправа. Не потому, что не было еще судов, а потому, что была ЧК.(1) Потому что так эффективнее. Суды были и судили, и казнили, но надо помнить, что параллельно им и независимо от них шла сама собой внесудебная расправа. Как представить размеры ее? М.Лацис в своем популярном обзоре деятельности ЧК (2) дает нам только за полтора года (1918-й и половина 1919-го) и только по двадцати губерниям центральной России ("цифры, представленные здесь далеко не полны", (3) отчасти может быть и по скромности): растрелянных ЧК (т.е. бессудно, помимо судов) - 8389 человек (4) (восемь тысяч триста во­семьдесят девять), раскрыто контрреволюционных организаций- 412 (фантастическая цифра, зная неспособность нашу к органи­зации во всю нашу историю, да еще общую разрозненность и
-------------------------------------------------------------
(1)Этого птенца с твердеющим клювом своим отогревал Троцкий:
"Устрашение является могущественным средством политики, и
надо быть ханжей, чтобы этого не понимать". И Зиновьев лико­вал, еще не предвидя своего конца: "Буквы ГПУ, как и буквы ВЧК, самые популярные в мировом масштабе". (2)М.Н.Лацис (Судрабс) - Два года борьбы на внутреннем фрон­те. - ГИЗ, М. 1920.
(3)стр.74.
(4)стр.75.
упадок духа тех лет), всего арестовано - 87 тысяч. (5) ( А эта цифра отдает преуменьшением.)
С чем можно было бы сопоставить для оценки? В 1907 г. группа левых деятелей издала сборник статей "Против смертной казни", (6) где приводится (7) поименный перечень всех при­говоренных к казни с 1826 г. по 1906 г. Составители оговари­ваются, что он еще незаконченный, что этот список тоже непо­лон (однако, не ущербнее же данных Лациса, составленных в гражданскую войну). Он насчитывает 1397 имен, отсюда должны быть исключены 233 чел., которым приговор был заменен и 270 чел. не разысканных (в основном - польских повстанцев, бе­жавших на Запад). Остается 894 чел. Эта цифра за 80 лет не выдерживает сравнения с лацисовой за полтора года да еще не по всем губерниям. - Правда, составители сборника тут же приводят и другую предположительную статистику, по которой приговорено к смерти (может быть и не казнено) за один лишь 1906 год- 1310 ч., а всего с 1826 г. - 3419 чел. Это - как раз разгар преславутой столыпинской реакции, и о нем есть еще цифра (8): 950 казней за 6 месяцев. (Они существовали столыпинские военно-полевые суды.) Жутко звучит, но для ук­репившихся наших нервов не вытягивает и она: нашу-то цифирку на полгода пересчитав, все равно получим ВТРОЕ ГУЩЕ - да это еще по 20 губерниям, да это еще б е з с у д о в , б е з т р и б у н а л о в.
Суды же действовали само собой еще с ноября 1917 г. При всем недосуге издали для них в 1919 г. "Руководящие начала уголовного права РСФСР" (мы их не читали, достать не могли, а знаем, что было там "лишение свободы на неопределенный срок", то есть - до особого распоряжения).
Суды были трех родов: народные, окружные и ревтрибуналы.
Нарсуды занимались бытовыми и уголовными делами. Расст­рела они давать не могли. До июля 1918 г. еще тянулось в юс­тиции левоэсеровское наследство: нарсуды, смешно сказать, не могли давать более двух лет. Лишь особым вмешательством пра­вительства отдельные недопустимо-мягкие приговоры поднима­лись до д в а д ц а т и лет.(9) С июля 1918 г. отпустили нарсудам право на пять лет. Когда же утихли все военные гро­зы, в 1922 г. нарсуды получили право присуждать к десяти го­дам и потеряли право присуждать меньше, чем к шести месяцам.
Окружные суды и ревтрибуналы постоянно имели право рас­стрела, но на короткое время лишались его: окружные в 1920-м, трибуналы - в 1921-м. Тут много мелких зубчиков, проследить которые сумеет только подробный историк тех лет.
Тот историк может быть разыщет документы, развернет нам свиток трибунальских приговоров, выложит и статистику. (Хотя вряд ли. Чего не уничтожило время и события, то уничтожили заинтересованные.) А мы только знаем, что ревтрибуналы не дремали, судили кипуче.Что каждое взятие города в ходе граж­данской войны отмечалось не только ружейными дымками во дво­ре ЧК, но и бессонными заседаниями трибунала. И для того, чтоб эту пулю получить, не надо было непременно быть белым офицером, сенатором, помещиком, монахом, кадетом, эсером или анархистом. Лишь белых мягких немозолистых рук в те годы бы-
-------------------------------------------------------------
(5)Лацис, стр. 76.
(6)Под ред. Гернета, изд. 2-е.
(7)стр. 385-423.
(8)Журнал "Былое" N2/14, февраль 1907 г.
(9)См. Часть 3, гл. 1.
ло совершенно довольно для расстрельного приговора. Но мож­но догадаться, что в Ижевске или Воткинске, Ярославле или Муроме, Козлове или Тамбове мятежи недешево обошлись и коря­вым рукам. В тех свитках - внесудебном и трибунальском - ес­ли они когда-нибудь перед нами опадут, удивительнее всего будет число простых крестьян. Потому что нет числа крестьян­ским волнениям и восстаниям с 18-го по 21-й год, хотя не ук­расили они цветных листов "Истории гражданской войны", никто не фотографировал и для кино не снимал возбужденных толп с кольями, вилами и топорами, идущих на пулеметы, а потом со связанными руками - десять за одного! - в шеренги построен­ных для расстрела. Сапожковское восстание так и помнят в од­ном Сапожке, пителинское - в одном Пителине. Из того же об­зора Лациса за те же полтора года по 20 губерниям узнаем и число подавленных восстаний - 344.(10) (Крестьянские восста­ния еще с 1918 года обозначали словом "кулацкие", ибо не могли же крестьяне восставать против рабоче-крестьянской власти! Но как объяснить, что всякий раз восставало не три избы в деревне, а вся деревня целиком? Почему масса бедняков своими такими же вилами и топорами не убивала восставших "кулаков", а вместе с ними шла на пулеметы? Лацис: "прочих крестьян [кулак] обещаниями, клеветой и угрозами заставлял принимать участие в этих восстаниях".(11)Но уж куда обеща­тельней, чем лозунги комбеда! куда угрозней, чем пулеметы ЧОНа!) (12)
А сколько еще затягивало в те жернова совсем случайных, ну совсем случайных людей, уничтожение которых составляет неизбежную половину сути всякой стреляющей революции?
Вот рассказанное очевидцем заседание рязанского ревтри­бунала в 1919 г. по делу толстовца И. Е-ва.
При обявлении всеобщей обязательной мобилизации в Крас­ную армию (через год после: "Долой войну! Штык в землю! По домам!") в одной только Рязанской губернии до сентября 1919 г. было " выловлено и отправлено на фронт 54.697 дезертиров" (13)(а сколько-то еще на месте пристреляно для примера .) Е-в же не дезертировал вовсе, а открыто отказывался от воен­ной службы по религиозным соображениям. Он мобилизован на­сильно, но в казармах не берет оружия, не ходит на занятия. Возмущенный комиссар части передает его в ЧК с запискою: "не признает советской власти". Допрос. За столом трое, пе­ред каждым по нагану. " Видели мы таких героев, сейчас на колени упадешь! Немедленно соглашайся воевать, иначе тут и застрелим!" Но Е-в тверд: он не может воевать, он - привер­женец свободного христианства. Передается его дело в ревтри­бунал.
Открытое заседание, в зале - человек сто. Любезный ста­ренький адвокат. Ученый обвинитель (слово "прокурор" запре­щено до 1922 г.) Никольский, тоже старый юрист. Один из за­седателей пытается выяснить у подсудимого его воззрения ("как же вы, представитель трудящегося народа можете разде­лять взгляды аристократа графа Толстого?" ), председатель трибунала обрывает и не дает выяснить. Ссора.
Заседатель: -Вот вы не хотите убивать людей и отговари­ваете других. Но белые начали войну, а вы нам мешаете защи-
-------------------------------------------------------------
(10)Лацис, стр. 75.
(11)Там же, стр.70
(12)Части Особого Назначения.
(13)стр.74
щаться. Вот мы отправим вас к Колчаку, проповедуйте там свое
непротивление!
Е-в: - Куда отправите, туда и поеду.
Обвинитель: - Трибунал должен заниматься не всяким уго­ловным деянием, а только контрреволюционным. По составу преступления требую передать это дело в народный суд.
Председатель: -Ха! Деяние! Ишь, ты, какой законник! Мы руководствуемся не законами, а нашей революционной совестью!
Обвинитель: - Я настаиваю, чтобы вы внесли мое требова­ние в протокол.
Защитник: - Я присоединяюсь к обвинителю. Дело должно слушаться в обычном суде.
Председатель: - Вот старый дурак! Где его выискали?
Защитник: - Сорок лет работаю адвокатом, а такое оскор­бление слышу первый раз. Занесите в протокол.
Председатель (хохочет): - Занесем! Занесем!
Смех в зале. Суд удаляется на совещание. Из совещатель­ной комнаты слышны крики раздора. Вышли с приговором:
р а с с т р е л я т ь!
В зале шум возмущения.
Обвинитель: - Я протестую против приговора и буду жало­ваться в комиссариат юстиции!
Защитник: - Я присоединяюсь к обвинителю!
Председатель: - Очистить зал!!!
Повели конвоиры Е-ва в тюрьму и говорят: "Если бы, бра­ток, все такие были, как ты - добро! Никакой бы войны не бы­ло, ни белых, ни красных!" Пришли к себе в казарму, собрали красноармейское собрание. Оно осудило приговор.Написали про­тест в Москву.
Ожидая каждый день смерти и воочию наблюдая расстрелы из окна, Е-в просидел 37 дней. Пришла замена: 15 лет стро­гой изоляции.
Поучительный пример. Хотя революционная законность от­части и победила, но сколько усилий это потребовало от пред­седателя трибунала! Сколько еще расстроенности, недисципли­нированности, несознательности! Обвинение - заодно с защи­той, конвоиры лезут не в свое дело слать резолюцию. Ох, не легко становиться диктатуре пролетариата и новому суду! Ра­зумеется, не все заседания такие разболтанные, но и такое же не одно! Сколько еще уйдет лет, пока выявится, направится и утвердится нужная линия, пока защита станет заодно с проку­рором и судом, и с ними же заодно подсудимый, и с ними же заодно все резолюции масс!
Проследить этот многолетний путь - благодарная задача историка. А нам- как двигаться в том розовом тумане? Кого опрашивать? Расстрелянные не расскажут, рассеянные не расс­кажут.Ни подсудимых, ни адвокатов, ни конвоира, ни зрителей, хоть бы они и сохранились, нам искать не дадут.
И, очевидно, помочь нам может только обвинение.
Вот попал к нам от доброхотов неуничтоженный экземпляр книги обвинительных речей неистового революционера, первого рабоче-крестьянского наркомвоена, Главковерха, потом - зачи­нателя Отдела Исключительных Судов Наркомюста (готовился ему персональный пост Трибуна, но Ленин этот термин отменил,(14) славного обвинителя величайших процессов, а потом разоблаче-
Ленин, 5 изд., т.36, стр.210.
-216-
енного лютого врага народа Н.В.Крыленко.(15) И если все-таки
хотим мы провести наш краткий обзор гласных процессов, если
затягивает нас искус глотнуть судебного воздуха первых пос­лереволюционных лет - нам надо суметь прочесть эту книгу. Другого не дано.А недостающее все, а провинциальное все надо восполнить мысленно.
Разумеется предпочли бы мы увидеть стенограммы тех про­цессов, услышать загробно драматические голоса тех первых подсудимых и тех первых адвокатов, когда еще никто не мог предвидеть, в каком неумолимом череду будет все это прогла­тываться - и с этими ревтрибунальцами вместе.
Однако, объясняет Крыленко, издать стенограммы "было неудобно по ряду технических соображений", (16) удобно же только его обвинительные речи да приговоры трибуналов, уже тогда вполне совпадавшие с требованиями обвинителя.
Мол, архивы московского и верховного ревтрибуналов ока­зались (к 1923 году) "далеко не в таком порядке... По ряду дел стенограмма... оказалась настолько невразумительно запи­санной, что приходилось либо вымарывать целые страницы, либо восстанавливать текст по памяти"(!) А "ряд крупнейших про­цессов" (в том числе - по мятежу левых эсеров, по делу адми­рала Щастного) "прошел вовсе без стенограммы".(17)
Странно. Осуждение левых эсеров была не мелочь - после Февраля и Октября это был третий исходный узел нашей исто­рии, переход к однопартийной системе в государстве. И расст­реляли немало. А стенограмма не велась.
А "военный заговор" 1919 года "ликвидирован ВЧК в по­рядке внесудебной расправы", (18) так тем более "доказано его наличие".(19) (Там всего арестовано было больше 1000 че­ловек (20) - так неужто на всех суды заводить?)
Вот и рассказывай ладком да порядком о судебных процес­сах тех лет...
Но важные принципы мы все-таки узнаем. Например, сооб­щает нам верховный обвинетель, что ВЦИК имеет право вмеши­ваться в любое судебное дело. "ВЦИК милует и казнит по свое­му усмотрению неограниченно" (21) (курсив наш. -А.С.) Напри­мер, приговор к 6 месяцам заменял на 10 лет (и, как понимает читатель, для этого весь ВЦИК не собирался на пленум, а поп­равлял приговор, скажем, Свердлов в кабинете). Все это, об­ъясняет Крыленко, "выгодно отличает нашу систему от фальши­вой теории судебной власти. (Верно, говорил и Свердлов: "Это хорошо, что у нас законодательная и исполнительная власть не разделены, как на Западе, глухой стеной. Все проблемы можно быстро решать." Особенно по телефону.)
Еще откровеннее и точнее в своих речах, прозвеневших на тех трибуналах, Крыленко формулирует о б щ и е з а д а ч и с о в е т с к о г о с у д а, когда суд был "одновеременно
-------------------------------------------------------------
(15)Н.В.Крыленко.- "За пять лет (1918-1922)" Обвини­тельные речи по наиболее крупным процессам, заслушанным в московском и Верховном революционных трибуналах. -ГИЗ,М.-Пд,
1923.Тираж 7000.
(16)стр.4
(17)стр.4-5
(18)Крыленко "За пять лет..." стр.7
(19)стр.44
(20)Лацис - "Два года...", стр.46
(21)Крыленко, стр.13
(22)стр.3
и о р у д и е м п о л и т и к и" (23) (разрядка моя. -
А.С.)
Творцом права - потому что 4 года не было никаких ко­дексов: царские отбросили, своих не составили. "И пусть мне не говорят, что наш уголовный суд должен действовать, опира­ясь исключительно на существующие писанные нормы. Мы живем в процессе Революции..." (24) "Трибунал - это не тот суд, в котором должны возродиться юридические тонкости и хитроспле­тение... Мы творим новое право и новые этические нормы" (25)
- Сколько бы здесь ни говорили о вековечном законе права, справедливости и так далее - мы знаем... как дорого они нам обошлись". (26)
(Да если В А Ш И сроки сравнивать с Н А Ш И М И , так может не так и дорого? Может с вековечной справедливостью - поуютнее?..)
Потому не нужны юридические тонкости, что не приходится выяснять - виновен подсудимый или невиновен: понятие винов­ности, это старое буржуазное понятие, вытравлено теперь. (27)
Итак, мы услышали от т.Крыленки, что трибунал - это не тот суд! В другой раз мы услышим от него, что трибунал - это вообще не суд:" Трибунал есть орган классовой борьбы рабо­чих, направленный против их врагов" и должен действовать " с точки зрения интересов революции..,имея в виду наиболее же­лательные для рабочих и крестьянских масс результаты" (28) (курсив всюду мой. - А.С.)
Люди не есть люди, а "определенные носители определен­ных идей" (29) Каковы бы ни были индивидуальные качества [подсудимого], к нему может быть применим только один метод оценки: это - оценка с точки зрения к л а с с о в о й ц е­л е с о о б р а з н о с т и."(30)
То есть, ты можешь существовать только если это целесо­образно для рабочего класса. А "если эта целесообразность потребует, чтобы карающий меч обрушился на головы подсуди­мых, то никакие... убеждения словом не помогут" (31) (ну, там доводы адвокатов и т.д.) "В нашем революционном суде мы руководствуемся не статьями и не степенью смягчающих обстоя­тельств; в Трибунале мы должны исходить из соображений целе­сообразности." (32)
В те годы многие вот так: жили-жили, вдруг узнали, что существование их НЕЦЕЛЕСООБРАЗНО.
Следует понимать: не то ложится тяжестью на подсудимо­го, что он уже сделал, а то, что он сможет сделать, если его теперь же не расстреляют. "Мы охраняем себя не только от прошлого, но и от будущего". (33)
Ясны и всеобщи декларации товарища Крыленко. Уже во всем рельефе они надвигают на нас весь тот судебный период.
-------------------------------------------------------------
(21)Крыленко, стр.13.
(22)стр.14.
(23)стр.3
(24)стр.408
(25)стр.22, курсив мой.
(26)стр.505
(27)стр.318.
(28)стр.73
(29)стр.83
(30)Крыленко, стр.79
(31)стр.81
(32)стр.524
(33)стр.82.
Через весенние испарения вдруг прорезается осенняя прозрач­ность. И может быть - не надо дальше? не надо перелистывать процесс за процессом? Вот эти декларации и будут непреклонно применены.
Только, зажмурившись, представить судебный залик, еще не украшенный золотом. Истолюбивых трибунальцев в простень­ких френчах, худощавых, с еще не разъеденными ряжками. А на обвинительной власти (так любит называть себя Крыленко) пид­жачок гражданский распахнут и в воротном вырезе виден уголок тельняшки.
По-русски верховный обвинитель изъясняется так:" мне интересен вопрос факта!"; "конкретизуйте момент тенденции!"; " мы оперируем в плоскости анализа объективной истины". Иногда, глядишь, блеснет и латинской пословицей (правда, из процесса в процесс одна и та же пословица, через несколько лет появляется другая). Ну да ведь и то сказать - за всей революционной беготней два факультета кончил. Что к нему располагает - выражается о подсудимых от души: "профессио­нальные мерзавцы!" И нисколько не лицемерит. Вот не нравится ему улыбка подсудимой, он ей и выляпывает грозно, еще до всякого приговора: "А вам, гражданка Иванова, с вашей усмеш­кой, мы найдем цену и найдем возможность сделать так, чтобы вы не смеялись больше никогда!" (34)
Дело "Русских Ведомостей". Этот суд, из самых первых и ранних,- суд над с л о в о м. 24 марта 1918 года эта извест­ная "профессорская" газета напечатала статью Савинкова "С дороги". Охотнее схватили бы самого Савинкова, но дорога проклятая, где его искать? Так закрыли газету и приволокли на скамью подсудимых престарелого редактора П.В. Егорова, предложили ему объяснить: как посмел? ведь 4 месяца уже Но­вой Эры, пора привыкнуть!
Егоров наивно оправдывается, что статья - "видного по­литического деятеля, мнения которого имеют общий интерес, независимо от того, разделяются ли редакцией". Далее: он не увидел клеветы в утверждении Савинкова "не забудем что Ле­нин, Натансон и К приехали в Россию через Берлин, т.е. что немецкие власти оказали им содействие при возвращении на ро­дину" - потому что на самом деле так и было, воюющая кайзе­ровская Германия помогла т.Ленину вернуться.
Восклицает Крыленко, что он и не будет вести обвинения по клевете (почему же?..), газету судят за попытку воздейст­вия на умы! (А разве смеет газета иметь такую цель?!)
Не ставится в обвинение газете и фраза Савинкова: "надо быть безумцем-преступником, чтобы серьезно утверждать, что международный пролетариат нас поддержит" - потому что он ведь нас еще поддержит...
За попытку же воздействия на умы приговор: газету, из­даваемую с 1864 г., перенесшую все немыслимые реакции - орис-Меликова, Победоносцева, Столыпина, Кассо и кого там еще,- ныне закрыть навсегда! А редактору Егорову... стыдно сказать, как в какой-то Греции три месяца одиночки. (Не так стыдно, если подумать: ведь это только 18-й год! ведь если выживет старик - опять же посадят, и сколько раз еще посадят!)
Как ни странно, но в те громовые годы так же ласково давались и брались взятки, как отвеку на Руси, как довеку в Союзе. И даже и особенно неслись даяния в судебные органы. И, робеем добавить, - в ЧК. Красно переплетенные с золотым
----------------------------------------------------------
(34)стр.296
тиснением тома истории молчат, но старые люди, очевидцы
вспоминают, что, в отличие от сталинского времени, судьба
арестованных политических в первые годы революции сильно за­висела от взяток: их нестеснительно брали и по ним честно выпускали. И вот Крыленко, отобрав лишь дюжину дел за пяти­летие, сообщает нам о двух таких процессах. Увы, и московс­кий и Верховный трибуналы продирались к совершенству непря­мым путем, грязли в неприличии.
б)Дело трех следователей московского ревтрибунала. (апрель 1918 г.)
В марте 18 г. был арестован Беридзе, спекулянт золотыми слитками. Жена его, как это было принято, стала искать путей выкупить мужа. Ей удалось найти цепочку знакомства к одному из следователей, тот привлек еще двоих, на тайной встрече они потребовали с нее 250 тысяч, после торговли скинули до 60 тысяч, из них половину вперед, а действовать через адво­ката Грина. Все обошлось бы безвестно, как проходили гладко сотни сделок, и не попало бы дело в крыленковскую летопись, и в нашу (и на заседание Совнаркома даже!), если бы жена не стала жаться с деньгами, не привезла бы Грину только 15 ты­сяч аванса вместо тридцати, а главное по женской суетливос­ти не перерешила бы за ночь, что адвокат не солиден, и утром не бросилась бы к новому - присяжному поверенному Якулову. Не сказано, кто именно, но видимо Якулов и решил защемить следователей.
В этом процессе интересно, что все свидетели, начиная со злополучной жены, стараются давать показания в пользу подсудимых и смазывать обвинение (что невозможно на процессе политическом!). Крыленко объясняет так: это из обывательских соображений, они чувствуют себя чужими нашему Революционному Трибуналу. (Мы же осмелимся обывательски предположить: а не научились ли свидетели боятся за полгода диктатуры пролета­риата? Ведь большая дерзость нужна - топить следователей рев­трибунала. А - что потом с тобой?..)
Интересна и аргументация обвинителя. Ведь месяц назад подсудимые были его сподвижники, соратники, помощники, это были люди, безраздельно преданные интересам Революции, а один из них, Лейст, был даже "суровым обвинителем, способным метать громы и молнии на всякого, кто посягнет на основы", - и что ж теперь о них говорить? откуда искать порочащее? (ибо взятка сама по себе порочит недостаточно). А понятно, отку­да: прошлое! анкета!
"Если присмотреться" к этому Лейсту, то "найдутся чрез­вычайно любопытные сведения". Мы заинтригованы: это давний авантюрист? Нет, но - сын профессора Московского университе­та! А профессор-то не простой, а такой, что за двадцать лет уцелел черезо все реакции из-за безразличия к политической деятельности! (Да ведь несмотря на реакцию и у Крыленки тоже экстерном принимали...) Удивляться ли, что сын его - двуруш­ник?
А Подгайский - тот сын судейского чиновника, безусловно
- черносотенца, иначе как бы отец двадцать лет служил царю?
А сынишка тоже готовился к судебной деятельности. Но случи­лась революция - и шнырнул в ревтрибунал. Еще вчера это ри­совалось благородно, но теперь это отвратительно!
Гнуснее же их обоих, конечно, - Гугель. Он был издате­лем - и что же предлагал рабочим и крестьянам в качестве умственной пищи? - он "питал широкие массы недоброкачествен­ной литературой", не Марксом, а книгами буржуазных профессо­ров с мировыми именами (тех профессоров мы тоже вскоре вст­ретим на скамье подсудимых).
Гневается и диву дается Крыленко - что за людишки про­лезли в трибунал? (Недоумеваем и мы: из кого ж состоят рабо­че-крестьянские трибуналы? почему пролетариат поручил разить своих врагов именно такой публике?)
А уж адвокат Грин, "свой человек" в следственной комис­сии, который кого угодно может освободить - это "типичный представитель той разновидности человеческой породы, которую Маркс назвал п и я в к а м и капиталистического строя" и ку­да входят кроме всех адвокатов еще все жандармы, священники и... нотариусы... (35)
Кажется, не пожалел сил Крыленко, требуя беспощадного жестокого приговора без внимания к "индивидуальным оттенкам вины", - но какая-то вязкость, какое-то оцепенение охватило вечно-бодрый трибунал, и еле промямлил он: следователям по шести месяцев тюрьмы, а с адвоката - денежный штраф. (Лишь пользуясь правом ВЦИК "казнить неограниченно", Крыленко до­бился там, в Метрополе, чтобы следователям врезали по 10 лет, а пьявке-адвокату - 5 с полной конфискацией. Крыленко прогремел бдительностью и чуть-чуть не получил своего Т р и б у н а )
Мы сознаем, что как среди революционных масс тогда так и среди наших читателей сегодня этот несчастный процесс не мог не подорвать веры в святость трибунала. И с тем большей робостью переходим к следующему процессу, касательно к учреж­дению, еще более возвышенному.
в) Дело Косырева. (15 февраля 1919 г.) Ф.М. Косырев и дружки его Либерт, Роттенберг и Соловьев прежде служили в комиссии снабжения Восточного фронта (еще против войск Учре­дительного Собрания, до Колчака). Установлено, что там они находили способы получать зараз от 70 тысяч до 1 миллиона рублей, разъезжали на рысаках, кутили с сестрами милосердия. Их Комиссия приобрела себе дом, автомобиль, их артельщик ку­тил в "Яре". (Мы не привыкли представлять таким 1918 год, но так свидетельствует ревтрибунал.)
Впрочем, не в этом состоит дело: никого из них за Вос­точный фронт не судили и даже все простили. Но диво! - едва лишь была расформирована их комиссия по снабжению, как все четверо с добавлением еще Назаренко, бывшего сибирского бро­дяги, дружка Косырева по уголовной каторге, были приглашены составить... Контрольно-Ревизионную Коллегию ВЧК!
Вот что это была за Коллегия: она имела полномочия про­верять закономерность действий всех остальных органов ВЧК, кроме только Президиума ВЧК!!! (36) Немаловато! - вторая власть в ВЧК после Президиума! - в следующем ряду за Дзер­жинским-Урицким-Петерсом-Лацисом-Менжинским-Ягодой!
Образ жизни сотоварищей при этом остался прежний, они нисколько не возгордились, не занеслись: с каким-то Максимы­чем, Ленькой,Рафаильским и Мариупольским, "не имеющими ника­кого отношения к коммунистической организации", они на част­ных квартирах и в гостинице Савой устраивают "роскошную обс-
(36)стр. 507
тановку... там царят карты (в банке по тысяче рублей), вы­пивка и дамы". Косырев же обзаводится богатой обстановкой (70 тысяч), да не брезгует тащить из ВЧК столовые серебряные ложки, серебряные чашки (а в ВЧК они откуда?..), да даже и просто стаканы. "Вот куда, а не в идейную сторону... направ­ляется его внимание, вот что берет он для себя от революци­онного движения".(Отрекаясь теперь от полученных взяток, этот ведущий чекист не смаргивает солгать, что у него... ле­жит 200 тыс. рублей наследства в Чикагском банке!.. Такую ситуацию он, видимо, реально представляет наряду с мировой революцией!)
Как же правильно использовать свое надчеловеческое пра­во кого угодно арестовать и кого угодно освободить? Очевид­но, надо намечать ту рыбку, у которой икра золотая, а такой в 1918 г. было немало в сетях. (Ведь революцию делали слиш­ком впопыхах, всего не доглядели, и сколько же драгоценных камней, ожерелий, браслетов, колец, серег успели попрятать буржуазные дамочки.) А потом искать контакты с родственника­ми арестованных через кого-то подставного.
Такие фигуры тоже проходят перед нами на процессе. Вот 22-х летняя Успенская, она окончила петербургскую гимназию, а на высшие курсы не попала, тут - власть Советов, и весной 18-го года Успенская явилась в ВЧК предложить свои услуги в качестве осведомительницы. По наружности она подходила, ее взяли.
Само стукачество (тогда - сексотство) Крыленко коммен­тирует так, что для себя "Мы в этом ничего зазорного не ви­дим, мы это считаем своим долгом; ...не самый факт работы позорит; раз человек признает что эта работа необходима в интересах революции - он должен идти. (37) Но, увы, Успенс­кая, оказывается, не имеет политического кредо! - вот что ужасно. Она так и отвечает: "я согласилась, чтобы мне плати­ли определенные проценты" по раскрытым делам и еще "пополам делиться" с кем-то, кого Трибунал обходит, велит не назы­вать. Своими словами Крыленко так выражает: "Успенская "не проходила по личному составу ВЧК и работала п о ш т у ч н о." (38) Ну да впрочем,по-человечески ее понимая, объясняет нам обвинитель:она привыкла не считать денег, что такое ей нес­частные 500 рублей зарплаты в ВСНХ, когда одно вымогательство (посодействовать купцу, чтоб сняли пломбы с его магазина) дает ей пять тысяч рублей, другое - с Мещерской-Гревс, жены арестованного - 17 тысяч. Впрочем, Успенская недолго остава­лась простой сексоткой, с помощью крупных чекистов она через несколько месяцев была уже коммунисткой и следователем.
Однако, никак мы не доберемся до сути дела. Этой Мещер­ской-Гревс Успенская устроила свидание на частной квартире с неким Годелюком, закадычным другом Косырева, чтобы догово­риться о цене выкупа мужа (потребовала с нее... 600 тысяч рублей!) Но к несчастью каким-то необъясненным на суде путем это тайное свидание стало известно опять-таки присяжному по­веренному Якулову - тому самому, который уже завалил следо­вателей-взяточников и, видимо, имел классовую ненависть ко всей системе пролетарского судо- и бессудо-производства. Якулов донес в московский ревтрибунал, (39) а председатель трибунала (помня ли гнев СНК по поводу следователей? ) тоже совершил классовую ошибку: вместо того, чтобы просто предуп-
-------------------------------------------------------------
(37)Крыленко, стр.513, курсив мой.
(38)стр.507
редить товарища Дзержинского и все уладить по-семейному, -
посадил за занавеску стенографистку. Итак, застенографирова­ны были все ссылки Годелюка на Косырева, на Соловьева, на других комиссаров, все его рассказы, кто в ВЧК сколько тысяч берет, и под стенограмму же получил Годелюк 12 тысяч авансу, а Мещерский выдал пропуска для прохода в ВЧК, уже выписанные Контрольно-Ревизионной Комиссией, Либертом и Роттенбергом (там, в ЧК, торг должен был состояться). И тут - был накрыт! И в растерянности дал показания! (А Мещерская успела побы­вать и в Контрольно-Ревизионной Комиссии, и уже затребовано туда для проверки дело ее мужа.)
Но позвольте! Но ведь такое разоблачение пятнает небес­ные одежды ЧК! Да в уме ли этот председатель московского ревтрибунала? Да своим ли делом он занимается?
А таков был, оказывается, м о м е н т - момент, вовсе скрытый от нас в складках нашей величественной Истории! Ока­зывается, первый год работы ЧК произвел несколько отталкива­ющее впечатление даже на партию пролетариата, еще к тому не привыкшую. Всего только первый год, первый шаг славного пути был пройден ВЧК, а уже, как не совсем внятно пишет Крыленко, возник "спор между судом и его функциями - и внесудебными функциями ЧК... спор, разделявший в то время партию и рабо­чие районы на два лагеря". (40) Потому-то дело Косырева и могло возникнуть (а до той поры всем сходило), и могло под­няться даже до всегосударственного уровня.
Надо было спасать ВЧК! Спасать ВЧК! Соловьев просит Трибунал допустить его в Таганскую тюрьму к посаженному (увы, не на Лубянку) Годелюку - п о б е с е д о в а т ь. Трибунал отказывает. Тогда Соловьев п р о н и к а е т в к а м е р у Годелюка и безо всякого трибунала. И вот совпа­дение:как-раз тут Годелюк тяжело заболевает, да. ("Едва ли можно говорить о наличии злой воли Соловьева", - расшаркива­ется Крыленко.) И, чувствуя приближение смерти, Годелюк пот­рясенно раскаивается, что мог оболгать ЧК, и просит бумагу и пишет письменное отречение: все неправда, в чем он оболгал Косырева и других комиссаров ЧК, и что было застенографиро­вано через занавеску - тоже неправда! (41)
"А кто пропуска ему выписал?" - настаивает Крыленко, пропуска для Мещерской не из воздуха взялись? Нет, обвини­тель "не хочет говорить, что Соловьев к этому делу причас­тен, потому что... нет достаточных данных", но предполагает он, что "оставшиеся на свободе граждане с рыльцем в пушку" могли послать Соловьева в Таганку.
Тут бы в самый раз допросить Либерта и Роттенберга и вызваны они! - но не явились! Вот так просто, не явились, уклонились. Так позвольте, Мещерскую же допросить! Предс­тавьте, и эта затруханная аристократка тоже имела смелость не явиться в Ревтрибунал! И нет сил ее принудить! А Годелюк
-------------------------------------------------------------
(39)Чтобы утишить возмущение читателя: этого Якулова, пьявистого змея, к моменту суда над Косыревым уже посадили под стражу, нашли ему д е л о. Свидетельствовать его приводи­ли под конвоем, а вскоре, надо надеяться, расстреляли. (И теперь мы удивляемся: как дошло до беззакония? Почему никто не боролся?)
(40)Крыленко, стр.14
(41)О, сколько сюжетов! О, где Шекспир? Сквозь стены прошел Соловьев, слабые камерные тени, Годелюк отрекается слабеющей рукой - а нам в театрах, нам в кино только уличным пением "Вихрей враждебных" передают революционные годы...
отрекся - и умирает. А Косырев ничего не признает! И Со­ловьев ни в чем не виноват! И допрашиваеть некого...
Зато какие свидетели по собственной доброй воле приеха­ли в Трибунал! - зам.пред.ВЧК товарищ Петерс - и даже сам Феликс Эдмундович прибыл, встревоженный. Его продолговатое сожигающее лицо подвижника обращено к замершему трибуналу, и он проникновенно свидетельствует в защиту ни в чем не винов­ного Косырева, в защиту его высших моральных, революционных и деловых качеств. Показания эти, увы, не приведены нам, но Крыленко так передает: "Соловьев и Дзержинский расписывали прекрасные качества Косырева" (42) (Ах, неосторожный прапор­щик! - через 20 лет припомнят тебе на Лубянке этот процесс!) Легко догадаться, что мог говорить Дзержинский: что Косырев
- железный чекист, беспощадный к врагам; что он - хороший товарищ. Горячее сердце, холодная голова, чистые руки.
И из хлама клеветы восстает перед нами бронзовый рыцарь Косырев. К тому ж и биография его выявляет недюжинную волю. До революции он был судим несколько раз - и все больше за убийство: за то, что (г.Кострома) обманным образом с целью грабежа проник к старушке Смирновой и удушил ее собственны­ми руками. Потом - за покушение на убийство своего отца и за убийство сотоварища с целью воспользоваться его паспортом. В остальных случаях Косырев судился за мошеничество, а в общем много лет провел на каторге (понятно его стремление к рос­кошной жизни!) и только царские амнистии его выручали.
Тут строгие справедливые голоса крупнейших чекистов прервали обвинителя, указали ему, что все те предыдущие суды были помещичье-буржуазные и не могут быть приняты во внима­ние нашим новым обществом. Но что это? Зарвавшийся прапорщик с обвинительной кафедры Ревтрибунала отколол в ответ такую идейно-порочную тираду, что даже негармонично нам приводить ее здесь, в стройном изложении трибунальских процессов:
"Если в старом царском суде было что-нибудь хорошее, чему мы могли доверять, так это только суд присяжных... К решению присяжных можно было всегда относиться с доверием, и там наблюдался минимум судебных ошибок".
Тем более обидно слышать подобное от товарища Крыленки, что за три месяца перед тем на процессе провокатора Р.Мали­новского, бывшего любимцем партийного руководства, несмотря на четыре уголовных судимости в прошлом, кооптированного в ЦК и назначенного в Думу, Обвинительная Власть занимала классово-безупречную позицию:
"В наших глазах каждое преступление есть продукт данной социальной системы, и в этом смысле уголовная судимость по законам капиталистического общества и царского времени не является в наших глазах тем фактом, который кладет раз нав­сегда несмываемое пятно... Мы знаем м н о г о п р и м е - р о в, когда в н а ш и х р я д а х находились лица, имев­шие в прошлом подобные факты, но мы никогда не делали отсюда вывода, что необходимо изъять такого человека из нашей сре­ды. Человек, который знает наши принципы, не может опасать­ся, что наличие судимости в прошлом угрожает поставить вне рядов революционеров... (43)
Вот как умел партийно говорить т.Крыленко! А тут, бла­годаря его порочному рассуждению, затемнялся образ рыцаря Косырева. И создалась на трибунале такая обстановка, что
-------------------------------------------------------------
(42)Крыленко, стр.522
(43)Крыленко, стр.509
-224-
товарищ Дзержинский вынужден был сказать: "У меня на секунду
(ну, на секунду только! - А.С.) возникла мысль, не падает ли
гражданин Косырев жертвой политических страстей, которые в
п о с л е д н е е в р е м я р а з г о р е л и с ь в о к -
р у г Ч р е з в ы ч а й н о й К о м и с с и и ?"(44)
Спохватился Крыленко: "Я не хочу и никогда не хотел, чтобы настоящий процесс стал процессом не Косырева и Успенс­кой, а процессом над ЧК.Этого я не только не м о г у хо­теть, я должен всеми силами бороться против этого!" - "Во главе Чрезвычайной Комиссии были поставлены наиболее ответс­твенные, наиболее честные и выдержанные товарищи, которые брали на себя тяжелый долг разить, х о т я б ы с риском с о в е р ш и т ь о ш и б к у... За это Революция обязана сказать свое спасибо... Я подчеркиваю эту сторону для того, чтобы мне... никто не мог потом сказать: "он оказался оруди­ем политической измены". (45) (Скажут!...)
Вот по какому лезвию ходил верховный обвинитель! Но, видно, были у него какие-то контакты, еще из подпольных вре­мен, откуда он узнавал, как повернется завтра. Это заметно по нескольким процессам, и здесь тоже. Какие-то были веяния в начале 1919 года, что - х в а т и т! пора обуздать ВЧК! Да был тот момент и "прекрасно выражен в статье Бухарина, когда он говорит, что на место законной революционности должна стать революционная законность." (46)
Диалектика, куда ни ткни! И вырывается у Крыленки: "Ревтрибунал призывается стать на смену чрезвычайным комис­сиям" (НА СМЕНУ??.) Он впрочем "должен быть... не менее страшным в смысле осуществления системы устрашения, террора и угрозы, чем была Чрезвычайная Комиссия".
Б ы л а ?.. Да он ее уже похоронил?!.. Позвольте, вы - на смену, а куда же чекистам? Грозные дни! Поспешишь и сви­детелем в длинной до пят шинели.
НО, может быть, ложные у вас источники, товарищ Крылен­ко?
Да, затмилось небо над Лубянкой в те дни. И могла бы иначе пойти эта книга. Но так я предполагаю, что съездил же­лезный Феликс к Владимиру Ильичу, потолковал, объяснил. И - разотмилось. Хотя через два дня, 17 февраля 1919 г., особым постановлением ВЦИК и была ЧК лишена ее судебных прав, - "но н е н а д о л г о"! (47)
А наше однодневное разбирательство еще тем осложнилось, что отвратительно вела себя негодница Успенская. Даже со скамьи подсудимых она "забросала грязью" еще других видных чекистов, не затронутых процессом, и даже самого товарища Петерса! (Оказывается, она использовала его чистое имя в своих шантажных операциях; она уже запросто сиживала у Пе­терса в кабинете при его разговорах с другими разведчиками.) Теперь она намекает на какое-то темное дореволюционное прош­лое т.Петерса в Риге. Вот какая змея выросла из нее за 8 ме­сяцев, несмотря на то, что эти восемь месяцев она находилась среди чекистов! Что делать с такой? Тут Крыленко вполне сом­кнулся с мнением чекистов: "пока не установится прочный строй, а до этого еще далеко (?? разве?).. в интересах защи­ты Революции... - нет и не может быть никакого другого при­говора для гражданки Успенской, кроме уничтожения ее. Не расстрела, так и сказал: уничтожения! да ведь девчонка-то молоденькая, гражданин Крыленко! Ну, дайте ей десятку, ну-
-------------------------------------------------------------
(44)Крыленко, стр.509
(45)стр. 509-510, курсив мой А.С.
(46)стр.511
четвертную, к тому-то времени строй уже будет прочный? Увы:
"Другого ответа нет и не может быть в интересах общества и
Революции - и иначе нельзя ставить вопроса. Никакое изолиро­вание в данном случае не принесет плодов!"
Вот насолила... Значит, знает много...
А Косыревым пришлось пожертвовать тоже. Расстреляли.
Будут другие целей.
И неужели когда-нибудь мы будем читать старые лубянские архивы? Нет, сожгут. Уже сожгли.
Как видит читатель, это был процесс малозначный, на нем можно было и не задерживаться. А вот
г)Дело "церковников" (11-16 января 1920 г.)
займет по мнению Крыленки "соответствуующее место в анналах
русской революции". Прямо-таки в анналах. То-то Косырева за
один день свернули, а этих мыкали пять дней.
Вот основные подсудимые: А.Д.Самарин (известное в Рос­сии лицо, бывший обер-прокурор Синода, старатель освобожде­ния церкви от царской власти, враг Распутина и вышиблен им с поста;(48) Кузнецов, профессор церковного права Московского университета; московские протоиереи Успенский и Цветков. (О Цветкове сам же обвинитель: "крупный общественный деятель, быть может лучший из тех, кого могло дать духовенство, фи­лантроп").
А вот их вина: они создали "Московский Совет Объединен­ных Приходов", а тот создал (из верующих сорока-восьмидесяти лет) добровольную охрану патриарха (конечно, безоружную), учредив в его подворье постоянные дневные и ночные дежурства с такой задачей: при опасности патриарху от властей - соби­рать народ набатом и по телефону, и всей толпой потом идти за патриархом, куда его повезут, и п р о с и т ь (вот она, контрреволюция!) Совнарком отпустить патриарха!
Какая древнерусская, святорусская затея! - по набату собраться и валить толпой с челобитьем!...
Удивляется обвинитель: а какая опасность грозит патри­арху? зачем придумано его защищать?
Ну, в самом деле: только того, что уже два года, как ЧК ведет внесудебную расправу с неугодными; только того, что незадолго в Киеве четверо красноармейцев убили митрополита; только того, что уже на патриарха "дело закончено, остается пересылать его в Ревтрибунал", и "Только из бережного отно­шения к широким рабоче-крестьянским массам, еще находящимся под влиянием клерикальной пропаганды, мы оставляем этих на­ших классовых врагов п о к а в п о к о е" (49) - и какая же тревога православным о патриархе? Все два года не молчал патриарх Тихон - слал послания народным комиссарам, и свя­щенству, и пастве; его послания (вот где первый Самиздат!) не взятые типографиями, печатались на машинках; обличал уничтожение невинных, разорение страны - и какое ж теперь беспокойство за жизнь патриарха?
А вот вторая вина подсудимых. По всей стране идет опись
(47) Крыленко, стр.14.
(48) Но обвинитель считает: что Самарин, что Распутин - какая разница?
(49)Крыленко, стр.61.
и реквизиция церковного имущества (это уже - сверх закрытия
монастырей, сверх отнятых земель и угодий, это уже о блюдах,
чашах и паникадилах речь) - Совет же приходов распространял
воззвание к мирянам: сопротивляться и реквизициям, бья в на­бат. (Да ведь естественно! Да ведь и от татар защищали храмы так же!)
И третья вина: наглая непрерывная подача заявлений в
СНК о глумлениях местных работников над церковью, о грубых кощунствах и нарушениях закона о свободе совести. Заявления же эти, хоть и не удовлетворенные (показания Бонч-Бруевича, управделами СНК), приводили к дискредитации местных работни­ков.
Обозрев теперь все вины подсудимых, что и можно потре­бовать за эти ужасные преступления? Не подскажет ли и чита­телю революционная совесть? Да ТОЛЬКО РАССТРЕЛ! Как Крыленко и потребовал (для Самарина и Кузнецова).
Но пока возились с проклятой законностью, да выслушива­ли слишком длинные речи слишком многочисленных буржуазных адвокатов (не приводимые нам по техническим соображениям), стало известно, что... отменена смертная казнь! Вот тебе раз! Не может быть, как так? Оказывается, Дзержинский распо­рядился по ВЧК (ЧК - и без расстрела? ..) А на трибуналы СНК распространил? Еще нет. И воспрял Крыленко. И продолжал тре­бовать расстрела, обосновывая так:
"Если бы даже полагать, что укрепляющееся положение Республики устраняет непосредственную опасность от таких лиц, все же мне представляется несомненным, что в этот пери­од созидательной работы... чистка... от старых деятелей-ха­мелеонов... является требованием революцонной необходимос­ти". "Постановлением ВЧК об отмене расстрелов разрешен раз навсегда... во все времена Советской власти" (50)
Очень пророчески! Вернут расстрел, вернут и весьма вскоре! Ведь еще какую вереницу надо ухлопать! (Еще самого Крыленко, и многих классовых братьев его...)
Что ж, послушался трибунал, приговорил Самарина и Куз­нецова к расстрелу, но подогнал под амнистию: в концентраци­онный лагерь до п о л н о й п о б е д ы н а д м и р о - в ы м и м п е р и а л и з м о м! (И сегодня б еще им там сидеть..) А "лучшему, кого могло дать духовенство" - 15 лет с заменой на пятерку.
Были и другие подсудимые, пристегнутые к процессу, чтоб хоть немного иметь вещественного обвинения: монахи и учителя Звенигорода, обвиненные по звенигородскому делу лета 1918 года, но почему-то полтора года не сужденные (а может быть уже разок и сужденные, а теперь еще разок, поскольку целесо­образно). В то лето в звенигородский монастырь явились сов­работники к игумену Ионе (51) велели (" поворачивайся живей!") выдать хранимые мощи преподобного Саввы. Совработники при этом не только курили в храме (очевидно, и в алтаре) и уж конечно не снимали шапок, но тот, который взял в руки череп Саввы, стал в него плевать, подчеркивая мнимость святости. Были и другие кощунства. Это и привело к набату, народному мятежу и
-------------------------------------------------------------
(50)Крыленко, стр.81
(51)Бывший гвардеец-кавалергард Фиргуф, который "потом вдруг духовно переродился, все раздал нищим и ушел в монас­тырь,- и,впрочем, не знаю, была ли действительно эта разда­ча". Да ведь если допустить духовные перерождения, - что ж остается от классовой теории?
-------------------------------------------------------------
убийству кого-то из совработников. Остальные потом отпер­лись, что не кощунствовали и не плевали, и Крыленке доста­точно их заявления. (52) Так вот теперь судили и ... этих совработников? Нет, - этих монахов.
Мы просим читателя сквозно иметь в виду: еще с 1918 г. определился такой наш судебный обычай, что каждый московский процесс (разумеется, кроме несправедливого процесса над ЧК) не есть отдельный суд над случайно стекшими обстоятельства­ми, нет: это - сигнал судебной политики; это - витринный об­разец, по которому со склада отпускают для провинции; это - тип, это - перед разделом арифметического задачника одно об­разцовое решение, по которому ученики дальше сообразят сами.
Так, если сказано - "процесс церковников", то поймем во многомножественном числе. Да впрочем и сам верховный обвини­тель охотно разъясняет нам: " п о ч т и п о в с е м трибуналам Республики п р о к а т и л и с ь" (53)(словеч­ко-то) подобные процессы. Совсем недавно были они в Севе­ро-двинском, Тверском, Рязанском трибуналах; в Саратове, Ка­зани, Уфе, Сольвычегодске, Царевокакшайске судилось духовен­ство, псаломщики церкви, освобожденные Октябрьской революци­ей."
Читателю помнится тут противоречие: почему же многие эти процессы ранее московского образца? Это - лишь недоста­ток нашего изложения. Судебное и внесудебное пресле­дование освобожденной церкви началось еще в 1918 г. и, судя по звенигородскому делу, уже тогда достигло остроты. В ок­тябре 1918 г. патриарх Тихон писал в послании Совнаркому, что нет свободы церковной проповеди, что "уже заплатили кровью мученичества многие смелые церковные проповедники... Вы наложили руку на церковное достояние, собранное поколени­ями верующих людей и не задумались нарушить их посмертную волю". (Наркомы, конечно, послания не читали, а управделы вот уж хохотали: нашел, чем корить - посмертная воля! Да с... мы хотели на наших предков! - мы только на потомков ра­ботаем.) "Казнят епископов, священников, монахов и монахинь, ни в чем не повинных, а просто по огульному обвинению в чем не повинных, а просто по огульному обвинению в какой-то расплывчатой и неопределенной контрреволюционности". Правда, с подходом Деникина и Колчака остановились, чтоб облегчить православным защиту революции. Но едва гражданская война стала спадать- снова взялись за церковь, и вот прокатилось по три­буналам, и в 1920 г. ударили и по Троицко-Сергиевской лавре, добрались до мощей этого шовиниста Сергея Радонежского,
-------------------------------------------------------------
(52)Да кто же не помнит этих сцен? Первое впечатление
всей моей жизни, мне было, наверно, года три-четыре: как в
кисловодскую церковь входят о с т р о г о л о в ы е
(чекисты в буденовках), прорезают обомлевшую онемевшую толпу
молящихся и прямо в шишаках, прерывая богослужение - в ал­тарь.
(53)Крыленко, стр.61
-228-
перетряхнули их в московский музей.(54)
И был циркуляр Наркомюста (25 августа 1920 г.) о ликви­дации всяких вообще мощей, ибо именно они затрудняли нам светоносное движение к новому справедливому обществу.
Следуя дальше за выбором Крыленки, оглядим и рассмот­ренное в Верхтрибе (так мило сокращают они между собой, а для нас-то, букашек, как рявкнут: встать! суд идет!)
д) Дело "Тактического центра" (16-20 августа 1920 г.) - 28 подсудимых и еще сколько-то обвиняемых заочно по недос­тупности.
Голосом, еще не охрипшим в начале страстной речи, весь осветленный классовым анализом, поведывает нам верховный об­винитель, что кроме помещиков и капиталистов "существовал и продолжает существовать еще один общественный слой, над со­циальным бытием которого давно задумываются представители революционного социализма.(То есть: быть ему или не быть? -А.С.) ...Этот слой - так называемой интеллигенции... В этом процессе мы будем иметь дело с судом истории над дея­тельностью русской интеллигенции" (55) и с судом революции над ней.
Специальная узость нашего исследования не дает возмож­ности охватить, к а к ж е и м е н н о ЗАДУМЫВАЛИСЬ пред­ставители революционного социализма над судьбой так называе-
мой интеллигенции и что же именно они для нее надумали? Од­нако, нас утешает, что материалы эти опубликованы, всем дос­тупны и могут быть собраны с любой подробностью. Поэтому лишь для ясности общей обстановки в Республике напомним мне­ние Председателя Совета Народных Комиссаров тех лет, когда все эти трибунальские заседания происходят.
В письме Горькому 15 сентября 1919 г. (мы его уже цити­ровали) Владимир Ильич отвечает на хлопоты Горького по пово­ду арестов интеллигенции (среди них, очевидно, и часть под­судимых этого процесса) и об основной массе тогдашней русс­кой интеллигенции ("околокадетской") пишет:"на деле это не мозг нации, а говно".(56) В другой раз он говорит Горькому: "это ее [интеллигенции] будет вина, если мы разобьем слишком много горшков". Если она ищет справедливости - почему она не идет к нам?.. "Мне от интеллигенции и попала пуля" (57) (т.е. от Каплан.)
При таком ощущении он выражался об интеллигенции недо­верчиво, враждебно: гнило-либеральная; "благочестивая"; "разгильдяйство, столь обычное у "образованных" людей" (58);
-------------------------------------------------------------
(54)Патриарх цитирует Ключевского: "Ворота лавры Пре­подного затворятся и лампады погаснут над его гробницей только тогда, когда мы растратим без остатка весь духовный нравственный запас, завещанный нам нашими великими строите­лями земли Русской, как Преподобный Сергий". Не думал Клю­чевский, что эта растрата совершится почти при его жизни.
Патриарх просил приема у Председателя Совета Народных Комиссаров, чтоб уговорить не трогать лавру и мощи, ведь от­делена же церковь от государства! Отвечено было, что Предсе­датель занят обсуждением важных дел и свидание не может сос­тояться в ближайщие дни.
Ни - в позднейшие.
(55)Крыленко, стр. 34.
(56)Ленин, 5 изд., т. 51 , стр. 48.
(57)"В.И.Ленин и А.М.Горький" - изд.АН,М,1961,стр.263.
(58)Ленин, 4 изд.т. 26, стр. 373.
считал, что она всегда недомысливает, что она изменила рабо­чему делу. (Но именно рабочему делу - диктатуре рабочих - когда она присягала?)
Эту насмешку над интеллигенцией, это презрение к ней потом уверенно перехватили публицисты 20-х годов, и газеты 20-х годов, и быт, и наконец - сами интеллигенты, прокляв­шие свое вечное недомыслие, вечную двойственность, вечную беспозвоночность, и безнадежное отставание от эпохи.
И справедливо же! Вот рокочет под сводами Верхтриба го­лос Обвинительной Власти и возвращает нас на скамью:
"Этот общественный слой... подвергся за эти годы испы­танию всеобщей переоценки". Да-да, переоценки, так часто го­ворилось тогда. И как же прошла переоценка? А вот: "Русская интеллигенция, войдя в горнило Революции с лозунгами наро­довластия (а все-таки было что-то!), вышла из нее союзником черных (даже не белых!) генералов, наемным (!) и послушным агентом европейского империализма.Интеллигенция попрала свои знамена (как в армии ,да?) и забросала их грязью".(59)
Ну, как нам не надорваться в раскаянии? Ну, как нам не расцарапать грудь когтями?..
И только потому "нет нужды добивать отдельных ее предс­тавителей", что "эта социальная группа отжила свой век".
На раскрыве ХХ столетия! Какая мощь предвидения! О, на­учные революционеры! (Добивать однако пришлось. Еще все 20-е годы добивали и добивали.)
С неприязнью осматриваем мы 28 лиц союзников черных ге­нералов, наемников европейского империализма. Особенно шиба­ет нам в нос этот Центр - тут и Тактический Центр, тут и На­циональный Центр, тут и Правый Центр (а в память из процес­сов двух десятилетий лезут Центры, Центры и Центры, то ин­женерные, то меньшевистские, то троцкистско-зиновьевские, то право-бухаринские, и все разгромлены, и все разгромлены, и только потому мы с вами еще живы). Уж где Центр, там конечно рука империализма.
Правда, от сердца несколько отлегает, когда мы слышим далее, что судимый сейчас Тактический Центр не был организа­цией, что у него не было: 1.устава;2.программы;3.членских взносов. А что же было? Вот что: они в с т р е ч а л и с ь! (Мурашки по спине.) Встречаясь же, ознакамливались с точкой зрения друг друга!(Ледяной холод.)
Обвинения очень тяжелые и поддержаны уликами: на 28 об­виняемых 2 (две) улики .(60) Это - два письма отсутствующих (они за границей) деятелей: Мякотина и Федорова. Отсутствую­щих, но до Октября состоявших в тех же разных Комитетах, что и присутствующие, и это дает нам право отождествить отсутст­вующих и присутствующих. А письма вот о чем: о расхождениях с Деникиным по таким маленьким вопросам, как крестьянский (нам не говорят, но очевидно: советуют Деникину отдать землю крестьянам), еврейский (очевидно: не возвращаться к прежним стеснениям), федеративно-национальный (уже ясно), админист­ративного управления (демократия, а не диктатура) и другие. И какой же вывод из улик? Очень простой: тем самым доказана переписка и единство присутствующих с Деникиным! (Б-р-р... гав-гав!)
Но есть и прямые обвинения присутствующим: обмен инфор-
(59)Крыленко, стр. 54
(60)стр.38.
мацией со своими знакомыми, проживавшими на окраинах (в Кие­ве, например), не подвластных центральной советской власти! То есть, допустим, раньше это была Россия, а потом в интере­сах мировой революции мы тот бок уступили Германии, а люди продолжают записочки посылать: как там, Иван Иваныч, живе­те?... а мы вот как... И М.М. Кишкин (член ЦК кадетов) даже со скамьи подсудимых нагло оправдывается: " человек не хочет быть слепым и стремится узнать все, что делается всюду".
Узнать ВСЕ, что делается ВСЮДУ??. Не хочет быть сле­пым??.. Так справедливо же квалифицирует их действие обвини­тель как предательство! предательство по отношению к Советс­кой Власти!!
Но вот самые страшные их действия: в разгар гражданской войны они... писали труды, составляли записки, проекты. Да, "знатоки государственного права, финансовых наук, экономи­ческих отношений, судебного дела и народного образования", они писали труды! (И, как легко догадаться, нисколько при этом не опираясь на предшествующие труды Ленина, Троцкого и Бухарина...) Проф. С.А. Котляревский - о федеративном уст­ройстве России, В.И. Стемпковский - по аграрному вопросу (и, вероятно, без коллективизации..), В.С.Муралевич - о народном образовании в будущей России, Н.Н.Виноградарский - об эконо­мике. А (великий) биолог Н.К. Кольцов (ничего не видавший от родины, кроме гонений и казни) разрешал этим буржуазным ки­там собираться для бесед у него в институте. (Сюда же угодил и Н.Д.Кондратьев, которого в 1931 г. окончательно засудят по ТКП.)
Обвинительное наше сердце так и прыгает из груди опере­жая приговор. Ну, какую такую кару вот этим генеральским подручным? Одна им кара - р а с с т р е л! Это не требование обвинителя - это уже приговор трибунала! (Увы, смягчили по­том: концентрационный лагерь до конца гражданской войны.)
В том-то и вина подсудимых, что они не сидели по своим углам, посасывая четвертушку хлеба, "они столковывались и сговаривались между собой, каков должен быть государственный строй после падения советского?"
На современном научном языке это называется: они изуча­ли альтернативную возможность.
Грохочет голос обвинителя, но какая-то трещинка слышит­ся нам, как будто он глазами шнырнул по кафедре, ищет еще бумажку? цитатку? Мгновение! надо на цирлах подать! из дру­гого процесса? неважно! не эту ли, Николай Васильич, пожай­луста:
"для нас... понятие истязания заключается уже в самом факте содержания политических заключенных в тюрьме..."
Вот что! Политических держать в тюрьме - это истязание! И это говорит обвинитель! - какой широчайший взгляд! Восхо­дит новая юрисдикция! дальше,
"... Борьба с царским правительством была их [полити­ческих] второй натурой и не бороться с царизмом они не мог­ли!"(61)
Как не могли не изучать альтернативных возможностей?.. Может быть, мыслить - это первая натура интеллигента?
Ах, не ту цитату подсунули по неловкости! Вот кон­фуз!.. Но Николай Васильевич уже в своей руладе:
"И даже если бы обвиняемые здесь, в Москве, не ударили пальцем о палец - (оно как-то похоже, что так и было...) -
(61)Крыленко, стр.17.
все равно:... в такой момент даже разговоры за чашкой чая,
какой строй должен сменить падающую якобы Советскую власть,
является контрреволюционным актом... Во время гражданской
войны преступно не только действие [против советской власти]
... преступно само бездействие." (62)
Например, петроградские интеллигенты решили в случае прихода Юденича "прежде всего озаботиться созывом демократи­ческой городской думы" (т.е., чтобы отстоять ее от генераль­ской диктатуры.)
Крыленко: - Мне хотелось бы им крикнуть:" Вы обязаны были думать прежде всего - как бы лечь костьми, но не допус­тить Юденича!!"
А они - не легли.
(Впрочем, и Николай Васильевич не лег.)
А еще также есть подсудимые, кто был осведомлен! и - молчал. ("Знал-не сказал" по-нашенскому.)
А вот уже не бездействие, вот уже активное преступное действие: через Л.Н. Хрущеву, члена политического Красного Креста (тут же и она, на скамье), другие подсудимые помогали бутырским заключенным деньгами (можно себе представить этот поток капиталов - на тюремный ларек!) и вещами (да еще, гля­ди, шерстяными?).
Нет меры их злодеяниям! Да не будет же удержу и проле­тарской каре!
Как при падающем киноаппарате, косой неразборчивой лен­той проносятся перед нами двадцать восемь дореволюционных мужских и женских лиц. Мы не заметили их выражения! - они напуганы? презрительны? горды?
Ведь их ответов нет! ведь их последних слов нет! - по техническим соображениям... Покрывая эту недостачу, обвини­тель напевает нам: "Это было сплошное самобичевание и раска­яние в совершенных ошибках. Политическая невыдержанность и промежуточная природа интеллигенции... - (да-да, еще вот это: промежуточная природа!) - ...в этом факте всецело оп­равдала ту марксистскую оценку интеллигенции, которая всегда давалась ей большевиками." (63)
Не знаю. Может быть, самобичевались. Может быть нет. Может УЖЕ поддались жажде сохранить жизнь во что бы то ни стало. Может ЕЩЕ сохранили старое достоинство интеллигенции. Не знаю.
А кто эта женщина молодая промелькнула?
Это - дочь Толстого, Александра. Спросил Крыленко: что она делала на этих беседах? Ответила: "Ставила самовар!" - Три года концлагеря!
Так восходило солнце нашей свободы. Таким упитанным ша­луном рос наш октябренок-Закон.
Мы теперь совсем не помним этого.
_______________________
-------------------------------------------------------------
(62)стр. 39.
(63)Крыленко,стр.8
-232-
1Х.
ЗАКОН МУЖАЕТ
Наш обзор уже затянулся. А ведь мы еще и не начинали.
Еще все главные, еще все знаменитые процессы впереди. Но ос­новные линии уже промечаются.
Посопутствуем нашему закону еще и в пионерском возрасте. Упомянем давно забытый и даже не политический
е)п р о ц е с с Главтопа (май 1921 г.) - за то, что он касался и н ж е н е р о в , или спецов, как говорилось тог­да.
Прошла жесточайшая из четырех зим гражданской войны, когда уж вовсе не осталось, чем топить, и поезда не дотяги­вали до станций, и в столицах был холод и голод и волна за­водских забастовок (теперь вычеркнутых из истории). Кто ж виноват? - знаменитый вопрос: КТО ВИНОВАТ?
Ну, конечно, не Общее Руководство. Но даже и не Мест­ное! - вот важно. Если "товарищи, часто пришедшие со сторо­ны" (коммунисты-руководители) не имели правильного представ­ления о деле, то для них "наметить правильный подход к воп­росу" должны были спецы! (1)Так значит: " не руководители виноваты... - виновны те, кто высчитывал, пересчитывал и составлял план" (как накормить и натопить полями). Виноват не кто заставлял, а кто составлял! Плановость обернулась ду­тостью - спецы и виноваты. Что цифры не сошлись - "это вина спецов, а не Совета Труда и Обороны", даже "и не ответствен­ных руководителей Главтопа".(2)Нет ни угля, ни дров, ни неф­ти - это спецами "создано запутанное, хаотическое положе­ние". И их же вина, что они не выстаивали против срочных те­лефонограмм Рыкова - и выдавали, и отпускали кому-то не по плану.
Во всем виноваты спецы! Но не беспощаден к ним проле­тарский суд, приговоры мягки.Конечно, в пролетарских ребрах сохраняется нутряная чужость к этим проклятым спецам, -одна­ко, без них не потянешь, все в развале.И Трибунал их не тра­вит, даже говорит Крыленко, что с 1920 г. "о саботаже нет речи". Спецы виноваты, да, но они не по злости, а просто - путаники, не умеют лучше, не научились работать при капита­лизме, или просто эгоисты и взяточники.
Так в начале восстановительного периода намечен удиви­тельный пунктир снисходительности к инженерам.
Богат был гласными судебными процессами 1922 год - пер­вый мирный год, так богат, что вся эта наша глава почти и уйдет на один этот год. (Удивятся: война прошла - и такое оживление судов? Но ведь и в 1945-м и в 1948-м Дракон ожи­вился чрезвычайно. Нет ли тут самой простой закономерности?)
И в начале того года не упустим
ж) Дело о самоубийстве инженера Ольденборгера (Верхтриб, февраль 1922) - никем уже не помнимый, незначительный и сов­сем не характерный процесс. Потому не характерный, что объем его - одна единственная человеческая жизнь, и она уже окон­чилась. А если б не окончилась, то именно тот инженер, да с ним человек десять, образуя центр, и сидели бы перед Верхтри­бом, и тогда процесс был бы вполне характерный. А сейчас на скамье - видный партийный товарищ Седельников, да два рабкри­новца, да два профсоюзника. Но, как дальняя лопнувшая струна
-------------------------------------------------------------
(1)Крыленко, стр. 381
(2)Стр. 382-383
у Чехова, что-то щемящее есть в этом процессе раннего пред­шественника шахтинцев и "промпартии".
В.В.Ольденборгер тридцать лет проработал на московском водопроводе и стал его главным инженером видмо еще с начала века. Прошел Серебряный Век искусства, четыре Государствен­ных Думы, три войны, три революции - а вся Москва пила воду Ольденборгера. Акмеисты и футуристы, реакционеры и революци­онеры, юнкера и красногвардейцы, СНК,ЧК и РКИ - пили чистую холодную воду Ольденборгера. Он не был женат, у него не было детей, во всей жизни его был - только этот один водопровод. В 1905 г. он не допустил на водопровод солдат охраны - " по­тому что солдатами могут быть по неловкости поломаны трубы или машины". На второй день февральской революции он сказал своим рабочим, что революция кончилась, хватит, все по мес­там, вода должна идти. И в московских октябрьских боях была у него одна забота: сохранить водопровод. Его сотрудники за­бастовали в ответ на большевистский переворот, пригласили его. Он ответил: " с технической стороны я, простите, не бастую. А в остальном... в остальном я, ну да, бастую." Он принял для бастующих деньги от стачечной комиссии, выдал расписку, но сам побежал добывать муфту для испортившейся трубы.
И все равно он враг! Он вот что сказал рабочему: "Со­ветская власть не продержится и двух недель". (Есть новая преднэповская установка, и Крыленко разрешает себе пооткро­венничать с Верхтрибом: "Так думали тогда не только спецы - так думали не раз и мы".(3)
И все равно он враг! Как сказал нам товарищ Ленин: для наблюдения за буржуазными специалистами нуждаемся в стороже­вом псе РКИ.
Двух таких сторожевых псов стали постоянно держать при Ольденборгере. (Один из них - плут-конторщик водопровода Ма­каров-Землянский, уволенный "за неблаговидные поступки", по­дался в РКИ "потому, что там лучше платят", поднялся в Цент­ральный Наркомат, потому, что "там оплата еще лучше" - и от­туда приехал контролировать своего бывшего начальника, мстить обидчику от всего сердца.) Ну, и местком не дремал, конечно - этот лучший защитник рабочих интересов. Ну, и ком­мунисты же возглавили водопровод. "Только рабочие должны стоять у нас во главе, только коммунисты должны обладать всей полнотой руководства, - правильность этой позиции подт­вердилась и данным процессом". (4) Ну, и московская же пар­тийная организация глаз не спускала с водопровода. (А за ней сзади - еще ЧК) "На здоровом чувстве классовой неприязни строили мы в своей время нашу армию; во имя ее же ни одного ответственного поста мы не поручаем людям не нашего лагеря, не приставив к ним... комиссара." 5) Сразу стали все главно­го инженера поправлять, направлять, учить, и без его ведома перемещать технический персонал ("рассосали все гнездо дель­цов").
И все равно водопровода не спасли! Дело не лучше стало идти, а хуже! - так умудрилась шайка инженеров исподтишка проводить злой умысел. Более того: переступив свою промежу­точную интеллигентскую природу, из-за которой никогда в жиз­ни он резко не выражался, Ольденборгер осмелился назвать
-------------------------------------------------------------
(3)Крыленко, стр. 439, курсив мой.
(4)Крыленко, стр.433
(5)Стр. 434
действия нового начальника водопровода Зенюка ("фигуры глу­боко-симпатичной" Крыленке " по своей внутренней структуре")
- самодурством!
Вот тогда-то ясно стало, что "инженер Ольденборгер соз­нательно предает интересы рабочих и является прямым и откры­тым противником диктатуры рабочего класса". Стали зазывать на водопровод проверочные комиссии - однако, комиссии нахо­дили, что все в порядке и вода идет нормально. Рабкриновцы на этом не помирились, они сыпали и сыпали доклады в РКИ. Ольденборгер просто хотел "разрушить, испортить, сломать во­допровод в политических целях", да не умел это сделать. Ну, в чем могли - мешали ему, мешали расточительному ремонту котлов или замене деревянных баков на бетонные. Вожди рабо­чих стали въявь говорить на собраниях водопровода, что их главный инженер - "душа организованного технического сабота­жа" и надо не верить ему и во всем сопротивляться.
И все равно работа не исправилась, а пошла хуже!...
И что особенно ранило "потомственную пролетарскую пси­хологию "рабкриновцев и профсоюзников - что большинство ра­бочих на водокачках, "зараженные мелко-буржуазной психологи­ей", стояли на стороне Ольденборгера и не видели его сабота­жа. А тут еще подоспели выборы в Моссовет, и от водопровода рабочие выдвинули кандидатуру Ольденборгера, которой партя­чейка, разумеется, противопоставила партийную кандидатуру. Однако, она оказалась безнадежной из-за фальшивого авторите­та главного инженера среди рабочих. Тем не менее комячейка послала в райком, во все инстанции и объявила на общем соб­рании свою резолюцию:"Ольденборгер - центр и душа саботажа, в Моссовете он будет нашим политическим врагом!" Рабочие от­ветили шумом и криками "неправда!", "врете!" И тогда секре­тарь парткома товарищ Седельников прямо объявил в лицо тыся­чеголовому пролетариату: "С такими черносотенцами я и гово­рить не хочу!", в другом месте, мол, поговорим.
Приняли такие партийные меры: исключили главного инже­нера из... коллегии по управлению водопроводом, но создали для него постоянную обстановку следствия, непрерывно вызыва­ли его в многочисленные комиссии и подкомиссии, допрашивали и давали задания к срочному исполнению. Каждую его неявку заносили в протоколы "на случай будущего судебного процес­са". Через Совет Труда и Обороны (председатель - товарищ Ле­нин) добились назначения на водопровод "Чрезвычайной Тройки" (Рабкрин, Совет Профсоюзов и т.Куйбышев).
А вода уже четвертый год все шла по трубам, москвичи пили и ничего не замечали...
Тогда т.Седельников написал статью в "Экономическую жизнь": "в виду волнующих общественное мнение слухов о ка­тастрофическом состоянии водопровода" он сообщил много новых тревожных слухов и даже: что водопровод качает воду под зем­лю и сознательно подмывает фундамент всей Москвы" (заложен­ный еще Иваном Калитой). Вызвали комиссию Моссовета. Она нашла: "состояние водопровода удовлетворительное, техничес­кое руководство рационально". Ольденборгер опроверг все об­винения. Тогда Седельников благодушно: " я ставил своей за­дачей сделать шум вокруг вопроса, а дело спецов разобраться в этом вопросе".
И что ж оставалось рабочим вождям? Какое последнее, но верное средство? Донос в ВЧК! Седельников так и сделал! Он "видит картину сознательного разрушения водопровода Ольден­боргером", у него не вызывает сомнения " наличие на водопро­воде, в сердце Красной Москвы, контрреволюционной организа­ции". К тому ж и: катастрофическое состояние Рублевской башни!
Но тут Ольденборгер допускает бестактную оплошность, беспозвоночный и промежуточный интеллигентский выпад: ему "зарезали" заказ на новые заграничные котлы (а старых в Рос­сии починить невозможно) - и он кончает с собой. (Слишком много для одного, да ведь еще и не тренированы.)
Дело не упущено, контреволюционную организацию можно найти и без него, рабкриновцы берутся всю ее выявить. Два месяца идут какие-то глухие маневры. Но дух начинающегося НЭПа таков, что "надо дать урок и тем и другим". И вот - процесс Верховного Трибунала. Крыленко вмеру суров. Крыленко вмеру неумолим. Он понимает: "Русский рабочий, конечно, был прав, когда в каждом не своем видел скорее врага, чем дру­га", (6) но: "при дальнейшем изменении нашей практической и общей политики, может быть, нам придется идти еще на боль­шие уступки, отступать и лавировать; быть может, партия ока­жется принужденной избирать тактическую линию, против кото­рой станет возражать примитивная логика честных самоотвер­женных борцов". (7)
Ну, правда, рабочих, свидетельствующих против т.Седель­никова и рабкриновцев, трибунал "третировал с легкостью". И бестревожно отвечал подсудимый Седельников на угрозы обвини­теля: "Товарищ Крыленко! Я знаю эти статьи; но ведь здесь не классовых врагов судят, а эти статьи относятся к врагам класса".
Однако, и Крыленко сгущает бодро. Заведомо ложные доно­сы государственным учреждениям... при увеличивающих вину об­стоятельствах (личная злоба, сведение личных счетов).. ис­пользование служебного положения... политическая безответст­венность... злоупотребление властью, авторитетом советских работников и членов РКП (б) ... дезорганизация работы на во­допроводе.. ущерб Моссовету и Советской России, потому что мало таких специалистов... заменить невозможно... "Не будем уже говорить об индивидуальной личной утрате... В наше вре­мя, когда борьба представляет главное содержание жизни, мы как-то привыкли мало считаться с этими невозвратимыми утра­тами... (8) Верховный Революционный Трибунал должен сказать свое веское слово... Уголовная кара должна лечь со всей су­ровостью!.. Мы не шутки пришли шутить!.."
Батюшки, что ж им теперь? Неужели...? Мой читатель при­вык и подсказывает: ВСЕХ РАС...
Совершенно верно. Всех рас-смешить: ввиду чистосердеч­ного раскаяния подсудимых приговорить их к... общественному порицанию!
Две правды...
А Седельникова будто бы - к одному году тюрьмы.
Разрешите не поверить.
О, барды 20-х годов, кто представляет их светлым бурле­нием радости!даже краем коснувшись, даже детством коснувшись
- ведь их не забыть. Эти хари, эти мурлы, травившие инжене­ров - в 20-е годы они и отъедались.
Но видим теперь, что и с 18-го...
(6)Крыленко,стр.435
(7)Крыленко,стр.438
(8)Стр.458
-236-
*
* *
В двух следующих процессах мы несколько отдохнем от на­шего излюбленного обвинителя: он занят подготовкой к большо­му процессу эсеров.(9) Этот грандиозный процесс уже заранее вызвал волнение в Европе, и спохватился Наркомюст: ведь че­тыре года судим, а уголовного кодекса нет, ни старого, ни нового. Наверно, и забота о кодексе не миновала Крыленку: надо было заранее все увязывать.
Предстоявшие же церковные процессы были внутренние, прогрессивную Европу не интересовали, и можно было провер­нуть их без кодекса.
Мы уже видели, что отделение церкви от государства по­нималось государством так, что сами храмы и все, что в них навешено, наставлено и нарисовано, отходят к государству, а церкви остается лишь та церковь, что в ребрах, согласно Свя­щенному Писанию. И в 1918 г., когда политическая победа ка­залась уже одержанной, быстрее и легче, чем ожидалось, прис­тупили к церковным конфискациям. Однако этот наскок вызвал слишком большое народное возмущение. В разгоравшуюся граж­данскую войну неразумно было создавать еще внутренний фронт против верующих. Пришлось диалог коммунистов и христиан пока отложить.
В конце же гражданской войны, как ее естественное пос­ледствие, разразился небывалый голод в Поволжьи. Так как он не очень украшает венец победителей в этой войне, то о нем и буркают у нас не более, как по две строки. А голод этот был
- до людоедства, до поедания родителями собственных детей - такой голод, какого не знала Русь и в Смутное Время (ибо тогда, как свидетельствуют историки, выстаивали по нескольку лет под снегом и льдом неразделанные хлебные зароды). Один фильм об этом голоде может быть переосветил бы все, что мы видели и все, что мы знаем о революции и гражданской войне. Но нет ни фильмов, ни романов, ни статистических исследова­ний - это стараются забыть, это не красит. К тому ж и п р и ч и н у всякого голода мы привыкли сталкивать на кула­ков, - а среди всеобщей смерти кто ж были кулаки? В.Г. Коро­ленко в "Письмах к Луначарскому" (10) (вопреки обещанию пос­леднего, никогда у нас не изданных) объясняет нам повальное выголаживание и обнищание страны: это - от падения всякой производительности (трудовые руки заняты оружием) и от паде­ния крестьянского доверия и надежды хоть на малую долю уро­жая оставить себе. Да когда-нибудь кто-нибудь подсчитает и те многомесячные многовагонные продовольственные поставки по Брестскому миру - из России, лишившейся языка протеста, и даже из областей будущего голода - в кайзеровскую Германию, довоевывающую на Западе.
Прямая и короткая причинная цепочка: потому поволжане ели своих детей, что невтерпеж нам было няньчиться с Учреди­тельным Собранием.
Но гениальность политика в том, чтоб извлечь успех и из народной беды. Это озарением приходит - ведь три шара ложат­ся в лузы одним ударом: пусть попы и накормят теперь По­волжье! ведь они - христиане, они - добренькие!
1)откажут - и весь голод переложим на них, и церковь
(9)Провинциальные процессы эсеров, вроде Сартовского 1919 г., были и раньше.
(10)Париж, 1922 и Самиздат, 1967г.
разгромим;
2)согласятся - выметем храмы;
3)и во всех случаях пополним валютный запас.
Да вероятно догадка была навеяна действиями самой церк­ви. Как показывает патриарх Тихон, еще в августе 1921 года, в начале голода, церковь создала епархиальные и всероссийс­кие комитеты для помощи голодающим, начали сбор денег. Но допустить прямую помощь от церкви и голодающему в рот значи­ло подорвать диктатуру пролетариата. Комитеты запретили, а деньги отобрали в казну. Патриарх обращался за помощью и к папе Римскому и к архиепископу Кентерберийскому, -но и тут оборвали его, разъяснив, что вести переговоры с иностранцами уполномочена только советская власть. Да и не из чего разду­вать тревогу: писали газеты, что власть имеет все средства справиться с голодом и сама.
А на Поволжьи ели траву, подметки и грызли дверные ко­сяки. И наконец в декабре 1921 г. Помгол (государственный комитет помощи голодающим) предложил церкви: пожертвовать для голодающих церковные ценности - не все, но не имеющие богослужебного канонического употребления. Патриарх согла­сился, Помгол составил инструкцию: все пожертвования - толь­ко добровольно! 19 февраля 1922 г. патриарх выпустил посла­ние: разрешить приходским советам жертвовать предметы, не имеющие богослужебного значения.
И так все опять могло распылиться в компромиссе, обво­лакивающем пролетарскую волю, как когда-то с Учредительным Собранием хотели, как во всех европейских говорильнях.
Мысль - удар молнии! Мысль - декрет! Декрет ВЦИК 26 февраля: изъять из храмов в с е ценности - для голодающих! Патриарх написал Калинину - тот не ответил. Тогда 28 февраля патриарх издал новое, роковое послание: с точки зрения церк­ви подобный акт - святотатство, и мы не можем одобрить изъя­тия.
Из полустолетнего далека легко теперь упрекнуть патри­арха. Конечно, руководители христианской церкви не должны были отвлекаться мыслями: а нет ли у советской власти других ресурсов или кто довел Волгу до голода: не должны были дер­жаться за эти ценности, совсем не в них предстояло возник­нуть (если предстояло) новой крепости веры. Но и надо предс­тавить себе положение этого несчастного патриарха, избранно­го уже после Октября, короткие годы руководившего церковью только теснимой, гонимой, расстреливаемой - и доверенной ему на сохранение.
И тут же в газетах началась беспроигрышная травля пат­риарха и высших церковных чинов, удушающих Поволжье костля­вой рукой голода! И чем тверже упорствовал патриарх, тем слабей становилось его положение. В марте началось движение и среди духовенства - уступить ценности, войти в согласие с властью. Опасения, которые здесь оставались, выразил Калини­ну епископ Антонин Грановский, вошедший в ЦК Помгола: "веру­ющие тревожатся, что церковные ценности могут пойти на иные, узкие и чуждые их сердцам цели". (Зная общие принципы Пере­дового Учения, опытный читатель согласится что это - очень вероятно. Ведь нужды Коминтерна и освобождающегося Востока не менее остры, чем поволжские.)
Также и петроградский митрополит Вениамин пребывал в бессомненном порыве: "это - Богово, и мы все отдадим сами". Но не надо изъятия, пусть это будет вольная жертва. Он тоже хотел контроля духовенства и верующих: сопровождать церков­ные ценности до того момента, как они превратятся в хлеб для голодающих. Он терзался, как при всем этом не преступить и осуждающей воли патриарха.
В Петрограде как будто складывалось мирно. На заседении петроградского Помгола 5 марта 22 г. создалась по рассказу свидетеля даже радужная обстановка. Вениамин огласил: "Пра­вославная церковь готова все отдать на помощь голодающим" и только в насильственном изъятии видит святотатство. Но тогда изъятие и не понадобится! Председатель Помгола Канатчиков заверил, что это вызовет благожелательное отношение Советс­кой власти к церкви. (Как бы не так!) В теплом порыве все встали. Митрополит сказал: "Самая главная тяжесть - рознь и вражда. Но будет время - сольются русские люди. Я сам во главе молящихся сниму ризы с казанской Божьей матери, слад­кими слезами оплачу их и отдам". Он благословил большеви­ков-членов Помгола, и те с непокрытыми головами провожали его до подъезда."Петроградская правда" от 8,9 и 10 марта (11) подтверждает мирный и успешный исход переговоров, благожела­тельно пишет о митрополите. "В Смольном договорились, что церковные чаши, ризы в присутствии верующих будут перелиты в слитки".
И опять же вымазывается какой-то компромис! Ядовитые павры христианства отравляют революционную волю. Такое едине­ние и такая сдача ценностей не нужны голодающим Поволжья! Сменяется бесхребетный состав Петропомгола, газеты взлаивают на "дурных пастырей" и "князей церкви", и разъясняется цер­ковным представителям: не надо никаких ваших жертв! и ника­ких с вами переговоров! все принадлежит власти - и она возь­мет, что считает нужным.
И началось в Петрограде, как и всюду, принудительное изъятие со столкновениями.
Теперь были законные основания начать церковные процес­сы.(12)
з) М о с к о в с к и й ц е р к о в н ы й п р о ц е с с (26 апреля - 7 мая 1922 г.), в Политехническом музее, Мос-
ревтрибунал, председатель Бек, прокуроры Лунин и Лонгинов.
17 подсудимых, протоиереев и мирян, обвиненных в распростра­нении патриаршего воззвания. Это обвинение - важней самой сдачи или несдачи ценностей. Протоиерей А.Н. Заозерский в СВОЕМ ХРАМЕ ВСЕ ЦЕННОСТИ СДАЛ,но в принципе отстаивает пат­риаршье воззвание, считая насильственное изъятие святотатст­вом - и стал центральной фигурой процесса - и будет сейчас РАССТРЕЛЯН. (Что и доказывает: не голодающих важно накор­мить, а сломить в удобный час церковь.)
5 мая вызван в Трибунал свидетелем - патриарх Тихон. Хотя публика в зале - уже подобранная, подсаженная (в этом 1922 не сильно отличается от 1937-го и 1968-го), но так еще въелась закваска Руси и так еще пленкой закваска Советов, что при входе патриарха поднимается принять его благословле­ние больше половины присутствующих.
Тихон берет на себя всю вину за составление и рассылку воззвания. Председатель старается допытаться: да не может этого быть! да неужели своею рукой - и все строчки? да вы, наверное, только подписали, а кто писал? а кто советчики?
-------------------------------------------------------------
(11)Статьи "Церковь и голод", "Как будут изъяты церков­ные ценности".
(12)Материалы взяты мною из "Очерков по истории церков­ной смуты" Анатолия Левитина. Ч.1, Самиздат, 1962 и Записки допроса патриарха Тихона, том 5 Судебного дела.
-------------------------------------------------------------
И потом: зачем вы в воззвании упоминаете о травле, которую газеты ведут против вас? (Ведь травят вас, зачем же это слы­шать нам...) Что вы хотели выразить?
Патриарх: - Это надо спросить у тех, кто травлю подни­мал, с какой целью это поднимается?
Председатель: - Но ведь это ничего общего не имеет с религией!
Патриарх: - Это исторический характер имеет.
Председатель: - Вы употребили выражение, что пока вы с Помголом вели переговоры - за спиною был выпущен декрет?
Тихон: - Да.
Председатель: - Таким образом вы считаете, что Советс­кая власть поступила неправильно?
Сокрушительный аргумент! Еще миллионы раз нам его пов­торят в следовательских ночных кабинетах! И мы никогда не будем сметь так просто ответить, как
Патриарх: - Да.
Председатель: - Законы, существующие в государстве, вы считаете для себя обязательными или нет?
Патриарх: - Да, признаю, поскольку они не противоречат правилам благочестия.
(Все бы так отвечали! Другая была б наша история!)
Идет переспрос о канонике. Патриарх поясняет: если цер­ковь сама передает ценности - это не святотатство, а если отбирать помимо ее воли - святотатство. В воззвании не ска­зано, чтобы вообще не сдавать, а только осуждается сдача против воли.
(Так тем нам интересней - против воли!)
Изумлен председатель товарищ Бек: - Что же для вас в конце концов более важно - церковные каноны или точка зрения советского правительства?
(Ожидаемый ответ: - ... советского правительства.)
-Хорошо, пусть святотатство по канонам, - восклицает об­винитель, - но с точки зрения м и л о с е р д и я !!
(Первый раз и за 50 лет последний вспоминают на трибу­нале это убогое милосердие...)
Проводится и филологический анализ. "Святотатсво" от святот-тать.
Обвинитель: - Значит, мы, представители советской влас­ти - воры по святым вещам?
(Долгий шум в зале. Перерыв. Работа комендантских по­мощников.)
Обвинитель: - Итак, вы представителей советской власти, ВЦИК, называете ворами?
Патриарх: - Я привожу только каноны.
Далее обсуждается термин "кощунство". При изъятии из церкви Василия Кессарийского иконная риза не входила в ящик, и тогда ее топтали ногами. Но сам патриарх там не был?
Обвинитель: - Откуда вы знаете? Назовите фамилию того священника, который вам это рассказывал! (=мы его сейчас по­садим!)
Патриарх не называет.
Значит - ложь!
Обвинитель наседает торжествующе: - Нет, кто эту гнус­ную клевету распространил?
Председатель: - Назовите фамилии тех, кто топтал ризу ногами! (Они ведь при этом визитные карточки оставляли.)
-240-
Иначе Трибунал не может вам верить!
Патриарх не может назвать.
Председатель: - Значит, вы заявляете голословно!
Еще остается доказать, что патриарх хотел свергнуть со­ветскую власть. Вот как это доказывается: "агитация является попыткой подготовить настроение, чтобы в будущем подготовить и свержение".
Трибунал постановляет возбудить против патриарха уго­ловное дело.
7 мая выносится приговор: из семнадцати подсудимых - одиннадцать к расстрелу. (Расстреляют пятерых.)
Как говорил Крыленко, мы не шутки пришли шутить.
Еще через неделю патриарх отстранен и арестован. (Но это еще не самый конец. Его пока отвозят в Донской монастырь и там будут содержать в строгом заточении, пока верующие привыкнут к его отсутствию. Помните, удивлялся не так давно Крыленко: а какая опасность грозит патриарху?... Верно, ког­да подкрадется, не поможешь ни звоном, ни телефоном.)
Еще через две недели арестовывается в Петрограде и мит­рополит Вениамин. Он не был высокий сановник церкви, ни даже
- назначенным, как все митрополиты. Весною 1917 г. - впервые со времен древнего Новгорода - избрали митрополита в Москве и в Петрограде. Общедоступный, кроткий, частый гость на за­водах и фабриках, популярный в народе и в низшем духовенст­ве, их голосами и был избран Вениамин. Не понимая времени, задачею своей он видел свободу церкви от политики, "ибо в прошлом она много от нее пострадала". Этого-то митрополита и вывела на
и)П е т р о г р а д с к и й ц е р к о в н ы й п р о ц е с с (9 июня - 5 июля 1922 г.) Обвиняемых (в сопротивлении сдаче
церковных ценностей ) было несколько десятков человек, в том числе - профессора богословия, церковного права, архимандри­ты, священники и миряне. Председателю трибунала Семенову - 25 лет отроду (по слухам - булочник). Главный обвинитель - член коллегии Наркомюста П.А.Красиков - ровесник и краснояр­ский, а потом эмигрантский приятель Ленина, чью игру на скрипке Владимир Ильич так любил слушать.
Еще на Невском и на повороте с Невского что ни день густо стоял народ, а при провозе митрополита многие опуска­лись на колени и пели "Спаси, Господи, люди твоя!" (Само со­бою, тут же, на улице, как и в здании суда, арестовывали слишком ретивых верующих.) В зале большая часть публики - красноармейцы, но и те всякий раз вставали при входе митро­полита в белом клобуке. А обвинитель и трибунал называли его врагом народа (словечко уже было, заметим).
От процесса к процессу сгущаясь, уже очень чувствова­лось стесненное положение адвокатов. Крыленко ничего нам не рассказал о том, но тут рассказывает очевидец. Главу защит­ников Бобрищева-Пушкина самого посадить загремел угрозами Трибунал - и так это было уже в нравах времени, и так это было реально, что Бобрищев-Пушкин поспешил передать адвокату Гуровичу золотые часы и бумажник... А свидетеля профессора Егорова Трибунал и постановил тут же заключить под стражу за высказывания в пользу митрополита. Но оказалось, что Егоров к этому готов: с ним - толстый портфель, а в нем - еда, белье и даже одеяльце.
Читатель замечает, как суд постепенно приобретает зна­комые нам формы.
Митрополит Венимамин обвиняется в том, что злонамеренно вступил в соглашение с ... Советской властью и тем добился смягчения декрета об изъятии ценностей. Свое обращение к Помголу злонамеренно распространял в народе (Самиздат!). И действовал в согласии с мировой буржуазией.
Священник Красницкий, один из главных живоцерковников и сотрудник ГПУ, свидетельствовал, что священники сговорились вызвать на почве голода восстание против советской власти.
Были выслушаны свидетели только обвинения, а свидетели защиты не допущены к показания. (Ну, как похоже!... Ну, все больше и больше...)
Обвинитель Смирнов требовал "шестнадцать голов". Обви­нитель Красиков воскликнул: "Вся православная церковь - кон­трреволюционная организация. Собственно следовало бы поса­дить в тюрьму всю Церковь!"
(Программа очень реальная, она вскоре почти удалась. И хорошая база для ДИАЛОГА.)
Пользуемся редким случаем привести несколько сохранив­шихся фраз адвоката (С.Я.Гуровича), защитника митрополита:
-"Доказательства виновности нет, фактов нет, нет и об­винения... Что скажет история? (Ох, напугал! Да забудет и ничего не скажет!) Изъятие церковных ценностей в Петрограде прошло с полным спокойствием, но петроградское духовенство­на скамье подсудимых, и чьи-то руки подталкивают их к смер­ти. Основной принцип, подчеркиваемый вами - польза советской власти. Но не забывайте, что на крови мучеников растет цер­ковь. (А у нас не вырастет!)... Больше нечего сказать, но и трудно расстаться со словом. Пока длятся прения - подсудимые живы. Кончатся прения - кончится жизнь..."
Трибунал приговорил к смерти десятерых. Этой смерти они прождали больше месяца, до конца процесса эсеров (как если б готовили их расстреливать вместе с эсерами). После того ВЦИК шестерых помиловал, а четверо (митрополит Вениамин; архиман­дрит Сергий, бывший член Государственной Думы; профессор права Ю.П.Новицкий; и присяжный поверенный Ковшаров) расст­реляны в ночь с 12 на 13 августа.
Мы очень просим читателя не забывать о принципе провин­циальной множественности. Там, где было два церковных про­цесса, там было их двадцать два.
*
* *
К процессу эсеров очень торопились с уголовным кодек­сом: пора было уложить гранитные глыбы Закона! 12 мая, как договорились, открылась сессия ВЦИК, а с проектом кодекса все еще не успевали - он только подан был в Горки Владимиру Ильичу на просмотр. Шесть статей кодекса предусматривали своим высшим пределом расстрел. Это не было удовлетворитель­но. 15 мая на полях проекта Ильич добавил еще шесть статей, по которым также необходим расстрел (в том числе - по ст.69: пропаганда и агитация... в частности - призыв к пассивному противодействию правительству, к массовому невыполнению во­инской или налоговой повинности.)(13) И еще один случай рас­стрела: за неразрешенное возвращение из-за границы (ну, как все социалисты то и дело шныряли прежде). И еще одну кару, равную расстрелу: высылку за границу. (Предвидел Владимир Ильич то недалекое время, когда отбою не будет от рвущихся к нам из Европы, но выехать от нас на Запад никого нельзя бу-
-------------------------------------------------------------
(13)Т.е. как Выборгское воззвание, за что царское пра­вительство врезало по три месяца тюрьмы.
-------------------------------------------------------------
дет понудить добровольно.) Главный вывод Ильич так пояснил
наркому юстиции:
"Товарищ Курский! По-моему надо расширить применение расстрела... (с заменой высылкой за границу) ко всем видам деятельности меньшевиков, эсеров и т.п.; найти формулировку, ставящую эти деяния в связь с м е ж д у н а р о д н о й б у р ж у а з и е й" (курсив и разрядка Ленина).(14)
Расширить применение расстрела! - чего тут не понять? (Много ли выслали ?) Террор - это средство убеждения, (15) кажется ясно!
А Курский все же не допонял. Он вот чего, наверно, не дотягивал: как эту формулировку составить, как эту самую связь запетлять. И на другой день он приезжал к председателю СНК за разъяснениями. Эта беседа нам не известна. Но вдогон­ку, 17 мая, Ленин послал из Горок второе письмо:
"Т.Курский! В дополнение к нашей беседе посылаю вам набросок дополнительного параграфа Уголовного кодекса... Ос­новная мысль, надеюсь, ясна, несмотря на все недостатки чер­няка: открыто выставить принциапиальное и политически прав­дивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы.
Суд должен не устранить террор; обещать это было бы са­мообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принци­пиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и ре­волюционная совесть поставят условия применения на деле, бо­лее или менее широкого.
С коммунистическим приветом
Ленин" (16) Комментировать этот важный документ мы не бермся. Над
ним уместны тишина и размышление.
Документ тем особенно важен, что он - из последних зем­ных распоряжений еще не охваченного болезнью Ленина, важная часть его политического завещания. Через девять дней после этого письма его постигает первый удар, от которого лишь не­полно и ненадолго он оправится в осенние месяцы 1922 года. Быть может и написаны оба письма Курскому в том же светлом беломраморном будуаре-кабинетике, угловом 2-го этажа, где уже стояло и ждало будущее смертное ложе вождя.
А дальше прикладывается тот самый черняк, два варианта дополнительного параграфа, из которого через несколько лет вырастает и 58-4 и вся наша матушка 58-я Статья. Читаешь и восхищаешься: вот оно что значит ф о р м у л и р о в а т ь к а к м о ж н о ш и р е! вот оно что значит прменения б о л е е ш и р о к о г о! Читаешь и вспоминаешь, как ши­роко хватала родимая...
"...пропаганда или агитация, или участие в организации, или содействие (объективно содействующие или способные со­действовать)... организациям или лицам, деятельность которых имеет характер... "
Да дайте мне сюда Блаженного Августина, я его сейчас же в эту статью вгоню!
Все было, как надо, внесено, перепечатано, расстрел расширен - и сессия ВЦИК в 20-х числах мая приняла и поста-
-------------------------------------------------------------
(14) Ленин,Собр. соч. 5 изд., т.45, стр.189
(15)Ленин, Собр. соч.5 изд., т. 39, стр.404-405
(16)Ленин, Собр. соч.5 изд., т. 45, стр.190
новила ввести Уголовный Кодекс в действие с 1 июня 1922г.
И теперь на законнейшем основании начался двухмесячный
к)П р о ц е с с э с е р о в (8 июня - 7 августа 1922г.) Верховный Трибунал. Обычный председатель т.Карклин (хорошая
фамилия для судьи!) был для этого ответственного процесса,
за которым следил весь социалистический мир, заменен оборо­тистым Георгием Пятаковым. (Любит насмехаться запасливая судьба! - но ведь и время оставляет нам подумать! Пятнадцать лет оставила Пятакову...) Адвокатов не было - подсудимые, видные эсеры, защищали себя сами. Пятаков держался резко, мешал подсудимым высказываться.
Если бы мы с читателем не были уже достаточно подкова­ны, что главное во всяком судебном процессе не обвинение, не так называемая "вина", а - целесообразность, - может быть мы бы не сразу распахнувшеюся душой приняли этот процесс. Но целесообразность срабатывает без осечки: в отличие от мень­шевиков эсеры были сочтены еще опасными, еще нерассеянными, недобитыми - и для крепости новосозданной диктатуры (проле­тариата) целесообразно было их добить.
А не зная этого принципа можно ошибочно воспринять весь процесс как партийную месть.
Над обвинениями, высказанными в этом суде, невольно за­думаешься, перенося их на долгую, протяженную и всетянующую­ся историю государств. За исключением считанных парламентс­ких демократий в считанные десятилетия вся история государ­ств есть история переворотов и захватов власти. И тот, кто успевает сделать переворот проворней и прочней, от этой са­мой минуты осеняется светлыми ризами Юстиции, и каждый прош­лый и будущий шаг его - законен и отдан одам, а каждый прош­лый и будущий шаг его неудачливых врагов - преступен, под­лежит суду и законной казни.
Всего неделю назад принят уголовный кодекс - но вот уже пятилетнюю прожитую послереволюционную историю трамбуют в него. И двадцать, и десять, и пять лет назад эсеры были - соседняя по свержению царизма революционная партия, взявшая на себя (благодаря особенностям своей тактики террора) глав­ную тяжесть каторги, почти не доставшейся большевикам.
А теперь вот первое обвинение против них: эсеры - ини­циаторы Гражданской войны! Да, ее начали они, это - они на­чали! Они обвиняются, что в дни Октябрьского переворота воо­руженно воспротивились ему. Когда Временное правительство, ими поддерживаемое и отчасти ими составленное, было законно сметено пулеметным огнем матросов, - эсеры совершенно неза­конно пытались его отстоять (17) и даже на выстрелы отвечали выстрелами, и даже подняли юнкеров, состоявших у того, свер­гаемого правительства на военной службе.
Разбитые оружейно, они не покаялись и политически. Они не стали на колени перед СНК, объявившим себя правительством. Они продолжали упорствовать, что единственно законным было предыдущее правительство. Они не признали тут же краха своей двадцатилетней политической линии, (18) но попросили их по­миловать, распустить, перестать считать партией. (19)
-------------------------------------------------------------
(17)Другое дело - очень вяло пытались, тут же и колеба­лись, тут же и отрекались. Но в и н а их от этого не меньше.
(18)А крах-то конечно был, хотя выяснился не враз.
-244-
А вот и второе обвинение: они углубили пропасть Граж­данской войны тем, что 5 и 6 января 1918 г. выступили как демонстранты и тем самым бунтовщики против законной власти Рабоче-Крестьянского правительства: они поддерживали свое незаконное (избранное всеобщим свободным равным тайным и прямым голосованием) Учредительное Собрание против матросов и красногвардейцев, законно разгоняющих и то Собрание и тех демонстрантов. (А к чему доброму могли бы повести спокойные заседания Учредительного Собрания? - только к пожару трех­летней Гражданской войны. Потому-то и началась Гражданская война, что не все жители единовременно и послушно подчини­лись законным декретам Совнаркома).
Обвинение третье: они не признали Брестского мира - то­го законного и спасительного Брестского мира, который не от­рубал у России головы, а только часть туловища. Тем самым, устанавливает обвинительное заключение, налицо "все признаки государственной измены и преступных действий, направленных к вовлечению страны в войну".
Государственная измена! - она тоже перевертушка, ее как поставишь...
Отсюда же вытекает и тяжкое четвертое обвинение: летом и осенью 1918 года, когда кайзеровская Германия еле достаи­вала свои последние месяцы и недели против союзников, а Со­ветское правительство, верное Брестскому договору, поддержи­вало Германию в этой тяжелой борьбе поездными составами про­довольствия и ежемесячными золотыми уплатами - эсеры преда­тельски готовились (даже не готовились, а по своей манере больше о б с у ж д а л и : а что, если бы...) взорвать путь перед одним таким поездом и оставить золото на родине - то есть они "готовились к преступному разрушению нашего народ­ного достояния - железных дорог".
(Тогда еще не стыдились и не скрывали, что - да, выво­зилось русское золото в будущую империю Гитлера, и не навену­ло Крыленке с его двумя факультетами, историческим и юриди­ческим, и из помощников никто не подшепнул, что если рельсы стальные - народное достояние, то может быть и золотые слит­ки?..)
Из четвертого обвинения неумолимо вытягивается пятое: технические средства для такого взрыва эсеры намеревались приобрести на деньги, полученные у союзных представителей (чтобы не отдавать золота Вильгельму, они хотели взять день­ги у Антанты) - а это уже крайний предел предательства! (На всякий случай бормотнул Крыленко, что и со штабом Людендорфа эсеры были связаны, но не в тот огород перелетал камень, и покинули.)
Отсюда уже совсем недалеко до обвинения шестого: эсеры в 1918 г. были шпионами Антанты! Вчера революционеры - се­годня шпионы! - тогда это, наверно, звучало взрывно. С тех-то пор за много процессов набило оскомину до мордоворота.
Ну, и седьмое, десятое - это сотрудничество с Савинко­вым, или Филоненко, или кадетами, или "Союзом Возрождения" (еще был ли он...), и даже белоподкладчиками или даже белог­вардейцами.
-------------------------------------------------------------
(19) На тех же основаниях незаконны и все местные и ок­раинные правительства - Архангельское, Самарское, Уфимское или Омское, Украинское, Кубанское, Уральское или Закавказс­кие, поскольку они объявили себя правительствами уже п о с л е того, как объявил себя Совнарком.
-------------------------------------------------------------
Вот эта цепь обвинений хорошо протянута прокурором.
(20) Кабинетным ли высиживанием или внезапным озарением за кафедрою он находит здесь ту сердечно-состардательную, обви­нительно-дружескую ноту, на которой в последующих процессах будет вытягивать все увереннее и гуще, и которая в 37-м году даст ошеломляющий успех.Нота эта - найти единство между су­дящими и судимыми - и против всего остального мира. Мелодия эта играется на самой любимой струне подсудимого. С обвини­тельной кафедры эсерам говорят: ведь мы же с вами - револю­ционеры! (Мы!Вы и мы - это мы!) И как же вы могли так пасть, чтоб объединиться с кадетами? (да наверно сердце ваше разры­вается!) с офицерами? Учить белоподкладочников вашей разра­ботанной блестящей технике конспирации?
Нет у нас ответов подсудимых. Указал ли кто-нибудь из них на особый характер октябрьского переворота: объявить войну всем партиям сразу и тут же запретить им объединяться между собой ("тебя не гребут - не подмахивай")? Но ощущение почему-то такое, что потупились иные подсудимые, и действи­тельно разнялось у кого-то сердце: ну, как они могли так низко пасть? Ведь это сочувствие прокурора в светлом зале - оно очень пробирает узника, привезенного из темной камеры.
И еще такую, такую логическую тропочку находит Крыленко (очень она пригодится Вышинскому против Каменева и Бухари­на): входя с буржуазией в союзы, вы принимали от нее денеж­ную помощь. Сперва вы брали н а д е л о , только н а д е л о, ни в коем случае не для партийных целей - а где грань? Кто это разделит? Ведь д е л о - тоже партийная цель? Итак, вы докатились: вас, партию социалистов-революци­онеров, содержит буржуазия?! Да где же ваша революционная гордость?
Набралась обвинений мера полная и с присыпочкой - и уж мог бы Трибунал уходить на совещание, отклепывать каждому заслуженную казнь, - да вот ведь неурядица:
-все, в чем здесь обвинена партия эсеров,- относится к
1919 году;
-с тех пор, 27 февраля 1919 г., исключительно для эсе­ров была издана амнистия, прощающая им всю прошлую борбу против большевиков, если только они не будут впредь;
- И ОНИ С ТЕХ ПОР НЕ БОРОЛИСЬ!
- и на дворе 1922 год!
И как же выйти из положения?
Думано было об этом. Когда социалистический Интернацио­нал просил советское правительство остановиться, не судить своих социалистических собратьев, - думано.
Действительно, в начале 1919 г., в виду угрозы Колчака
и Деникина, эсеры сняли задачу восстания и с тех пор не ведут
вооруженной борьбы против большевиков. (И даже самарские
эсеры открыли коммунистическим братьям кусок колчаковского
фронта, из-за чего и амнистия-то пошла.) И даже тут на про­цессе, подсудимый Гендельман, член ЦК, сказал: "Дайте нам возможность пользоваться всей гаммой так называемых граждан­ских свобод - и мы не будем нарушать законов". (Дайте им, да еще "всей гаммой"! Вот краснобаи!..)
Мало того, что они не ведут борьбы - они признали власть Советов! (то есть, отреклись от своего бывшего Вре­менного, да и от Учредительного тоже). И только просят про­извести перевыборы этих советов со свободной агитацией пар-
(20)Вернули ему эту кличку.
тий.
Слышите? слышите? Вот оно! Вот оно где прорвалось враж­дебное буржуазное звериное рыло! Да нешто можно? Да ведь серьезный момент! Да ведь окружены врагами! (И через двад­цать, и через пятьдесят, и через сто лет так будет.) А вам - свободную агитацию партий, сукины дети?!
Люди политически трезвые, говорит Крыленко, могли в от­вет только рассмеяться только плечами пожать. Справедливо было решено: "немедленно всеми мерами государственной реп­рессии пресечь этим группам возможность агитировать против власти". (21) А именно: в ответ на отказ эсеров от вооружен­ной борьбы и на мирные их предложения - ВЕСЬ ЦК ЭСЕРОВ (кого ухватили ) ПОСАДИЛИ В ТЮРЬМУ!
Вот это по-нашему!
Но держа их (не три ли уже года?) в тюрьме, - надо было судить, что ли. А в чем обвинять? "Этот период не является в такой мере обследованным судебным следствием" - сетует наш прокурор.
Впрочем, одно-то обвинение было верное: в том же февра­ле 19 г. эсеры вынесли резолюцию (но не проводили в жизнь, - однако по новому уголовному кодексу это все равно): тайно агитировать в Красной армии, чтобы красноармейцы отказыва­лись участвовать в карательных экспедициях против крестьян.
Это было низкое коварное предательство революции! - от­говаривать от карательных экспедиций.
Еще можно было обвинить их во всем том, что говорила, писала и делала (больше говорила и писала) так называемая "Заграничная делегация ЦК" эсеров - те главные эсеры, кото­рые унесли ноги в Европу.
Но этого всего было маловато. И вот что было удумано: "многие из сидящих здесь подсудимых не подлежали бы обвине­нию в данном процессе, если бы не обвинения их в организации террористических актов!".. Когда, мол, издавалась амнистия 1919 года, "никому из деятелей советской юстиции не приходи­ло в голову", что эсеры организовали еще и террор против де­ятелей советского государства! (Ну, кому, в самом деле, в голову могло прийти, чтоб: эсеры - и вдруг террор? Да приди в голову - пришлось бы заодно и амнистировать! Или не прини­мать дыры в колчаковском фронте. Это просто счастье, что тог­да - в голову не приходило. Лишь когда понадобилось - тогда пришло.) А теперь э т о обвинение не амнистировано (ведь ам­нистирована только борьба) - и вот Крыленко предъявляет его!
А сколько, наверно, раскрылось! Сколько раскрылось!
Да прежде всего: что с к а з а л и вожди эсеров (22) еще в первые дни после Октябрьского переворота? Чернов (на 4
съезде с-р): что партия все свои силы "противопоставит вся­кому покушению на права народа, как она это делала" при ца­ризме. (А все помнят, как она делала.) Гоц: "Если Смольные самодержцы посягнут и на [Учр. Собр.]... партия с-р вспомнит о своей старой испытанной тактике".
Может быть и вспомнила, да не решилась. А судить уже как будто и можно.
"В этой области исследования", - жалуется Крыленко, - из-за конспирации "свидетельских показаний... будет мало". "Этим до чрезвычайности затруднена моя задача... В этой об­ласти [т.е. террора] приходится в некоторых моментах бродить
----------------------------------------------------------
(21)Крыленко, стр. 183
(22)А чего эти говоруны не высказали за жизнь!..
в потемках". (23)
Задача Крыленки тем затруднена, что террор против Со­ветской власти обсуждался на ЦК с-р в 1918 г. и был отверг­нут. И теперь, спустя годы, надо доказать, что эсеры сами себя обманывали.
Эсеры тогда говорили: не раньше, чем большевики перей­дут к казням социалистов. Или в 1920-м: если большевики по­сягнут на жизнь заложников-эсеров, то партия возьмется за оружие.(24)
Так вот: почему с оговорками? Почему не абсолютно отка­зались? Да как смели думать взяться за оружие! "Почему не было высказываний абсолютно отрицательного характера?" (То­варищ Крыленко, а может террор - их "вторая натура"?)
Никакого террора партия не проводила, это ясно даже из обвинительной речи Крыленки. Но натягиваются такие факты: в голове одного подсудимого был проект взорвать паровоз сов­наркомовского поезда при переезде в Москву - значит,ЦК вино­ват в терроре. А исполнительница Иванова с ОДНОЙ пироксили­новаой шашкой дежурила одну ночь близ станции - значит, по­кушение на поезд Троцкого и значит, ЦК виноват в терроре. Или: член ЦК Донской предупредил Ф.Каплан, что она будет ис­ключена из партии, если выстрелит в Ленина. Так- мало! Поче­му не - категорически запретили? (Или может быть: почему не донесли на нее в ЧК?)
Только то и нащипал Крыленко с мертвого петуха, что эсеры не приняли мер по прекращению индивидуальных террорис­тических актов своих безработных томящихся боевиков. Вот и весь их террор. (Да и те боевики не сделали ничего. Двое из них, Коноплева и Семенов с подозрительной готовностью обога­тили в 1922 г. своими добровольными показаниями ГПУ и теперь Трибунал, но не лепятся их показания к эсеровскому ЦК - и вдруг также необъяснимо этих заядлых террористов полностью освобождают. )
Все показания таковы, что их надо подкреплять подпорка­ми. Об одном свидетеле Крыленко разъясняет так: "если бы че­ловек хотел бы вообще выдумывать, то вряд ли этот человек выдумал бы так, чтобы случайно попасть как раз в точку". (25)(Очень сильно! Это можно сказать обо всяком подделанном показании.) Или (о Донском): неужели "заподозрить в нем су­губую проницательность - показать то, что нужно обвинению?" О Коноплевой наоборот: достоверность ее показания именно в том, что она не все показывает то, что необходимо обвинению. (Но достаточно для расстрела подсудимых). "Если мы поставим вопрос, что Коноплева выдумывает все это... то ясно: выду­мывать так выдумывать (он знает! - А.С.), уличать так ули­чать" (26) -а она вишь не до конца. А есть и так: "Подводить Коноплеву ни с того ни с сего под расстрел - едва ли Ефимову было нужно". (27) Опять правильно, опять сильно. Или еще сильней: "Могла ли произойти эта встреча? Такая возможность не исключена" .Не исключена? - значит, была! Катай-валяй!
Потом -"подрывная группа". Долго о ней толкуют, вдруг: "распущена за бездеятельностью". Так что ж уши забиваете?
-------------------------------------------------------------
(23)Стр. 236 (а язычек-то!)
(24)А других заложников пусть хоть и добивают...
(25)Крыленко, стр.251
(26)Стр. 253, (27)Стр. 258
-248-
Было несколько денежных экспроприаций из советских уч­реждений (оборачиваться-то не на что эсерам, квартиры сни­мать, из города в город ездить). Но раньше это были изящные благородные эксы, как выражались все революционеры. А теперь перед советским судом? - "грабеж и укрывательство краденого".
В обвинительных материалах процесса освещается мутным желтым немигающим фонарем закона вся неуверенная, заколеблен­ная, запетлившаяся история этой пафосно-говорливой, а по су­ти растерявшейся беспомощной и даже бездеятельной партии, никогда не возглавленной достойно. И каждое ее решение или нерешение, и каждое ее метание, порыв или отступление - те­перь обращаются и вменяются ей только в вину, в вину, в вину.
И если в сентябре 1921 г., за 10 месяцев до процесса, уже сидя в Бутырках, арестованный ЦК писал новоизбранному ЦК, что не на всякое свержение большевистской диктатуры он согласен, а только - через сплочение трудящихся масс и аги­тационную работу (то есть, и сидя в тюрьме, не согласен он освободиться ни террором, ни заговором!) так и это выворачи­вается им в первейшую вину: ага, значит, на свержение сог­ласны!
Ну, а если все-таки в свержении не виноваты, в терроре не виновны, экспроприаций почти нет, за все остальное давно прощены? Наш любимый прокурор вытягивает заветный запасец: "В крайнем случае недонесение есть состав преступления, ко­торый по отношению ко всем без исключения подсудимым имеет место и должен считаться установленным". (28)
Партия эсеров уже в том виновна, что НЕ ДОНЕСЛА НА СЕ­БЯ! Вот это без промаха! Это - открытие юридической мысли в новом кодексе, это - мощеная дорога, по которой покатят и покатят в Сибирь благородных потомков.
Да и просто, в сердцах выпаливает Крыленко, - "ожесто­ченные вечные противники" - вот кто такие подсудимые! А тог­да и без процесса ясно, что с ними надо делать.
Кодекс так еще нов, что даже главные контрреволюционные статьи Крыленко не успел запомнить по номерам - но как он сечет этими номерами! как глубокомысленно приводит и истол­ковывает их! - будто десятилетиями только на тех статьях и качается нож гильотины. И вот что особенно ново и важно: различения методов и средств, которые проводил старый царс­кий кодекс, у нас нет! Ни на квалификацию обвинения, ни на карательную санкцию они не влияют! Для нас намерение или действие- все равно! Вот была вынесена резолюция - за нее и судим. А там "проводилась она или не проводилась - это ника­кого существенного значения не имеет". (29) Жене ли в посте­ли шептал, что хорошо бы свергнуть советскую власть, или агитировал на выборах, или бомбы бросал - все едино! Наказа­ние - одинаково!!!
Как у провидчивого художника из нескольких резких угольных черт вдруг восстает желанный портрет - так и нам все больше выступает в набросках 1922 года - вся панорама 37-го, 45-го, 49-го.
Но - нет, еще не то - ПОВЕДЕНИЕ ПОДСУДИМЫХ. Они еще - не подученные бараны, они еще - люди! Мало, очень мало ска­зано нам, а понять можно. Иногда Крыленко по оплошности при­водит их слова, произнесенные уже здесь, на суде. Вот подсу­димый Берг "обвинял большевиков в жертвах 5 января" (расст-
-------------------------------------------------------------
(28)Крыленко, стр.305
(29)Стр. 185
рел демонстрантов в защиту Учредительного Собрания). А вот и
прямехонько, Либеров: "я признаю себя виновным в том, что в
1918 г. я недостаточно работал для свержения власти больше­виков". (30) И Евгения Ратнер о том же, и опять Берг: "счи­таю себя виновным перед рабочей Россией в том, что не смог со всей силой бороться с так называемой рабоче-крестьянской властью, но я надеюсь, что мое время еще не ушло". (Ушло, голубчик, ушло.)
Есть тут и старая страсть к звучанию фразы - но есть же и твердость!
Аргументирует прокурор: обвиняемые опасны Советской России, ибо считают благом все, что делали. "Быть может не­которые из подсудимых находят свое утешение в том, что ког­да-нибудь летописец будет о них или об их поведении на суде отзываться с похвалой".
И постановление ВЦИК уже после суда: они "на самом про­цессе оставили за собой право продолжать" прежнюю деятель­ность.
А подсудимый Гендельман -Грабовский (сам юрист) выде­лился на суде спорами с Крыленко о подтасовке свидетельских показаний, об "особых методах обращения со свидетелями до процесса" - читай: о явности обработки их в ГПУ. (Это уже все есть! все есть! - немного осталось дожать до идеала.) Оказывается: предварительное следствие велось под наблюдени­ем прокурора (Крыленки же) и при этом сознательно сглажива­лись отдельные несогласованности в показаниях. Есть показа­ния, впервые заявленные только перед Трибуналом.
Ну что ж, ну есть шероховатости. Ну, недоработки есть. Но в конце концов "нам надлежит с совершенной ясностью и хладнокровностью сказать... занимает нас не вопрос о том, как суд истории будет оценивать творимое нами дело". (31)
А шероховатости - учтем, исправим.
А пока, выворачиваясь, Крыленко - должно быть, первый и последний раз в советской юриспруденции - вспоминает о доз­нании! о первичном дознании, еще до следствия! И вот как это у него ловко выкладывается: то, что было без наблюдения про­курора и вы считали следствием - то было дознание, а то, что вы считаете переследствием под оком прокурора, когда увязы­ваются концы и заворачиваются болты - так это и есть следст­вие! Хаотические "материалы органов дознания, не проверенные следствием, имеют гораздо меньшую судебную доказательную ценность, чем материалы следствия", (32) когда направляют его умело.
Ловок, в ступе не утолчешь.
По-деловому говоря, обидно Крыленке полгода к этому процессу готовиться, да два месяца на нем гавкаться, да ча­сиков пятнадцать вытягивать свою обвинительную речь, тогда как все эти подсудимые " не раз и не два были в руках чрез­вычайных органов в такие моменты, когда эти органы имели чрезвычайные полномочия: но благодаря тем или иным обстоя­тельствам им удалось уцелеть" (33) - и вот теперь на Крылен­ке работа - тянуть их на законные расстрел.
Конечно, "приговор должен быть один - расстрел всех до одного!" (34) Но, великодушно оговаривается Крыленко, пос-
-------------------------------------------------------------
(30)Крыленко, стр. 103
(31)Стр. 325
(32)Стр. 238
(33)Крыленко, стр.322
кольку дело все-таки у мира на виду, сказанное прокурором
"не является указанием для суда", которое бы тот был "обя­зан непосредственно принять к сведению или исполнению".(35)
И хорош же тот суд, которому это надо объяснять!..
И Трибунал в своем приговоре проявляет дерзость: он из­рекает расстрел действительно не "всем до одного", а только четырнадцати человекам. Остальным - тюрьмы, лагеря, да еще на дополнительную сотню человек" выделяется дело производст­вом".
И - помните,помните, читатель: На Верховный Трубунал "смотрят все остальные суды Республики [он] дает им руководя­щие указания" (36), приговор Верхтриба используется "в ка­честве указующей директивы".(37) Скольких еще по провинции закатают - это уж вы смекайте сами.
А пожалуй всего этого процесса стоит кассация Президиума ВЦИК: утвердить расстрельный приговор, но исполнением приос­тановить. И дальнейшая судьба осужденных будет зависеть от поведения эсеров, оставшихся на свободе (очевидно - и загра­ничных). Если будут против нас - хлопнем этих.
На полях России уже жали второй мирный урожай. Нигде, кроме дворов ЧК, уже не стреляли (в Ярославле - Перухова, в Петрограде - митрополита Вениамина. И присно, и присно, и присно). Под лазурным небом, синими водами плыли за границу наши первые дипломаты и журналисты. Центральный Исполнитель­ный Комитет Рабочих и Крестьянских депутатов оставлял за па­зухой вечных з а л о ж н и к о в.
Члены правящей партии прочли шестьдесят номеров "Прав­ды" о поцессе (они все читали газеты) - и все говорили ДА, ДА, ДА. Никто не вымолвил НЕТ.
И чему они потом удивлялись в 37-м? На что жалова­лись?.. Разве не были заложены все основы бессудия- сперва внесудебной расправой ЧК, потом вот этими ранними процессами и этим юным Кодексом? Разве 1937-й не был тоже ЦЕЛЕСООБРАЗЕН (сообразен целям Сталина, а может быть и Истории)?
Пророчески же сорвалось у Крыленки, что не прошлое они судят, а будущее.
Лихо косою только первый взмах сделать.
*
* *
Около 20 августа 1924 г. перешел советскую границу Бо­рис Викторович Савинков. Он тут же был арестован и отвезен на Лубянку. (38)
-------------------------------------------------------------
(34)Стр. 326
(35)Стр.319
(36)Стр. 407
(37)Стр. 409
(38)Об этом возвращении много плелось догадок. Но вот недавно некий Ардаматский (явно связанный с архивами и лица­ми КГБ) напечатал с дутыми побрякушками претенциозной лите­ратуры, повидимоу историю, близкую к истине (журнал "Нева", 1967, N 11). Склонив к предательству одних агентов Савинкова и одурачив других, ГПУ через них закинуло верный крючок: здесь в России, томится большая подпольная организация, но нет достойного руководителя! Не придумать было крючка заце­пистей! Да и не могла смятенная жизнь Савинкова тихо окон­читься в Ницце. Он не мог не попытать еще одной схватки, не вернуться сам в Россию на гибель.
-------------------------------------------------------------
Следствие состояло из одного допроса - только добро­вольные показания и оценка деятельности. 23 августа уже было вручено обвинительное заключение. (Скорость невероятная, но это произвело эффект. Кто-то верно рассчитал: вымучивать из Савинкова жалкие ложные показания - только бы разрушило кар­тину достоверности).
В обвинительном заключении, уже отработанною выворотной терминологией, в чем только Савинков не обвинялся: "и после­довательный враг беднейшего крестьянства"; и "помогал рос­сийской буржуазии осуществлять империалистические стремле­ния" (то есть был за продолжение войны с Германией); и "сно­сился с представителями союзного командования" (это когда был управляющим военного министерства!); и "провокационно входил в солдатские комитеты" (то есть, избирался солдатски­ми депутатами); и уж вовсе курам насмех - имел "монархичес­кие симпатии".
Но это все - старое. А были и новые - дежурные обвине­ния всех будущих процессов: деньги от империалистов; шпионаж для Польши (Японию пропустили!..) и - цианистым калием хотел перетравить Красную армию (но ни одного красноармейца не от­равил).
26 августа начался процесс. Председателем был Ульрих (впервые его встречаем), а обвинителя не было вовсе, как и защиты.
Савинков мало и лениво защищался, почти не спорил об уликах. Он - лирически этот процесс понимал: это была его последняя встреча с Россией и последняя возможность объяс­ниться вслух. Покаяться. (Не в этих вмененных грехах - но в других.)
(И очень сюда пришлась, смущала подсудимого эта мело­дия: ведь мы же с вами - русские!.. вы и мы - это м ы! Вы любите Россию, несомненно, мы уважаем вашу любовь, - а разве не любим мы? Да разве мы сейчас и не есть крепость и слава России? А вы хотели против нас бороться? Покайтесь!.. )
Но чуднее всего был приговор: "применение высшей меры наказания не вызывается интересами охранения революционного правопорядка и, полагая, что мотивы мести не могут руково­дить правосознанием пролетарских масс" - заменить расстрел десятью годами лишения свободы.
Это - сенсационно было, это много тогда смутило умов: помягчение? перерождение? Ульрих в "Правде" даже объяснялся и извинялся, почему Савинкова помиловали. Ну, да ведь за 7 лет какая ж и крепкая стала Советская власть! - неужели она боится какого-то Савинкова! (Вот на 20-м году послабеет, уж там не взыщите, будем сотнями тысяч стрелять.)
Так после первой загадки возвращения был бы второю за­гадкою несмертный этот приговор, если бы в мае 1925 года не покрыт был третьею загадкой: Савинков в мрачном настроении выбросился из неогражденного окна во внутренний двор Лубян­ки, и гепеушники, ангелы-хранители, просто не управились подхватить и спасти его крупное тяжелое тело, Однако оправ­дательный документ на всякий случай (чтобы не было неприят­ностей по службе ) Савинков им оставил, разумно и связно об­ъяснил, зачем покончил с собой - и так верно, и так в духе и слоге Савинкова письмо было составлено, что даже сын умерше­го Лев Борисович вполне верил и всем подтверждал в Париже, что никто не мог написать этого письма, кроме отца, что кон­чил с собою отец в сознании политического банкротства.(39)
А все главные и знаменитые процессы - все равно впереди...
-------------------------------------------------------------
(39)И мы-то, мы, дурачье, лубянские поздние арестанты, доверчиво попугайничали, что железные сетки над лубянскими лестничными пролетами натянуты с тех пор, как бросился тут Савинков. Так покоряемся красивой легенде, что забываем; ведь опыт же тюремщиков международен! Ведь сетки также в американских тюрьмах были уже в начале века - а как же со­ветской технике отставать?
В 1937 году, умирая в колымском лагере, бывший чекист Артур Прюбель рассказал кому-то из окружающих, что он был в числе тех четырех, кто в ы б р о с и л и Савинкова из окна
пятого этажа в лубянский двор! (И это не противоречит ны­нешнему повествованию Ардаматского: этот низкий подоконник, почти как у двери балконной, а не окна, - выбрали комнату! Только у Ардаматского ангелы зазевались, а по Прюбелю - ки­нулись дружно.)
Так вторая загадка - необычайно милостивого приговора, развязывается грубой третьей.
Слух этот глух, но меня достиг, а я передал его в 1967 г. М.Н.Якубовичу, и тот с сохранившейся еще молодой оживлен­ностью, с заблескивающими глазами воскликнул: "Верю! Сходит­ся! А я-то Блюмкину не верил, думал, что хвастает". Разъяс­нилось: в конце 20-х годов под глубоким секретом рассказывал Якубовичу Блюмкин, что это о н написал так называемое предс­мертное письмо Савинкова, по заданию ГПУ.Оказывается, когда Савинков был в заключении, Блюмкин был постоянно допущенное к нему в камеру лицо - он "развлекал" его вечерами. (Почуял ли Савинков, что это смерть к нему зачастила - вкрадивая, дружественная смерть, от которой никак не угадаешь формы ги­бели?) Это и помогло Блюмкину войти в манеру речи и мысли Савинкова в круг его последних мыслей.
Спросят: а зачем из окна? А не проще ли было отравить? Наверно, кому-нибудь останки показывали или предполагали по­казать.
Где, как не здесь, досказать и судьбу Блюмкина, в сво­ем чекистском всемогуществе когда-то бесстрашно осаженного Мандельштамом. Эренбург начал о Блюмкине - и вдруг засты­дился и покинул. А рассказать есть что. После разгрома левых эсеров в 1918 г. убийца Мирбаха не только не был наказан, не только не разделил участи всех левых эсеров, но был Дзержин­ским прибережен (как хотел он и Косырева приберечь), внешне обращен в большевизм. Его держали видимо для ответственных мокрых дел. Как-то, на рубеже 30-х годов, он ездил в Париж тайно убить Баженова (сбежавшего сотрудника секретариата Сталина) - и успешно сбросил того с поезда ночью. Однако, дух авантюризма или восхищение Троцким завели Блюмкина на Принцевы острова: спросить у законоучителя, не будет ли по­ручения в СССР? Троцкий дал пакет для Радека. Блюмкин при­вез, передал, и вся его поездка к Троцкому осталась бы в тайне, если бы сверкающий Радек уже тогда не был стукачом. Радек з а в а л и л Блюмкина, и тот поглощен был пастью чудовища, которого сам выкармливал из рук еще первым крова­вым молочком.
-------------------------------------------------------------
-253-
X.
ЗАКОН СОЗРЕЛ
Но где же эти толпы, в безумии лезущие на нашу погра­ничную колючую проволоку с Запада, а мы бы их расстреливали по 71 УК за самовольное возвращение в РСФСР? Вопреки научно­му предвидению не было этих толп, и втуне осталась статья, продиктованная Курскому. Единственный на всю Россию такой чудак нашелся Савинков, но и к нему не извернулись применить ту статью. Зато противоположная кара - высылка за границу вместо расстрела, была испробована густо и незамедлительно.
Еще в тех же днях, вгорячах, когда сочинялся кодекс, Владимир Ильич не оставляя блеснувшего замысла, написал 19 мая:
"Тов. Дзержинский! К вопросу о высылке за границу писа­телей и профессоров, помогающих контрреволюции. Надо это подготовить тщательнее. Без подготовки мы наглупим... Надо поставить дело так, чтобы этих "военных шпионов" изловить и излавливать постоянно и систематически и высылать за грани­цу. Прошу показать это секретно, не размножая, членам Полит­бюро". (1)
Естественная в этом случае секретность вызвалась важ­ностью и поучительностью меры. Прорезающе-ясная расстановка классовых сил в Советской России только и нарушалась этим студенистым бесконтурным пятном старой буржуазной интелли­генции, которая в идеологической области играла подлинную роль военных шпионов - и ничего нельзя было придумать лучше, как этот застойник мысли ппоскорей соскоблить и вышвырнуть за границу.
Сам т. Ленин уже слег в своем недуге, но члены Политбю­ро, очевидно, одобрили, и т. Дзержинский провел излавливание и в конце 1922 года около трехсот виднейших русских гумани­тариев были посажены на... баржу? нет, на пароход и отправ­лены на европейскую свалку. (Из имен утвердившихся и просла­вившихся там были философы Н.О.Лоссовский, С.Н.Булгаков,
Н.А. Бердяев, Ф.А.Степун, Б.П.Вышеславцев, Л.П. Карсавин,
С.Л.Франк, И.А.Ильин; затем историки С.П.Мельгунов, В.Л.Мя­котин, А.А.Кизеветтер, И.И.Лапшин и др.; литераторы и публи­цисты Ю.И.Айхенвальд, А.С.Изгоев, М.А.Осоргин, А.В. Пешехо­нов. Малыми группами досылали еще и вначале 1923 г., напри­мер, секретаря Льва Толстого В.Ф.Булгакова. По худым знаком­ствам туда попадали и математики - Д.Ф.Селиванов).
Однако, постоянно и систематически - не вышло. От рева ли эмиграции, что это ей "подарок", прояснилось, что и эта мера - не лучшая, что зря упускался хороший расстрельный ма­териал, а на той свалке мог произрасти ядовитыми цветами. И
- покинули эту меру.И всю дальнейшую очистку вели либо к Ду­хонину, либо на Архипелаг.
Утвержденный в 1926г. (и вплоть до хрущевского времени) улучшенный уголовный кодекс скрутил все прежние верви поли­тических статей в единый прочный бредень 58-й - и заведен был на эту ловлю.Ловля быстро расширилась на интеллигенцию инженерно-техническую - тем более опасную, что она занимала сильное положение в народном хозяйстве, и трудно было ее контролировать при помощи одного только Передового Учения. Прояснилось теперь, что ошибкою был судебный процесс в защи­ту Ольденборгера (а хороший там центрик сколачивался!) и -
(1)Ленин, 5 изд., 54, стр. 265-266
поспешным отпускательное заявление Крыленки: "о саботаже ин­женеров уже не было речи в 1920-21 годах".(2) Не саботаж, так хуже - вредительство (это слово открыто было, кажется, шахтинским рядовым следователем).
Едва было понято, что искать: вредительство, - и тут же, несмотря на небывалость этого понятия в истории челове­чества, его без труда стали обнаруживать во всех отраслях промышленности и на всех отдельных производствах. Однако, в этих дробных находках не было цельности замысла, не было со­вершенства исполнения,а натура Сталина да и вся ищущая часть нашей юстиции очевидно стремились к ним. Да наконец же соз­рел наш Закон и мог явить миру нечто действительно совершен­ное! - единый, крупный, хорошо согласованный процесс, на этот раз над инженерами. Так состоялось
л)Шахтинское дело (18 мая-15 июля 1928 г). Спецприсутс­твие Верховного Суда СССР, председатель А.Я.Вышинский (еще ректор 1-го МГУ), главный обвинитель Н.В.Крыленко (знамена­тельная встреча! как бы передача юридической эстафеты), (3) 53 подсудимых, 56 свидетелей. Грандиозно!!!
Увы, в грандиозности была и слабость этого процесса: если на каждого подсудимого тянуть только по три нитки, то уже 159, а у Крыленки лишь десять пальцев, и у Вышинского десять. Конечно, "подсудимые стремились расскрыть обществу свои тяжелые преступления": но - не все, только - шестнад­цать. А тринадцать извивались. А двадцать четыре вообще себя виновными не признали. (4)Это вносило недопустимый разнобой, массы вообще не могли этого понять. Наряду с достоинствами (впрочем, достигнутыми уже в предыдущих процессах) - беспо­мощностью подсудимых и защитников, их неспособностью смес­тить или отклонить глыбу приговора - недостатки нового про­цесса били в глаза, и кому-кому, а опытному Крыленке были непростительны.
На пороге бесклассового общества мы в силах были, нако­нец, осуществить и бесконфликтный судебный процесс (отражаю­щий внутреннюю бесконфликтность нашего строя), где к единой цели стремились бы дружно и суд и прокурор, и защита, и под­судимые.
Да и масшатабы Шахтинского Дела - одна угольная про­мышленность и только Донбасс, были несоразмерны эпохе.
Очевидно тут же, в день окончания Шахтинского Дела, Кры­ленко стал копать новую вместительную яму (в нее свалились даже два его сотоварища по Шахтинскому Делу - общественные обвинители Осадчий и Шейн).Нечего и говорить, с какой охотой и умением ему помогал весь аппарат ОГПУ, уже переходящий в твердые руки Ягоды. Надо было создать и раскрыть инженерную организацию, объемлющую всю страну. Для этого нужно было несколько сильных вредительских фигур во главе. Такую безус­ловно сильную, нетерпимо-гордую фигуру кто ж в инженерии не знал? - Петра Акимовича Пальчинского. Крупный горный инженер еще в начале века, он в мировую войну уже был товарищем председателя Военно-Промышленного Комитета, то есть руково-
-------------------------------------------------------------
(2)Крыленко, стр. 437
(3)А членами были старые революционеры Васильев-Южин и Антонов-Саратовский. Располагало само уже простецкое звуча­ние их фамилий. Запоминаются. Вдруг в 1962 г. читаешь в "Из­вестиях" некрологи о жертвах репрессий - и кто же подписал? Долгожитель Антонов-Саратовский!
(4)"Правда", 24 мая 1928г., стр.3
дил военными усилиями всей русской промышленности, сумевшей
на ходу восполнить провалы царской подготовки. После февраля
он стал товарищем министра торговли и промышленности. За ре­волюционную деятельность он преследовался при царе; трижды сажался в тюрьму после Октября (1917,1918,1922),с 1920 г. - профессор Горного института и консультант Госплана. (Подроб­но о нем - ч.111, гл.10).
Этого Пальчинского и наметили как главного подсудимого для нового грандиозного процесса. Однако, легкомысленный Крыленко, вступая в новую для себя страну инженерии, не только не знал сопромата, но даже о возможном сопротивлении душ совсем еще не имел понятия, несмотря на десятилетнюю уже громкую прокурорскую деятельность. Выбор Крыленко ока­зался ошибочным. Пальчинский выдержал все средства, какие знало ОГПУ - и не сдался, и умер, не подписав никакой чуши. С ним вместе прошли испытание и тоже видимо не сдались -
Н.К. фон-Мекк и А.Ф.Величко. В пытках ли они погибли или расстреляны - этого мы пока не знаем, но они доказали, что МОЖНО сопротивляться и МОЖНО устоять - и так оставили пла­менный отблик упрека всем последующим знаменитым подсудимым.
Скрывая свое поражение, Ягода опубликовал 24 мая 1929г. краткое коммюнике ОГПУ о расстреле их троих за крупное вре­дительство и осуждение еще многих других непоименованных.
А сколько времен зря потрачено! - почти целый год! А сколько допросных ночей! а сколько следовательских фантазий!
- и все впустую. Приходилось Крыленко начинать все с начала, искать фигуру и блестящую, и сильную - и вместе с тем совсем слабую, совсем податливую. Но настолько плохо он понимал эту проклятую инженерную породу, что еще год ушел у него на неу­дачные пробы. С лета 1929 г. возился он с Хренниковым, но и Хренников умер, не согласившись на низкую роль. Согнули ста­рого Федотова, но он был слишком стар, да и текстильщик, не выигрышная отрасль. И еще пропал год! Страна ждала всеобъем­лющего вредительского процесса, ждал товарищ Сталин, - а у Крыленки никак не вытанцовывалось.(6) И только летом 1930 года кто-то нашел, предложил, директор Теплотехнического ин­ститута Рамзин! - арестовали, и в три месяца был подготовлен и сыгран великолепный спектакль, подлинное совершенство на­шей юстиции и недостижимый образец для юстиции мировой -
м) п р о ц е с с " П р о м п а р т и и" (25ноября - 7 декабря), Спецприсутствие Верхсуда, тот же Вышинский, тот же Антонов-Саратовский, тот же любимец наш Крыленко.
Теперь уже не возникает "технических причин", мешающих предложить читателю полную стенограмму процесса - вот она, (7) или не допустить иностранных корреспондентов.
Величие замысла: на скамье подсудимых вся промышлен­ность страны, все ее отрасли и плановые органы. (Только глаз устроителя видит щели, куда провалилась горная промышлен­ность и железнодорожный транспорт). Вместе с тем - скупость в использовании материала: обвиняемых только 8 человек (учтены ошибки Шахтинского).
-------------------------------------------------------------
(5)"Известия", 24 мая 1929 г.
(6)Очень может быть, что этот его неуспех запал в не­добрую память Вождя и определил символическую гибель бывшего прокурора - от той же гильотины.
(7)"Процесс Промпартии", из-во "Советское законодатель­ство",М. 1931.
-------------------------------------------------------------
Вы воскликнете: и восемь человек могут представить всю промышленность? Да нам даже много! Трое из восьми - только по текстилю, как важнейшей оборонной отрасли. Но тогда на­верно толпы свидетелей? Семь человек, таких же вредителей, тоже арестованных. Но кипы уличающих документов? чертежи? проекты? директивы? сводки? соображения? донесения? частные записки? Ни одного! То есть - НИ ОДНОЙ БУМАЖОНКИ! Да как же это ГПУ ушами прохлопало? - стольких арестовало и ни одной бумажки не цапнуло? "Много было", но "все уничтожено". Пото­му что: "где держать архив?" Выносятся на процесс лишь нес­колько открытых газетных статеек - эмигрантских и наших. Но как же вести обвинение?!.. Да ведь - Николай Васильевич Кры­ленко. Да ведь не первый день. "Лучшей уликой при всех обс­тоятельствах является все же сознание подсудимых". (8)
Но признание какое - не вынужденное, а душевное, когда раскаяние вырывает из груди целые монологи, и хочется гово­рить, говорить, обличать, бичевать! Старику Федотову (66 лет) предлагают сесть, хватит - нет, он навязывается давать еще объяснения и трактовки! Пять судебных заседаний кряду даже не приходится задавать вопросов: подсудимые говорят, говорят, объясняют, и еще потом просят слова, чтобы допол­нить упущенное. Они дедуктивно излагают все необходимое для обвинения безо всяких вопросов. Рамзин после пространных об­ъяснений еще дает для ясности краткие резюме, как для серо­ватых студентов. Больше всего подсудимые боятся, чтоб что-нибудь осталось неразъясненным, кто-нибудь - не разобла­чен, чья-нибудь фамилия не названа, чье-нибудь вредительское намерение - на растолковано. И как честят сами себя! - "я - классовый враг", "я - подкуплен", "наша буржуазная идеоло­гия". Прокурор: "Это была ваша ошибка?" Чарновский: "И прес­тупление!" Крыленке просто делать нечего, он пять заседаний пьет чай с печеньем или что там ему приносят.
Но как подсудимые выдерживают такой эмоциональный взрыв? Магнитофонной записи нет, а защитник Оцеп описывает: "Деловито текли слова обвиняемых, холодно и профессиональ­но-спокойно". Вот те раз! - такая страсть к исповеди - и де­ловито? холодно? да больше того, видимо свой расскаянный и очень гладкий текст они так вяло вымямливают, что часто про­сит их Вышинский говорить громче, ясней, ничего не слышно.
Стройность процесса нисколько не нарушает и защита: она согласна со всеми возникающими предложениями прокурора; об­винительную речь прокурора называет исторической, свои же доводы - узкими и произносимыми против сердца, ибо "советс­кий защитник - прежде всего советский гражданин" и "вместе со всеми трудящимися переживает чувство возмущения" преступ­лениями подзащитных. (9) В cудебном следствии защита задает робкие скромные вопросы и тотчас же отшатывается от них, ес­ли прерывает Вышинский. Адвокаты и защищают-то лишь двух бе­зобидных текстильщиков, и не спорят о составе преступления, ни - о квалификации действий, а только: нельзя ли подзащит­ному избежать расстрела? Полезнее ли, товарищи судьи, "его труп или его труд".
-------------------------------------------------------------
(7)Там же, стр.453
(8)"Процесс Промпартии", стр.488
И каковы же зловонные преступления этих буржуазных ин­женеров? Вот они. Планировались уменьшенные темпы развития (например, годовой прирост продукции в с е г о л и ш ь -20-22%, когда трудящиеся готовы дать 40 и 50%).Замедлялись темпы добычи местных топлив. Недостаточно быстро развивали Кузбасс. Использовали теоретико-экономические споры (снаб­жать ли Донбасс электричеством ДнепроГЭСа? строить ли свер­хмагистраль Москва-Донбасс?) для задержки решения важных проблем. (Пока инженеры спорят, а дело стоит!) Задерживали рассмотрение инженерных проектов (не утверждали мгновенно). В лекциях п о с о п р о м а т у проводили а н т и с о­в е т с к у ю л и н и ю. Устанавливали устарелое оборудо­вание.Омертвляли капиталы (вгоняли их в дорогостоящие и дол­гие постройки).Производили ненужные (!) ремонты. Дурно ис­пользовали металл (неполнота ассортимента железа). Создавали диспропорции между цехами, между сырьем и возможностью его обработать (и особенно это выявилось в текстильной отрасли, где построили на одну-две фабрики больше, чем собрали урожай хлопка). Затем делались прыжки от минималистских к максима­листским планам. И началось явное вредительское у с к о р е­н н о е развитие все той же злополучной текстильной промыш­ленности. И самое главное: планировались (но ни разу нигде не были совершены) диверсии в энергетике. Таким образом вре­дительство было не в виде поломок или порч, но - плановое и оперативное, и оно должно было привести ко всеобщему кризису и даже экономическому параличу в 1930 году! А не привело - только из-за встречных промфинпланов масс (удвоение цифр!)
-Те-те-те.., - что-то заводит скептический читатель.
Как? Вам этого мало? Но если на суде мы каждый пункт повторим и разжуем по пять-по восемь раз - то, может, полу­читься уже не мало?
-Те-те-те, - тянет свое читатель 60-х годов. - А не могло ли это все происходить именно из-за встречных промфин­планов? Будет тебе диспропорция, если любое профсобрание, не спрося Госплана, может как угодно перекарежить все пропорции.
О, горек прокурорский хлеб!Ведь каждое слово решили публиковать! Значит, инженеры тоже будут читать. Назвался груздем - полезай в кузов! И бесстрашно бросается Крыленко рассуждать и допрашивать об инженерных подробностях! И раз­вороты и вставные листы огромных газет наполняются петитом технических тонкостей. Расчет, что одуреет любой читатель, не хватит ему ни вечеров, ни выходного, так не будет всего читать, а только заметит рефрены через каждые несколько аб­зацев: вредители! вредили! вредили!
А если все-таки начнет? Да каждую строку?
Он увидит тогда, через нудь самооговоров, составленных совсем неумно и неловко, что не за дело, не за свою работу взялась лубянская удавка. Что выпархивает из грубой петли сильнокрылая мысль ХХ века. Арестанты - вот они, взяты, по­корны, подавлены, а мысль - выпархивает! Даже напуганные ус­талые языки подсудимых успевают нам все назвать и сказать.
Вот в какой обстановке они работали. Калиников: "У нас ведь создано техническое недоверие". Ларичев: "Хотели бы мы этого или не хотели, а мы эти 42 млн. тонн нефти должны до­быть (т.е. сверху так приказано) потому что все равно 42 млн. тонн нефти нельзя добыть ни при каких условиях".(10)
Между такими двумя невозможностями и зажата была вся работа несчастного поколения наших инженеров. - Теплотехни­ческий институт гордится главным своим исследованием - резко повышен коэффициент использования топлива; исходя их этого в перспективный план ставятся меньшие потребности в добыче топлива - ЗНАЧИТ, ВРЕДИЛИ, преуменьшая топливный баланс! - В транспортный план поставили переоборудование всех вагонов на автосцепку - з н а ч и т, в р е д и л и, омертвляли капитал! (Ведь автосцепка внедрится и оправдает себя лишь в длитель­ный срок,а нам дай завтра!) - Чтобы лучше использовать одно­путные железные дороги, решили укрупнять паровозы и вагоны. Так это - модернизация? НЕТ, в р е д и т е л ь с т в о ! - ибо придется тратить средства на укрепление верхней части мостов и пути! - Из глубокого экономического рассуждения, что в Америке дешев капитал и дороги рабочие руки, у нас же
- наоборот, и потому нельзя нам перенимать по-мартышечьи, вы­вел Федотов: ни к чему нам сейчас покупать дорогие американ­ские конвейерные машины, на ближайшие 10 лет нам выгоднее подешевле купить менее совершенные английские и поставить к ним больше рабочих, а через 10 лет все равно неизбежно ме­нять, какие б ни были, тогда купим подороже. Так в р е д и­т е л ь с т в о! - под видом экономии он не хочет, чтоб в советской промышленности были передовые машины! - Стали строить новые фабрики из железобетона вместо более дешевого бетона с объяснением, что за 100 лет они очень себя оправда­ют - так ВРЕДИТЕЛЬСТВО! омертвление капиталов! поглощение дефицитной арматуры! (На зубы что ли ее сохранять?)
Со скамьи подсудимых охотно уступает Федотов: - Конеч­но, если каждая копейка на счету сегодня, тогда считайте вредительством. Англичане говорят: я не так богат, чтобы по­купать дешевые вещи...
Он пытается мягко разъяснить твердолобому прокурору:
-Всякого рода теоретические подходы дают нормы, которые
в конце концов являются (сочтены будут!) вредительскими...(11)
Ну, как еще ясней может сказать запуганный подсуди­мый?.. То,что для нас - теория, то для вас - вредительство! Ведь вам надо хватать сегодня, нисколько не думая о завтраш­нем...
Старый Федотов пытается разъяснить, где гибнут сотни тысяч и миллионы рублей из-за дикой спешки пятилетки: хлопок не сортируется на местах, чтоб каждой фабрике слался тот сорт, который соответствует ее назначению, а шлют безалабер­но, вперемешку. Но не слушает прокурор! С упорством каменно­го тупицы он десять раз за процесс возвращается и возвраща­ется к более наглядному, из кубиков сложенному вопросу: по­чему стали строить "фабрики-дворцы" - с высокими этажами, широкими коридорами и слишком хорошей вентииляцией? Разве это не явное в р е д и т е л ь с т в о ? Ведь это- омертвле­ние капитала, безвозвратное!! Разъясняют ему буржуазные вре­дители, что Наркомтруд хотел в стране пролетариата строить для рабочих просторно и с хорошим воздухом (значит, в Нар­комтруде в р е д и т е л и тоже, запишите!), врачи хотели высоту этажа 9 метров, Федотов снизил до 6 метров - так по­чему не до пяти?? вот в р е д и т е л ь с т в о! (А снизил бы до четырех с половиной - уже наглое вредительство: хотел
-------------------------------------------------------------
(10)"Процесс Промпартии", стр. 325
(11)"Процесс Промпартии", стр. 365
бы создать свободным советским рабочим кошмарные условия ка­питалистической фабрики.) Толкуют Крыленке, что по общей стоимости всей фабрики с оборудованием тут речь идет о трех процентах суммы - нет, опять, опять, опять об этой высоте этажа! И: как смели ставить такие мощные вентиляторы? Их рассчитывали на самые жаркие дни лета... Зачем же на самые жаркие дни? в самые жаркие дни пусть рабочие немного и попа­рятся!
А между тем: "Диспропорции были прирожденные...Голово­тяпская организация выполнила это до "Инженерного центра" (Чарновский)(12) "Никакие вредительские действия и не нуж­ны... Достаточны н а д л е ж а щ и е действия, и тогда все придет само собой".(13) (Он же) Он не может выразиться яс­ней! ведь это после многих месяцев Лубянки и со скамьи под­судимых. Достаточны н а д л е ж а щ и е (то есть, указанные НАДстоящими головотяпами) действия - и немыслимый план сам же себя подточит. - Вот их вредительство: "Мы и м е л и в о з м о ж н о с т ь выпустить, скажем 1000 тонн, а д о­л ж н ы б ы л и (т.е. по дурацкому плану)- 3000, и мы не приняли мер к этому выпуску".
Для официальной, просмотренной и прочищенной, стеног­раммы тех лет - согласитесь, это немало.
Много раз доводит Крыленко своих артистов до усталых интонаций - от чуши, которую заставляют молоть и молоть, когда стыдно за драматурга, но приходится играть ради куска жизни.
Крыленко: - Вы согласны?
Федотов: - Я согласен... хотя в общем не думаю... (14)
Крыленко: - Вы подтверждаете?
Федотов: - Собственно говоря... в некоторых частях... как будто в общем... да. (15)
У инженеров (еще тех, на воле, еще не посаженных, кому предстоит бодро работать после судебного поношения всего сословия) - у них выхода нет. Плохо - все. Плохо да и плохо нет. Плохо вперед и плохо назад. Торопились - вредительская спешка, не торопились - вредительский срыв темпов. Развивали отрасль осторожно - умышленная задержка, саботаж; подчини­лись прыжкам прихоти - вредительская диспропорция. Ремонт, улучшение, капитальная подготовка - омертвление капиталов; работа до износа оборудования - диверсия! (Причем все это следователи будут узнавать у них самих так: бессонница - карцер - а теперь сами приведите убедительные примеры, где вы могли вредить.)
-Дайте яркий пример! Дайте яркий пример вашего вреди­тельства! - понукает нетерпеливый Крыленко. (Дадут, дадут вам яркие примеры! Будет же кто-нибудь скоро писать и и с­т о р и ю т е х н и к и этих лет! Он даст вам все примеры и непримеры. Оценит он вам все судороги вашей припадочной пятилетки в четыре года. Узнаем мы тогда, сколько народного богатства и сил погибло впустую. Узнаем, как все лучшие про­екты были загублены, а исполнены худшие и худшим способом. Ну, да если хун-вей-бины руководят алмазными инженерами -
-------------------------------------------------------------
(12)Стр.204
(13)Стр.202
(14)Стр.425
(15)Стр.356
что из того может доброго выйти? дилетаны-энтузиасты -
они-то наворочали еще больше тупых начальников.)
Да, подробнее - невыгодно. Чем подробнее, тем как-то меньше тянут злодеяния на расстрел.
Но погодите, еще же не все! Еще самые главные преступ­ления - впереди! Вот они, вот они, доступны и понятны даже неграмотному!! Промпартия: 1)готовила интервенцию;2)получала деньги от имепериалистов;3)вела шпионаж;4)распределяла порт­фели в будущем правительстве.
И все! И все рты закрылись. И все возражетели потупи­лись. И только слышен топот демонстраций и рев за окном: "СМЕРТИ! СМЕРТИ! СМЕРТИ!"
А - подробнее нельзя? - А зачем вам подробней?.. Ну, хорошо, пожалуйста, только будет еще страшней. Всем руково­дил французский генеральный штаб. Ведь у Франции нет ни сво­их забот, ни трудностей, ни борьбы партий, достаточно свист­нуть - и дивизии шагают на интервенцию! Сперва наметили ее на 1928 г. Но не договорились, не увязали. Ладно, перенесли на 1930-й. Опять не договорились. Ладно, на 1931-й. Собст­венно вот что: Франция сама воевать не будет, а только берет себе (за общую организацию) часть Правобережной Украины. Ан­глия - тем более воевать не будет, но для страху обещает выслать флот в Черное море и в Балтийское (за это ей - кав­казскую нефть). Главные же воители вот кто: 100 тысяч эмиг­рантов (они давно разбежались, разъехались, но по свистку сразу соберутся). Потом - Польша (ей - половину Украины). Румыния (известны ее блистательные успехи в первой мировой войне, это страшный противник). Латвия! И Эстония (Эти две малых страны охотно покинут заботы своих молодых государст­венных устройств и всей массой повалят на завоевание). А страшнее того - направление главного удара. Как, уже извест­но? Да! Оно начнется из Бессарабии и дальше, о п и р а я с ь на правый берег Днепра - п р я м о на Москву! (16) И в этот роковой момент на всех железных дорогах ... будут взрывы?? - нет, будут созданы пробки! И на электростанциях Промпартия тоже выкрутит пробки, и весь Союз погрузится во тьму, и все машины остановятся, в том числе и текстильные! Разразятся диверсии. (Внимание, подсудимые. До закрытого заседания ме­тодов диверсии не называть! заводов не называть! географи­ческих пунктов не называть! фамилий не называть, ни иност­ранных, ни даже наших!) Присоедините сюда смертельный удар по текстилю, который к этому времени будет нанесен! Добавь­те, что 2-3 текстильных фабрики вредительски строятся в Бе­лоруссии, они послужать опорной базой для интервентов! (17) Уж имея текстильные фабрики, интервенты неумолимо рванут на Москву! Но самый коварный заговор вот: хотели (не успели) осушить кубанские плавни, Полесские болота и болото около Ильмень-озера (точные места Вышинский запрещает называть, но один свидетель пробалтывает) - и тогда интервентам откроются кратчайшие пути, и они, не промоча ног и конских копыт, дос­тигнут Москвы.(Татарам почему так было трудно? Наполеон поче­му Москвы не нашел? Да из-за полесских и ильменских болот. А осушат - и обнажили белокаменную!) Еще, еще добавь­те, что под видом лесопильных заводов построены (мест не на-
-------------------------------------------------------------
(16)Эту стрелку - кто начертил Крыленке на папиросной пачке? Не тот ли, кто всю нашу оборону продумал к 1941 го­ду?..
(17)"Процесс Промпартии", стр.356, нисколько не шутят.
-261-
зывать, тайна!) ангары, чтобы самолеты интервентов не стояли
под дождем, а туда бы заруливали. А также построены (мест не
называть!) помещения для интервентов! (Где квартировали без­домные оккупанты всех предыдущих войн?..) Все инструкции об этом подсудимые получали от загадочных иностранных господ К. и Р. (имен не называть ни в коем случае! да наконец и госу­дарств не называть!)(18) А в последнее время было даже прис­туплено к "подготовке изменнических действий отдельных час­тей Красной армии" (родов войск не называть! частей не назы­вать! фамилий не называть!) Этого, правда, ничего не сдела­ли, но зато намеревались (тоже не сделали) в каком-то цент­ральном армейском учреждении сколотить ячейку финансистов, бывших офицеров белой армии. (Ах, белой армии? Запишите, арестовать!) Ячейки антисоветски-настроенных студентов... (Студентов? - запишите, арестовать.)
(Впрочем, гни-гни не проломи. Как бы трудящиеся не при­уныли, что теперь все пропало, что советская власть все прохлопала. Освещают и эту сторону: много намечалось, а сде­лано мало! Ни одна промышленность существенных потерь не по­несла!)
Но почему же все-таки не состоялась интервенция? По разным сложным причинам. То Пуанкаре во Франции не выбрали, то наши эмигранты-промышленники считали, что их бывшие пред­приятия еще недостаточно восстановлены большевиками - пусть большевики лучше поработают! Да и Польшей-Румынией никак не могли договориться.
Хорошо, не было интервенции, но была же Промпартия! Вы слышите топот? Вы слышите ропот трудящихся масс: "СМЕРТИ! СМЕРТИ! СМЕРТИ!" Шагают "те, которым в случае войны придется своей жизнью, лишениями и страданиями искупить работу этих лиц". (19)
(А ведь как в воду смотрел: именно - жизнями, лишения-
ми и страданиями искупят в 1941 году эти доверчивые демонст­ранты - работу ЭТИХ ЛИЦ! Но куда ваш палец, прокурор? Но ку­да показывает ваш палец?)
Так вот - почему "Промышленная партия"? Почему - пар­тия, а не Инженерно-Технический Центр?? Мы привыкли - Центр!
Был и Центр, да. Но решили преобразоваться в Партию.
Это солиднее. Так будет легче бороться за портфели в будущем правительстве. Это "мобилизует инженерно-технические массы для борьбы за власть". А с кем бороться? А - с другими пар­тиями! Во-первых - с Трудовой Крестьянской партией, ведь у них же - 200 тысяч человек! Во-вторых - с меньшевистской партией! А Центр? Вот три партии вместе и должны были соста­вить Объединенный Центр. Но ГПУ разгромило. И хорошо, что нас разгромили! (Подсудимые все рады.)
(Сталину лестно разгромить еще три Партии! Много ли славы добавят три "центра"!)
А уж раз партия - то ЦК, да, свой ЦК! Правда, никаких конференций, никаких выборов ни разу не было. Кто хотел, тот и вошел, человек пять. Все друг другу уступали. И пред­седательское место все друг другу уступали. Заседаний тоже не бывало - ни у ЦК (никто не помнит, но Рамзин хорошо пом­нит, он назовет!), ни в отраслевых группах. Какое-то без­людье даже... Чарновский: " да формального образования Пром­партии не было".
-------------------------------------------------------------
(18)Стр.409
(19)"Процесс Промпартии", из речи Крыленки, стр.437
А сколько же членов? Ларичев: "подсчет членов труден, точный состав неизвестен". А как же вредили? как передавали дирек­тивы? да так, кто с кем встретится в учреждении - передаст на словах. А дальше каждый вредит по сознательности. (Ну, Рам­зин две тысячи членов уверенно называет. Где две, там поса­дят и пять. Всего же в СССР, по данным суда, - 30-40 тысяч инженеров. Значит, каждый седьмой сядет, шестерых напугают.)
- А контакты с Трудовой-Крестьянской? Да вот встретятся в Госплане или ВСНХ и "планируют систематические акты против деревенских коммунистов"...
Где это мы уже видели? Ба, вот где: в "Анде", Радамеса напутствуют в поход, гремит оркестр, стоит восемь воинов в шлемах и с пиками, а две тысячи нарисованы на заднем холсте.
Такова и Промпартия.
Но ничего, идет, играется! (Сейчас даже поверить нель­зя, как это грозно и серьезно тогда выглядело.) И еще вдалб­ливается от повторений, еще каждый эпизод по несколько раз проходит. И от этого множатся ужасные видения. А еще, чтоб не пресно, подсудимые вдруг на две копейки "забудут", "пыта­ются уклониться", - тут их сразу "стискивают перекрестными показаниями" и получается живо как во МХАТе.
Но - пережал Крыленко. Задумал он еще одной стороной выпластать Промпартию - показать социальную базу. а уж тут стихия классовая, анализ не подведет, и отступил Крыленко от системы Станиславского, ролей не роздал, пустил на импрови­зацию: пусть мол каждый расскажет о своей жизни, и как он относился к революции и как дошел до вредительства.
И это опрометчивая вставка, одна человеческая картина, вдруг испортила все пять актов.
Первое, что мы изумленно узнаем - что эти киты буржуаз­ной интеллигенции все восемь - из бедных семей. Сын крестьянина, сын многодетного конторщика, сын ремесленника, сын сельского учителя, сын коробейника... Все восьмеро учи­лись на медные гроши, на свое образование зарабатывали себе сами, и с каких лет? - с 12, с 13, с 14 лет! кто уроками, кто на паровозе. И вот что чудовищно: никто не загородил им пути образования! Они все нормально кончили реальные училища, за­тем высшие технические, стали крупными знаменитыми профессо­рами. (Как же так? А нам говорили, что при царизме... только дети помещиков и капиталистов...? Календари же не могут врать?..)
А вот с е й ч а с, в советское время, инженеры были очень затруднены: им почти невозможно дать своим детям выс­шего образования (ведь дети интеллигенции - это последний сорт, вспомним!) Не спорит суд. И Крыленко не спорит. (Под­судимые сами спешат сговориться, что, конечно, на фоне общих побед - это неважно.)
Начинаем мы немного различать и подсудимых (до сих пор они очень сходно говорили). Возрастная черта разделяющая их
- он же и черта порядочности. Кому под шестьдесят и больше - объяснения тех вызывают сочувствие. Но бойки и бесстыдны 43-летние Рамзин и Ларичев и 39-летний Очкин (этот тот, ко­торый на Главтоп донес в 1921г.), а все главные показания на Промпартию и интервенцию идут от них. Рамзин был таков (при ранних чрезмерных успехах), что вся инженерия ему руки не подавала - вынес! А на суде намеки Крыленки он схватывает с четверти слова и подает четкие формулировки. Все обвинения и строятся на памяти Рамзина. Такое у него самообладание и на­пор, что действительно мог бы (по заданию ГПУ,разумеется) вести в Париже полномочные переговоры об интервенции. - Ус­пешлив был и Очкин: в 29 лет уже "имел безграничное доверие СТО и Совнаркома".
Не скажешь этого о 62-летнем профессоре Чарновском: анонимные студенты травили его в стенной газете; после 23 лет чтения лекций его вызвали на общее студенческое собрание "отчитаться о своей работе" (не пошел).
А проф. Калинников в 1921 г. возглавил открытую борьбу против советской власти! - именно: профессорскую забастовку! Дело в том, что МВТУ еще в годы столыпинской реакции отвое­вало себе академическую автономию (замещение должностей, вы­бор ректора и др.). В 1921 г. профессора МВТУ переизбрали Калинникова ректором на новый срок, а наркомат не пожелал, назначил своего. Однако профессора забастовали, их поддержа­ли студенты (еще ведь не было настоящих пролетарских студен­тов) - и целый год был Калинников ректором вопреки воле со­ветской власти.(Только в 1922-м скрутили голову их автоно­мии, да неверно не без арестов.)
Федотову - 66 лет, а его инженерный фабричный стаж на
11 лет старше всей РСДРП. Он переработал на всех прядильных
и текстильных фабриках России (как ненавистны такие люди,
как хочется от них скорее избавиться!). В 1905 г. он ушел с
директорского места у Морозова, бросил высокую зарплату -
предпочел пойти на "красных похоронах" за гробом рабочих,
убитых казаками. Сейчас он болен, плохо видит, вечерами из
дому выйти не мог, даже в театр.
И они - готовили интервенцию? экономическую разруху?
У Чарновского много лет подряд не было свободных вече­ров, так он был занят преподаванием и разработкой новых наук (организации производства, научные начала рационализации). Инженеров-профессоров тех лет мне сохранила память детства, именно такими они и были: вечерами донимали их дипломанты, проектанты, аспиранты, они к своей семье выходили только в одиннадцать вечера. Ведь тридцать тысяч на всю страну, на начало пятилетки - ведь на разрыв они!
И - готовили кризис? и - шпионили за подачки?
Одну честную фразу сказал Рамзин на суде: "Путь вреди­тельства чужд внутренней конструкции инженерства".
Весь процесс Крыленко принуждает подсудимых пригибаться и извиняться, что они - "малограмотны" , "безграмотны" в по­литике. Ведь политика - это гораздо трудней и выше, чем какое -нибудь металловедение или турбостроение! - здесь тебе ни го­лова не поможет, ни образование. Нет, ответьте - с каким наст­роением вы встретили Октябрьскую революцию? Со скепсисом. - То есть, сразу враждебно? Почему? Почему? Почему?
Донимает их Крыленко своими теоретическими вопросами - и из простых человеческих обмолвок, не по ролям, приоткрыва­ется нам ядро правды - что БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ, из чего вы­дут весь пузырь.
Первое, что инженеры увидели в Октябрьском перевороте - развал. (И три года действительно был только развал.) Еще они увидели - лишение простейших свобод. (И эти свободы уже никогда не вернулись.) Как могли инженеры воспринять дикта­туру рабочих - этих своих подсобников в промышленности, мало квалифицированных, не охватывающих ни физических, ни эконо­мических законов производства, - но вот занявших главные столы, чтобы руководить инженерами? Почему инженерам не счи­тать более естественным такое построение общества, когда его возглавляют те, кто могут разумно направить его деятель­ность? (И, обходя лишь нравственное руководство обществом, - разве не к этому ведет сегодня вся социальная кибернетика? Разве профессиональные политики - не чирьи на шее общества, мешающие ему свободно вращать головой и двигать руками?) И почему инженерам не иметь политических взглядов? ведь поли­тика - это даже не род науки, это - эмпирическая область, не описываемая никаким математическим аппаратом да еще подвер­женная человеческому эгоизму и слепым страстям. (Даже на су­де высказывает Чарновский: "политика должна все-таки до из­вестной степени руководиться выводами техники")
Дикий напор военного коммунизма мог только претить ин­женерам, в бессмыслице инженер участвовать не может - и вот до 1920 г. большинство их бездействует, хотя и бедствует пе­щерно. Начался НЭП - инженеры охотно приступили к работе: НЭП они приняли за симптом, что власть образумилась. Но увы, условия не прежние: инженерство не только рассматривается как социально-подозрительная прослойка, не имеющая даже пра­ва учить своих детей; инженерство не только оплачивается не­измеримо ниже своего вклада в производство; но спрашивая с него успех производства и дисциплину на нем - лишили его прав эту дисциплину поддерживать. Теперь любой рабочий может не только не выполнить распоряжения инженера, но - безнака­занно его оскорбить и даже ударить - и как представитель правящего класса рабочий при этом ВСЕГДА ПРАВ.
Крыленко возражает: - Вы помните процесс Ольденборгера? (То есть, как мы его, де, защищали.)
Федотов: - Да.Чтоб обратить внимание на положение инже­нера, нужно было потерять жизнь.
Крыленко (разочарованно)- Ну, так вопрос не стоял. Федотов: - Он умер и не он один умер. Он умер добро-
вольно, а многие были убиты.(20)
Крыленко молчит. Значит, правда. (Перелистайте еще про­цесс Ольденборгера, вообразите ту травлю. И с концовкой: "многие были убиты.)
Итак, инженер во всем виноват, когда он еще ни в чем не провинился! А ошибись он где-то действительно, ведь он чело­век - так его растерзают, если коллеги не прикроют. Разве они оценят откровенность?.. Так иногда инженеры вынуждены и солгать перед партийным начальством?
Чтобы восстановить авторитет и престиж инженерства, ему действительно нужно объединиться и выручать друг друга - они все под угрозой. Но для такого объединения не нужна никакая конференция, никакие членские билеты. Как всякое взаимопони­мание умных, четко мыслящих людей, оно достигается немногими тихими даже случайно сказанными словами, голосования совер­шенно не нужны. В резолюциях и в партийной палке нуждаются лишь ограниченные умы. (Вот этого никак не понять Сталину, ни следователям, ни всей их компании! - у них нет опыта та­ких человеческих взаимоотношений, они такого никогда не ви­дели в партийной истории!) Да такое единство давно уже су­ществует между русскими инженерами в большой неграмотной стране самодуров, оно уже проверено несколькими десятилетия­ми - но вот его заметила новая власть и встревожилась.
А тут наступает 1927 год. Куда испарилось благоразумие НЭПа! - да оказывается весь НЭП был циничный обман. Выдвига­ют взбалмошные нереальные проекты сверхиндустриального скач­ка, объявляются невозможные планы и задания. В этих условиях-
(20)"Промпартия", стр.228
-265-
что делать коллективному инженерному разуму - инженерной го­ловке Госплана и ВСНХ? Подчиниться безумию? Отойти в сторо­ну? Им-то самим ничего, на бумаге можно написать любые циф­ры, - но "нашим товарищам, практическим работникам, будет не под силу выполнять эти задания". Значит, надо постараться умерить эти планы, разумно отрегулировать их, самые чрезмер­ные задания вовсе устранить. Иметь как бы свой инженерный Госплан для корректировки глупости руководителей - и самое смешное, что в их же интересах! и в интересах всей промыш­ленности и народа, ибо всегда будут отводиться разорительные решения и подниматься с земли пролитые и просыпанные миллио­ны. Среди общего гама о количестве, о плане и переплане - отстаивать "качество - душу техники". И студентов воспиты­вать так.
Вот она, тонкая нежная ткань правды. К а к б ы л о.
Но высказать это вслух в 1930 году? - уже расстрел!
А для ярости толпы - этого мало, не видно!
И поэтому молчаливый и спасительный для всей страны сговор инженерства надо перемалевать в грубое вредительство и интервенцию.
Так во вставной картине представилось нам бесплотное - и бесплодное! - видение истины. Расползлась режиссерская ра­бота, уже проговорился Федотов о бессонных ночах (!) в тече­ние 8 месяцев его сидки; о каком-то важном работнике ГПУ, который пожал руку ему (?) недавно (так это был уговор? вы­полняйте свои роли - и ГПУ выполнит свое обещание?) Да вот уже и свидетели, хоть роли у них несравненно меньше, начина­ют сбиваться.
Крыленко: - Вы принимали участие в этой группе?
Свидетель Кирпотенко: - Два-три раза, когда разрабаты­вались вопросы интервенции.
Как раз это и нужно! Крыленко (поощрительно): -Дальше!
Кирпотенко. (пауза) - Кроме этого ничего не известно.
Крыленко побуждает, напоминает.
Кирпотенко (тупо): - Кроме интервенции мне больше ниче­го не известно. (21)
А на очной ставке с Куприяновым у него уже и факты не сходятся. Сердится Крыленко и кричит на бестолковых арестан­тов:
-Тогда надо сделать, чтобы ответы были одинаковы! (22)
Но вот в антракте, за кулисами, все снова подтянуто к стандарту. Все подсудимые снова на ниточках, и каждый ожида­ет дерга. И Крыленко дергает сразу всех восьмерых: вот про­мышленники-эмигранты напечатали статью, что никаких перего­воров с Рамзиным и Ларичевым не было и никакой "Промпартии" они не знают, а показания подсудимых скорей всего вымучены пытками. Так что вы на это скажете?..
Боже! как возмущены подсудимые! Нарушая всякую очеред­ность, они просят поскорее дать им высказаться! Куда делось то измученное спокойствие, с которым они несколько дней уни­жали себя и своих коллег! Из них просто вырывается клокочу­щее негодование на эмигрантов! Они рвутся сделать письменное заявление для газет - коллективное письменное заявление под­судимых в защиту методов ГПУ! (Ну, разве не украшение, разве не бриллиант?) Рамзин: "что мы не подвергались пыткам и ис­тязаниям - достаточное доказательство наше присутствие
-------------------------------------------------------------
(21)"Промпартия", стр.354
(22)Стр.358
здесь!" (Так куда ж годятся те пытки, когда вывести на суд
нельзя!) Федотов: "Заключение в тюрьму принесло пользу не
одному мне... Я даже лучше чувствую себя в тюрьме, чем на
воле". Очкин: и я, и я лучше!
Просто уж по благородству отказываются Крыленко и Вы­шинский от такой письменной коллективки. А - написали бы! а подписали бы!
Да может еще у кого-нибудь подозрение таится? Так това­рищ Крыленко уделяет им от блеска своей логики: "Если допус­тить хотя бы на одну секунду, что эти люди говорят неправду
- то почему именно их арестовали и почему вдруг эти люди за­говорили" (23)
Вот сила мысли! - и за тысячи лет не догадывались обви­нители: сам факт ареста уже доказывает виновность! Если под­судимые невиновны - так зачем бы их тогда арестовали? А уж если арестовали - значит виноваты!
И действительно: ПОЧЕМУ Б ОНИ ЗАГОВОРИЛИ?
"Вопрос о пытках мы отбросим в сторону!.. но психологи­чески поставим вопрос: почему сознаются? А я спрошу: А что им оставалось делать?" (24)
Ну, как верно! Как психологически! Кто сиживал в этом учреждении, вспомните: а что оставалось делать?..
(Иванов-Разумник пишет, (25) что в 1938 г. он сидел с Крыленко в одной камере, в Бутырках, и место Крыленко было под нарами. Я очень живо это себе представляю (сам лазил): там такие низкие нары, что только по пластунски можно под­ползти по грязному асфальтовому полу, но новичок сразу никак не приноровится и ползет на карачках. Голову-то он подсунет, а выпяченный зад так и останется снаружи. Я думаю, верховно­му прокурору было особенно трудно приноровиться, и его еще не исхудавший зад подолгу торчал во славу советской юстиции. Грешный человек, со злорадством представляю этот застрявший зад, и во все долгое описание этих процессов он меня как-то успокаивает.)
Да более того, развивает прокурор, если б это все была правда (о пытках) - непонятно, что бы понудило всех единог­ласно, без всяких уклонений и споров так хором признавать­ся?.. Да где они могли совершить такой гигантский сговор? - ведь они не имели общения друг с другом во время следствия!?!
(Через несколько страниц уцелевший свидетель расскажет нам, где...)
Теперь не я читателю, но пусть читатель мне разъяснит, в чем же преславутая "загадка московских процессов 30-х го­дов" (сперва дивились "промпартии", потом перенеслась загад­ка на процессы партийных вождей)?
Ведь не две тысячи замешанных и не двести-триста вывели на суд, а только восемь человек. Хором из восьми не так уж немыслимо управлять. А в ы б р а т ь Крыленко мог из тыся­чи, и два года выбирал. Не сломился Пальчинский - расстрелян (и посмертно объявлен "руководителем Промпартии", так его и поминают в показаниях, хоть от него ни словечка не осталось). Потом надеялись выбить нужное из Хренникова - не уступил им Хренников. Так сноска петитом один раз: "Хренников умер во время следствия". Дуракам пишите петитом, а мы-то знаем, мы знаем, мы двойными буквами напишем: ЗАМУЧЕН ВО ВРЕМЯ СЛЕДСТ-
-------------------------------------------------------------
(23)Стр.452
(24)Стр. 454
(25)Иванов-Разумник -"Тюрьмы и ссылки", изд.им. Чехова.
ВИЯ! (Посмертно и он объявлен руководителем "промпартии". Но хоть бы один фактик от него, хоть бы одно показание в общий хор - нет ни одного. Потому что НЕ ДАЛ НИ ОДНОГО!) и вдруг находка - Рамзин! Вот энергия, вот хватка! И чтобы жить - на все пойдет! А что за талант! В конце лета его арестовали, вот перед самым процессом - а он не только вжился в роль, но как бы не он и всю пьесу составил, и охватил гору смежного материала, и все подает с иголочки, любую фамилию, любой факт. А иногда ленивая витиеватость заслуженного: " Деятель­ность Промпартии была настолько разветвлена, что даже при 11-дневном суде нет возможности вскрыть с полной подроб­ностью" (то есть: ищите! ищите дальше!). "Я твердо уверен, что небольшая антисоветская прослойка еще сохранилась в ин­женерных кругах" (кусь-кусь, хватайте еще!) И, как палка бесчувственный, вдруг находит в себе " черты русского прес­тупления, для которого очищение - во всенародном покаянии". (26)
Так значит вся трудность Крыленко и ГПУ была - только не ошибиться в выборе лиц. Но риск не велик: следственный брак всегда можно отправить в могилу. А кто пройдет и решето и сито - тех подлечи, подкорми и выводи на процесс!
И в чем тогда загадка? Как их обработать? А так: вы жить хотите? (Кто для себя не хочет, тот для детей, для вну­ков.) Вы понимаете, что расстрелять вас, не выходя из двора ГПУ, уже ничего не стоит? (Несомненно так. А кто еще не по­нял - тому курс лубянского выматывания.) Но и нам и вам вы­годнее, если вы сыграете некоторый спектакль, текст которого вы сами же и напишите, как специалисты, а мы, прокуроры, ра­зучим и постараемся запомнить технические термины. (На суде Крыленко иногда сбивается, ось вагона вместо оси паровоза.) Выступать вам будет нприятно, позорно - надо перетерпеть! Ведь жить дороже! - А какая гарантия, что вы нас потом не расстреляете? - А за что мы будем вам мстить? Вы - прекрас­ные специалисты и ни в чем не провинились, мы вас ценим. Да посмотрите, уже сколько вредительских процессов, и всех, кто вел себя прилично, мы оставли в живых. (Пощадить послушных подсудимых предыдущего процесса - важное условие успеха бу­дущего процесса. Так цепочкой и передается эта надежда до самого Зиновьева-Каменева.) Но уж только выполните в с е на­ши условия до последнего! Процесс должен сработать на пользу социалистическому обществу!
И подсудимые выполняют в с е условия...
Всю тонкость интеллектуальной инженерной оппозиции вот они подают как грязное вредительство, доступное пониманию последнего ликбезника. (Но еще нет толченого стекла, насы­панного в тарелки трудящихся! - до этого еще и прокуратура не додумалась.)
Затем - мотив идейности. Они начали вредить? - из враж­дебной идейности, но теперь дружно сознаются? - опять-таки из идейности, покоренные (в тюрьме) пламенным доменным ликом 3-го года Пятилетки! В последних словах они хотя и просят себе жизни, но это - не главное для них. (Федотов:" Нам нет прощения! Обвинитель прав!") Для этих странных подсудимых сейчас, на пороге смерти, главное - убедить народ и весь мир
-------------------------------------------------------------
(26)Рамзин незаслуженно обойден русской памятью. Я ду­маю он вполне выслужил стать нарицательным типом цинического и ослепительного предателя. Бенгальский огонь предательства! Не он был за эту эпоху, но он - на виду.
-------------------------------------------------------------
в непогрешимости и дальновидности советского правительства.
Рамзин особенно славословит "революционное сознание проле­тарских масс и их вождей", которые "сумели найти неизмеримо более верные пути экономической политики", чем ученые, и го­раздо правильней рассчитали темпы народного хозяйства. Те­перь "я понял, что надо сделать бросок, что надо сделать скачок, (27) надо штурмом взять..." и т.д. Ларичев: "Совет­ский Союз не победим отживающим капиталистическим миром." Калинников: "Диктатура пролетариата есть неизбежная необхо­димость". "Интересы народа и интересы советской власти сли­ваются в одну целеустремленность". Да кстати и в деревне "правильна генеральная линия партии, уничтожение кулачест­ва". Обо всем у них есть время посудачить в ожидании каз­ни... И даже для такого предсказания есть проход в горле раскаявшихся интеллигентов: "По мере развития общества инди­видуальная жизнь должна суживаться... Коллективная воля есть высшая форма".(28)
Так усилиями восьмерной упряжки достигнуты все цели процесса:
1.Все недостачи в стране, и голод, и холод, и безо­дежье, и неразбериха, и явные глупости- все списано на вре­дителей-инженеров;
2.народ напуган нависшей интервенцией и готов к новым жертвам;
3.левые круги на Западе предупреждены о кознях их пра­вительств;
4.инженерная солидарность нарушена, вся интеллигенция напугана и разрознена. И чтоб сомнений не оставалось, эту цель процесса еще раз отчетливо возглашает Рамзин:
"Я хотел, чтобы в результате теперешнего процесса Пром­партии на темном и позорном прошлом всей интеллигенции... можно было поставить раз и навсегда крест".(29)
Туда ж и Ларичев: "Эта каста должна быть разрушена... Нет и не может быть лойяльности среди инженерства!" (30) И Очкин: интеллигенция "это есть какая-то слякоть, нет у нее, как сказал государственный обвинитель, хребта, это есть бе­зусловная бесхребетность... Насколько неизмеримо выше чутье пролетариата". (31)
И за что ж эти старателей расстреливать?..
Так писалась десятилетиями история нашей интеллигенции
- от анафемы 20-го года (помнит читатель: " не мозг нации, а говно", "союзник черных генералов", "наемный агент империа­лизма") до анафемы 30-го.
Удивляться ли, что слово "интеллигенция" утвердилось у нас как брань?
-------------------------------------------------------------
(27)"Промпартия" стр.504. Вот как У НАС говорилось в 1930-м, когда Мао еще ходил в молодых.
(28)"Промпартия" стр.510
(29)Стр.49
(30)Стр.508
(31)Стр.509. И всегда у пролетариата главное почему-то
ч у т ь е ... Все через ноздри.
-269-
Вот как делаются гласные судебные процессы? Ищущая ста­линская мысль наконец достигла своего идеала. (То-то позави­дуют недотыки Гитлер и Геббельс, сунутся на позор со своим поджогом рейхстага...)
Стандарт достигнут - и теперь может держаться многоле­тие и повторяться хоть каждый сезон - как скажет Главный Ре­жиссер. Благоугодно же Главному назначить следующий спек­такль уже через три месяца. Сжатые сроки репетиции, но ниче­го. Смотрите и слушайте! Только в нашем театре! Премьера
к)П р о ц е с с С о ю з н о г о Б ю р о м е н ь ш е-
в и к о в (1-9 марта 1931г.). Спецприсутствие Верховного су­да, председатель почему-то Шверник, а так все на местах - Антонов-Саратовский, Крыленко, помощник его Рогинский.Режис­сура уверена в себе (да и материал не технический, а партий­ный, привычный) - и вывела на сцену 14 подсудимых.
И все проходит не только гладко - одуряюще гладко.
Мне было тогда 12 лет, уже третий год я внимательно вы­читывал всю политику из больших "Известий". От строки до строки я прочел и стенограммы этих двух процессов. Уже в "Промпартии" отчетливо ощущалась детскому сердцу избыточ­ность, ложь, подстройка, но там была хоть грандиозность де­кораций - всеобщая интервенция! паралич всей промышленности! распределение министерских портфелей! В процессе же меньше­виков все те же были вывешены декорации, но поблекшие, и актеры артикулировали вяло, и был спектакль скучен до зево­ты, унылое бездарное повторение. (Неужели Сталин мог это по­чувствовать через свою носорожью кожу? Как объяснить, что отменил ТКП и несколько лет не было процессов?)
Было бы скучно опять толковать по стенограмме. Но я имею свежее свидетельство одного из главных подсудимых на том процессе - Михаила Петровича Якубовича, а сейчас его хо­датайство о реабилитации с изложением подтасовок просочилось в наш спаситель-Самиздат, и уже люди читают, как это бы­ло.(32) Его рассказ вещественно объясняет нам всю цепь мос­ковских процессов 30-х годов.
Как составилось несуществующее "Союзное бюро"? У ГПУ было плановое задание: доказать, что меньшевики ловко про­лезли и захватили в контрреволюционных целях многие важные государственные посты. Истинное положение к схеме не подхо­дило: настоящие меньшевики никаких постов не занимали. Но такие и не попали на процесс. (В.К. Иков, говорят, действи­тельно состоял в нелегальном, тихо пребывавшем и ничего не делавшем московском бюро меньшевиков, - но на процессе об этом и не знали, он прошел вторым планом, получил восьмер­ку.) ГПУ имело такую схему: чтобы было два от ВСНХ, два от Наркомторга, два от Госбанка, один от Центросоюза, один от Госплана. (До чего уныло-неизобретательно! И в 1920 г. дикто­вали "Тактическому Центру" : чтобы два от Союза Возрождения, два от Совета Общественных Деятелей, два от...). Поэтому брали подходящих по должности. А меньшевики ли они на самом деле - это по слухам. Иные попались и вовсе не меньшевики, но приказано им считаться меньшевиками. Истинные политические взгляды обвиняемых совсем не интересовали ГПУ.Не все осуж-
-------------------------------------------------------------
(32) В реабилитации ему отказано: ведь процесс их вошел в золотые скрижали нашей истории, ведь ни камня вытаскивать нельзя - как бы не рухнуло! За М.П.Я. остается судимость, но в утеху назначена п е р с о н а л ь н а я пенсия за рево­люционную деятельность! Каких только уродств у нас не бывает.
-------------------------------------------------------------
денные даже друг друга знали. Соскребали и свидетелями где
каких меньшевиков находили. (33)(Все свидетели потом непре­менно получали свои сроки.) Услужливо и многословно выступал свидетелем также Рамзин. Но надежа ГПУ была на главного под­судимого Влад. Густовича Громана (что он поможет создать это дело, и за то будет амнистирован) и на провокатора Петунина. (Излагаю по Якубовичу.)
Теперь представим М.П.Якубовича. Он начал революционе­рить так рано, что даже не кончил гимназии. В марте 1917 он был уже председателем смоленского совдепа. Под напором убеждения (а оно постоянно куда-то его тащило) он был силь­ным успешным оратором. На съезде Западного фронта он опро­метчиво назвал врагами народа тех журналистов, которые при­зывают к продолжению войны - это в апреле 17 года! едва не был снят с трибуны, извинился, но тут же в речи нашел такие ходы и так забрал аудиторию, что в конце речи снова обозвал их врагами народа, но уже под бурные аплодисменты - и избран был в делегацию, посылаемую в Петросовет. Там же, едва прие­хав, с легкостью того времени был кооптирован в военную ко­миссию Петросовета, влиял на назначение армейских комисса­ров, (34) в конце концов и сам поехал комиссаром армии на ЮЗФ и в Винице лично арестовал Деникина (после корниловского мятежа), весьма жалел (и на процессе), что тут же его не расстреляли.
Ясноглазый, всегда очень искренний и всегда совершенно захваченный своей, правильно ли, неправильной идеей, он в партии меньшевиков ходил в молодых, да и был таков. Это не мешало ему, однако, с дерзостью и горячностью предлагать ру­ководству свои проекты, вроде того чтобы: весной 1917г. сформировать с.-д. правительство или в 1919 г. - меньшевикам войти в Коминтерн (Дан и другие неизменно отвергали все его варианты и даже свысока). В июле 17 г. он больно переживал и считал роковою ошибкой, что социалистический Петросовет одобрил вызов Временным правительством войск против других социалистов, хотя бы и выступивших с оружием. Едва произошел октябрьский переворот, Якубович предложил своей партии все­цело поддержать большевиков и своим участием и воздействием улучшить создаваемый ими государственный строй. В конце кон­цов он был проклят Мартовым, а к 1920 году и окончательно вышел из меньшевиков, убедясь, что бессилен повернуть их на стезю большевиков.
Я для того так подробно все это называю, чтобы выясне­ло: Якубович не меньшевиком, а большевиком был всю революци­ию, самым искренним и вполне бескорыстным. А в 1920 г. он еще был и смоленским губпродкомиссаром (среди них - единст­венный не большевик) и даже был по Наркомпроду отмечен как лучший (уверяет, что обходился без карательных отрядов; не
-------------------------------------------------------------
(33)Одним из них был Кузьма А.Гвоздев, горькой судьбы человек, - тот самый Гвоздев, пред. рабочей группы при Военно-Промышленном комитете, кого по крайней глупости поса­дило царское правительство в 1916 г., а Февральская револю­ция сделала министром труда. Гвоздев стал одним из мучеников­д о л г о с и д ч и к о в ГУЛага. Не знаю, сколько он сидел до 1930-го , а с 30-го сидел непрерывно, и еще в 1952г. мои друзья знали его в Спасском легере (Казахстан).
(34)Не путать с генштаба полковником Якубовичем, кото­рый в то же время на тех же заседаниях представлял военное министерство.
-------------------------------------------------------------
знаю; на суде упомянул, что выставлял заградительные). В
20-е годы он редактировал "Торговую газету", занимал и дру­гие заметные должности. Когда же в 1930 году таких вот имен­но "пролезших" меньшевиков надо было набрать по плану ГПУ - его и арестовали.
И тут его вызвал на допрос Крыленко, который как всегда и раньше, читатель уже знает, организовывал стройное следст­вие из хаоса дознания. И оказывается, что прекрасно они друг с другом были знакомы, ибо в те же годы (промеж первых про­цессов) в ту же Смоленскую губернию Крыленко приезжал укреп­лять продработу. И вот что сказал теперь Крыленко:
-Михаил Петрович, скажу вам прямо: я считаю вас комму­нистом! (Это очень подбодрило и выпрямило Якубовича.) Я не сомневаюсь в вашей невинности. Но наш с вами партийный долг
- провести этот процесс. (Крыленке Сталин приказал, а Якубо­вич трепещет для идеи, как рьяный конь, который сам спешит сунуть голову в хомут.) Прошу вас вячески помогать, идти навстречу следствию. А на суде в случае непредвиденного зат­руднения, в самую сложную минуту я попрошу председателя дать вам слово.
!!!
И Якубович - обещал. С сознанием долга - обещал. Пожа­луй, такого ответственного задания еще не давала ему Советс­кая власть!
И можно было на следствии не трогать Якубовича и паль­цем! Но это было бы для ГПУ слишком тонко. Как и все, дос­тался Якубович мясникам-следователям, и применили они к нему всю гамму - и морозный карцер, и жаркий закупоренный, и битье по половым органам. Мучили так, что Якубович и его по­дельник Абрам Гинзбург в отчаянии вскрыли себе вены. После поправки их уже не пытали и не били, только была двухнедель­ная бессонница. (Якубович говорит: " Только бы заснуть! Уже ни совести, ни чести...") А тут еще и очные ставки с други­ми, уже сдавшимися, тоже подталкивают "сознаться", городить вздор. Да сам следователь (Алексей Алексеевич Наседкин): "Я знаю, знаю, что ничего не было! Но - требуют от нас!"
Однажды, вызванный к следователю, Якубович застает там замученного арестанта. Следователь усмехается: "Вот Моисей Исаевич Тейтельбаум просит вас принять его в вашу антисовет­скую организацию. Поговорите без меня посвободнее, я пока уйду". Ушел. Тейтельбаум действительно умоляет: "Товарищ Якубович! Прошу вас, примите меня в ваше Союзное Бюро мень­шевиков! Меня обвиняют во "взятках с иностранных фирм", гро­зят расстрелом. Но лучше я умру контриком, чем уголовником!" (А скорей - обещали, что контрика и пощадят? Он ошибся: по­лучил детский срок, пятерку). До чего ж скудно было у ГПУ с меньшевиками, что набирали обвиняемых из добровольцев!.. (И ведь важная роль ждала Тейтельбаума! - связь с заграничными меньшевиками и со Вторым Интернационалом! Но по уговору - пятерка, честно.) С одобрения следователя Якубович принял Тейтельбаума в Союзное Бюро.
За несколько дней до процесса в кабинете старшего сле­дователя Дмитрия Матвеевича Дмитриева было созвано первое оргзаседание Союзного Бюро меньшевиков: чтоб согласовать и каждый бы роль свою лучше понял. (Вот так и ЦК "промпартии" заседал! Вот г д е подсудимые " могли встретиться", чему дивился Крыленко.) Но так много наворочено было лжи, не вме­щаемой в голову, что участники путали, за одну репетицию не усвоили, собирались и второй раз.
С каким же чувством выходил Якубович на процесс? За все принятые муки, за всю ложь, натолканную в грудь- устроить на суде мировой скандал? Но ведь:
1)это будет удар в спину Советской власти! Это будет отрицанием всей жизненной цели, для которой Якубович живет, всего того пути, которым он выдирался из ошибочного меньше­визма в правильный большевизм;
2)после такого скандала не дадут умереть, не расстреля­ют просто, а будут снова пытать, уже в месть, доведут до бе­зумия, а тело и без того измучено пытками. Для такого еще нового мучения - где найти нравственную опору? в чем почерп­нуть мужество?
(Я по горячему звуку слов записал эти его аргументы - редчайший случай получить как бы "посмертно" объяснение участника такого процесса. И я нахожу, что это все равно, как если бы причину своей загадочной судебной покорности об­ъяснили нам Бухарин или Рыков: та же искренность, та же пар­тийная преданность, та же человеческая слабость, такое же отсутствие нравственной опоры для борьбы из-за того что нет отдельной позиции.)
И на процессе Якубович не только покорно повторял всю серую жвачку лжи, выше которой не поднялась фантазия ни Ста­лина, ни его подмастерий, ни измученных подсудимых. Но и сыграл он свою вдохновенную роль, обещанную Крыленке.
Так называемая Заграничная Делегация меньшевиков (по сути - вся верхушка их ЦК) напечатала в "Vorwarts" свое от­межевание от подсудимых. Они писали, что это - позорнейшая судебная комедия, построенная на показаниях провокаторов и несчастных обвиняемых, вынужденных к тому террором. Что по­давляющее большинство подсудимых уже более десяти лет как ушли из партии и никогда в нее не возвращались. И что сме­хотворно большие суммы фигурируют на процессе - такие день­ги, которыми и вся партия никогда не располагала.
И Крыленко, зачтя статью, просил Шверника дать подсуди­мым высказаться (то же дерганье всеми нитками сразу, как и на Промпартии). И все выступили. И все защищали методы ГПУ против меньшевистского ЦК...
Но что вспоминает теперь Якубович об этом своем "отве­те", как и о своей последней речи? Что он говорил отнюдь не только по обещанию, данному Крыленке, что он не просто под­нялся, но его подхватил, как щепку, поток раздражения и красноречия. Раздражения - на кого? Узнавший и пытки, и вск­рывавший вены, и обмиравший уже не раз, он теперь искренне негодовал - не на прокурора! не на ГПУ! - нет! на Загранич­ную Делегацию!!! Вот она, психологическая переполюсовка! В безопасности и комфорте (даже нищая эмиграция конечно ком­форт по сравнению с Лубянкой) они там, бессовестные, самодо­вольные - как могли не пожалеть э т и х за муки и страдания? как могли так нагло отречься и отдать несчастных их участи? (Сильный получился ответ, и устроители процесса торжествова­ли.)

<<

стр. 2
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

>>