<<

стр. 5
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

В первые же часы предстояло определиться политической линии мятежа, а значит бытию его или небытию. Повлечься ли должен был он за теми простосердечными листовками поверх га­зетных механических столбцов: "Хлопцы, бейте чекистов"?
Едва выйдя из тюрьмы - и тут же силою обстоятельств, военной ли хваткой, советами ли друзей или внутренним позы­вом направляясь к руководству, Капитон Иванович Кузнецов сразу, видимо, принял сторону и понимание немногочисленных и затертых в Кенгире ортодоксов: "Пресечь эту стряпню (листов­ки), пресечь антисоветский и контрреволюционный дух тех, кто хочет воспользоваться нашими событиями!" (Эти выражения я цитирую по записям другого члена Комиссии А.Ф.Макеева об уз­ком разговоре в вещкаптерке Петра Акоева. Ортодоксы кивали Кузнецову: "Да за эти листовки нам всем начнут мотать новые сроки".)
В первые же часы, еще ночные, обходя все бараки и до хрипоты держа там речи, а с утра потом на собрании в столо­вой и еще позже не раз, полковник Кузнецов, встречая настро­ения крайние и озлобленность жизней, настолько растоптанных, что им, кажется, уже нечего было терять, повторял и повто­рял, не уставая:
- Антисоветчина - была бы наша смерть. Если мы выставим сейчас антисоветские лозунги - нас подавят немедленно. Они только и ждут предлога для подавления. При таких листовках они будут иметь полное оправдание расстрелов. Спасение наше
- в лояльности. Мы должны разговаривать с московскими предс­тавителями как подобает советским гражданам!
И уже громче потом: "Мы не допустим такого поведения отдельных провокаторов!" (Да впрочем, пока он те речи дер­жал, а на вагонках громко целовались. не очень-то в речи его и вникали.)
Это подобно тому, как если бы поезд вез вас не в ту сторону, куда вы хотите, и вы решили бы соскочить с него - вам пришось бы соскакивать по ходу, а не против. В этом инерция истории. Далеко не все хотели бы так, но разумность такой линии была сразу понята и победила. Очень быстро по легерю были развешаны крупные лозунги, хорошо читаемым с вы­шек и от вахт:
"Да здравствует Советская Конституция!"
"Да здравствует Президиум ЦК!"
"Да здравствует советская власть!"
"Требуем приезда члена ЦК и пересмотра наших дел!"
"Долой убийц-бериевцев!"
"Жены офицеров Степлага! Вам не стыдно быть женами убийц?"
Хотя большинству кенгирцев было отлично ясно, что все миллионные расправы, далекие и близкие, произошли под болот­ным солнцем этой конституции ии утверждены этим составом По­литбюро, им ничего не оставалось, как писать - да здравству­ет эта конституция и это Политбюро. И теперь, перечитывая лозунги, мятежные арестанты нащупали законную твердость под ногами и стали успокаиваться: движение их - не безнадежно.
А над столовой, где только прошли выборы, поднялся вид­ный всему поселку флаг. Он висел потом долго: белое поле, черная кайма, а в середине красный санитарный крест. По меж­дународному морскому коду флаг этот значил:
"Терпим бедствие!" На борту - женщины и дети".
В Комиссию было избрано человек двенадцать во главе с Ку­знецовым. Комиссия сразу специализировалась и создала отделы:
-агитации и пропаганды (руководил им литовец Кнопкус,
штрафник из Норильска после тамошнего восстания)
-быта и хозяйства
-питания
-внутренней безопасности (Глеб Слученков)
-военный и
-технический, пожалуй самый удивительный в этом лагер­ном правительстве.
Бывшему майору Михееву были поручены контакты с началь­ством. В составе Комиссии был и один из воровских паханов, он тоже чем-то ведал. Были и женщины (очевидно: Шахновская, экономист, партийная, уже седая; Супрун, пожилая учительница из Прикарпатья; Люба Бершадская).
Вошли ли в эту Комиссию главные подлинные вдохновители восстания? Очевидно, нет. Центры, а особенно украинский (во всем лагере русских было не больше четверти), очевидно оста­лись сами по себе. Михаил Келлер, украиинский партизан, с 1941-го воевавший то против немцев, то против советских, а в Кенгире публично зарубивший стукача, являлся на заседания Комиссии молчаливым наблюдателем от того штаба.
Комиссия открыто работала в канцелярии женского лагпун­кта, но военный отдел вынес свой командный пункт (полевой штаб) в баню 2-го лагпункта. Отделы принялись за работу. Первые дни были особенно оживленными: надо было все приду­мать и наладить.
Прежде всего надо было укрепиться. (Михеев, ожидавший неизбежного войскового подавления, был против создания ка­кой-либо обороны. На ней настояли Слученков и Кнопкус.) Мно­го самана образовалось от широких расчищенных проломов во внутренних стенах. Из этого самана сделали баррикады против всех вахт, т.е. выходов вовне (и входов извне), которые ос­тались во власти охранников и любой из которых в любую мину­ту мог открыться для пропуска карателей. В достатке нашлись на хоздворе бухты колючей проволоки. Из нее наматывали и разбрасывали на угрожаемых направлениях спирали Бруно. Не упустили кое-где выставить и дощечки: "Осторожно! Минирова­но!"
А это была одна из первых затей Технического отдела. Вокруг работы отдела была создана большая таинственность. В захваченном хоздворе Техотдел завел секретные помещения, на входе в которые нарисованы были череп, скрещенные кости и написано: "Напряжение 100 000 вольт". Туда допускались лишь несколько работающих там человек. Так даже заключенные не стали знать, чем занимается Техотдел. Очень скоро распрост­ранен был слух, что изготовляет он секретное оружие по хими­ческой части. Так как и зэкам и хозяевам было хорошо извест­но, какие умники-инженеры здесь сидят, то легко распростра­нилось суеверное убеждение, что они все могут, и даже изоб­рести такое оружие, какого еще не придумали в Москве. А уж сделать какие-то мины несчастные, используя реактивы, бывшие на хоздворе - отчего же нет? И так дощечки "минировано" воспринимались серьезно.
И еще придумано было оружие: ящики с толченым стеклом у входа в каждый барак (засыпать глаза автоматчикам).
Все бригады сохранились как были, но стали называться взводами, бараки - отрядами, и назначены были командиры от­рядов, подчиненные Военному отделу. Начльником всех караулов стал Михаил Келлер. По точному графику все угрожаемые места занимали пикеты, особенно усиленные в ночное время. Учитывая ту особенность мужской психологии, что при женщине мужчина не побежит и вообще проявит себя храбрее, пикеты составляли смешанные. А женщин в Кенгире оказалось много не только гор­ластых, но и смелых, особенно среди украинских девушек, ко­торых и было в женском лагпункте большинство.
Не дожидаясь теперь доброй воли барина, сами начинали снимать оконные решетки с бараков. Первые два дня, пока хо­зяева не догадались отключить лагерную электросеть, еще ра­ботали станки в хоздворе и из прутьев этих решеток сделали множество пик, заостряя и обтачивая их концы. Вообще кузня и станочники эти первые дни непрерывно делали оружие: ножи, алебарды-секиры и сабли, особенно излюбленные блатными (к эфесам цепляли бубенчики из цветной кожи). У иных появлялись в руках кистени.
Вскинув пики над плечами, пикеты шли занимать свои ноч­ные посты. И женские взводы, направляемые на ночь в мужскую зону в отведенные для них секции, чтобы по тревоге высыпать навстречу наступающим (было наивное предположение, что па­лачи постесняются давить женщин), шли ощетиненные кончиками пик.
Это все было бы невозможно, рассыпалось бы от глумления или от похоти, если бы не было овеяно суровым и чистым воз­духом мятежа. Пики и сабли были для нашего века игрушечные, но не игрушечной была для этих людей тюрьма в прошлом и тюрьма в будущем. Пики были игрушечные, но хоть их послала судьба! - эту первую возможность защищать свою волю. В пури­танском воздухе ранней революции, когда присутствие женщины на баррикаде тоже становится оружием, - мужчины и женщины держались достойно тому и достойно несли свои пики остриями в небо.
Если кто в эти дни и вел расчеты низменного сладострас­тия, то - хозяева в голубых погонах там, за зоной. Их расчет был, что предоставленные на неделю сами себе, заключенные захлебнуться в разврате. Они так и изображали это жителям поселка, что заключенные взбунтовались для разврата. (Конеч­но, чего другого могло не доставать арестантам в их обеспе­ченной судьбе?) (5)
Главный же расчет начальства был, что блатные начнут насиловать женщин, политические вступятся, и пойдет резня. Но и здесь ошиблись психологи МВД! - и это стоит нашего удивления тоже. Все свидетельствуют, что воры вели себя как люди, но не в их традиционном значении этого слова, а в на­шем. Встречно - и политические и сами женщины относились к нем подчеркнуто дружелюбно, с доверием. А что скрытей того - не относится к нам. Может быть ворам все время помнились и кровавые их жертвы в первое воскресенье.
Если кенгирскому мятежу можно приписать в чем-то силу, то сила была - в единстве.
Не посягали воры и на продовольственный склад, что для знающих, удивительно не менее. Хотя на складе было продуктов на многие месяцы, Комиссия, посовещавшись, решила оставить все прежние нормы на хлеб и другие продукты. Верноподданная боязнь переесть казенный харч и потом отвечать за растрату! Как будто за столько голодных лет государство не задолжало арестантам! Наоборот (вспоминает Михеев) каких-то продуктов не доставало за зоной и снабженцы Управления просили отпус­кать им из лагеря эти продукты. Имелись фрукты из расчета более высоких норм (для вольных!) - и зэки отпускали.
Лагерная бухгалтерия выписывала продукты в прежней нор­ме, кухня получала, варила, но в новом революционном воздухе не воровала сама, и не являлся посланец от блатных с указа­нием носить для людей. И не наливалось лишнего черпака при­дуркам. И вдруг оказалось, что из той же нормы - еды стало заметно больше!
И если блатные продавали вещи (то есть , награбленные прежде в другом месте), то не являлись тут же по своему обыкновению отбирать их назад. "Теперь не такое время" - го­ворили они...
Даже ларьки от местного ОРСа продолжали торговать в зо­нах. Вольной инкассаторше штаб обещал безопасность. Она без надзирателей допускалась в зону и здесь в сопровождении двух девушек обходила все ларьки и собирала у продавцов их выруч­ку - боны. (Но боны, конечно, скоро кончились, да и новых товаров хозяева в зону не пропускали.)
В руках у хозяев оставалось еще три вида снабжения зо­ны: электричество,вода, медикаменты. Воздухом распоряжались,
-------------------------------------------------------------
(5) После мятежа хозяева не постеснялись провести по­вальный медицинский осмотр всех женщин. И обнаружив многих с девственностью, изумлялись: как? чего ж ты смотрела? столько дней вместе...!
Они судили о событиях на своем уровне.
как известно, не они. Медикаментов не дали в зону за сорок
дней ни порошка, ни капли иода. Электричество отрезали дня
через два-три. Водопровод оставили.
Технический отдел начал борьбу за свет. Сперва придумали крючки на тонкой проволоке забрасывать с силой на внешнюю линию, идущую за лагерной стеной - и так несколько дней во­ровали ток, пока щупальцы не были обнаружены и отрезаны. За это время Техотдел успел испробовать ветряк и отказаться от него и стал на хоздворе (в укрытом месте от прозора с вышек и от низко летающих самолетов У-2) монтировать гидроэлект­ростанцию, работающую от... водопроводного крана. Мотор, бывший на хоздворе, обратили в генератор и так стали питать телефонную лагерную сеть, освещение штаба и ... Радиопере­датчик! А в бараках светили лучины... Уникальная эта гидрос­танция работала до последнего дня мятежа.
В самом начале мятежа генералы приходили в зону как хо­зяева. Правда, нашелся и Кузнецов: на первые переговоры он велел вынести из морга убитых и громко скомандовал: "Голов­ные уборы - снять!" Обнажили головы зэки - и генералам тоже пришлось снять военные картузы перед своими жертвами. Но инициатива осталась за гулаговским генералом Бочковым. Одоб­рив избрание Комиссии ("нельзя ж со всеми сразу разговари­вать"), он потребовал, чтоб депутаты на переговорах сперва рассказали о своем следственном деле (и Кузнецов стал длинно и может быть охотно излагать свое); чтобы зэки при выступле­ниях непременно вставали. Когда кто-то сказал: "Заключенные требуют..." Бочков с чувствительностью возразил: "Заключен­ные могут только просить, а не требовать!" И установилась эта форма - "заключенные просят".
На просьбы заключенных Бочков ответил лекцией о строи­тельстве социализма, небывалом подъеме народного хозяйства, об успехах китайской революции. Самодовольное косое ввинчи­вание шурупа в мозг, отчего мы всегда слабеем и немеем... Он пришел в зону, чтобы разъяснить почему применение оружия бы­ло правильным (скоро они заявят, что вообще никакой стрельбы по зоне не было, это ложь бандитов, и избиений тоже не бы­ло). Он просто изумился, что смеют просить его нарушить "ин­струкцию о раздельном содержании зэ-ка - зэка". (Они так го­ворят о своих инструкциях, будто это довечные и домировые законы.)
Вскоре прилетели на "Дугласах" еще новые и более важные генералы: Долгих (будто бы в то время - начальник ГУЛага) и Егоров (зам. министра МВД СССР). Было назначено собрание в столовой, куда собралось до двух тысяч заключенных. И Кузне­цов скомандовал: "Внимание! Встать! Смирно!", и с почетом пригласил генералов в президиум, а сам по субординации стоял сбоку. (Иначе вел себя Слученков. Когда из генералов кто-то обронил о врагах здесь, Слученков звонко им ответил: "А кто и з в а с не оказался враг? Ягода - враг, Ежов - враг, Аба­кумов - враг, Берия - враг. Откуда мы знаем, что Круглов - лучше?")
Макеев, судя по его записям, составил проект соглаше­ния, по которому начальство обещало бы никого не этапировать и не репрессировать, начать расследование, а зэки за то сог­лашались немедленно приступить к работе. Однако когда он и его единомышленники стали ходить по баракам и предлагали принять проект, зэки честили их "лысыми комсомольцами", "уполномоченными по заготовкам" и "чекистскими холуями". Особенно враждебно встретили их на женском лагпункте и осо­бенно неприемлемо было для зэков согласиться теперь на раз­деление мужских и женской зон. (Рассерженный Макеев отвечал своим возражателям: "А ты подержался за сисю у Параси и ду­маешь, что кончилась советская власть? Советская власть на своем настоит, все равно!")
Дни текли. Не спуская с зоны глаз - солдатских с вышек, надзирательских оттуда же (надзиратели, как знающие зэков в лицо, должны были опознавать и запоминать, кто что делает) и даже глаз летчиков (может быть, с фотосъемкой) - генералы с огорчением должны были заключить, что в зоне нет резни, нет погрома, нет насилий, лагерь сам собой не разваливается, и повода нет вести войска на выручку.
Лагерь - стоял, и переговоры меняли характер. Золотопо­гонники в разных сочетаниях продолжали ходить в зону для убеждения и бесед. Их всех пропускали, но приходилось им для этого брать в руки белые флаги, а после вахты хоздвора, глав­ного теперь входа в лагерь, перед баррикадой, сносить обыск, когда какая-нибудь украинская дивчина в телогрейке охлопыва­ла генеральские карманы, нет ли там пистолета или гранат. Зато штаб мятежников гарантировал им личную безопасность!..
Генералов проводили там, где можно (конечно, не по сек­ретной зоне хоздвора), и давали им разговаривать с зэками и собирали для них большие собрания по лагпунктам. Блеща пого­нами, хозяева и тут рассаживались в президиумах - как рань­ше, как ни в чем не бывало.
Арестанты выпускали ораторов. Но как трудно было гово­рить! - не только потому, что каждый писал себе этой речью будущий приговор, но и потому, что слишком разошлись знания жизни и представления об истине у серых и голубых, и почти ничем уже нельзя было пронять и просветить эти дородные бла­гополучные туши, эти лоснящиеся дынные головы. Кажется, очень их рассердил старый ленинградский рабочий, коммунист и участник революции. Он спрашивал их, что будет за коммунизм, если офицеры пасутся на хоздворе, из ворованного с обогати­тельной фабрики свинца заставляют делать себе дробь для брак­оньерства; если огороды им копают заключенные; если для нача­льника лагпункта, когда он моется в бане расстилаются ковры и играет оркестр.
Чтоб меньше было такого бестолкового крику, эти собе­седования принимали и вид прямых переговоров по высокому дипломатическому образцу: в июне как-то поставили в женской зоне долгий столовский стол и по одну сторону на скамье рас­селись золотопогонники, а позади них стали допущенные для охраны автоматчики. По другую сторону стола сели члены Ко­миссии, и тоже была охрана - очень серьезно стояла она с саблями, пиками и рогатками. А дальше подталпливались зэки - слушать толковище, и подкрикивали. (И стол не был без угоще­ний! - из теплиц хоздвора принесли свежие огурцы, с кухни - квас. Золотопогонники грызли огурцы, не стесняясь...)
Требования-просьбы восставших были приняты еще в первые два дня и теперь повторялись многократно:
-наказать убийцу евангелиста;
-наказать всех виновных в убийствах с воскресенья на
понедельник в хоздворе;
-наказать тех, кто избивал женщин;
-вернуть в лагерь тех товарищей, которые за забастовку
незаконно посланы в закрытые тюрьмы;
-не надевать больше номеров, не ставить на бараки реше­ток, не запирать бараков;
-не восстанавливать внутренних стен между лагпунктами;
-восьмичасовой рабочий день, как у вольных;
-увеличение оплаты за труд (уж не шла речь о равенстве
с вольными),
-свободная переписка с родственниками и иногда свидания;
-пересмотр дел.
И хотя ни одно требование тут не сотрясало устоев и не противоречило конституции (а многие были только - просьба о возврате в старое положение), - но невозможно было хозяевам принять ни мельчайшего из них, потому что эти подстриженные жирные затылки, эти лысины и фуражки давно отучились призна­вать свою ошибку или вину. И отвратна, и неузнаваема была для них истина, если проялялась она не в секретных инструк­циях высших инстанций, а из уст черного народа.
Но все-таки затянувшееся это сидение восьми тысяч в осаде клало пятно на репутацию генералов, могло испортить их служебное положение, и поэтому они обещали. Они обещали, что требования эти почти все можно выполнить, только вот (для правдоподобия) трудно будет оставить открытой женскую зону, это не положено (как будто в ИТЛ двадцать лет было иначе!), но можно будет обдумать, какие-нибудь устроить дни встреч. А вот начать в зоне работу следственной комиссии (по обстоя­тельствам расстрелов) генералы внезапно согласились. (Но Слученков разгадал и настоял, чтоб этого не было: под видом показаний будут стукачи дуть на все, что происходит в зоне.) Пересмотр дел? Что ж, и дела, конечно, будут пересматривать, только надо подождать. Но что совершенно безотложно - надо выходить на работу! на работу! на работу!
А уж это зэки знали: разделить на колонны, оружием по­ложить на землю, арестовать зачинщиков.
Нет, - отвечали они через стол и с трибуны. Нет! - кри­чали из толпы. Управление Степлага вело себя провокационно! Мы не верим руководству Степлага! Мы не верим МВД!
-Даже МВД не верите? - поражался заместитель министра, вытирая лоб от крамолы. - Да кто внушил вам такую ненависть к МВД?
Загадка.
-Члена Президиума ЦК! Члена Президиум ЦК! Тогда пове­рим! - кричали зэки.
- Смотрите! - угрожали генералы. - Будет хуже!
Но тут вставал Кузнецов. Он говорил складно, легко и держался гордо.
-Если войдете в зону с оружием, - предупреждал он, - не забывайте, что здесь половина людей - бравших Берлин. Овла­деют и вашим оружием!
Капитон Кузнецов! Будущий историк кенгирского мятежа рязъяснит нам этого человека. Как понимал и переживал он свою посадку? В каком состоянии представлял свое судебное дело? давно ли просил о пересмотре, если в самые дни мятеже ему пришло из Москвы освобождение (кажется, с реабилитаци­ей)? Только ли профессионально-военной была его гордость, что в таком порядке он содержит мятежный лагерь? Встал ли он во главе движения потому, что оно его захватило? (Я это от­вергаю.) Или, зная командные свои способности - для того, чтобы умерить его, ввести в берега и укрощенной волною поло­жить под сапоги начальству? (Так думаю.) Во встречах, пере­говорах и через второстепенных лиц он имел возможность пере­дать карателям то, что хотел, и услышать от них. Например, в июне был случай, когда отправляли за зону для переговоров ловкача Маркосяна с поручением от Комиссии. Воспользовался ли такими случаями Кузнецов? Допускаю, что и нет. Его пози­ция могла быть самостоятельной, гордой.
Два телохранителя - два огромных украинских хлопца, все время сопровождали Кузнецова, с ножами на боку.
Для защиты? Для расплаты?
(Макеев утверждает, что в дни восстания была у Кузнецо­ва и временная жена - тоже бендеровка.)
Глебу Слученкову было лет тридцать. Это значит, в не­мецкий плен он попал лет девятнадцати. Сейчас, как и Кузне­цов, он ходил в прежней своей военной форме, сохраненной в каптерке, выявляя и подчеркивая военную косточку. Он чуть прихрамывал, но это искупалось большой подвижностью.
На переговорах он вел себя четко, резко. Придумало на­чальство вызывать из зоны "бывших малолеток" (посаженных до 18 лет, - сейчас уже было кому и 20-21 год) - для освобожде­ния. Это, пожалуй, не был и обман, около того времени их действительно повсюду освобождали или - сбрасывали сроки. Слученков ответил: "А вы спросили бывших малолеток - хотят ли они переходить из одной зоны в другую и оставить в беде товарищей?" (И перед Комиссией настаивал: "Малолетки - наша гвардия, мы их не можем отдать!" В том и для генералов был частный смысл освобождения этих юношей в мятежные дни Кенги­ра; уж там не знаем, не рассовали бы их по карцерам за зо­ной?) Законопослушный Макеев начал все же сбор бывших мало­леток на "суд освобождения" и свидетельствует: из четырехсот девяти, подлежавших освбождению, удалось ему собрать на вы­ход лишь тринадцать человек. Учитывая расположение Макеева к начальству и враждебность к восстанию, этому свидетельству можно изумиться: 400 молодых людей в самом расцветном воз­расте и даже в массе своей не политических отказались не только от свободы - но от спасения! остались в гиблом мяте­же...
А на угрозу военного подавления Слученков отвечал гене­ралам так: "Присылайте! Присылайте в зону побольше автомат­чиков! Мы им глаза толченым стеклом засыпем, отберем автома­ты! Ваш кенгирский гарнизон разнесем! Ваших кривоногих офи­церов до Караганды догоним, на ваших спинах войдем в Кара­ганду! А там - наш брат!"
Можно верить и другим свидетельствам о нем. "Кто побежит
- будем бить в грудь!" - и в воздухе финкой взмахнул. Объя­вил в бараке: "Кто не выйдет на оборону - тот получит ножа!" Неизбежная логика всякой военной власти и военного положе­ния...
Новорожденное лагерное правительство, как и извечно всякое, не умело существовать без службы безопасности, и Слученко эту службу возглавил (занял в женском лагпункте ка­бинет опера). Так как победы над внешними силами быть не могло, то понимал Слученков, что его пост означал для него неминумую казнь. В ходе мятежа он рассказывал в лагере, что получил от хозяев тайное предложение - спровоцировать в ла­гере национальную резню (очень на нее золотопогонники расс­читывали) и тем дать благовидный предлог для вступления войск в лагерь. За это хозяева обещали Слученкову жизнь. Он отверг предложение. (А кому и что предлагали еще? Те не рас­сказывали.) Больше того, когда по лагерю пущен был слух, что ожидается еврейский погром, Слученков предупредил, что пе­реносчиков будет публично сечь. Слух угас.
Ждало Слученкова неизбежное столкновение с благонаме­ренными. Оно и произошло. Надо сказать, что все эти годы во всех каторжных лагерях ортодоксы, даже не сговариваясь, еди­нодушно осуждали резню стукачей и всякую борьбу арестантов за свои права. Не приписывая это низменным соображениям (не­мало ортодоксов были связаны службой у кума), вполне объяс­ним это их теоретическими взглядами. Они признавали любые формы подавления и уничтожения, также и массовые, но свер­ху - как проявление диктатуры пролетариата. Такие же дейст­вия, к тому же порывом, разрозненные, но снизу - были для них бандитизм, да к тому ж еще в "бендеровской" форме (среди благонамеренных никогда не бывало ни одного, допускавшего право Украины на отделение, потому что это был бы уже буржу­азный национализм). Отказ каторжан от рабской работы, возму­щение решетками и расстрелами огорчило, удручило и напугало покорных лагерных коммунистов.
Так и в Кенгире все гнездо благонамеренных (Генкин, Ап­фельцвейг, Талалаевский, очевидно Акоев, больше фамилий у нас нет; потом еще один симулянт, который годами лежал в больнице, притворяясь, что у него "циркулирует нога" - такой интеллигентный способ борьбы они допускали; а в самой Комис­сии явно - Макеев) - все они с самого начала упрекали, что "не надо было начинать"; и когда проходы заделали - не надо было подкапываться; что все затеяла бендеровская накипь, а теперь надо поскорее уступить. (Да ведь и те убитые шестнад­цать были - не с их лагпункта, а уж евангелиста и вовсе смешно жалеть.) В записках Макеева выбрюзжано все их сектан­стское раздражение. Все кругом - дурно, все - дурны, и опас­ности со всех сторон: от начальства - новый срок, от бенде­ровцев - нож в спину. "Хотят всех железяками запугать и зас­тавить гибнуть." Кенгирский мятеж Макеев зло называет "кро­вавой игрой", "фальшивым козырем", "художественной самодея­тельностью" бендеровцев, а то чаще - "свадьбой". Расчеты и цели главарей мятежа он видит в распутстве, уклонении от ра­боты и оттяжке расплаты. (А сама ожидаемая расплата подразу­мевается у него как справедливая.)
Это очень верно выражает отношение благонамернных ко всему лагерному движению свободы 50-х годов. Но Макеев был весьма осторожен, ходил даже в руководителях мятежа, - а Та­лалаевский эти упреки рассыпал вслух - и слученковская служ­ба безопасности за агитацию, враждебную восставшим, посадила его в камеру кенгирской тюрьмы.
Да, именно так. Восставшие и освободившие тюрьму арес­танты теперь заводили свою. Извечная усмешка. Правда, всего посажено было по разным поводам (сношение с хозяевами) чело­века четыре, и ни один из них не был расстрелян (а наоборот, получил лучшее алиби перед Руководством).
Вообще же тюрьму, особенно мрачную старую, построенную в 30-е годы, широко показывали: ее одиночки без окон, с ма­леньким люком наверху; топчаны без ножек, то есть попросту деревянные щиты внизу, на цементном полу, где еще холодней и сырей, чем во всей холодной камере; рядом с топчаном, то есть уже на полу, как для собаки, грубая глинянная миска.
Туда отдел агитации устраивал экскурсии для своих - ко­му не привелось посидеть и может быть не придется. Туда во­дили и приходящих генералов (они не были очень поражены). Просили прислать сюда и экскурсию из вольных жителей поселка
- ведь на объектах они все равно сейчас без заключенных не работают. И даже такую экскурсию генералы прислали - разуме­ется не из простых работяг, а персонал подобранный, который не нашел, чем возмутиться.
Встречно и начальство предложило свозить экскурсию из заключенных на Рудник (1-е и 2-е лаготделение Степлага), где по лагерным слухам тоже вспыхнул мятеж (кстати, слова этого мятеж, или еще хуже восстание, избегали по своим соображени­ям и рабы и рабовладельцы, заменяя стыдливо-смягчающим сло­вом сабантуй). Выборные поехали и убедились, что там-таки действительно все по-старому, выходят на работу.
Много надежд связывалось с распространением таких за­бастовок! Теперь вернувшиеся выборные привезли с собой уны­ние.
(А свозили-то их вовремя! Рудник, конечно, был взбудо­ражен, от вольных слышали были и небылицы о кенгирском мяте­же. В том же июне так сошлось, что многим сразу отказали в жалобах на пересмотр. И какой-то пацан полусумасшедший был ранен на запретке. И тоже началась забастовка, сбили ворота между лагпунктами, вывалили на линейку. На вышках появились пулеметы. Вывесил кто-то плакат с антисоветскими лозунгами и кличем "Свобода или смерть!" Но его сняли, заменили плакатом с законными требованиями и обязательством полностью возмес­тить убыки от простоя, как только требования будут удовлет­ворены. Приехали грузовики вывозить муку со склада - не да­ли. Что-то около недели забастовка продлилась, но нет у нас никаких точных сведений о ней, это все - из третьих уст, и вероятно - преувеличено.)
Вообще были недели, когда вся война перешла в войну агитационную. Внешнее радио не умолкало: через несколько громкоговорителей, обставивших лагерь, оно чередило обраще­ние к заключенным с информацией, дезинформацией и одной-дву­мя заезженными,надоевшими, все нервы источившими пластинками.
Ходит по полю девчонка,
Та, в чьи косы я влюблен.
(Впрочем, чтобы заслужить даже эту невысокую честь - проигрывание пластинок, надо было восстать! Коленопреколен­ным даже этой дряни не играли.) Эти же пластинки работали в духе века и как глушилка - для глушения передач, идущих из лагеря и рассчитанных на конвойные войска.
По внешнему радио то чернили все движение, уверяя, что начато оно с единственной целью насиловть женщин и грабить (в самом лагере зэки смеялись, но ведь громкоговорители дос­тавалось слышать и вольным жителям поселка. Да ни до какого другого объяснения рабовладельцы не могли и подняться - не­достижимой высотой для них было бы признать, что эта чернь способна искать справедливости!) То старались рассказать ка­кую-нибудь гадость о членах Комиссии (даже об одном пахане: будто этапируясь на Колыму на барже, он открыл в трюме от­верстие и потопил баржу и триста зэ-ка. Упор был на то, что именно бедных зэ-ка, да чуть ли все не Пятьдесят Восьмую, он потопил, а не конвой; и непонятно, как при этом спасся сам). То терзали Кузнецова, что ему пришло освобождение, но теперь отменено. И опять шли призывы: работать! работать! почему Родина должна вас содержать? не выходя на работу, вы прино­сите огромный вред государству! (Это должно было пронзить сердца, обреченные на вечную каторгу!) Простаивают целые эшелоны с углем, некому разгружать! (Пусть постоят! - смея­лись зэки,- скорей уступите! Но даже и им не приходила мысль, чтоб золотопогонники сами разгрузили, раз уж так сер­дце болит.)
Однако не остался в долгу и Технический отдел. В хозд­воре нашлись две кинопередвижки. Их усилители и были исполь­зованы для громкоговорения, конечно, более слабого по мощнос­ти. А питались усилители от засекреченной гидростанции! (Су­ществование у восставших электрического тока и радио очень удивляло и тревожило хозяев. Они опасались, как бы мятежники не наладили радиопередатчик да не стали бы о своем восстании передавать заграницу. Такие слухи в лагере тоже кто-то пус­кал.)
Появились в лагере свои дикторы (известна Слава Яримов­ская). Передавались последние известия, радиогазета (кроме того была и ежедневная стенная, с карикатурами). "Крокодило­вы слезы" называлась передача, где высмеивалось, как охран­ники болеют о судьбе женщин, прежде сами их избив. Были пе­редачи и для конвоя. Кроме того, ночами подходили под вышки и кричали солдатам в рупоры.
Но не хватало мощности вести передачи для тех единст­венных сочувствующих, кто мог найтись тут в Кенгире - для вольных жителей поселка, часто тоже ссыльных. А именно их, уже не по радио, а там где-то, недоступно для зэков, власти поселка заморочивали слухами, что в лагере верховодят крово­жадные бандиты и сладострастные проститутки (такой вариант имел успех у жительниц); (6) что здесь истязают невинных и живьем сжигают в топках (и непонятно только, почему Руковод­ство не вмешивается!..)
Как было крикнуть им через стены, на километр, и на два, и на три: "Братья! Мы хотим только справедливости! Нас убивали невинно, нас держали хуже собак! Вот наши требова­ния..."?
Мысль Технического отдела, не имея возможности совре­менную науку обогнать, попятилась, напротив, к науке прошлых веков. Из папиросной бумаги (на хоздворе чего только не бы­ло, мы писали о нем, (7) много лет он заменял джезказганским офицерам и столичное ателье и все виды мастерских ширпотре­ба) склеен был по примеру братьев Монгольфье огромный воз­душный шар. К нему была привязана пачка листовок, а под него подвязана жаровня с тлеющими углями, дающая ток теплого воз­духа во внутренний купол шара, снизу открытый. К огромному удовольствию собравшейся арестантской толпы (арестанты уж если радуются, то как дети), это чудное воздухоплавательное устройство поднялось и полетело. Но увы! - ветер был быст­рей, чем оно набирало высоту, и при перелете через забор жа­ровня зацепилась за проволоку, лишенный горячего тока шар опал и сгорел вместе с листовками.
После этой неудачи стали надувать шары дымом. Эти шары при попутном ветре неплохо летели, показывая поселку крупные надписи:
-Спасите женщин и стариков от избиения!
-Мы требуем приезда члена Президиума ЦК!
Охрана стала расстреливать эти шары.
Тут пришли в Техотдел зэки-чеченцы и предложили делать змеев (они на змеев мастера). Этих змеев стали удачно клеить и далеко выбрасывать над поселком. На корпусе змея было ударное приспособление. Когда змей занимал удобную позицию, оно рассыпало привязанную тут же пачку листовок. Запускающие сидели на крыше барака и смотрели, что будет дальше. Если листовки падали близко от лагеря, то собирать их бежали пе­шие надзиратели, если далеко, то мчались мотоциклисты и кон-
-------------------------------------------------------------
(6)Когда уже все было кончено, и повели женскую колонну по поселку на работу, собрались замужние русские бабы вдоль дороги и кричали им: "Проститутки! Шлюхи! Захотелось...?" и еще более выразительно. На другой день повторилось то же, но зэчки вышли из зоны с камнями и теперь засыпали оскорбитель­ниц в ответ. Конвой смеялся.
(7) Часть 111, глава 22.
ники. Во всех случаях старались не дать свободным гражданам
прочесть независимую правду. (Листовки кончались просьбою к
каждому нашедшему кенгирцу - доставить ее в ЦК.)
По змеям тоже стреляли, но они не были так уязвимы к пробоинам, как шары. Нашел скоро противник, что ему дешевле, чем гонять толпу надзирателей, запускать контрзмеев, ловить и перепутывать.
Война воздушных змеев во второй половине ХХ века! - и все против слова правды...
(Может быть, читателю будет удобно для привязки кенгир­ских событий по времени вспомнить, что происходило в дни кенгирского мятежа на воле? Женевская конференция заседала об Индо-Китае. Была вручена сталинская премия мира Пьеру Ко­ту. Другой передовой француз писатель Сатр приехал в Москву, для того, чтобы приобщиться к нашей передовой жизни. Громко и пышно праздновалось 300-летие воссоединения Украины и Рос­сии. (8) 31 мая был важный парад на Красной площади. УССР и РСФСР награждены орденами Ленина. 6 июня открыт в Москве па­мятник Юрию Долгорукому. С 8 июня шел съезд профсоюзов (но о Кенгире там ничего не говорили).10-го выпущен заем. 20-го был день воздушного флота и красивый парад в Тушине. Еще эти месяцы 1954 года отмечены были сильным наступлением на ли­тературном, как говорится, фронте: Сурков, Кочетов и Ермилов выступали с очень твердыми одергивающими статьями. Кочетов спросил даже: какие это времена? И никто не ответил ему: времена лагерных восстаний! Много неправильных пьес и книг ругали в это время. А в Гватемале достойный отпор получили империалистические Соединенные Штаты.)
В поселке были ссыльные чечены, но вряд ли тех змеев клеили они. Чеченов не упрекнешь, чтоб они когда-нибудь слу­жили угнетению. Смысл кенгирского мятежа они поняли прекрас­но и однажды подвезли к зоне автомашину печеного хлеба. Ра­зумеется, войска отогнали их.
(Тоже вот и чечены. Тяжелы они для окружающих жителей, говорю по Казахстану, грубы, дерзки, русских откровенно не любят. Но стоило кенгирцам проявить независимость, мужество
- и расположение чеченов тотчас было завоевано! Когда кажет­ся нам, что нас мало уважают, - надо проверить, так ли мы живем.)
Тем временем готовил Техотдел и преславутое "секретное" оружие. Это вот что такое было: алюминиевые угольники для коровопоилок, оставшиеся от прежнего производства, заполня­лись спичечной серой с примесью карбида кальция (все ящики со спичками отнесли за дверь "100 000 вольт"). Когда сера поджигалась и угольники бросались, они с шипением разрыва­лись на части.
Но не злополучным этим остроумцам и не полевому штабу в баньке предстояло выбрать час, место и форму удара. Как-то, по прошествии недель двух от начала, в одну из темных, ничем не освещенных ночей раздались глухие удары в лагерную стену во многих местах. Однако в этот раз не беглецы и не бунтари долбили ее - разрушали стену сами войска конвоя! В лагере был переполох, метались с пиками и саблями, не могли понять, что делается, ожидали атаки, но войска в атаку не пошли.
К утру оказалось, что в разных местах зоны, кроме су­ществующих и забаррикадированных ворот, внешний противник проделал с десяток проломов. (По ту сторону проломов, чтоб
(8)Кенгирские украинцы объявили тот день траурным.
зэки теперь не хлынули в них, расположились посты с пулеме­тами.(6) Это конечно была подготовка к наступлению через проломы, и в лагерном муравейнике закипела оборонная работа. Штаб восставших решил: разбирать внутренние стены, разбирать саманные пристройки и ставить свою вторую обводную стену, особенно укрепленную саманными навалами против проломов - для защиты от пулеметов.
Так все переменилось! - конвой разрушал зону, а лагер­ники ее восстанавливали, и воры с чистой совестью делали то­же, не нарушая своего закона.
Теперь пришлось установить дополнительные посты охране­ния против проломов; назначить каждому взводу тот пролом, куда он строго должен бежать ночью по сигналу тревоги и за­нимать оборону. Удары в вагонный буфер и те же заливчатые свисты были условлены как сигналы тревоги.
Зэки не в шутку готовились выходить с пиками против пу­леметов. Кто и не был готов - подичась, привыкал.
Лихо до дна, а там дорога одна.
И раз была дневная атака. В один из проломов против балкона Управления Степлага, на котором толпились чины, кры­тые погонами строевыми широкими и прокурорскими узкими, с кинокамерами и фотоаппаратами в руках, - в пролом были дви­нуты автоматчики. Они не спешили. Они лишь настолько двину­лись в пролом, чтобы подан был сигнал тревоги и прибежали бы к пролому назначенные взводы, и потрясая пиками и держа в руках камни и саманы, заняли бы баррикаду - и тогда с балко­на (исключая автоматчиков из поля съемки) зажужжали кинока­меры и защелкали аппараты. И режимные офиицеры, прокуроры и политработники, и кто там еще был, все члены партии, конеч­но, - смеялись дикому зрелищу этих воодушевленных первобыт­ных с пиками. Сытые, бесстыжие, высокопоставленные, они глу­мились с балкона над своими голодными обманутыми сограждана­ми, и им было очень смешно. (10)
А еще к проломам подкрадывались надзиратели и вполне как на диких животных или на снежного человека пытались наб­росить петли с крючьями и затащить к себе языка.
Но больше они рассчитывали теперь на перебежчиков, на дрогнувших. Гремело радио: опомнитесь! переходите за зону в проломы! в этих местах - не стреляем! перешедших - не будем судить за бунт!
По лагерному радио отозвалась Комиссия так: кто хочет спасаться - валите хоть через главную вахту, не задерживаем никого!
Так и сделал... член самой Комиссии бывший майор Маке­ев, подойдя к главной вахте как бы по делам. (Как бы не по­тому, что его бы задержали, или было чем выстрелить в спину,
- а почти невозможно быть предателем на глазах улюлюкающих товарищей! (11) Три недели он притворялся - и только теперь
------------------------------------------------------------- (9)Говорят, опыт проломов был норильский: там тоже сде-
лали их, чтобы через них выманивать дрогнувших, через них
натравливать урок и через них ввести войска под предлогом
наведения порядка.
(10) Эти фотографии ведь где-то подклеены в карательных отчетах. И может быть не достанет у кого-то расторопности уничтожить их перед лицом будущего...
(11) Еще и спустя десяток лет это так стыдно, что в
своих мемуарах, вероятно и затеянных для оправдания, он пи­шет, будто случайно выглянул за вахту, а там - на него наки­нулись и руки связали...
мог дать выход своей жажде поражения и своей злости на восс­тавших за то, что они хотят той свободы, которой он, Макеев, не хочет. Теперь отрабатывая грехи перед хозяевами, он по радио призывал к сдаче и поносил всех, кто предлагал дер­жаться дальше. Вот фразы из его собственного письменного из­ложения той радиоречи: "Кто-то решил, что свободы можно до­биться с помощью сабель и пик... Хотят подставить под пули тех, кто не берет железок... Нам обещают пересмотр дел. Ге­нералы терпеливо ведут с нами переговоры, а Слученков расс­матривает это как их слабость. Комиссия - ширма для бандитс­кого разгула... Ведите переговоры, достойные политических заключенных, а не (!!) готовьтесь к бессмысленной обороне".
Долго зияли проломы - дольше, чем стена была во время мятежа сплошная. И за все эти недели убежало за зону человек лишь около дюжины.
Почему? Неужели верили в победу? Нет. Неужели не угне­тены были предстоящим наказанием? Угнетены. Неужели людям не хотелось спастись для своих семей? Хотелось! И терзались, и эту возможность обдумывали втайне может быть тысячи. А быв­ших малолеток вызывали и на самом законном основании. Но под­нята была на этом клочке земли общественная температура так, что если не переплавлены, то оплавлены были по-новому души, и слишком низкие законы, по которым "жизнь дается однажды", и бытие определяет сознание, и шкура гнет человека в тру­сость - не действовали в это короткое время на этом ограни­ченном месте. Законы бытия и разума диктовали людям сдаться вместе или бежать порознь, а они не сдавались и не бежали! Они поднялись на ту духовную ступень, откуда говорится пала­чам:
-Да пропадите вы пропадом! Травите! Грызите!
И операция так хорошо задуманная, что заключенные раз­бегутся через проломы как крысы и останутся самые упорные, которых и раздавить, - операция эта провалилась потому, что изобрели ее шкуры.
И в стенной газете восставших рядом с рисунком - женщи­на показывает ребенку под стеклянным колпаком наручники "Вот в таких держали твоего отца" , появилась карикатура: "Пос­ледний перебежчик" (черный кот, убегающий в пролом).
Но карикатуры всегда смеются, людям же в зоне было мало до смеха. Шла вторая, третья, четвертая, пятая неделя... - То, что по законам ГУЛага не могло длиться ни часа, то су­ществовало и длилось неправдоподобно долго, даже мучительно долго - половину мая и потом почти весь июнь. Сперва люди были хмельны от победы, свободы, встреч и затей, потом вери­ли слухам, что поднялся Рудник - может, за ним поднимутся Чурбай-Нура, Спасск, весь Степлаг! там, смотришь, Караганда! там весь Архипелаг извергнется и рассыпется на четыреста до­рог! - но Рудник, заложив руки за спину и голову опустив, все так же ходил на одиннадцать часов заражаться силикозом, и не было ему дела ни до Кенгира, ни даже до себя.
Никто не поддержал остров Кенгир. Уже невозможно было рвануть в пустыню: прибывали войска, они жили в степи, в па­латках. Весь лагерь был обведен снаружи еще двойным обводом колючей проволоки. Одна была только розовая точка: приедет барин (ждали Маленкова) и рассудит. Приедет добрый и ахнет и всплеснет руками: да как они жили тут? да как вы их тут дер­жали? судить убийц! расстрелять Чечева и Беляева! разжало­вать остальных... Но слишком точкою была, и слишком розовой.
Не ждать было милости. Доживать было последние свобод­ные денечки и сдаваться на расправу Степлагу МВД.
И всегда есть души, не выдерживающие напряжения. И кто-то внутри уже был подавлен и только томился, что нату­ральное подавление так долго откладывается. А кто-то тихо смекал, что он ни в чем не замешан, и если осторожненько дальше - то и не будет. А кто-то был молодожен (и даже по настоящему венчальному обряду, ведь западная украинка тоже иначе замуж не выйдет, а заботами ГУЛага были тут священники всех религий). Для этих молодоженов горечь и сладость соче­тались в такой переслойке, которой не знают люди в их медлен­ной жизни. Каждый день они намечали себе как последний, и то, что расплата не шла - каждое утро было для них даром неба.
А верующие - молились, и, переложив на Бога исход кен­гирского смятения, как всегда были самые успокоенные люди. В большой столовой по графику шли богослужения всех религий. Иеговисты дали волю своим правилам и отказались брать в руки оружие, делать укрепления, стоять в караулах. Они подолгу сидели, сдвинув головы, и молчали. (Заставили их мыть посу­ду.) Ходил по лагерю какой-то пророк, искренний или поддель­ный, ставил кресты на вагонках и предсказывал конец света. В руку ему наступило сильное похолодание, какое в Казахстане надувает иногда даже в летние дни. Собранные им старушки, не одетые в теплое, сидели на холодной земле, дрожали и вытяги­вали к небу руки. Да и к кому ж еще!...
А кто-то знал, что замешан уже необратимо и только те дни осталось жить, что до входа войск. А пока нужно думать и делать, как продержаться дольше. И эти люди не были самыми несчастными. (Самыми несчастными были те, кто не был замешан и молил о конце.)
Но когда эти все люди собирались на собрания, чтобы ре­шить, сдаваться им или держаться - они опять попадали в ту общественную температуру, где личные мнения их расплавля­лись, переставали существовать даже для них самих. Или боя­лись насмешки больше, чем будущей смерти.
-Товарищи! - уверенно говорил статный Кузнецов, будто знал он много тайн и все тайны были за арестантов.
-У нас есть средства огневой защиты, и пятьдесят про­центов от наших потерь будут и у противника!
И так еще он говорил:
- Даже гибель наша не будет бесплодной!
(В этом он был совершенно прав. И на него тоже действо­вала та общая температура.)
И когда голосовали - держаться ли? - большинство голо­совало за.
Тогда Слученков многозначительно угрожал:
-Смотрите же! С теми, кто остается в наших рядах и за­хочет сдаться, мы разделаемся за пять минут до сдачи!
Однажды внешнее радио объявило "приказ по ГУЛагу": за отказ от работы, за саботаж, за... за... за... кенгирское лаготделение Степлага расформировать и отправить в Магадан. (ГУЛагу явно не хватало места на планете. А те, кто и без того посланы в Магадан - за что те?) Последний срок выхода на работу...
Но прошел и этот последний срок, и все оставалось так же.
Все оставалось так же, и вся фантастичность, вся снови­денность этой невозможной, небывалой, повиснувшей в пустоте жизни восьми тысяч человек только еще более разила от акку­ратной жизни лагеря: пища три раза в день; баня в срок; пра­чечная, смена белья; парикмахерская; швейная и сапожная мас­терские. Даже примирительные суды для спорящих. И даже... освобождение на волю!
Да. Внешнее радио иногда вызывало освобождающихся; это были или иностранцы одной и той же нации, чья страна заслу­жила собрать своих вместе, или кому подошел (или якобы подо­шел?..) конец срока. Может быть, таким образом Управление и брало "языков" - без надзирательской веревки с крючками? Ко­миссия заседала, но проверить не могла и отпускала всех.
Почему тянулось это время? Чего могли ждать хозяева? Конца продуктов? Но они знали, что протянется долго. Счита­лись с мнением поселка? Можно было быстрей. (Правда, по­том-то узнали, что за это время из-под Куйбышева выписали полк "особого назначения", то бишь, карательный. Ведь это не всякий и умеет.) Согласовывали подавление наверху? И как вы­соко? Нам не узнать, какого числа и какая инстанция приняла это постановление.
Несколько раз вдруг раскрывались внешние ворота хоздво­ра - для того ли, чтобы проверить готовность защитников? Де­журный пикет объявлял тревогу, и взводы высыпали навстречу. Но в зону не шел никто.
Вся разведка защитников лагеря была - дозорные на кры­шах бараков. И только то, что доступно было увидеть с крыш через забор, было основанием для предвидения.
В середине июня в поселке появилось много тракторов.
Они работали или что-нибудь перетягивали около зоны. Они стали работать даже по ночам. Эта ночная работа тракторов была непонятна. На всякий случай стали рыть против проломов еще ямы (впрочем, У-2 все их сфотографировал или зарисовал).
Этот недобрый какой-то рев добавил мраку.
И вдруг - посрамлены были скептики! посрамлены были от­чаявшиеся! посрамлены были все, говорившие, что не будет по­щады и не о чем просить. Только ортодоксы могли торжество­вать. 22 июня внешнее радио объявило: требования лагерников приняты! В Кенгир едет член Президиума ЦК!
Розовая точка обратилась в розовое солнце, в розовое небо! Значит, можно добиться! Значит, есть справедливость в нашей стране! Что-то уступят нам, в чем-то уступим мы. В конце концов и в номерах можно походить и решетки на окнах нам не мешают, мы ж в окна не лазим. Обманывают опять? Так ведь не требуют же, чтобы мы до этого вышли на работу!
Как прикосновение палочки снимает заряд с электроскопа, и облегченно опадают его встревоженные листочки, так объяв­ление внешнего радио сняло тягучее напряжение последней не­дели.
И даже противные трактора, поработав с вечера 24-го ию­ня, замолкли.
Тихо спалось в сороковую ночь мятежа. Наверно, завтра он и приедет, может уже приехал... (12) Эти короткие июнь­ские ночи, когда не успеваешь выспаться, когда на рассвете спится так крепко. Как тринадцать лет назад.
На раннем рассвете 25 июня в пятницу в небе разверну­лись ракеты на парашютах, ракеты взвились и с вышек - и наблюдатели на крышах бараков не пикнули, снятые пулями снайперов. Ударили пушечные выстрелы! Самолеты полетели над лагерем бреюще, нагоняя ужас. Прославленные танки Т-34, за­нявшие исходные позиции под маскировочный рев тракторов, со всех сторон теперь двинулись в проломы. (Один из них все-та-
-------------------------------------------------------------
(12) А может быть и правда приехал? Может быть о н-т о и
распорядился?...
ки попал в яму.) За собой одни танки тащили цепи колючей
проволоки на козлах, чтобы сразу же разделять зону. За дру­гими бежали штурмовики с автоматами в касках. (И автоматчики и танкисты получили водку перед тем. Какие б ни были спец­войска, а все же давить безоружных спящих легче в пьяном виде.) С наступающими цепями шли радисты с рациями. Генералы поднялись на вышки стрелков и оттуда при дневном свете ракет (а одну вышку зэки подожгли своими угольниками, она горела) подавали команды: "Берите такой-то барак!.. Кузнецов нахо­дится там-то!.." Они не прятались, как обычно, на наблюда­тельном пункте, потому что пули им не грозили. (13)
Издалека, со строительных конструкций, на подавление смотрели вольные.
Проснулся лагерь - весь в безумии. Одни оставались в бараках на местах, ложились на пол, думая так уцелеть и не видя смысла в сопротивлении. Другие поднимали их идти сопро­тивляться. Третьи выбегали вон, под стрельбу, на бой или просто ища быстрой смерти.
Бился Третий лагппункт - тот, который и начал (он был из двадцатипятилетников, с большим перевесом бендеровцев.) Они... швыряли камнями в автоматчиков и надзирателей, навер­но и серными угольниками в танки... О толченом стекле никто не вспоминал. Какой-то барак два раза с "ура" ходил в конт­ратаку...
Танки давили всех попадавшихся по дороге (киевлянку Ал­лу Пресман гусеницей переехали по животу). Танки наезжали на крылечки бараков, давили там (эстонок Ингрид Киви и Махла­пу). (14) Танки притирались к стенам бараков и давили тех, кто виснул там, спасаясь от гусениц. Семен Рак со своей де­вушкой в обнимку бросились под танк и кончили тем. Танки вминались в дощатые стены бараков и даже били внутрь бараков холостыми пушечными выстрелами. Вспоминает Фаина Эпштейн: как во сне отвалился угол барака, и наискосок по нему, по живым телам, прошел танк; женщины вскакивали, метались; за танком шел грузовик, и полуодетых женщин туда бросали.
Пушечные выстрелы были холостые, но автоматы и штыки винтовок - боевые. Женщины прикрывали собой мужчин, чтобы сохранить их - кололи и женщин! Опер Беляев в это утро своей рукой застрелил десятка два человек. После боя видели, как он вкладывал убитым в руки ножи, а фотограф делал снимки убитых бандитов. Раненная в легкое, скончалась член Комиссии Супрун, уже бабушка. Некоторые прятались в уборные, их реше­тили очередями там. (15)
Кузнецова арестовали в бане, в его КП, поставили на ко­лени. Слученкова со скрученными руками поднимали на воздух и бросали обземь (прием блатных).
Потом стрельба утихла. Кричали: "Выходи из бараков,
(13)Они только спрятались от истории. Кто были эти рас­торопные полководцы? Почему не салютовала страна их славной кенгирской победе? С трудом мы разыскиваем теперь имена не главных там, но и не последних: начальник оперчекистского отдела Степлага полковник Рязанцев; начальник политотдела Степлага Семушкин!... Помогите! Продолжите!
(14) В одном из танков сидела пьяная Нагибина, лагерный врач. Не для оказания помощи, а - посмотреть, интересно.
(15) Эй, "Трибунал Военных Преступлений" Бертрана Рас­села и Жана Поля Сартра! Эй, философы! Матерьял-то какой! Отчего не заседаете? Не слышат...
-------------------------------------------------------------
стрелять не будем!" И, действительно, только били прикладами.
По мере захвата очередной группы пленных, ее вели в степь через проломы, через внешнюю цепь конвойных кенгирских солдат, обыскивали и клали в степи ничком, с руками протяну­тыми над головой. Между танками распято лежащими ходили лет­чики МВД и надзиратели и отбирали, опознавали, кого они хо­рошо раньше видели с воздуха или с вышек.
(За этой заботой никому не был досуг развернуть "Прав­ду" этого дня. А она была тематическая - день нашей родины: успехи металлургов, шире механизированные уборочные работы! Историку легко будет обозреть нашу Родину, какой она была в тот день.)
Любознательные офицеры могли осмотреть теперь тайны хоздвора: откуда брался ток и какое было "секретное оружие".
Победители-генералы спустились с вышек и пошли позавт­ракать. Никого из них не зная, я берусь утверждать, что ап­петит их в то июньское утро был безупречен и они выпили. Шу­мок от выпитого нисколько не нарушал идеологической строй­ности в их голове. А что было в груди - то навинчено было снаружи.
Убитых и раненых было : по рассказам - около шестисот, по материалам производственно-плановой части кенгирского от­деления, как познакомились с ними через несколько месяцев - более семисот. (16) Ранеными забили лагерную больницу и ста­ли возить в гордскую. (Вольным объясняли, что войска стреля­ли только холостыми патронами, а убивали друг друга заклю­ченные сами.)
Рыть могилы заманчиво было заставить оставшихся в жи­вых, но для большего неразглашения это сделали войска: чело­век триста закопали в углу зоны, остальных где-то в степи.
Весь день 25 июня заключенные лежали ничком в степи под солнцем (все эти дни - нещадно знойные), а в лагере был сплошной обыск, взламывание и перетрях. Потом в поле привез­ли воды и хлеба. У офицеров были заготовлены списки. Вызыва­ли по фамилиям, ставили галочку, что - жив, давали пайку и тут же разделяли людей по спискам.
Члены Комиссии и другие подозреваемые были посажены в лагерную тюрьму, переставшую служить экскурсионным целям. Больше тысячи человек - отобраны для отправки кто в закрытые тюрьмы, кто на Колыму. (Как всегда, списки эти были состав­лены полуслепо: и попали туда многие ни в чем не замешанные.)
Да внесет картина усмирения - спокойствие в души тех, кого коробили последние главы. Чур нас, чур! - собираться в "камеры хранения" никому не придется, и возмездия карателям не будет никогда!
26 июня весь день заставили убирать баррикады и заделы­вать проломы.
27 июня вывели на работу. Вот когда дождались железно­дорожные эшелоны рабочих рук!
Танки, давившие Кенгир, поехали самоходом на Рудник и там поелозили пред глазами зэков. Для умозаключения...
Суд над верховодами был осенью 1955 года, разумеется закрытый и даже о нем-то мы толком ничего не знаем... Гово­рят, что Кузнецов держался уверенно, доказывал, что он бе­зупречно себя вел и нельзя было придумать лучше. Приговоры
-------------------------------------------------------------
(16) 9 января 1905 года было убитых около 100 человек.
В 1912 году в знаменитых расстрелах на Ленских приисках, потрясших всю Россию, было убитых 270 человек, раненых - 250.
------------------------------------------------------------- нам не известны. Вероятно, Слученкова, Михаила Келлера и Кнопкуса расстреляли. То есть, расстреляли бы обязательно, но может быть 55-й год смягчил?
А в Кенгире налаживали честную трудовую жизнь. Не пре­минули создать из недавних мятежников ударные бригады. Расц­вел хозрасчет. Работали ларьки, показывалась кинофильмовая дрянь. Надзиратели и офицеры снова потянулись в хоздвор - делать что-нибудь для дома - спиннинг, шкатулку, починить замок на дамской сумочке. Мятежные сапожники и портные (ли­товцы и западные украинцы) шили им легкие обхватные сапоги и обшивали их жен. И так же велели зэкам на обогатиловке сди­рать с кабеля свинцовый слой и носить в лагерь для перелива на дробь - охотиться товарищам офицерам на сайгаков.
Тут общее смятение Архипелага докатилось до Кенгира: не ставили снова решеток на окна, и бараков не запирали. Ввели условно-досрочное "двух-третное" осовобождение и даже неви­данную "актировку" Пятьдесят Восьмой - отпускали полумертвых на волю.
На могилах бывает особенно густая зеленая травка.
А в 1956 году и самую ту зону ликвидировали - и тогда тамошние жители из неуехавших ссыльных развели все-таки, где похоронили тех - и приносили степные тюльпаны.
Мятеж не может кончиться удачей.
Когда он победит - его зовут иначе...
(Бернс)
Всякий раз, когда вы проходите мимо памятника Долгору­кому, вспоминайте: его открыли в дни кенгирского мятежа - и так он получился как бы памятник Кенгиру.
Конец пятой части.
-201-
Часть шестая
ССЫЛКА
Глава 1
ССЫЛКА ПЕРВЫХ ЛЕТ СВОБОДЫ
Наверно, придумало человечество ссылку раньше, чем тюрьму. Изгнание из племени ведь уже было ссылкой. Соображе­но было рано, как трудно человеку существовать оторванному от привычного окружения и места. Все не то, все не так и не ладится, все временное, не настоящее, даже если зелено вок­руг, а не вечная мерзлота.
И в Российской империи со ссылкой тоже не запозднились: она законно утверждена при Алексее Михайловиче Соборным Уло­жением 1684 года. Но и ранее того, в конце Х\/1 века ссылали безо всякого Собора: опальных каргопольцев; затем угличан, свидетелей убийства царевича Дмитрия. Просторы разрешали - Сибирь уже была наша. Так набралось к 1645 году полторы ты­сячи ссыльных. А Петр ссылал многими сотнями. Мы уже говори­ли, что Елизавета заменяла смертную казнь вечной ссылкой в Сибирь. Но тут сделали подмену, и под ссылкою стали понимать не только вольное поселение, а и - каторгу, принудительные работы, это уже не ссылка. Александровский устав о ссыльных 1822 года эту подмену закрепил. Поэтому, очевидно, в цифрах ссылки Х1Х надо считать включенной и каторгу. В начале Х1Х века ссылалось, что ни год, от 2 до 6 тысяч человек. С 1820 года стали ссылать еще и бродяг (по-нашему тунеядцев), и так уже вытягивали в иной год до 10 тысяч. В 1863-м излюбили и приспособили к ссылке отчужденный от материка пустынный ост­ров Сахалин, возможности еще расширились. Всего за Х1Х век было сослано полмиллиона, в конце века числилось ссыльных единовременно 300 тысяч. (1)
К концу века все более многообразилось и разветвлялось ссыльное установление. Появлялись и более легкие виды: "вы­сылка за две губернии", даже "высылка заграницу" (2) (это не считалось такой безжалостной карой, как после Октября). Внедрялась и административная ссылка, удобно дополняющая ссылку судебную. Однако: ссыльные сроки выражались ясными точными цифрами, и даже пожизненная ссылка не была подлинно пожизненной. Чехов пишет в "Сахалине", что после 10 отбытых лет ссылки (а если "вел себя совершенно одобрительно" - кри­терий неопределенный, но применяли его по свидетельству Че­хова широко, - то и после шести) наказанный переводился в
-------------------------------------------------------------
(1)Все эти данные взяты из тома Х\/1 ("Западная Си­бирь") известной книги "Россия" Семенова-Тян-Шанского. Не только сам знаменитый географ, но и его братья были настой­чивыми самоотверженными либеральными деятелями, они много способствовали прояснению идеи свободы в нашей стране. В ре­волюцию вся семья их разгромлена, один брат расстрелян в их уютном имении на р.Ранове, само оно сожжено, вырублен боль­шой сад, аллеи лип и тополей.
(2)П.Ф.Якубович "В мире отверженных".
крестьянское состояние и мог возвратиться куда угодно, кроме
своего родного места.
Подразумеваемой, всем тогда естественной, а нам теперь удивительной особенностью ссылки последнего царского столе­тия была ее индивидуальность: по суду ли, административно ли, но ссылку определяли отдельно каждому, никогда - по групповой принадлежности.
От десятилетия к десятилетию менялись условия ссылки, степень тяжести ее - и разные поколения ссыльных оставили нам разные свидетельства. Тяжелы были этапы в пересыльных партиях, однако и от П.Ф.Якубовича и от Льва Толстого мы уз­наем, что политических этапировали весьма сносно. Ф.Кон до­бавляет, что при политических этапная конвойная команда даже и с уголовниками хорошо обращалась, отчего уголовники очень ценили политических. Многие десятилетия сибирское население встречало ссыльных враждебно: им выделялись худшие участки земли, им доставалась худшая и плохооплачиваемая работа, за них крестьяне не выдавали дочерей. Непристрастные, худо оде­ты, клеймленые и голодные, они собирались в шайки, грабили - и тем пуще ожесточали жителей. Однако это все не относилось к политическим, чья струя заметна стала с 70-х годов. Тот же
Ф.Кон пишет, что якуты встречали политических приязненно, с надеждой, как своих врачей, учителей и законосоветчиков в защите от власти. У политических в ссылке были во всяком случае такие условия, что выдвинулось из них много ученых (чья наука только и пошла со ссылки) - краеведов, этнографов, языковедов (3), естественников, а также публицистов и бел­летристов. Чехов на Сахалине не видел политических и не опи­сал их нам (4), но например Ф.Кон, сосланной в Иркутск, стал работать в редакции прогрессивной газеты "Восточное обозре­ние", где сотрудничали народники, народовольцы и марксисты (Красин). Это был не рядовой сибирский город, а столица ге­нерал-губернаторства, куда по Уставу о ссыльных не надлежало вовсе допускать политических - они же служили там в банках, коммерческих предприятиях, преподавали, перетирались на жур­фиксах с местной инетллигенцией. А в омском "Степном крае" ссыльный Омск снабжал своей газетой. Еще стал через ссыльных радикальным городом и Красноярск. А в Минусинске вокруг мартьяновского музея собралась столь уважаемая и не знающая административных помех группа ссыльных деятелей, что не только беспрепятственно создавала всероссийскую сеть перех­оронок-приютов для беглецов (впрочем, о легкости тогдашних побегов мы уже писали), но даже направляла деятельность офи­циального минусинского "виттевского" комитета. (5) И если о сахалинском режиме для уголовных Чехов восклицает, что он сведен "самым пошлым образом к крепостному праву" - этого не скажешь о русской ссылке для политических с давнего времени и до последнего. К началу ХХ века административная ссылка для политических стала в России уже не наказанием, а фор-
------------------------------------------------------------- (3)Тан-Богораз, В.И.Иохельсон, Л.Я.Штернберг. (4)По юридической своей простоте, а верней в духе свое-
го времени, Чехов не запасся для Сахалина никакой команди­ровкой, никакой служебной бумагой. Тем не менее он был допу­щен к придуманной им переписи ссыльно-каторжных и даже к тю­ремным документам! (Примерьте это к нам! Поезжайте проверить гнездо лагерей без направления от НКВД!). Только с полити­ческими встретиться ему не дали.
(5)Феликс Кон - "За пятьдесят лет". - том 2. На поселении.
мальным, пустым, "обветшалым приемом, доказавшим свою негод­ность" (Гучков), Столыпин с 1906 г. принимал меры к полному упразднению ее.
А что такое была ссылка Радищева? В поселке Усть-Илимс­кий Остров он купил двухэтажный деревянный дом (кстати - за 10 рублей) и жил со своими младшими детьми и свояченицей, заменившей жену. Работать никто и не думал его заставлять, он вел жизнь по своему усмотрению и имел свободу передвижения по всему Илимскому округу. Что была ссылка Пушкина в Михай­ловское - теперь уже многие представляют, побывав там экс­курсантами. Подобной тому была ссылка и многих других писа­телей и деятелей: Тургенева - в Спасское-Лутовиново, Аксако­ва - в Варварино (по его выбору). С Трубецким еще в камере нерчинской каторги жила жена (родился сын), когда ж через несколько лет он был переведен в иркутскую ссылку, там у них был огромный особняк, свой выезд, лакеи, французские гувер­неры для детей ("юридическая тогдашняя мысль еще не созрела до понятий "враг народа" и "конфискация всего имущества"). А сосланный в Новгород Герцен по своему губернскому положению принимал рапорты полицмейстера.
Такая мягкость ссылки простиралась не только на имени­тых и знаменитых людей. Ее испытали и в ХХ веке многие рево­люционеры и фрондеры, особенно - большевики, их не опаса­лись. Сталин, уже имея за спиной 4 побега, был на 5-й раз сослан... в саму Вологду. Вадим Подбельский за резкие антип­равительственные статьи был сослан... из Тамбова в Саратов! Какая жестокость! Уже разумеется, никто не гнал его там на подневольную работу.(6)
Но даже и такая ссылка, по нашим теперь представлениям льготная, ссылка без угрозы голодной смерти, воспринималась ссылаемым подчас тяжело. Многие революционеры вспоминают, как болезнен пришелся им перевод из тюрьмы с ее обеспеченным хлебом, теплом, кровом и досугом для университетов и партий­ных перебранок - в ссылку, где приходится и одному среди чу­жих измысливаться о хлебе и крове. А когда изыскивать их не надо, то, объясняют они (Ф.Кон), еще хуже: "ужасы без­делья... Самое страшное то, что люди обречены на бездейст­вие" - и вот некоторые уходят в науки, кто - в наживу, в ко­ммерцию, а кто - спивается от отчаяния.
Но - отчего безделье? Ведь местные жители не жалуются на него, они едва управляются спину разогнуть к вечеру. так точней сказать - от перемены почвы, от сбива привычного об­раза жизни, от обрыва корней, от потери живых связей.
Всего два года ссылки понадобилось журналисту Николаю Надеждину, чтобы потерять вкус свободолюбия и переделаться в честного слугу престола. Буйный разгульный Меньшиков, сос­ланный в 1727 году в Березов, построил там церковь, толковал с местными жителями о суете мира, отпустил бороду, ходил в простом халате и в два года умер. Казалось бы - чем изнури­тельна, чем уж так невыносима была Радищеву его вольготная ссылка? - но когда потом в России стала угрожать ему повтор­ная ссылка, он из страха перед нею покончил с собой. А Пуш­кин из села Михайловского, из этого рая земного, где б, ка­жется, довел только Бог жить и жить, в октябре 1824 года пи-
-------------------------------------------------------------
(6) Этот революционер, чьим именем перезваны Почтовые улицы многих русских городов, настолько, видимо, не имел на­выков т р у д а, что на первом же субботнике получил мо­золь и от мозоли... умер.
-------------------------------------------------------------
сал Жуковскому: "Спаси меня [т.е. от ссылки. - А.С.] хоть
крепостью, хоть Соловецким монастырем!" И это не фраза была,
потому что и губернатору писал он, прося о замене ссылки на
крепость.
Нам, узнавшим, что такое Соловки, это вдиво теперь: в каком порыве, в каком отчаянии и неведении мог травимый поэт швырять Михайловское и просить Соловецкие острова?..
Вот это и есть та мрачная сила ссылки - чистого переме­щения и водворения со связанными ногами, о которой догада­лись еще древние властители, которую изведал еще Овидий.
Пустота. Потерянность. Жизнь, нисколько не похожая на жизнь...
*
* *
В перечне орудий угнетения, которые должна была навсегда размести светлая революция, на каком-нибудь четвертом месте числилась, конечно и ссылка.
Но едва лишь первые шаги ступила революция своими кри­веющими ножками, еще не возмужав, она поняла: нельзя без ссылки! Может быть, год какой не было в России ссылки, ну до трех. И тут же вскоре начались, как это теперь называется, депортации - вывоз нежелательных. Вот подлиинные слова на­родного героя, потом и маршала, о 1921 годе в Тамбовской гу­бернии:"Было решено организовать ш и р о к у ю в ы с ы л к у бандитских (читай - "партизанских" - А.С.) семей. Были орга­низованы о б ш и р н ы е к о н ц л а г е р я, куда предва­рительно эти семьи заключались" (разрядка моя. - А.С.) (7)
Только удобство расстреливать на месте, вместо того, чтобы куда-то везти, и в дороге охранять и кормить, и потом расселять и опять охранять - только это одно удобство задер­жало введение регулярной ссылки до конца военного коммуниз­ма. Но уже 16 октября 1922 г. при НКВД была создана постоян­ная Комиссия по Высылке "социально-опасных лиц, деятелей ан­тисоветских партий" т.е. всех, кроме большевистской, и рас­ходный срок был - 3 года. (8) Таким образом уже в самые ран­ние 20-е годы институция ссылки действовала привычно и раз­мерно.
Правда, уголовная ссылка не возобновлялась: ведь были уже изобретены исправ-труд лагеря, они и поглотили. Но зато политическая ссылка стала удобнее, чем когда-либо: в отсутс­твии оппозиционных газет высылка становилась безгласной, а для тех, кто рядом, кто близко знал ссылаемых, после расст­релов военного коммунизма трехлетняя незлобная непоспешняя ссылка казалась лирической воспитательной мерой.
Однако, из этой вкрадчивой санитарной ссылки не возвра­щались в родные места, если же успевали вернуться, то вскоре их брали вновь. Затянутые начинали свои круги по Архипелагу, и последняя обломанная дуга спускалась непременно в яму.
По благодушию людскому нескоро прояснился замысел влас­ти: просто еще не окрепла власть, чтобы всех неугодных сразу искоренить. И вот обреченных вырывали пока не из жизни, а из памяти людской.
-------------------------------------------------------------
(7) Тухачевский - "Борьба с контрреволюционным восста­нием" - Журнал "Война и революция", 1926 г., N7/8, стр. 10
(8) СУ РСФСР, 1922, N65, стр. 844
тем легче восстанавливалась ссылка, что не залегли еще, не
запали дороги прежних этапов, и сами места сибирские, архан­гельские и вологодские не изменились ничуть, не удивлялись нисколько. (Впрочем, государственная мысль на том не замрет, чей-то палец еще полазит по карте шестой части суши, и об­ширный Казахстан, едва примкнув к Союзу Республик, хорошо приляжет к ссылке своими просторами, да и самой Сибири сколько мест откроется поглуше).
Но осталась в ссыльной традиции и кое-какая помеха, именно: иждивенческое настроение ссыльных, что государство обязано их кормить. Царское правительство н е с м е л о заставлять ссыльных увеличивать национальный продукт. И про­фессиональные революционеры считали для себя унизительным - работать. В Якутии имел право ссыльно-поселенец на 15 деся­тин земли (в 65 раз больше, чем колхозник теперь). Не то чтоб революционеры бросались эту землю обрабатывать, но очень держались за землю якуты и платили революционерам "от­ступного", арендную плату, расплачивались продуктами, ло­шадьми. Так, приехав с голыми руками, революционер сразу оказывался кредитором якутов. (9) И еще кроме того платило царское государство своему политическому врагу в ссылке: 12 рублей в месяц кормежных и 22 рубля в год одежных. Лепешинс­кий пишет, (10) что и Ленин в шушенской ссылке получал (не отказывался) 12 рублей в месяц, а сам Лепешинский - 16 руб­лей, ибо был не просто ссыльный, но ссыльный чиновник. Ф.Кон уверяет нас теперь, что этих денег было крайне мало. Однако известно, что сибирские цены были в 2-3 раза ниже российс­ких, и потому казенное содержание ссыльного было даже избы­точным. Например, В.И.Ленину оно дало возможность все три года безбедно заниматься теорией революции, не беспокоясь об источнике сущестования. Мартов же пишет, что он за 5 рублей в месяц получал от хозяина квартиру с полным столом, а ос­тальные деньги тратил на книги и откладывал на побег. Анархист А.П.Улановский говорит, что только в ссылке (в Ту­руханском крае, где он был вместе со Сталиным) у него впер­вые в жизни появились свободные деньги, он высылал их воль­ной девице, с которой познакомился где-то по дороге, и впер­вые мог купить и попробовать, что такое какао. У них там оленье мясо и стерлядь были нипочем, хороший крепкий дом стоил 12 рублей (месячное содержание!). Никто из политичес­ких не знал недостачи, денежное содержание получали в с е административно-ссыльные. И одеты были все хорошо (они и приезжали такими).
Правда, пожизненные ссыльно-поселенцы, по нашему ска­зать "бытовики", денежного содержания не получали, но без­возмездно шли им от казны шубы, вся одежда и обувь. На Саха­лине же, установил Чехов, все поселенцы два-три года, а жен­щины и весь срок, получали бесплатное казенное содержание натурою, в том числе мяса на день 40 золотников (значит, 200
г), а хлеба печеного - 3 фунта (т.е. "кило двести", как ста­хановцы наших воркутских шахт за 150% нормы. Правда, считает Чехов, что хлеб этот - недопечен и из дурной муки - ну да ведь и в лагерях же не лучше!) Ежегодно выдавалось им по по­лушубку, армяку и по несколько пар обуви. Еще такой был при­ем: платила ссыльным царская казна умышленно-высокие цены за их изделия, чтобы поддержать их продукцию. (Чехов пришел к
------------------------------------------------------------- (9) Ф.Кон - Там же.
(10)Лепешинский - "На переломе".
убеждению, что не Сахалин, колония, выгоден для России, но
Россия кормит эту колонию. )
Ну, разумеется, на таких нездоровых условиях не могла основаться наша советская политическая ссылка. В 1928 г. 2-й Всероссийский Съезд административных работников признал су­ществующую систему высылки неудовлетворительной и ходатайст­вовал об "организации ссылки в форме колоний в отдаленных изолированных местностях, а также о введении системы неопре­деленных приговоров" (т.е. бессрочных). (11) С 1929 г. стали разрабатывать ссылку в сочетании с принудительными работами. (12)
"Кто не работает - тот не ест", вот принцип социализма. И только на этом социалистическом принципе могла строиться советская ссылка. Но именно социалисты привыкли в ссылке по­лучать питание бесплатно! Не сразу посмев сломить эту тради­цию, стала и советская казна платить своим политическим ссыльным - только, конечно, не всем, уж конечно не каэрам, а
- политам, среди них тоже делая ступенчатые различия: напри­мер, в Чимкенте в 1927-м году эсерам и эсдекам по 6 рублей в месяц, а троцкистам - по 30 (все-таки - свои, большевики). Только рубли эти были уже не царские, за самую маленькую комнатушку надо было платить в месяц 10 рублей, а на 20 ко­пеек в день пропитаться очень скудно. Дальше - тверже. К 1933-му году "политам" платили пособие 6 р.25 к. в месяц. А в том году, сам помню отлично, килограмм ржаного сырого "ко­мерческого" хлеба (сверх карточного) стоил 3 рубля. Итак, не оставалось социалистам учить языки и писать теоретические труды, оставалось социалистам горбить. С того же, кто шел на работу ГПУ тотчас снимало и последнее ничтожное пособие.
Однако и при желании работать - сам тот заработок полу­чить ссыльным было нелегко! Ведь конец 20-х годов известен у нас большой безработицей, получение работы было привилегией людей с незапятнанной анкетой и членов профсоюза, а ссыльные не могли конкурировать, выставляя свое образование и опыт. Над ссыльными еще тяготела и комендатура, без согласиия ко­торой ни одно учреждение ии не посмело бы ссыльного при­нять. (Да даже и бывший ссыльный имел слабую надежду на хо­рошую работу: мешало тавро в паспорте.)
В 1934 году, в Казани, вспоминает И.С-ва, группа отча­явшихся образованных ссыльных нанялась мостить мостовые. В комендатуре их корили: зачем эта демонстрация? Но не помог­ли найти другую работу, и Григорий Б. отмерил оперу: " А вы какого-нибудь процессика не готовите? А то б мы нанялись платными свидетелями!"
Приходилось крошечки со стола да сметать в рот.
Вот как упала русская политическая ссылка! Не остава­лось времени спорить и протесты писать против "Credo". И горя такого не знали: как им справиться с бессмысленным без­дельем?.. Забота стала - как с голоду не помереть. И не опуститься стать стукачом.
В первые советские годы в стране, освобожденной наконец от векового рабства, гордость и независимость политической ссылки опала как проколотый шар надувной. Оказалось, что мнимой была та сила, которой побаивалось прежняя власть в политических ссыльных. Что создавало и поддерживало эту силу лишь общественное мнение страны. Но едва общественное мнение
-------------------------------------------------------------
(11)ЦГАОР, ф. 4042, оп.38, д.8, л.34-35
(12)ЦГАОР, ф. 393, оп.84, д.4,л.97
заменено было мнением организованным - и низверглись ссыль­ные с их протестами и правами под произвол тупых зачуханных гепеушников и бессердечных тайных инструкций (к первым таким инструкциям успел приложить руку и ум министр внутренних дел Дзержинский). Хриплый выкрик один, хоть словечко о себе туда, на волю крикнуть, стало теперь невозможно. Если сос­ланный рабочий посылал письмо на прежний свой завод, то ра­бочий, огласившиий его там (Ленинград, Василий Кириллович Егошин), тут же ссылался сам. Не только денежное пособие, средства к жизни, но и всякие вообще права потеряли ссыль­ные: их дальнейшее задержание, арест, этапирование были еще доступнее для ГПУ, чем пока эти люди считались вольными - теперь уже не стесняемы ничем, как бы над гуттаперчивыми куклами, а не людьми.(13) Ничего не стоило и так их сотрясти, как было в Чимкенте: объявили внезапно о ликвидации здешней ссылки в о д н и с у т к и . За сутки надо было: сдать слу­жебные дела, разорить свое жилище, освободиться от утвари, собраться - и ехать указанным маршрутом. Не на много мягче арестантского этапа! Не на много увереннее ссыльное завтра!
Но не только безмолвность общества и давление ГПУ - а что были сами эти ссыльные? эти мнимые члены партий без па­ртий? Мы не имеем в виду кадетов - кадетов уже не было в живых, всех кадетов извели, - но что значило к 1927-му или к 1930-му году считаться эсером или меньшевиком? Нигде в стране никакой группы действующих лиц, соответственных этому названию, не было. Давно, с самой революции, за десять гро­мокипящих лет, не пересматривались их программы, и даже если б эти партии внезапно воскресли - неизвестно было, как им понимать события и что предлагать? Вся печать давно поминала их в только прошлом времени - и уцелевшие члены партии жили в семьях, работали по специальности, и думать забывали о своих партиях. Но - нестираемы скрижальные списки ГПУ. И по внезапному ночному сигналу этих рассеянных кроликов выдер­гивали и через тюрьмы этапировали - например, в Бухару.
Так приехал И.В.Столяров в 1930-м и встретил там соб­ранных со всех концов страны стареющих эсеров и эсдеков. Вырванным из своей обычной жизни, только и оставалось им те­перь, что начать спорить, да оценивать политический момент, да предлагать решения, да гадать, как пошло бы историческое развитие, если бы... если бы...
Так сколачивали из них - но уже не партию, а - мишень для потопления.
Ссыльные 20-х годов вспоминают, что единственной живой и боевой партией в то время были сионисты-социалисты с их энергиичной "Гехалуц", создававшей земледельческие еврейские коммуны в Крыму. В 1926-м посадили все их ЦК, а в 1927-м не­унывающих мальчишек и девчонок до 15-16 лет взяли из Крыма в ссылку. Давали им Турткуль и другие строгие места. Это была действительно партия - спаянная, настойчивая, уверенная в правоте. Но добивались они не общей цели, а своей частной : жить как нация, жить своею Палестиной. Разумеется, коммунис­тическая партия, добровольно отвергшая отечество, не могла и
-------------------------------------------------------------
(13) Те западные социалисты, которые только в 1967 году ощутили "постыдным быть социалистами в м е с т е с Совет­ским Союзом", могли бы, пожалуй, придти к этому убеждению
лет и на 40-45 пораньше. Ведь русские коммунисты уже тогда
под корень уничтожали русских социиалистов, но: за чужой ще­кою зуб не болит.
------------------------------------------------------------- в других потерпеть узкого национализма... (14)
До начала 30-х годов еще сохранялись между ссыльными взаимопомощь (например, эсеры, с-д и анархисты, сосланные в Чимкент, где было легко с работой, создали тайную кассу вза­имопомощи для своих "северных" безработных однопартийцев). Еще было у них местами соединенное приготовление пищи, уход за детьми и естественные при этом сборища, взаимопосещения. Еще дружно праздновали они в ссылке 1 мая (демонстративно не отмечая Октября). Но к разгару 30-х годов не станет и этого всего - над ссыльными группами повсюду заморгает коршуний глаз оперсектора. Ссыльные станут чуждаться друг друга, что­бы НКВД не заподозрило у них "организации" и не стало бы брать по новой. (А именно эта участь и ждет их все равно.) Так в черте государственной ссылки они углубятся во вторую добровольную ссылку - в одиночество. (А Сталину именно это и надо от них пока.)
Ослаблены были ссыльные и отчужденностью от них местно­го населения: местных преследовали за какую-либо близость к ссыльным, провинившихся самих ссылали в другие места, а мо­лодежь исключали из комсомола.
Еще были ослаблены ссыльные недружественными отношения­ми между партиями, которые сложились в советские годы, и особенно со средины 20-х годов, когда в ссылке появились многочисленные троцкисты, никого, кроме себя, не признающие за политических.
Ну, да не одни же социалисты содержались в ссылке 20-х годов - и главным образом (что ни год, то верней) - совсем не социалисты. Лились и просто беспартийные интеллигенты - те духовно-независимые людии, которые мешали новому режиму установиться. И - бывшие, недоуничтоженные в гражданскую войну. И даже - мальчики "за фокстрот". (15) И спириты. И оккулисты. И духовенство - сперва еще с правом служения в ссылке. И просто верующие, просто христиане, или крестьяне, как переиначили русские много веков назад.
И все они попадали под око того же оперсектора, все разъединялись и костенели.
Обессиленные равнодушием страны, ссыльные потеряли и волю к побегам. У ссыльных царского времени побеги были ве­селым спортом: пять побегов Сталина, шесть побегов Ногина - грозила им за то не пуля, не каторга, а простое водворение на место после развлекательного путешествия. Но коснеющее, но тяжеловеющее ГПУ со средины 20-х годов наложило на ссыль­ных партийную круговую поруку: все сопартийцы отвечают за своего бежавшего! И уже так не хватало воздуха, и уже так был прижимист гнет, что социалисты, недавно гордые и неукро­тимые, приняли эту поруку! Они теперь сами, своим партийным
-------------------------------------------------------------
(14) Казалось бы, такой природный и благородный порыв сионистов - воссоздать землю своих предков, утвердить веру своих предков и стянуться туда из трехтысячелетнего рассея­ния, должен был бы вызвать дружную поддержку и помощь хотя бы европейских народов. Правда, Крым вместо Палестины не был той чистой сионистской идеей, и не насмешкою ли Сталина было предложение этому средиземноморскому народу избрать себе второю Палестиною притаежный Биробиджан? Великий мастер вы­таивать подолгу свои мысли - он этим ласковым приглашением, может быть, делал первую примерку той ссылки, которую им на­метит на 1953-й год?
(15) 1926 г., Сибирь, Свидетельство Витковского.
решением, запрещали себе бежать!
Да и к у д а бежать? К к о м у бежать? Где тот н а­р о д, к которому бежать?...
Тертые ловкачи теоретических обоснований быстро прист­роили: бежать - не время, нужно ждать. И вообще бороться не время, тоже нужно ждать. В начале 30-х годов Н.Я. Мандель­штам отмечает у чердынских ссыльных социалистов полный отказ от сопротивления. Даже - ощущение неизбежной гибели. И един­ственную практическую надежду: когда будут новый срок добав­лять, то хоть бы без нового ареста, дали бы расписаться тут же, на месте - и тогда хоть не разорится скромно-налаженный быт. И единственную моральную задачу: сохранить перед ги­белью человеческое достоинство.
Нам, после каторжных лагерей, где мы из раздавленных единиц стали крепким целым, - странно узнавать, как социа­листы из уже сочлененного целого, проверенного в действии, распадались на беспомощные единицы. Но в наши десятилетия идет общественная жизнь к расширению и полноте (вдох), а тогда она шла к угнетению и сжатию (выдох).
Так не гоже нашей эпохе судить эпоху ту.
А еще у ссылки были многие градации, что тоже разъеди­няло и ослабляло ссыльных. Были разные сроки обмена удосто­верений личности (некоторым - ежемесячно, и это с изнури­тельными процедурами). Дорожа не попасть в категорию худ­шую, должен был каждый блюсти правила.
До начала 30-х годов сохранялась и самая смягченная форма: не ссылка, а м и н у с. В этом случае репрессирован­ному не указывали точного места жительства, а давали выбрать город за минусом сколько-то. Но, однажды выбрав, к месту этому он прикреплялся на тот же трехлетний срок. Минусик не ходил на отметки в ГПУ, но и выезжать не имел права. В го­ды безработицы биржа труда не давала минусникам работы: если ж он умудрялся получить ее - на администрацию дави: уволить!
Минус был булавкой: им прикалывалось вредное насекомое и так ждало покорно, пока придет ему черед арестоваться по-настоящему.
А еще же была вера в этот передовой строй, который не может, не будет нуждаться в ссылке! Вера в амнистию, особен­но к блистательной 10-й годовщине Октября!..
И амнистия пришла, амнистия - ударила. Четверть срока (из трех лет - 9 месяцев) стали сбрасывать ссыльным, и то не всем. Но так как раскладывался Большой Пасьянс, и за тремя годами ссылки дальше шли три года политизолятора и потом снова три года ссылки - это ускорение на 9 месяцев нисколько не украшало жизни.
А там приходила пора и следующего суда. Анархист Дмит­рий Венедиктов к концу трехлетней тобольской ссылки (1937 г.) был взят по категоричному точному обвинению: "распрост­ранение слухов о займах, наступающих кажегод с неизбежностью майского расцвета?!..) "и недовольство советской властью" (ведь ссыльный должен быть доволен своей участью!). И что ж дальше за такие гнусные преступления? Расстрел в 72 часа и не подлежит обжалованию! (Его оставшаяшая дочь Галина уже мелькнула на страницах этой книги.)
Такова была ссылка первых лет завоеваенной свободы и таков путь полного освобождения от нее.
Ссылка была - предварительным овечьим загоном всех наз­наченных к ножу. Ссыльные первых советских десятилетий были не жители, а ожидатели - вызова т у д а.
(Были умные люди - из бывших, да и простых крестьян,
еще в 20-е годы понявшие все предлежащее. И окончив первую
трехлетнюю ссылку, они на всякий случай там же, например, в
Архангельске, оставались. Иногда это помогало больше не по­пасть под гребешок.)
Вот как для нас обернулась мирная шушенская ссылка, да и туруханская с какао.
Вот чем была у нас догружена овидиева тоска.
-211-
Глава 2
МУЖИЧЬЯ ЧУМА
Тут пойдет о малом, в этой главе. О пятнадцати миллио­нах душ. О пятнадцати мииллионах жизней.
Конечно, не образованных. Не умевших играть на скрипке. Не узнавших, кто такой Мейерхольд или как интересно зани­маться атомной физикой.
Во всей первой мировой войне мы потеряли убитыми три миллиона. Во всей второй - двадцать миллионов (это - по Хру­щеву, а по Сталину - только семь. Расщедрился ли Никита? или Иосиф не доглядел капиталу?) Так сколько же од! Сколько обелисков, вечных огней! романов и поэм! - да четверть века вся советская литература этой кровушкой только и напоена.
А о той молчаливой предательской чуме, сглодавшей нам 15 миллионов мужиков, да не подряд, а избранных, а становой хребет русского народа - о той Чуме нет книг. И трубы не бу­дят нас встрепенуться. И на перекрестках проселочных дорог, где визжали обозы обреченных, не брошено даже камешков трех. И лучшие наши гуманисты, так отзывчивые к сегодняшним несп­раведливостям, в те годы только кивали одобрительно: все правильно! так им и надо!
И так это глухо было сделано, и так начисто соскребено, и так всякий шепот задавлен, что я вот теперь по лагерю от­казываю доброхотам: "не надо, братцы, уж вороха у меня этих рассказов, не убираются!", а по ссылке мужичьей нисколько не несут. А кто бы и где бы рассказал нам?..
Да знаю я, что здесь не глава нужна и не книга отдель­ного человека. А я и главу одну собрать обстоятельно не умею.
И все ж начинаю. Я ставлю ее как знак, как мету, как эти камешки первые - чтоб только место обозначить, где бу­дет когда-нибудь же восстановлен новый Храм Христа Спасителя.
С чего это все началось? С догмы ли, что крестьянство есть мелкая буржуазия? (А кто у них - не "мелкая буржуазия?" По их замечательно четкой схеме кроме фабричных рабочих, да и то исключая квалифиицированных, и кроме тузов-предпринима­телей, все остальные, весь собственно народ, и крестьяне, и служащие, и артисты, и летчики, и профессора, и студенты, и врачи - как раз и есть "мелкая буржуазия".) Или с разбой­ного верховного расчета: одних ограбить, а других запугать?
Из последних писем Короленко Горькому в 1921 году, пе­ред тем как первый умер, а второй эмигрировал, мы узнаем, что этот бандитский наскок на крестьянство уже тогда начался и осуществлялся почти в той форме, что и в 1930 году.
Но еще не по силе была дерзость - и отсягнули, отступи­ли.
Однако замысел в голове оставался, и все 20-е годы отк­рыто козыряли, кололи, попрекали: кулак! кулак! кулак! Приу­готовлялось в сознании горожан, что жить с "кулаком" на од­ной земле нельзя.
Истребительная крестьянская Чума началась, сколько мож­нол судить, в 1929 году - и составление душегубных списков, и конфискации, и выселение. Но лишь в начале 1930 года со­вершаемое (уже отрепетированное и налаженное) было возглаше­но публично - в постановлении ЦК ВКП(б) от 5 января (партия имеет "полное основание перейти в своей практической работе от политики ограничения эксплоататорских тенденций кулачест­ва к политике ликвидации кулачества как класса". И сразу же запрещалось принимать кулаков в колхозы. Кто теперь связно объяснит - почему?).
Не задержались вослед ЦК и послушно-согласные ЦИК и
СНК - 1 февраля 1930 г. развернули волю партии законодатель­но. Предоставлялось край-облисполкомам "применять все необ­ходимые меры борьбы с кулачеством вплоть до (а иначе и не было) полной конфискации имущества кулаков и выселения их из пределов отдельных районов и краев".
Лишь на последнем слове застыдился Мясник. Из каких пределов - назвал. Но не назвал - в какие. Кто веками хлопа­ет, так могли понять, что - за тридцать верст, по соседст­ву...
А подкулачника в Передовой Теории, кажись, и не было.
Но по захвату косилки ясно стало, что без него не обойтись.
Цену этого слова мы разобрали уже. Коль объявлен "сбор тары" и пошли пионеры по избам собирать от мужиков мешки в пользу нищего государства, а ты не сдал, пожалел свой кровненький (их ведь в магазине не купишь) - вот и подкулачник. Вот и на ссылку.
И прекрасно пошли гулять эти клички по Руси Советской, чьи ноздри еще не остыли от кровавых воспарений гражданс­кой войны! Пущены были слова, и хотя ничего не объясняли - были понятны, очень упрощали, не надо было задумываться нис­колько. Восстановлен был дикий (да помоему и нерусский; где в русской истории такой?) закон гражданской войны: десять за одного! сто за одного! За одного в оборону убитого активиста (и чаще всего - бездельника, болтуна. А.Я. Оленев не один вспоминает: ведали раскулачиванием воры да пьяницы) искоре­няли сотни самых трудолюбивых, распорядительных, смышленых крестьян, тех, кто и несли в себе остойчивость русской на­ции.
Как? как! - кричат нам. А мироеды? Прижимщики соседей? На тебе ссуду, а ты мне шкурой вернешь?
Верно, в малой доле попали туда и мироеды (да все ли?). Только спросим и мы: мироеды - по крови ли? от сути ли своей доскональной? Или по свойству всякого богатства (и всякой власти!) портить человека? О, если б так проста была "очист­ка" человечества или сословия! Но когда железным частым гребнем так о ч и с т и л и крестьянство от бессердечных мироедов, пятнадцати миллионов на это не пожалели - откуда же в сегодняшней колхозной деревне эти злые, пузатые, крас­нокожие, возглавляющие ее (и райком)? Эти безжалостные при­теснители одиноких старух и всех беззащитных? Как же и х хищный корень пропустили при "раскулачивании"? Батюшки, да не из активистов ли они?..
Тот, кто вырос на грабеже банков, не мог рассудить о крестьянстве ни как брат, ни как хозяин. Он только свистнуть мог Соловьем-разбойником - и поволокли в тайгу и тундру мил­лионы трудяг, хлеборобов с мозолистыми руками, именно тех, кто власть советскую устанавливал, чтоб только получить зем­лю, а получив - быстро укреплялся на ней ("земля принадлежит тем, кто на ней трудиться").
Уж о каких мироедах звонить языком в деревянные щеки, если кубанские станицы, например, Урупинскую, выселили всю под метлу, от старика до младенца (и заселили демобилизован­ными)? Вот где ясен "классовый принцип", да? (Напомним, что именно Кубань почти не поддерживала белых в гражданскую вой­ну и первая разваливала деникинский тыл, искала соглашения с красными. И вдруг - "кубанский саботаж"?) А знаменитое на Архипелаге село Долинка, центр процветающего сельского хо­зяйства - откуда взялось? В 1929 году в с е его жители (немцы) были "раскулачены" и высланы. Кто там кого эксплуа­тировал - непонятно.
Еще хорошо понятен принцип "раскулачивания" на детской доле. Вот Шурка Дмитриев из д.Маслено (Селищенские казармы у Волхова). В 1925 году, по смерти своего отца Федора, он ос­тался тринадцати лет, единственный сын, остальные девчонки. Кому ж возглавить отцовское хозяйство? Он взялся. И девчонки и мать подчинялись ему. Теперь как занятой и взрослый раск­ланивался он со взрослыми на улице. Он сумел достойно про­должать труд отца, и были у него к 1929 году закрома полные зерна. Вот и кулак! Всю семью и угнали!..
Адамова-Слиозберг трогательно рассказывает о встрече с девочкой Мотей, посаженной в 1936 году в тюрьму за самоволь­ный уход - пешком две тысячи километров! спортивные медали за это надо давать - из уральской ссылки в родное село Свет­ловидово под Таруссой. Малолетней школьницей она была сосла­на с родителями в 1929 году, навсегда лишена учебы.Учительни­ца ласково звала ее "Мотя-Эдиссончик": девочка не только от­лично училась, но имела изобретательский склад ума, она
какую-то турбинку ладила от ручья и другие изобретениия для школы. Через семь лет потянуло ее хоть глянуть на бревна той недостижимой школы - и получила "Эдисончик" тюрьму и лагерь.
Дайте-ка детскую судьбу такую из Х1Х века!
Под раскулачивание непременно подходил всякий мельник - а кто такие были мельники и кузнецы, как не лучшие техники русской деревни? Вот мельник Прокоп Иванович Лактюнкин из рязанских (петелиинских) Пеньков. Едва он был "раскулачен", как без него через меру зажали жернова - и спалили мельницу. После войны, прощенный воротился он в родное село, и не мог успокоиться, что нет мельницы. Лактюнкин испросил разреше­ние, сам отлил жернова и на том же (обязательно на том же!) месте поставил мельницу - отнюдь не для своей выгоды, а для колхоза, еще же верней - для полноты и украшения местности.
А вот и деревенский кузнец, сейчас посмотрим, какой ку­лак. Даже, как любят отделы кадров, начнем с отца. Отец его, Гордей Васильевич, 25 лет служил в Варшавской крепости и выслужил, как говорится, только то серебро, что пуговка оловца: солдат-двадцатипятилетник лишался земельного надела. Женясь при крепости на солдатской дочке, приехал он после службы на родину жены в деревню Барсуки Красненского уезда. Тут подпоила его деревня, и половиной накопленных им денег заплатил он за всю деревню недоимки податей. А на другую по­ловину взял в аренду мельницу у помещика, но быстро на этой аренде потерял и остальные деньги. И долгую старость пробыл пастухом да сторожем. И было у него 6 дочерей, всех выдал за бедняков, и единственный сын Трифон (а фамилия их - Твардов­ские). Мальчик отдан был услуживать в галантерейный магазин, но оттуда сбежал в Барсуки и нанялся к кузнецам Молчановым - год бесплатным батраком, четыре года учеником, через 4 года стал мастером и в деревне Загорье поставил избу, женился. Детей родилось у них семеро (средь них - поэт Александр), вряд ли разбогатеешь от кузни. Помогал отцу старший сын Константин. От света и до света они ковали и варили - и вы­рабатывали пять отличных насталенных топоров, но кузнецы из Рославля с прессами и наемными рабочими сбивали им цену. Кузница их так и была до 29-го года деревянная, конь - один, иногда корова с телкой, иногда - ни коровы, ни телки, да 8 яблонь, вот такие мироеды. Крестьянский Поземельный Банк продавал в рассрочку заложенные имения. Взял Трифон Твардов­ский 11 десятин пустоши, всю заросшую кустами, и вот ту пус­тошь корчевали своим горбом до самого года Чумы - 5 десятин освоили, а остальные так и покинули в кустах. Наметили их раскулачить - во всей деревне 15 дворов, а кого-то же надо!
- приписали небывалый доход от кузницы, непосильно обложили, не уплачено в срок - так собирайся в отъезд, кулачье прокля­тое!
Да у кого был дом кирпичный в ряду бревенчатых, или двухэтажный в ряду одноэтажных - вот тот и кулак, собирайся, сволочь, в шестьдесят минут! Не должно быть в русской дерев­не домов кирпичных, не должно двухэтажных! Назад, в пещеру! Топись по-черному! Это наш великий преобразующий замысел, такого еще в истории не было.
Но главный секрет - еще не в том. Иногда, кто и лучше жил - если быстро вступал в колхоз, оставался дома. А упор­ный бедняк, кто заявленья не подавал - высылался.
Очень важно, это самое важное! Ни в каком не "раскула­чивании" было дело, а в насильственном вгоне в колхоз. Никак иначе, как напугав до смерти, нельзя было отобрать у кресть­ян землю, данную революцией, - и на эту же землю их же поса­дить крепостными.
Это была вторая гражданская война - теперь против крестьян. Это был Великий Перелом, да, только не говорят - ч е г о п е р е л о м?
Русского хребта.
*
* *
Нет, согрешили мы на литературу соцреализма - описано у них раскулачивание, описано - и очень гладко, и с большой симпатией, как охота на лязгающих волков.
Только не описано, как в длинном порядке деревни - и все заколочены окна. Как идешь по деревне - и на крылечке видишь мертвую женщиину с мертвым ребенком на коленях. Или сидящего под забором старика, он просит у тебя хлеба - а когда ты идешь назад, он уже завалился мертвый.
И такой картины у них не прочтем: председатель сельсо­вета с понятой учительницей входит в избу, где лежат на по­латях старик и старуха (старик тот прежде чайную держал, ну как не мироед? - никто ведь не хочет с дороги горячего чаю!) и трясет наганом: "слезай, тамбовский волк!" Старуха завыла, и председатель для пущей острастки выпалил в потолок (это очень гулко в избе получается). В дороге те старики оба умерли.
Уж тем более не прочтем о таком приеме раскулачивания: всех казаков (донская станица) скликали "на собрание" - а там окружили с пулеметами, всех забрали и угнали. А уж баб потом выселять ничего не стоило.
Нам опишут и даже в кино покажут целые амбары или ямы зерна, укрытые мироедами. Нам только не покажут то малое на­житое, то родное и своекожное - скотинку, двор да кухонную утварь, которую всю покинуть велено плачущей бабе. (Кто из семьи уцелеет, и извернется схлопотать, и Москва "восстано­вит" семью как середняцкую - уж не найдут они, вернувшись, своего среднего хозяйства: все растащено активистами и баба­ми их.)
Нам только тех узелков малых не покажут, с которыми допускают семью на казенную телегу. Мы не узнаем, что в доме Твардовских в лихую минуту не оказалось ни сала, ни да­же печеного хлеба - и спас их сосед, Кузьма многодетный, то­же не богач - принес на дорогу.
Кто успевал - от той чумы бежал в город. Иногда и с ло­шадью - но некому было в такую пору лошадь продать: как чума стала и та крестьянская лошадь, верный признак кулака. И на конном базаре хозяин привязывал ее к коновязи, трепал по хра­пу последний раз - и уходил,, пока не заметили.
Принято считать, что Чума та была в 1929-30-м. Но труп­ный дух ее долго еще носился над деревней. Когда на Кубани в 1932-м намолоченный хлеб весь до зерна тут же из-под моло­тилки увозили государству, а колхозников кормили лишь пока уборка и молотьба, отмолотились - и горячая кормежка кончи­лась, и ни зернышка не трудодень, - как было одергивать во­ющих баб? А кто еще тут недокулачен? А кого - сослать? (В каком состоянии оставалась раннеколхозная деревня, освобож­денная от кулаков, можно судить по свидетельству Скрипнико­вой: в 1930 г. при ней некоторые крестьянки из Соловков по­сылали посылки с черными сухарями в родную деревню!!)
Вот история Тимофея Павловиича Овчинникова, 1886 года рождения, из деревни Кишкино Михневской области (невдали от Горок Ленинских, близ того же шоссе). Воевал германскую, во­евал Гражданскую. Отвоевался, вернулся на декретную землю, женился. Умный, грамотный, бывалый, золотые руки. Разумел и по ветеринарному делу самоучкою, был доброхот на всю округу. Неустанно трудясь, построил хороший дом, разбил сад, вырас­тил доброго коня из малого жеребенка. Но смутил его НЭП, угораздило Тимофея Павловича еще и в это поверить, как по­верил в землю - завел на паях с другим мужиком маленькую кустарную мастерскую по выделке дешевых колбас. (Теперь-то, сорок лет без колбасы деревню продержав, почешешь в затылке: и что было в той колбасной плохого?) Трудились в колбасной сами, никого не нанимая, да колбасы-то продавали через кооперацию. И поработали всего два года, с 1925 по 1927, тут стали душить их налогами, исходя из мнимых крупных заработ­ков (выдумывалии их фининспекторы по службе, но еще надували в уши финотделу деревенские завистники-лентяи, сами ни к че­му не способные, только стать активистами.) И пайщики закры­ли колбасную. В 1929-м Тимофей вступил в колхоз одним из первых, свел туда свою добрую лошадь, и корову, и отдал весь инвентарь. Во всю мочь работая на колхозном поле, еще выра­щивал двух племенных бычков для колхоза. Колхоз разваливал­ся, и многие бежали из него - но у Тимофея было уже пятеро детей, не стронешься. По злой памяти финотдела он все счи­тался зажиточным (еще и за ветеринаруную помощь народу), уже и на колхозника несли и несли на него непомерные нало­ги. Платить было нечем, потянули из дому тряпки; трех пос­ледних овечек 11-летниий сын спроворился разик тихо угнать от описи, другой раз забрали и их. Когда еще раз описывать имущество пришли, ничего уже не было у бедной семьи, и бесстыдные финотдельщики описали фикусы в кадках. Тимофей не выдеражал - и у них на глазах эти фикусы изрубил топором. Это что ж он, значит, сделал: 1)уничтожил имущество, прина­длежащее уже государству, а не ему;2)агитировал топором про­тив советской власти;3)дискредитировал колхозный строй.
А как раз колхозный строй в деревне Кишкино трещал, никто уже работать не хотел, не верил, ушла половина, и кого-то надо было примерно наказать. Заядлый нэпман Тимофей Овчинников, пробравшийся в колхоз для его развала, теперь и был раскулачен по решению председателя сельсовета Шоколова. Шел 1932 год, массовая ссылка кончилась, и жену с шестью детьми (один грудной) не сослали, лишь выбросили на улицу, отняв дом. (На свои уже деньги они через год добирались к отцу в Архангельск. Все в роду Овчинниковых жили до 80 лет, а Тимофей от такой жизни загнулся в 53.)(1)
Даже и в 1935-м году, на Пасху, ходит по ободранной де­ревне пьяное колхозное начальство - и с е д и н о л и ч - н и к о в требует денег на водку. А не дашь - "раскулачим! сошлем!" И сошлют! Ты же - единоличник. В том-то и Великий Перелом.
А саму дорогу, сам путь этот крестный, крестьянский - уж этот соцреалисты и вовсе не описывают. Погрузили, отпра­вили - и сказке конец, и три звездочки после эпизода.
А грузили их: хорошо, если по теплому времени в телеги, а то - на сани, в лютый мороз - и с грудными детьми, и с ма­лыми, и с отроками. Через село Коченево (Новосибирской об­ласти) в феврале 1931-го, когда морозы перемежались бурана­ми, - шли, и шли, и шли окруженные конвоем бесконечные эти обозы, из снежной степи появляясь и в снежную степь уходя. И в избы войти обогреться - дозволялось им только с разрешения конвоя, на короткие минуты, чтоб не держать обоза. (Эти кон­войные войск ГПУ - ведь живые же ведь пенсионеры! ведь пом­нят, поди! А может - и не помнят...) Все тянулись они в на­рымские болота - и в ненасытимых этих болотах остались все. Но еще раньше, в жестоком пути, околевали дети.
В том и был замысел, чтоб семя мужицкое погибло вместе со взрослыми. С тех пор как Ирода не стало - это только Пе­редовое Учение могло нам разъяснить: как уничтожать до мла­денцев. Гитлер уже был ученик, но ему повезло: прославили его душегубки, а вот до наших нет никому интереса.
Знали мужики, что их ждет. И если счастье выпадало, что слали их эшелонами через обжитые места, то своих детей ма­лых, но уже умеющих карабкаться, они на остановках спускали через окошечки: живите по людям! побирайтесь! - только б с нами не умирать.
(В Архангельске в голодные 1932-33 годы нищим детям спецпереселенцев не давали бесплатных школьных завтраков и ордеров на одежду, как другим нуждающимся.)
В том эшелоне с Дона, где баб везли отдельно от каза­ков, взятых на "собрании", одна баба в пути родила. А давали им стакан воды в день и не всякий день по 300 граммов хле­ба. Фельдшера? - не спрашивай. Не стало у матери молока, и умер в пути ребенок. Где ж хоронить? Два конвоира сели в их вагон на один пролет, на ходу открыли дверь - и выбросили трупик.
-------------------------------------------------------------
(1)Не относится к нашей теме, но к пониманью эпохи. Со временем и в Архангельске устроился Тимофей работать в з а­к р ы т у ю колбасную - тоже из двух мастеров, но с заведу­ющим над ними. Собственная его была закрыта как вредная для трудящихся, эта была з а к р ы т о й, чтоб не знали о ней трудящиеся. Они выделывали дорогие сорта колбас для личного снабжениия правителей этого северного края. Не раз и Тимофея посылали относить изделия в одноэтажный за высоким забором особняк секретаря обкома товарища Аустрина (угол улиц Либк­нехта и Чумбарова-Лучинского) и начальника областного НКВД товарища Шейрона.
-------------------------------------------------------------
(Этот эшелон пригнали на великую магнитогорскую строй­ку. И мужей туда же привезли, копайте землянки! Начиная с Магнитогорска наши барды уже позаботились, отразили.)
Семью Твардовских везли на подводах только до Елани и, к счастью уже был апрель. Там грузили их в товарные вагоны, и вагоны запирали на замок, а ведер для оправки или дырок в полу - не было. И рискуя наказанием или даже сроком за по­пытку побега, Константин Трифонович на ходу поезда, когда шумней, кухонным ножом прорезал дырку в полу. Кормежка была такая: раз в три дня на узловых станциях приносили в ведрах суп. Правда, везли их (до станции Ляля, Северный Урал) всего дней десять. А там - еще зима, встречали эшелон на сотнях саней и по речному льду - в лес. Стоял барак для сплавщиков на 20 человек, привезли больше полтысячи, к вечеру. Ходил по снегу комендант пермяк Сорокин, комсомолец, и показывал ко­лышки вбивать: вот тут будет улица, вот тут дома. Так осно­ван был поселок Парча.
В эту жестокость трудно верится: чтобы зимним вечером в тайге сказали: вот здесь! Да разве л ю д и так могут? А ведь везут - днем, вот и привозят к вечеру. Сотни-сотни ты­сяч именно так завозили и покидали, со стариками, женщинами и детьми. А на Кольском полуострове (Аппатиты) всю полярную темную зиму жили в простых палатках под снегом. Впрочем, настолько ли уж милосердней, если приволжских немцев эшело­нами привозят летом (1931-го года, 31-го, а не 41-го, не ошибитесь!) в безводные места карагандинской степи - и там велят копать и строиться, а воду выдают рационом? Да и там же наступит зима тоже. (К весне 1932-го дети и старики вы­мерли - дизентерия, дистрофия.) - В самой Караганде, как и в Магнитогорске, строили долгие низкие землянки-общежития, по­хожие на склады для овощей. На Беломорканале селили приехав­ших в опустевших лагерных бараках. А на Волгоканал - да за Химки сразу, их привозили еще д о лагеря, тотчас после кон­ца гидрографической разведки, сбрасывали на землю и велели землю кайлить и тачки катать (в газетах писали: "на канал привезены машины"). Хлеба не было; свои землянки рыть - в свободное время. (Там теперь катера прогулочные возят моск­вичей. Кости - на дне, кости в земле, кости - в бетоне.)
При подходе Чумы, в 1929г., в Архангельске закрыли все церкви: их и вообще-то назначено было закрывать, а тут под­катила всамделишная нужда размещать "раскулаченных". Большие потоки ссылаемых мужиков текли через Архангельск, и на время стал весь город как одна большая пересылка. В церкви настро­или многоэтажных нар, только топить было нечем. На станции разгружались ии разгружались телячьи эшелоны, и под лай со­бак шли угрюмые лапотники на свои церковные нары. (Мальчику
Ш. запомнилось, как один мужик шел под упряжной дугой на шее: впопыхах высылки не сообразил, что ему всего нужнее. А кто-то нес граммофон с трубою. Кинооператоры, вам работа!..) В церкви Введения восьмиэтажные нары, не скрепленные со сте­нами, рухнули ночью, и много было подавлено семей. На крики стянулись к церкви войска.
Так они жили чумной зимою. Не мылись. Гноились тела. Развился сыпняк. Мерли. Но архангелогородцам был строгий приказ: спецпереселенцам (так назывались сосланные мужики) не помогать!! Бродили умирающие хлеборобы по городу, но нельзя было ни единого в дом принять, накормить или за воро­та вынести чаю: за то хватала местных жителей милиция и от­бирала паспорта. Идет-бредет голодный по улице, споткнулся, упал - и мертв. Но и таких нельзя было подбирать (еще ходили агенты и следили, кто выказал добросердечие). В это самое время пригородных огородников и животноводов тоже высылали ц е л ы м и д е р е в н я м и под гребло (опять: кто ж там кого эксплоатировал?), и жители Архангельска сами тряс­лись, чтоб не сослали и их. Даже остановиться, наклониться над трупом боялись. (Один лежал близко от ГПУ, не подбирали.)
Хоронили их в порядке организованном, коммунальная служба. Без гробов, конечно, в общих ямах, рядом со старин­ным городским кладбищем по Вологодской улице - уже в откры­том поле. И памятных знаков не ставили.
И все это было для хлебоделов - только пересылка. Еще был большой их лагерь за селом Талаги, и некоторых брали на лесопогрузочные работы. Но исхитрился кто-то написать на бревне письмо заграницу (вот так и обучай крестьян грамоте!)
- и сняли их с той работы. Их путь лежал дальше - на Онегу, на Пинегу и вверх по Двине.
Мы шутили в лагере: "дальше солнца не сошлют". Однако, тех мужиков слали дальше, где еще долго не будет того крова, под которым засветить лучину.
От всех предыдущих и всех последующих советских ссылок мужицкая отличалась тем, что их ссылали ни в какой населен­ный пункт, ни в какое обжитое место - а к зверям, в дичь, в первобытное состояние. Нет, хуже: и в первобытном состоянии наши предки выбирали поселки хотя бы близ воды. Сколько жи­вет человечество - еще никто не строился иначе. Но для спец­поселков чекисты выбирали места (а сами мужики не имели пра­ва выбирать!) на каменистых косогорах (над р.Пинегой на вы­соте 100 метров, где нельзя докопаться до воды и ничего не вырастет на земле.) В трех-четырех километрах бывала удобная пойма - но нет, по инструкциям не положено близ нее селить! Оказывались сенокосы в десятках километров от поселка, и се­но привозили на лодках... Иногда прямо з а п р е щ а л и с е я т ь х л е б. (Направление хозяйства тоже определяли чекисты!) Нам, горожанам, еще одно непонятно: что значит ис­конная жизнь со скотиной, без скотины не бывает жизни у крестьянина - и вот на много лет обречены они не слышать ни ржанья, ни мычанья, ни блеяния; ни седлать, ни доить, ни кормить.
На реке же Чулым в Сибири спецпоселок кубанских казаков обтянули колючей проволокой и поставили вышки, как в лагере.
Кажется все было сделано, чтобы ненавистные эти трудяги вымирали поскорей, освободили бы нашу страну и от себя и от хлеба. И действительно, много таких спецпоселков вымерло полностью. И теперь на их местах какие-нибудь случайные пе­рехожие люди постепенно дожигают бараки, а ногами отшвырива­ют черепа.
Никакой Чингисхан не уничтожил столько мужика, сколько славные наши Органы, ведомые Партией.
Вот - Васюганская трагедия. В 1930-м году 10 тысяч се­мей (значит, 60-70 тысяч человек, по тогдашним семьям) прош­ли через Томск, и дальше погнали их зимою пеших: сперва вниз по Томи, потом по Оби, потом вверх по Васюгану - все еще зимником. (Жителей попутных сел выгоняли потом подбирать трупы взрослых и детей.) В верховьях Васюгана и Тары их по­кинули на релках (твердых возвышениях средь болот). Им не оставили ни продуктов, ни орудий труда. Развезло, и дорог ко внешнему миру не стало, только две гати: одна - на Тобольск, одна - к Оби. На обеих гатях стали пулеметные заставы и не выпускали никого из душегубки. Начался мор. Выходили в отча­янии к заставам, молили - тут их расстреливали. Опозднясь, по вскрытию рек, из томского Интегралсоюза (промыслово-пот­ребительской кооперации) послали им баржи с мукой и солью, но и те не смогли подняться по Васюгану. (Вел этот груз уполномоченный Интегралсоюза Станиславов, от него и известно.)
Вымерли - все.
Говорят, было все-таки расследование по этому делу и даже будто одного человека расстреляли. Сам я не очень этому верю. Но если и так - приемлимая пропорция! знакомая пропор­ция гражданской войны: за одного нашего- тысячу ваших! За 60 тысяч ваших - одного нашего!
А без этого не построишь Нового Общества.
*
* *
И все-таки - сосланные жили! По их условиям поверить в это нельзя, а - жили.
В поселке Парча день начинали палками десятники, ко­ми-зыряне. Всю жизнь эти мужики начинали день сами, теперь их палками гнали на лесозаготовку и лесосплав. Месяцами не давая обсушиваться, уменьшая мучную норму, с них требовали выработку, а потом, вечерами, можно было и строиться. Вся одежда износилась на них, и мешки надевали как юбки и пере­шивали на штаны.
Да если б сплошь они помирали, так не было бы многих сегодняшних городов, хоть и той Игарки. Игарку-то с 29-го строил и построил - кто? Неужто СевПолярЛесТрест? А не рас­кулаченные ли мужики? При пятидесяти градусах жили в палат­ках - но уже в 30-м году дали первый лесной экспорт.
В своих спецпоселках жили раскулаченные как зэки в ре­жимных лагпунктах. Хоть и не было круговой зоны, но обычно пребывал в поселке один стрелок, и был он хозяин всех запре­тов и разрешений, и право имел единолично безоговорочно зас­треливать всякого непокорного.
Гражданский разряд, в который входили спецпоселки, их кровная близость к Архипелагу легко проясняется законом сооб­щающихся сосудов: когда на Воркуте ощущался недостаток рабо­чей силы, то перебрасывали (не пересуживали! не переименовы­вали!) спецпереселенцев из их поселков - в лагерные зоны. И преспокойненько жили они в зонах, ходили работать в зоны же, ели лагерную баланду, только платили за нее (и за охрану и за барак ) из своей зарплаты. И никто ничему не удивлялся.
И из поселка в поселок, разрываемые с семьею, пересыла­лись спецмужики как зэки с лагпункта на лагпункт.
В странных иногда шатаниях нашего законодательства, 3 июля 1931 года ЦИК СССР издал постановление, разрешавшее восстанавливать раскулаченных в правах через 5 лет, "если они занимались (это в режимном поселке!) общественно-полез­ным трудом и проявили лояльность по отношению к советской власти" (ну, помогали стрелку, коменданту или оперу). Однако написано это было вздорно, под минутным веянием. Да и конча­лись те 5 лет как раз в годы когда стал Архипелаг каменеть.
Шли все годы такие, что нельзя было ослабить режима: то пос­ле убийства Кирова; то 37-й - 38-й; то с 39-го началась война в Европе; то с 41-го у нас. Так надежней было другое: с 37-го стали многих все тех же злосчастных "кулаков" и сыновей их дергать из спецпоселков, клепать им 58-ю и совать в лагеря.
Правда, во время войны, когда уж не хватало на фронте буйной русской силушки, прибегли к кулакам: должна ж была их русская совесть выше стоять, чем кулацкая! Там и здесь пред­лагали им из режимных спецпоселков и из лагерей идти на фронт, защищать святое отечество.
И - шли...
Однако, не всегда. Н. Х-ву, сыну "кулацкому", чью биог­рафию в ранней части я использовал для Тюрина, а в поздней выложить не решился, - было в лагере предложено то, в чем отказывали троцкистам и коммунистам, как они ни рвались: ид­ти защиищать отечество. Х-в нисколько не колебался, он сразу вылепил лагерному УРЧу: "Ваше отечество - вы и защищайте, говноеды! А у пролетариата нет отечества!!"
Как будто точно было по Марксу, и действительно всякий лагерник еще бедней, ниже и бесправней пролетария, - а вот лагколлегия ничего этого не усвоила и приговорила Х-ва к расстрелу. Недели две посидел он под вышкой и о помиловании не подавал, так был на них зол. Но сами принесли ему замену на вторую десятку.
Иногда случалось, что отвозили раскулаченных в тундру или тайгу, выпускали - и забывали там: ведь отвозили их на смерть, зачем учитывать? Не оставляли им и стрелка - по глу­хости и дальности. И от мудрого руководства наконец отпущен­ное - без коня и без плуга, без рыбной снасти, без ружья, это трудолюбивое упорное племя, с немногими, может быть, то­порами и лопатами, начинало безнадежную борьбу за жизнь в условиях чуть полегче, чем в Каменный век. И наперекор эко­номическим законам социализма поселки эти вдруг не только выживали, но крепли и богатели!
В таком поселке, где-то на Оби, и не рядом, значит, с судо­ходством, а на боковом оттоке, вырос Буров, мальчиком туда попав. Он рассказывает, что как-то уже перед войной шел мимо катер, заметил их и пристал. А в катере оказалось районное на­чальство. Допросило - откуда, кто такие, с какого времени.Изу­милось Начальство их богатству и доброденствию, какого не зна­ли в своем колхозном краю. Уехали. А через несколько дней при­ехали уполномоченные со стрелками НКВД и опять, как в год Чу­мы, велели им в час все нажитое покинуть, весь теплый поселок
- и наголе, с узелками, отправили дальше в тундру.
Не двольно ли этого рассказа одного, чтобы понять и суть "кулаков" и суть "раскулачивания"?
Что ж можно было сделать с этим народом, если б дать ему вольно жить, свободно развиваться!!!
Староверы! - вечно гонимые, вечные ссыльные, - вот кто на три столетия раньше разгадал заклятую суть Начальства! В 1950 году летел самолет над просторами Подкаменной Тунгуски. А после войны летная школа сильно усовершенствовалась, и доглядел старательный летчик, чего 20 лет до него не видели: обиталище какое-то неизвестное в тайге. Засек. Доложил. Глу­хо было, далеко, но для МВД невозможного нет, и через полго­да добрались туда. Оказалось, это - яруевские старообрядцы. Когда началась великая желанная Чума, то бишь коллективиза­ция, они от этого добра ушли глубоко в тайгу, всей деревней. И жили, не высовываясь, лишь старосту одного отпускали в Яруево за солью, рыболовной и охотниичьей металлической снастью да железками к инструменту, остальное делали сами все, а вместо денег, должно быть, снаряжался староста шкур­ками. Управясь с делами, он, как следимый преступник, изни­кал с базара оглядчиво. И так выиграли яруевские староверы 20 лет жизни! - двадцать лет свободной человеческой жизни между зверей вместо двадцати лет колхозного уныния. Все они были в домотканной одежде, в самодельных броднях, и выделя­лись могутностью.
Так вот этих гнусных дезертиров с колхозного фронта всех теперь арестовали и влепили им статью... ну, как бы вы думали, какую?... Связь с мировой буржуазией? Вредительство? Нет, 58-10, антисоветскую агитацию (!?!?) и 58-11, организа­цию. (Многие из них попали потом в джезказганскую группу Степлага, откуда и известно.)
А в 1946 году еще других староверов, из какого-то забы­того глухого монастыря выбитых штурмом нашими доблестными войсками (уже с минометами, уже с опытом Отечественной вой­ны), сплавляли на плотах по Енисею. Неукротимые пленники - те же при Сталине, что и при Петре! - прыгали с плотов в енисейскую воду, и автоматчики наши достреливали их там.
Воины Советской армии! - неустанно крепите боевую под­готовку!
Нет, не перемерла обреченная порода! И в ссылке опять­таки рождались у них дети - и так же наследственно прикре­плялись к тому же спецпоселку. ("Сын за отца не отвечает", помните?) Выходила сторонняя девушка замуж за спецпересе­ленца - и включалась в то же крепостное сословие, лишалась гражданских прав. Женился ли мужчина на такой - и становился ссыльным сам. Приезжала ли дочь к отцу - вписывали и ее в спе­цпереселенцы, исправляли ошибку, что не попала раньше. Этими всеми добавками пополнялась убыль пересаженных в лагеря.
Очень на виду были спецпереселенцы в Караганде и вок­руг. Много их там было. Как предки их к уральским и алтай­ским заводам, так они - к шахтам карагандинским были прик­реплены навечно. Мог не стесняться шахтовладелец, сколько иих заставлять работать и сколько им платить. Говорят, сильно завидовали они заключенным сельско-хозяйственных ла­агпунктов.
До 50-х годов, а где и до смерти Сталина, не было у спецпереселенцев паспортов. Лишь с войны стали применять к игарским полярный коэффициэнт зарплаты.
Но вот - пережившие двадцатилетие чумной ссылки, осво­божденные из-под комендатуры, получившие гордые наши пас­порта - кто ж они и что ж они внутренне и внешне? Ба! - да кондиционные наши граждане! Да точно такие же, как парал­лельно воспитаны рабочими поселками, профсоюзными собраниями и службой в советской армии! Они так же вколачивают свою не­дочерпанную лихость в костяшки домино. Так же согласно кива­ют каждому промельку на телевизоре. В нужную минуту так же гневно клеймят южноафриканскую республику или собирают свои гроши на пользу Кубе.
Так потупимся же перед Великим Мясником, склоним голо­вы и ссутулим плечи перед его интеллектуальной загадкой: значит, прав оказался он, сердцевед, заводя этот страшный кровавый замес и проворачивая его год от году?
Прав - морально: на него нет обид! При нем, говорит на­род, было "лучше, чем при Хрущее": ведь в шуточный день 1 апреля, что ни год, дешевели папиросы на копейку и галанте­рея на гривенник. До смерти звенели ему похвалы да гимны, и еще сегодня не позволено нам его обличать: не только цензор любой остановит ваше перо, но любой магазинный стоялец и ва­гонный сиделец поспешит задержать хулу на ваших губах.
Ведь мы уважаем Больших Злодеев. Мы поклоняемся Большим Убийцам.
И тем более прав - государственно: этой кровью спаял он послушные колхозы. Нужды нет, что через четверть века оску­деет деревня до последнего праха и духовно выродится народ. Зато будут ракеты летать в космос, и раболепствовать будет перед нашей державой передовой просвещенный Запад.

<<

стр. 5
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ