<<

стр. 2
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

В «Илиаде» и «Одиссее» перед нами предстают ранние греческие племена, еще не знающие железа, не имеющие письменности, пока еще не основавшие ни одного собственно греческого города на той земле, которую они совсем недавно завоевали. Они двигались на юг из своих изначальных арийских земель. По всей видимости, они были светловолосыми, эти пришельцы-чужаки на земле, которую занимали до них средиземноморские народы.
Давайте, рискуя повториться, все же окончательно проясним один момент. В «Илиаде» не идет речь о примитивной неолитической жизни в том регионе, который можно считать прародиной ариев. «Илиада» повествует о жизни, которая полным ходом движется к новому общественному укладу. Неолитический способ существования распространился между XV и VI тысячелетиями до н. э. в лесах и регионах с обильной растительностью на большей части Старого Света — от Нигера до Хуанхэ, от Ирландии до южной Индии — как результат наступления влажного, дождливого климатического периода.
Затем, когда климат на планете изменился, стал более жарким и засушливым и снова появились обширные открытые пространства, ранняя и более простая неолитическая жизнь развивалась в двух различных направлениях. Одно из них, связанное с временными, а затем и постоянными миграциями между летними и зимними пастбищами, принято называть номадизмом, или кочевым образом жизни. В другом случае в долинах некоторых рек теплого климатического пояса люди научились поддерживать плодородие земли регулярным орошением. Они сосредоточились в первых городах и основали первую цивилизацию.
Мы уже описывали некоторые из таких первых цивилизаций и их подверженность повторяющимся набегам кочевых племен. Мы также отмечали, как на протяжении многих тысяч лет имела место почти ритмическая повторяемость завоеваний кочевниками земледельческих цивилизаций.
В случае же «Илиады» мы должны отметить, что греки, какими их показывает «Илиада», не были ни примитивными неолитическими кочевниками, далекими от цивилизации, ни цивилизованным народом. Это кочевники, у которых только что пробу-
лился интерес к цивилизации, воспринимаемой ими пока лишь как возможность для войны и грабежа.
Ранние греки «Илиады» («ахейцы») — это смелые воины, хотя в бою им явно недостает дисциплины. Их сражения — это сплошная неразбериха из поединков один на один. У греков были лошади, но не было кавалерии; ее заменяли грубые боевые колесницы. Использование лошадей и лошадиных упряжек в целях войны само по себе в те времена было новшеством. Тем более что в обычные упряжки, как видно хотя бы из цитированного отрывка «Илиады», впрягали волов, а не лошадей.
Единственные, кого можно было бы назвать жрецами у этих древнейших греков,— это хранители капищ и священных мест. Жертвоприношения за племя совершает вождь, которому подчиняются семьи, составляющие племя. К тому же их верования, насколько можно судить, не отличались каким-то особым — таинственным или мистическим — характером.
Когда греки шли на войну, главы семей и старейшины собирали совет и назначали царя, власть которого была обозначена довольно неопределенно. Законов не было, жили сообразно обычаям, не было и жестких предписаний, кто и как должен вести себя.
Общественная жизнь ранних греков была сосредоточена вокруг домашних хозяйств этих вождей и старейшин. Там, несомненно, располагались хижины пастухов и других работников. Чуть поодаль находились хозяйственные постройки. Центром жизни всего племени являлись палаты вождя, куда все ходили на празднества, послушать сказителей, принять участие в играх и состязаниях. Там же сосредоточивались и местные умельцы, под той же крышей располагались конюшни и стойла для коров. Простые люди устраивались на ночлег, где случится, как незнатные вассалы в средневековом замке или индейцы на стоянке. Личная собственность ограничивалась только самыми необходимыми вещами. В племени царил дух патриархального коммунизма. Племя или вождь как глава племени владели лишь пастбищами. Реки и леса по-прежнему принадлежали дикой природе.
Общественный строй ариев, по-видимому, не знал, а ранние общины точно не знали отдельных хозяйственных усадеб, которыми пользуется основная масса населения в современной Западной Европе и Америке. Племя было большой семьей, народ — объединением племен-семей. В одном хозяйстве часто трудились сотни людей. Если в настоящее время мужчины и женщины не привязаны к своим семейным группам так, как это было раньше, то это потому, что государство и общество предоставляют теперь защиту и поддержку, создают условия существования, возможные ранее только в семейной группе.
Подобные обширные семейные хозяйства ранних стадий человечества можно по-прежнему найти в индийском обществе. Один индийский автор, Бхупендранатх Басу, недавно описал, как выглядит типичная индийская семейная община. Это арийская община прежних времен, внутренние связи которой лишь стали стройнее и понятнее с течением тысячелетий, но в сути своей — та же семейная община, о которой рассказывается в арийском эпосе.
«Жить одной большой семьей,— пишет Басу.— такой уклад жизни достался нам в наследство от незапамятной древности. Господство патриархального уклада времен арийской старины по-прежнему незыблемо в Индии. И этот уклад, каким бы древним он ни был, все так же полон силы. Единая семья — это совместная корпорация, в которой каждые мужчина или женщина занимают свое определенное место. Во главе этой корпорации — глава семьи, как правило, самый старшие мужчина. Однако в его отсутствие руководство переходит к самой старшей женщине». (Ср. Пенелопа в «Одиссее».)
«Все трудоспособные члены семьи,— продолжает автор,— обязаны приносить заработанные ими средства от торговли, работы в поле или занятия каким-либо собственным промыслом в общую копилку. Калеки, вдовы, сироты, а также нуждающиеся родственники обеспечиваются и содержатся за счет этой семейной копилки. К сыновьям, племянникам, двоюродным братьям отношение должно быть равным, всякое незаслуженное предпочтение грозит разрушить семью.
В нашем языке нет слова «двоюродный брат», а «троюродный» и подавно. Все они — просто братья и сестры. Дети твоего двоюродного брата, твои племянники и племянницы,— все равно, что дети твоего родного брата. Так же, как мужчина не может жениться на своей родной сестре, не может он жениться и на любой родственнице по женской линии, каким бы отдаленным это родство ни было, за исключением некоторых областей в Мадрасе, где мужчина может жениться на дочери дяди по материнской линии. Отношения внутри семьи, семейные узы всегда очень сильны, поэтому равное отношение ко всем в такой обширной семье — совсем не так сложно, как может показаться на первый взгляд.
Более того, сама жизнь отличается простотой. До недавнего времени в домах не было кожаной обуви, только сандалии, и те без кожаных застежек. Я знал одну обеспеченную семью, принадлежавшую к среднему классу, где на нескольких родных и двоюродных братьев было всего две-три пары кожаной обуви, которую надевали только по особому случаю. Так же поступали и с более дорогой одеждой, например, с шалями, которые передавались из поколения в поколение. С возрастом их начинали ценить еще больше, памятуя о предках, надевавших эти веши.
Единая семья объединяет в себе несколько поколений, пока не становится со временем слишком громоздкой. Тогда она распадается на несколько меньших семей: неудивительно, что иногда целые деревни населены членами одного семейного клана. Я уже говорил, что семья — это корпоративное предприятие, но ее также можно сравнить с маленьким государством, которое держится на строгом порядке, основа которого — взаимная любовь и послушание. Почти ежедневно можно видеть, как младшие члены семьи подходят к ее главе и прикасаются к пыли на его ногах, в знак благоговения перед ним. Отправляясь куда-либо по делам, они должны прежде обратиться к нему за благословением...»
«И ни одна семья не может обойтись без семейного божества, изображения или статуэтки Вишну-Хранителя. Его место — в отдельной комнате, которую принято называть обиталищем Бога. В более зажиточных семьях это может быть примыкающий к дому семейный храм, где семья совершает ежедневное поклонение. Между семьей и фигуркой божества существует чувство неразрывной личной связи. Как правило, эта фигурка находится в семье уже не одно поколение. Зачастую ее чудесным образом обретает какой-то отдаленный благочестивый предок ...»
«Картина жизни нашей семьи была бы неполной без домашних слуг. Служанка, которую называют «джи» — «дочь» по-бенгальски — для семьи действительно, как родная дочь. Она зовет хозяина и хозяйку отцом и матерью, а младших мужчин и женщин в семье — братьями и сестрами. Служанка участвует в жизни семьи, вместе с хозяйкой совершает паломничество к святым местам, поскольку хозяйка не может ходить одна. Как правило, всю свою жизнь служанка проводит в семье, принявшей ее; семья принимает на воспитание и ее детей. Так же относятся и к мужчинам-слугам.
Эти слуги — мужчины и женщины — обычно принадлежат к низшим кастам, но между ними и членами семьи складывается личная привязанность, и уже младшие члены семьи ласково называют постаревших слуг дядями, тетями и т. д.».
«При зажиточной семье всегда живет и учитель, который занимается с детьми этой семьи, а также с другими мальчиками из селения. Обходятся без дорогостоящего здания школы. Для занятий собираются на какой-нибудь веранде или под навесом во дворе. В такую школу свободно допускаются и мальчики из низших каст. Уровень преподавания в таких местных школах не очень высокий, однако подобные учебные заведения обучают грамоте самые широкие слои населения, чего, вероятно, нельзя сказать о многих других странах...»
«Индийский образ жизни неразрывно связан с традиционным законом гостеприимства. Хозяин дома обязан накормить любого незнакомца, если тот попросит об этом до наступления полудня. Хозяйка дома не станет есть сама, пока не будет накормлена вся семья. Иногда бывает так, что вся ее еда — лишь то, что осталось от общей трапезы, но хозяйка не притронется к еде до полудня на случай, если в доме появится голодный странник и попросит, чтобы его накормили ...»
Мы не могли удержаться, чтобы не процитировать так обстоятельно г-на Басу. Это живой пример того, как выглядел тип домашнего хозяйства, который преобладал в общинах ариев, начиная с неолитического времени. Он по-прежнему является доминирующим в Индии, Китае и на Дальнем Востоке.
Однако давайте вернемся к истории, которую сберег для нас эпос ариев.
В санскритских эпических произведениях мы встречаемся с событиями, очень похожими на те, что описываются в «Илиаде». Светловолосый народ — скотоводы, основу питания которых составляли молоко и мясо коров (только позднее они стали вегетарианцами!), вторглись из Персии на равнины северной Индии, постепенно захватывая новые земли по течению реки Инд. От Инда они распространились по всей Индии; они многое по-
заимствовали у покоренных дравидов и, по-видимому, утратили свои варварские традиции.
Устная литература кельтских народов, двигавшихся на запад, не сохранилась в такой полноте, как греческая или индийская. Она была записана много столетий спустя и, как древнеанглийская сага о Беовульфе, утратила какие-либо четкие свидетельства о периоде переселения на земли, принадлежавшие прежде другим народам. Если доарийские племена и фигурируют где-либо в кельтском фольклоре, то только в роли сказочных персонажей ирландских преданий. Ирландия, самая изолированная из кельтоязычных сообществ, дольше других сохраняла доисторический уклад жизни. Ирландский эпос, подобно «Илиаде», повествует нам о жизни племен скотоводов, о сражениях, в которых все еще используются боевые колесницы и боевые собаки, а головы сраженных врагов увозят с поля боя, привязав к шее коня. Это также истории о грабительских набегах и похищении скота. Как и в «Илиаде», мы видим здесь то же общественное устройство: вожди восседают и пируют в просторных палатах, барды поют и рассказывают легенды о подвигах древних — и все это сопровождается безудержным весельем.
О жрецах нет почти ни слова, хотя одного из персонажей можно назвать знахарем, также сведущим в заговорах и предсказаниях.
Глава двадцатая
ГРЕКИ И ПЕРСЫ
1. Греческие народы.
2. Отличительные черты греческой цивилизации.
3. Монархия, аристократия и демократия в Греции.
4. Лидийское царство. 5. Образование Персидского царства.
6. История Креза. 7. Война Дария со скифами.
8. Сражение при Марафоне. 9. Фермопилы и Саламин.
10. Платеи и Микале

1
Мы впервые встречаемся с греками на заре истории (в начале II тыс. до н. э.) — кочевыми арийскими народами, которые постепенно расширяли свои пастбища на юг Балканского полуострова, вступали в конфликты и смешивались с народами предшествовавшей эгейской (крито-микенской) культуры, вершиной которой был Кносс.
В гомеровских поэмах эти греческие племена говорят на одном общем языке. Традиция, которой следуют и эпические поэмы, объединяет их в единый племенной союз. Они называют свои различные племена одним общим именем — эллины.
Вероятно, греческое вторжение продвигалось несколькими последовательными волнами. Что касается языка, на котором говорили греки, то отличают три основных наречия: ионийское, эолийское и дорийское. Диалектов было значительно больше. Ионийцы, по-видимому, предшествовали остальным грекам и очень близко смешались с цивилизованными народами, ими покоренными. Вполне вероятно, что этнически население таких городов, как Афины и Милет, было скорее средиземноморским, чем нордическим. Дорийцы представляли собой третью, самую мощную и наименее цивилизованную волну миграции.
Эгейская цивилизация не смогла оправиться от удара, нанесенного дорийскими племенами. И на ее развалинах греки построили свою цивилизацию.
По морю, передвигаясь от одного острова к другому, греки проникли и в Малую Азию. Пройдя через Дарданеллы и Босфор, они основали поселения на южном, а впоследствии и на северном берегах Черного моря. Греческие колонии распространились также и по южной Италии, которую в итоге даже стали включать в состав Великой Греции, и по северному побережью Средиземного моря. Они основали Марсель на месте ранней финикийской колонии. Соперничая с Карфагеном, греки стали основывать поселения в Сицилии (с IX—VIII вв. до н. э.).
Вслед за греками пришли и родственные им племена македонян и фракийцев. Фригийцы, переправившись через Босфор, осели в Малой Азии.
Расселение греческих племен произошло еще до начала письменной истории. К VII в. до н. э. — к тому времени, когда евреи были угнацы. в вавилонский плен,— основные очертания древнего мира догреческой эпохи в Европе оказались стерты. Тиринф и Кносс превратились в незначительные поселки, Микены и Троя остались жить в легендах. Великие центры новой греческой цивилизации — Афины, Спарта, Коринф, Фивы, Самос, Милет, тот мир, который принято называть античным, или древнегреческим, вырос на руинах полузабытой и еще более древней крито-микенской Греции, во многом не менее цивилизованной, достижения которой открываются нам стараниями археологов.
Но собственно античная Греция, о которой пойдет речь, по праву остается частью духовной жизни современного человечества, не в последнюю очередь благодаря тому, что она переняла средиземноморский алфавит и усовершенствовала его, добавив гласные. Чтение и письмо с этого момента стали общедоступным занятием, и множество людей, овладев ими, оставили память о своем времени грядущим векам.
Греческая цивилизация, становление которой мы обнаруживаем в Южной Италии, Греции и Малой Азии в VII в. до н. э., по многим важным аспектам отличается от тех двух великих цивилизационных систем, развитие которых мы уже прослеживали,— цивилизаций долины Нила и Месопотамии.
Эти цивилизации прошли долгий путь развития на тех же землях, на которых они сложились, постепенно переходя от примитивного земледелия к городской жизни вокруг храма. Цари-жрецы и цари-боги объединяли ранние разрозненные города-государства в единые царства.
Кочевые племена варваров-греков во время своего вторжения на юг оказались в мире, для которого цивилизация давно не была чем-то новым. Мореплавание и сельское хозяйство, города, окруженные стенами, письменность уже были в этом мире. Греки не создали цивилизацию на пустом месте. Они разрушили прежнюю и построили свою из ее обломков.
Именно с этим мы должны связывать отсутствие стадии города-храма и стадии жрецов-царей в греческой истории. Греки сразу перешли к жизни в городах-государствах, которые на Востоке вырастали вокруг храма. Идею связи храма и города они переняли в готовом виде.
Вероятно, больше всего в городах их впечатляли стены. Сомнительно, что греки сразу же заселили города, завоеванные ими, а жители стали считаться гражданами. Поначалу они жили в открытых селениях за пределами этих городов, ими же разрушенных. Но город, словно постоянное напоминание, как готовая модель, всегда был у них перед глазами. Город поначалу представлялся им безопасным убежищем в неспокойное время, а храм — неотъемлемой частью города.
Это наследие досталось им от цивилизации-предшественницы, хотя традиции и привычки, связанные с жизнью в их родных, покрытых лесами краях, были еще сильны в них. Общественная система героических времен «Илиады», пустив корни на новой почве, впитала в себя и новые условия жизни. С течением времени греки становились все более религиозными и суеверными: эти верования завоеванных ими народов исподволь проникали в их жизненный уклад и сознание.
Мы уже говорили о том, что социальная система ариев состояла из двух классов — знати и простолюдинов. Между ними не было четкой грани. На войне все они выступали под началом царя (вождя), который просто был главой одной из благородных семей, первым среди равных.
После покорения местного населения и с началом строительства городов к этому простому двухклассовому общественному устройству прибавился нижний слой земледельцев, а также квалифицированных и неквалифицированных работников, являвшихся по большей части рабами.
Впрочем, не все общины греков имели характер завоеваний. Некоторые города создавались людьми, которые собиралась из распавшихся поселений. В таких общинах прослойка из покоренного местного населения отсутствовала.
Во многих подобных случаях прежнее население, если кому-то удавалось выжить, становилось зависимым классом, классом государственных рабов, как илоты в Спарте. Знать и простолюдины превратились в хозяев земли и свободных земледельцев.
Торговля и мореплавание также были занятием свободных членов общины. Правда, некоторые из наименее зажиточных граждан становились ремесленниками, поденщиками и даже соглашались, как мы уже говорили, за плату быть гребцами на галерах.
Жрецы, какими их знал греческий мир той эпохи, были либо хранителями святилищ и храмов, либо чиновниками, в обязанность которых входило отправление раапичных ритуалов. Аристотель (384—322 до н. э.) в своей «Политике» отводит им ничем не примечательное место среди других групп чиновного люда. В молодости гражданин находился на военной службе, в зрелом возрасте принимал участие в управлении государством, а в старости совершал религиозные ритуалы. Жреческий класс, в сравнении с соответствующими классами в Египте и Вавилонии, был немногочисленным и маловлиятельным.
Собственно греческие боги, боги героической эпохи, были теми же людьми, только бессмертными, и греки относились к своим небожителям без особого трепета или благоговения. Но были живы и боги покоренных, находившие ревностных последователей и почитателей среди рабов и женщин. От исконных арийских богов никто не ожидал, что они будут совершать чудеса или управлять жизнью человека. Но в Греции, как и в большинстве стран Востока в I тысячелетии до н. э., весьма популярным было обращаться за советом к оракулу или прорицателю.
Особенно знаменитым был Дельфийский оракул.
«Когда старейшина племени не мог дать совета, как поступить,— читаем мы у профессора Гилберта Мюррея*,— следовало отправиться к могиле прославленного предка. Все оракулы располагаяись у усыпальниц Героев. Они давали ответ, угодный Фемиде, о том, как нужно было поступить или, как сказали бы религиозные люди теперь, какова была воля Божья».
Жрецы и жрицы храмов не были объединены в единый класс и не имели той власти, которой обладает класс. Только два класса — знать и свободные простолюдины — образовывали единое сообщество граждан, составлявшее греческое государство. Во многих случаях, в особенности в крупных городах-государствах, численность рабов и чужеземцев, лишенных права голоса, значительно превышала численность граждан. Государство, таким образом, лишь терпело их присутствие, своими законами защищая исключительно избранное общество граждан. Государство могло проявлять или не проявлять терпимость по отношению к рабам и чужакам, но у тех не было законного голоса в свою защиту.
Мюррей Г. (1866—1957) — британский классический филолог, переводчик древнегреческих драматургов.
Подобное социальное устройство значительно отличается от устройства восточных монархий. Исключительное положение греческого гражданина наводит на мысль об исключительности детей Израиля в позднем Иудейском царстве. Однако с греческой стороны мы не встречаем ничего подобного пророкам, первосвященникам и представлениям о всесильном Яхве.
Сравнивая греческие полисы (города-государства) с любой из тех общественных систем, которые мы прежде рассматривали, нельзя не заметить постоянной и необратимой тенденции греческого общества к дроблению. Цивилизации Египта, Шумера, Китая и, несомненно, Северной Индии — все они начинались с нескольких независимых городов-государств.
Каждое из них представляло собой город, окруженный возделываемой землей и связанными с городом селениями. С этого начинался процесс их объединения в царства и империи.
Но до самого конца своей независимой истории греки не знали подобного объединения. Обычно эту ситуацию объясняют теми географическими условиями, в которых довелось жить грекам. Греция — страна, разделенная горными массивами и морскими заливами на множество долин. Это затрудняло взаимное сообщение до такой степени, что лишь немногие города были способны удерживать в своем подчинении некоторое число других городов-государств на протяжении сколько-нибудь длительного времени.
Кроме того, многие греческие полисы располагались на островах, разбросанных вдоль отдаленных побережий.
Вплоть до конца эпохи независимых полисов самые крупные из них владели территорией, меньшей территории большинства английских графств. Афины, один из самых великих греческих городов, в период своего максимального расцвета имел население, не превышавшее трети миллиона. Другие греческие города лишь изредка превосходили по численности 50 000 жителей. Из этого числа половину или более составляли рабы и чужеземцы, а две трети свободного населения — женщины и дети.
Власть в греческих полисах не была везде однотипной. Перейдя после своих завоеваний к оседлой жизни, греки на какое-то время сохранили власть царей. Но аристократический класс в этих царствах со временем играл все более заметную роль в управлении.
В Спарте (Лакедемоне) в VI в. до н. э. цари занимали особое положение. Там существовала любопытная система двоевластия: вместе правили два царя, избранных из двух различных царских семей.
Но большинство греческих городов-государств стали аристократическими республиками задолго до VI в. до н. э. Одна из при чин этому — безволие и неспособность к эффективному управлению большинства семей, которые претендовали на верховную власть, пользуясь наследственным правом. Рано или поздно эти семьи вырождались. И по мере того как греки осваивали морские просторы и ширились их колонии и заморская торговля, новые разбогатевшие семьи вытесняли старые и приводили к власти новых людей.
Эти «новые богачи» античности становились членами растущего правящего класса, олигархии, противостоящей аристократии. Хотя понятие «олигархия» («правление немногих») в строгом смысле должно включать в себя и аристократию («власть лучших») как частный случай.
Во многих городах отдельные личности, обладавшие исключительной энергией, воспользовавшись общественными конфликтами или трениями между классами, обеспечивали себе более или менее постоянную власть в государстве. Подобную комбинацию индивидуальности и случая отчетливее всего можно наблюдать в Соединенных Штатах Америки, где людей, пользующихся различного рода неформальным влиянием и властью, называют боссами. В Греции их называли тиранами. Однако тиран был все же больше, чем босс. Его признавали как монарха, и он правил, требуя подчинения себе как монарху. Современный босс, в свою очередь, скрывается за легальными формами правления, которые он «держит в руках» и использует в собственных целях.
Власть тирана стояла особняком от царской, которая претендовала, например, на право наследования верховной власти. Тираны, скорей всего, опирались на недовольство менее зажиточных слоев. К примеру, Писистрата, тирана Афин с 561 по 527 гг. до н. э., с двумя промежутками изгнания, поддерживали жившие в постоянной нищете афинские низы. Иногда, впрочем, как в греческой Сицилии, тиран отстаивал интересы богатых против бедных. Когда позднее персы начали подчинять себе греческие города Малой Азии, они ставили там проперсидских тиранов из местной знати.
Аристотель — великий философ, который родился в условиях наследственной македонской монархии и несколько лет был наставником царского сына,— в своей «Политике» проводит различие между двумя типами верховной власти. Это власть царя, который пользуется признанным и наследственным правом на власть (как царь Македонии, которому служил Аристотель), и власть тирана, который не пользуется поддержкой тех, кем он правит.
На самом деле сложно представить, чтобы тиран смог оставаться у власти без поддержки и активного участия многих своих
подданных. С другой стороны, «подлинные цари», декларируя на словах преданность державе и заботу о благе народа, приводили порой свою страну к раздорам и разрухе. Аристотелю также принадлежат слова о том, что царь правит для блага страны, а тиран — для своего собственного блага. В этом, как и своем утверждении, что рабство — природное положение вещей, а женщина не создана для свободы и политических прав, Аристотель вполне был сыном своего времени.
Третья форма правления, которая постепенно начинала преобладать в Греции на протяжении VI—IV столетий до н.э., была известна как демократия. Современный мир поглощен разговорами о демократии, но наше представление о демократии мало похоже на демократию греческих полисов. Вполне уместным будет внести ясность в то, что же означало это слово в Древней Греции.
Демократия в то время была властью третьего сословия, демоса («демос» — народ, толпа). Это было правление сообщества граждан, власть большинства, отличная от власти немногих избранных. Здесь нужно акцентировать внимание на понятии «гражданин». Раб не входил в число граждан, не был гражданином и свободный чужеземец, и вольноотпущенник. Даже трек, родившийся в этом городе, отец которого жил за пределами городской черты, исключался из числа граждан. В некоторых ранних демократиях существовал еще имущественный ценз, а имуществом в те времена была земля. Впоследствии требования несколько смягчились, но читатель не может не заметить, что здесь мы имеем дело с чем-то, сильно отличающимся от современного понимания демократии.
К концу V в. до н. э. имущественный ценз был отменен в Афинах. Однако Перикл (ок. 490—429 до н. э.) — великий государственный деятель Афин, о котором нам еще предстоит говорить,— утвердил закон, запрещавший давать гражданство Афин тем, кто не сможет подтвердить свое афинское происхождение с обеих сторон.
Таким образом, в греческих демократиях, равно как и в олигархиях, граждане образовывали сплоченную корпорацию для управления огромным порой населением рабов и иноземцев, как это было в Афинах периода расцвета.
Аристотель в своей «Политике» очень ясно показывает, в чем на деле выражалась эта разница между демократией и олигархией. Налоги в олигархиях затрагивали богатых в очень незначительной степени, в то время как при демократии богатых обкладывали ощутимыми налогами, а несостоятельным гражданам, как правило, выплачивали пособия и содержали их за счет городской казны. В Афинах гражданам платили даже за посещение об-
щего собрания. Но большинство людей, не входивших в число счастливчиков, пользовавшихся гражданскими правами, трудились и вели себя так, как им было приказано. Если кто-либо из них хотел прибегнуть к защите закона, он должен был обратиться к гражданину, чтобы тот выступил от его имени. Только граждане могли обращаться в суд и ожидать законного разбирательства своего дела. Наше современное представление о том, что каждый живущий в государстве имеет право быть его гражданином, до глубины души потрясло бы привыкших к привилегиям афинских демократов.
Монополизация государства гражданами привела к появлению чрезмерного и специфического патриотизма. Греки образовывали союзы, но никогда не объединялись с другими греческими полисами в единое государство. Это в конечном итоге сводило на нет все те преимущества, которыми они обладали.
Стесненные географические условия греческих государств только усиливали острогу их патриотических чувств. Любовь к родине означала непосредственно любовь к своему городу, своей религии, своему дому, поскольку все это в греческом полисе было единым целым. Конечно, рабы не разделяли этих чувств, и в олигархических государствах привилегированный класс часто преодолевал свою неприязнь к иноземцам из-за еще большей неприязни к тем, кто противостоял ему внутри общины. Но в целом патриотизм в Греции был глубоко личным чувством, отличавшимся остротой и вдохновлявшим порой на крайности. Как и отвергнутая любовь, он был готов обратиться в нечто, напоминающее ненависть. Грек в изгнании походил на французского или русского эмигранта, готового не щадить родную отчизну, лишь бы избавить ее от бесов в человеческом обличье, которые наводят теперь свои порядки, а его выставили вон.
В V в. до н.э. (478 г.) Афины вместе с несколькими греческими полисами образовали так называемый Афинский морской союз, о котором историки иногда говорят как об Афинском царстве. Однако все города-государства, входившие в этот союз, сохранили свои правительства. Одним из главных результатов деятельности Афинского союза было полное и эффективное подавление пиратства, другим — установление некоего прообраза международного права. В действительности это были те же законы, которыми пользовались в Афинах. Но, тем не менее, появилась возможность для совместных действий и равных прав в суде для граждан различных государств союза, что невозможно было прежде.
Афинское царство по сути выросло из оборонительного союза против Персии. Первоначально его центром был остров Делос, и союзники делали взнос в совместную казну на Делосе. За-

тем казну перенесли в Афины, опасаясь возможного нападения персов. После города один за другим стали предлагать денежные взносы вместо участия своих граждан в военных действиях, и в результате Афины почти все делали самостоятельно, оставляя у себя почти все деньги. В военных мероприятиях их поддерживали только один-два крупных острова.
Союз стал, таким образом, постепенно превращаться в «царство», но граждане государств-союзников оставались, по большому счету, иностранцами в отношениях друг с другом. И именно от беднейших граждан Афин, составлявших основу оборонительных сил союза, зависела безопасность и процветание Афинского царства.
Каждый гражданин Афин считался военнообязанным с восемнадцати до шестидесяти лет и мог принять участие в военных действиях на родине или за пределами Афин — собственно в афинских интересах либо для защиты городов союза, граждане которых предпочли заплатить Афинам. Вероятно, в те времена в Афинском союзе не было ни одного мужчины старше двадцати пяти лет, который не принимал бы участия в нескольких кампаниях на берегах Средиземного моря или в Черноморских колониях и не ждал бы нового призыва.
Еще одним отличием демократии греческих полисов было то, что каждый гражданин имел право выступать и голосовать в народном собрании. Учитывая небольшие размеры городов-государств, это означало обычно собрание не более чем нескольких сотен человек. Самое многочисленное собрание насчитывало несколько тысяч граждан.
В более поздних греческих демократиях назначение общественных должностных лиц (кроме тех случаев, когда необходим был специально подготовленный чиновник) происходило с помощью жеребьевки. Предполагалось, что это оградит права всех законных граждан от длительного доминирования богатых, влиятельных или склонных к чрезмерному лидерству личностей.
В некоторых демократиях (в Афинах, Милете и др.) существовал институт остракизма — от слова «остракон», черепок. Так во времена кризисов и конфликтов принимали решение, следует ли кого-то из граждан отправить в изгнание на десять лет. На ос-траконах — кусках черепицы, обломках глиняных горшков писали имя возможного изгнанника, затем складывали их в урну, а результат оглашали в народном собрании.
Современному читателю может показаться, что основной движущей силой остракизма были зависть и желание свести личные счеты. Однако на деле этот институт был задуман совсем не Для этого. Он предоставлял способ принять решение в ситуации, когда политические разногласия грозили расколоть общество.
В греческих демократиях были партии и партийные лидеры, но не было постоянного правительства и постоянной оппозиции. Не было, таким образом, механизма проводить в жизнь определенную политику, даже если она пользовалась поддержкой народа, если против нее выступал сильный лидер или влиятельная группа людей. С помощью остракизма наименее популярный или пользовавшийся наименьшим доверием лидер из числа предводителей разделенного общества отстранялся от власти на какой-то период, без потери чести или имущества.
С остракизмом связана история об одном неизвестном, и вдобавок неграмотном, афинском гражданине. Аристид (ок. 540— 467 до н. э.), лидер афинян и позднее один из основателей Афинского союза, заслужил огромную популярность своим справедливым судейством. Он вступил в спор с Фемистоклом (ок. 525—460 до н. э.) по поводу морской политики. Аристид ратовал за армию, Фемистокл — за сильный флот; узел противоречий затягивался все туже. Остракизм оставался единственным способом разрешить этот конфликт. О том, что было дальше, мы читаем у Плутарха (45—127 гг. н. э.).
В день голосования, когда Аристид шел по улице, его окликнул незнакомец, видимо, крестьянин из пригорода, не умевший писать. Он попросил, чтобы Аристид написал свое имя на протянутом ему черепке расколотого горшка.
— Но почему? — спросил тот. — Разве Аристид тебя чем-то обидел?
— Нет,— ответил гражданин,— я его никогда даже не видел. Просто надоело, что все вокруг только и говорят, что об Аристиде Справедливом.
При этих словах, пишет Плутарх, Аристид, не проронив ни слова, взял черепок и написал так, как просил незнакомец ... Когда начинаешь понимать подлинное значение греческих установлений и законов, и в особенности ограничение всех видов власти, будь то демократии или олигархии, в пользу местного привилегированного класса граждан очевидной становится невероятность любого эффективного объединения сотен греческих городов, разбросанных по Средиземноморью, или хотя бы эффективного сотрудничества между ними ради обшей цели.
Каждый город был в руках нескольких людей или нескольких сотен, для которых его обособленность была самым ценным в жизни. Только внешняя угроза могла объединить греков. Но пока Греция была свободной, она не знала политического единства.
Впрочем, греков всегда объединяла общая традиция, основанная на одном языке и письменности, на общем для всех греков героическом эпосе и на постоянном сообщении между различными островами. Важная связующая роль принадлежала и единой религии. Некоторые святыни — к примеру, храм Аполлона на острове Делос и храм в Дельфах — содержались не отдельны-
ми государствами, но межгосударственными союзами, или амфиктиониями («союзами соседей»). В отдельных случаях (Дельфийская амфиктиония) эти союзы были широкими и очень влиятельными религиозно-политическими объединениями.
Такой союз заботился о сохранности святилища, обеспечивал безопасность паломников, следил за состоянием дорог. Амфиктионии поддерживали порядок во время праздников, а также устанавливали внутри союза специальные законы, чтобы не допустить войны между его членами, и в особенности Дельфийский союз, подавляли пиратство.
Еще более важным связующим фактором были Олимпийские игры, проводимые каждые четыре года в Олимпии. Состязания в беге, кулачный бой, борьба, метание диска и копья, прыжки, соревнования на лошадях и колесницах были основными видами спорта. Непрерывно велся список победителей и важных гостей, посетивших Олимпиады. Начиная с 776 г. до н. э. эти игры проводились регулярно почти тысячу лет. Они имели важное значение в укреплении общегреческого чувства (панэллинизма), которое дополняло ограниченную политику полисов. 776 г. до н. э. — год первой Олимпиады — также и весьма важная точка отсчета в греческой хронологии.
Впрочем, чувство духовного единства не слишком помогало, когда в игру вступал упрямый «сепаратизм» греческих политических институтов. Из «Истории» Геродота мы узнаем, насколько упорной и интенсивной была вражда городов-государств, которая держала греческий мир в состоянии затяжного военного конфликта. В древние времена (вплоть до VI в. до н. э.) в Греции преобладающим влиянием пользовались обширные семьи-кланы, во многом похожие на древнюю систему семейных хозяйств у ариев, с их чувством тесных родственных уз и склонностью к кровной мести и длительной межклановой вражде.
История Афин на протяжении многих лет пронизана враждой двух знатных и влиятельных семейств, Алкмеонидов и Писистратидов. Последние, хоть и принадлежали к афинским аристократическим фамилиям, опирались на поддержку беднейшего населения Афин и использовали в своих интересах их недовольство. Позднее, в VI и V вв. до н. э., этот процесс интриг и мести привел к исчезновению старых аристократических кланов. Войны наступивших времен были вызваны разногласиями, связанными с торговлей, и народными волнениями, подогреваемыми скорее отдельными искателями приключений, чем семейными вендеттами.
Легко понять, помня о сепаратизме греков, почему ионийцы Малой Азии и Архипелага с такой готовностью перешли под покровительство Лидийского царства, а затем персов, когда Кир
сверг Креза, царя Лидии. Со стороны кажется, что они бунтовали только для того, чтобы быть снова завоеванными. Затем пришел черед и европейской Греции столкнуться с Персидской державой. Удивительно — и сами греки не скрывали своего удивления — как им удалось избежать владычества персов, этих варваров-ариев, повелителей древних цивилизаций Западной Азии. Но прежде чем мы расскажем об этой борьбе, давайте уделим некоторое внимание самим этим азиатам — в особенности мидянам и персам, которые к 533г. до н.э. уже овладели древними цивилизациями Ассирии и Вавилона и намеревались покорить Египет.
4
Раз мы упомянули о Лидийском царстве, будет уместным, прежде чем мы продолжим, рассказать о лидийцах. Исконное население большей части Малой Азии, вероятно, было родственным древним обитателям Греции и Крита. Если это так, оно также принадлежало к средиземноморской группе. Либо это была еще одна ветвь изначального ствола смуглокожих народов, от которого отделились средиземноморские народы на западе и дравиды — на востоке. Своеобразные художественные изделия, характерные для Микен и Кносса, встречаются по всей Малой Азии.
Но как нордические греки, переселившиеся на юг, завоевали и смешались с местными обитателями, так и другие родственные грекам нордические племена проникли через Босфор в Малую Азию. В некоторых областях арийские народы преобладали, став основой населения и сохранив свою арийскую речь. Такими были македонцы и фригийцы, языки которых были близки греческому. Однако в других областях арии составляли меньшинство. В Лидии коренному населению удалось выстоять и сохранить свой язык. Лидийцы были неарийским народом, говорившим на неарийском языке, из которого в настоящее время известно всего несколько слов. Их столицей были Сарды.
Их религия была также неарийской. Они поклонялись Великой Богине-Матери. Фригийцы, хоть и сохранили свой язык, близкий греческому, прониклись их загадочной религией, и значительная часть тех таинственных мистерий, которые проникли позднее в Афины, была фригийской либо фракийской по происхождению.
Поначалу лидийцы удерживали западное побережье Малой Азии, но были оттеснены ионийскими греками, прибывшими по морю и основавшими свои города. Правда, впоследствии эти города снова оказались под властью лидийских царей.
История Лидии по-прежнему остается малоизученной. Однако начиная с правления царя Гига (Гигеса) в VIII в. до н. э. роль Лидии становится более заметной. Стране, которой правил Гиг, пришлось отражать еще одно арийское вторжение. Кочевые племена, известные как киммерийцы, хлынули на земли Малой Азии, и отразить это нашествие Гигу, а затем его сыну и внуку стоило больших усилий. Эти варвары дважды захватывали и сжигали Сарды.
Из летописей известно, что Гиг платил дань Сарданапалу, и это поможет нам соотнести роль Лидийского царства с нашими представлениями об истории Ассирии, Израиля и Египта. Позднее Гиг восстал против Ассирии и послал войска на помощь Псамметиху I, чтобы освободить Египет от непродолжительного правления ассирийцев.
Внук Гига Алиатт превратил Лидию в сильную державу. За его семилетнее правление большинство ионийских городов Малой Азии признали свое зависимое положение. Страна превратилась в центр оживленной торговли между Азией и Европой. В Лидии издавна добывали золото, и лидийский царь приобрел репутацию самого богатого царя Азии.
Оживленные торговые пути связывали в те времена Черное и Средиземное моря, Восток и Запад. Считается, что Лидия была первой страной в мире, где начали чеканить монеты и открывать постоялые дворы для торговцев и путешественников. Лидийская царская династия, по всей видимости, была торговой династией того же типа, что и минойская династия на Крите, где обороту и накоплению денег уделялось особое внимание.
Итак, в то время как одни арийские племена обосновались в Великой Греции и по побережью Черного моря, другие арийские племена, вероятно, частично смешавшись с монголоидами, распространялись и оседали по северным и восточным окраинам Вавилонского и Ассирийского царств.
Мы уже говорили о прародине нордических арийских народов, охватывавшей, словно дуга, северные побережья Черного и Каспийского морей. Двигаясь на юг и юго-восток, индоиранские народы начали постепенно заселять территорию нынешней Персии и распространились, с одной стороны, на восток в Индию (во II тысячелетии до н. э.), а с другой — расселялись по Иранскому нагорью, пока не стали достаточно сильны, чтобы напасть сначала на Ассирию (605 г. до н. э.), а затем на Вавилон (539 г. до н. э.).
Пока еще много неясного в том, как менялся климат в Евразии последние 10 тыс. лет. Льды последнего ледникового периода отступили, сменившись длительным периодом степных, похожих на прерии, условий на большей части евразийских равнин.
Около 10—12 тысяч лет назад, как принято теперь считать, степи стали уступать место лесам. Мы уже обращали внимание, как на смену охотникам на диких лошадей пришли рыбаки и охотники на лесных оленей. Их в свою очередь сменили неолитические скотоводы и земледельцы. На протяжении нескольких тысяч лет европейский климат, по всей вероятности, был мягче и теплее, чем сейчас. Огромное море простиралось от берегов Балканского полуострова, занимая значительную часть Средней Азии, до центральной России на севере. Пересыхание этого моря и последовавшее за этим изменение климата южной России и юго-западной Азии в сторону более засушливого происходило одновременно с развитием первых цивилизаций речных долин.
Множество фактов со всей очевидностью указывают на существование более мягкого климата и на большее изобилие растительной жизни в Европе и Западной Азии 3—4 тысячи лет назад, чем теперь. Южная Россия и западный Туркестан, где сейчас преобладают степи и пустыни, тогда были покрыты лесами. С другой стороны, аралокаспийский регион был, вероятно, засушливее, а сами моря — меньше, чем в настоящее время.
В этой связи следует отметить, что фараон Тутмос III (в XV в. до н. э.) во время своей экспедиции по ту сторону Евфрата охотился в этом регионе на слонов, стадо которых насчитывало 120 особей. На микенском кинжале ахейской эпохи, датируемом приблизительно 2000 г. до н. э., изображена сцена охоты на львов. Охотники, вооруженные копьями и большими щитами, выстроились в ряд один за другим. Первый из них ударяет льва копьем и, когда раненый зверь прыгает на него, падает на землю, прикрываясь своим большим щитом. В это время наносит удар второй человек — и так далее, пока лев не погибает под ударами копий. Такой способ охоты практикуют современные масаи (в Кении и Танзании): он мог быть придуман только обитателями тех земель, где львы водились в изобилии. Но львам необходима добыча, а это, в свою очередь, означает изобилие растительности и травоядных животных в тех местах.
Около 2000 г. до н. э. климат в центральных областях Старого Света, сменившись на более суровый, заставил кочевников-ариев обратить свои взоры на юг, где обитали оседлые и более цивилизованные народы.
Что касается львов, то они встречались на Балканах вплоть до IV в. до н.э., если не позже. Слоны, вероятно, исчезли из западной Азии к VIII в. до н.э. Львы (значительно более крупные, чем
современные разновидности) водились в южной Германии вплоть до эпохи неолита. Леопарды были в Греции, южной Италии и южной Испании в начале исторического периода (около 1000 г. до н. э.).
Переселение арийских народов из восточно-каспийского региона и их появление на исторической сцене относится примерно к тому периоду, когда Микены, Троя и Кносс пали под натиском греков. Непросто отличить различные племена и народности в том многообразии названий, под которыми они впервые появляются в древних хрониках и надписях. К счастью, это не особенно важно для нашего исторического очерка.
Народ, который называли киммерийцами, появился в районе озер Урмия и Ван вскоре после того, как арии распространились по Иранскому нагорью. С IX в. до н. э. в ассирийских надписях начинает упоминаться такой народ, как мидяне — ближайшие родственники персов, жившие к востоку от последних. Тиглатпаласар III и Саргон II, имена которых уже знакомы нам по предыдущим главам, заявляли, будто бы они заставили эти племена платить дань. В ассирийских надписях о них говорится как об «опасных мидянах». Этот народ все еще сохранял родоплеменную систему, не объединившись под властью одного царя.
Около VII в. до н. э. Элам и эламиты, столицей которых был город Сузы,— народ, обладавший традицией и цивилизацией, по меньшей мере, такими же древними, как и шумерская,— внезапно исчезают с исторической арены. Нам неизвестно, что стало тому причиной. По всей видимости, они были завоеваны и ассимилированы персами. Сузы также оказались в руках у персов.
Четвертый народ, родственный этим арийским племенам, о жизни которых рассказывает Геродот,— скифы. Какое-то время ассирийским правителям удавалось подкупом настраивать друг против друга эти родственные народы — киммерийцев, мидян, персов и скифов. Ассирийских царевен (например, дочь Асархаддона) отдавали замуж за скифских вождей. Навуходоносор Великий (в конце VII в.), со своей стороны, сам взял в жены дочь Киаксара, «царя всех мидян».
Так арии-скифы стали союзниками семитов-ассирийцев, а арии-мидяне стали союзниками семитов-вавилонян. В 606 г. до н. э. именно Киаксар взял Ниневию, столицу Ассирии, и освободил вавилонян от ассирийского гнета. Далее последовало образование Ново-Вавилонского царства под правлением халдеев. С этого времени союзники ассирийцев скифы больше не вмешиваются в ход дальнейших событий. Они продолжают жить своей жизнью на северных окраинах Междуречья, лишь изредка вступая в контакты с народами, обитавшими южнее. Взглянув на
карту Центральной Азии того периода, мы увидим, как за две трети столетия мидийский лев, словно ягненка, зажал в лапах Второе Вавилонское царство.
Мы не будем вдаваться здесь в подробности той внутренней борьбы, которая шла между мидянами и персами и которая в конечном итоге привела к тому, что трон мидянина Киаксара достался персу Киру в 558 г. до н. э. (правил до 530 г. до н. э.). В этот год Кир принял царство, которое простиралось от Лидии на западе до Индии на востоке. Набонид, последний из вавилонских правителей, в это время изучал исторические летописи и строил в Вавилоне храмы.
Впрочем, один из соседних царей отдавал себе отчет в той угрозе, которая исходила от крепнущей на его границах новой силы. Это был Крез, царь Лидии (годы правления 560—546 до н. э.). Его сын погиб, и на какие-то время Крез в своей глубокой скорби забыл обо всем. Послушаем, что рассказывает об этом Геродот:
«И так два года провел Крез в великой скорби по своему сыну. Но по прошествии того времени, за которое Кир лишил власти сына Киаксара и еще больше выросло величие Персии, Крезу довелось оставить свой траур и задуматься о том, как укротить персов, если он имел для этого возможность, пока их сила еще росла и они не стали непобедимы».
Крез принимает решение обратиться за советом к оракулам.
«Индийцам, которые должны были отнести дары оракулам, Крез поручил спросить у них следующее: стоит ли Крезу выступить против персов, и если так, то следует ли объединить его армию с армией его друзей. И когда лидийцы прибыли туда, куда отправил их царь, и принесли обещанные подношения, они обратились к оракулам и сказали: «Крез, царь лидийцев и других народов, рассудив, что это единственные подлинные оракулы, известные людям, подносит вам эти дары, которые заслужили вы своими прорицаниями,— ответьте же, следует ли ему выступить против персов, и если так, взять ли ему с собой другие воинства, как своих союзников?» Таким был вопрос, и ответы обоих оракулов сошлись в одном, объявив Крезу, что если он выступит против персов, то разрушит великое царство...
Когда же оба ответа были доставлены Крезу и он услышал их, то был очень обрадован пророчествами оракулов. Ожидая, что ему действительно суждено разрушить царство Кира, он снова послал дары пифии, а жителям Дельф, выяснив их количество, даровал по два статира золота каждому. В ответ на это дельфийцы установили за Крезом и всеми лидийцами первенство в обращении к оракулу и освободили от всякой платы за это и право на передние места на всех играх, сохранив за ними эти привилегии на все времена, а также чтобы каждому из лидийцев, кто пожелает, позволено было стать гражданином Дельф».
Итак, Крез заключил оборонительный союз с Лакедемоном и Египтом.
«И пока Крез готовился выступить против персов,— продолжает Геродот,— один из лидиицев, который и до этого почитался среди них как мудрец, обратился к Крезу со следующим советом: «О царь, готовишься ты пойти на народ, одеяние которого — штаны из кожи, и прочее их одеяние также из кож, и едят они не то, что пожелают, но то, что смогут добыть, живя в суровом краю. И больше того, не знают они вина, но пьют воду, и не могут порадовать себя ни смоквами, ничем другим, столь же приятным. С одной стороны, если ты победишь, что возьмешь у них, видя, что нет у них ничего? А если потерпишь поражение, подумай, сколь многих прекрасных вешей лишишься. Ибо, однажды попробовав то, что есть у нас, они быстро привыкнут к этому, и невозможно будет их прогнать. Сам же я не перестаю благодарить богов за то, что они не надоумили персов пойти на лидиицев». Так он говорил, не убедив Креза; но это правда, что персы до того, как покорили лидиицев, не знали роскоши и не имели никаких богатств».
Крез и Кир сразились возле Птерии, но победа не досталась ни одной из сторон. Крез отступил к своей столице, и Кир, последовав за ним, дал бой в окрестностях Сард.
Главной силой лидийцев была конница. Искусные, хоть и не слишком дисциплинированные всадники были вооружены длинными копьями.
«Кир, увидев, как лидийцы занимают боевой порядок, и опасаясь их всадников, поступил, как посоветовал ему один из мидян, Гарпагос, а именно: всех верблюдов, которые были в его обозе, груженных провизией и разной поклажей, он собрал вместе и, сняв с них их ношу, посадил на них воинов, вооруженных, как конница. И, так подготовив их, он повелел им идти впереди его армии на всадников Креза. За передним рядом верблюдов шла пехота, а за пехотой он поместил всю свою конницу. Затем, когда его люди стали в боевом порядке, он приказал им не щадить никого из лидиицев, убивая всех, кто попадется им на пути, но самого Креза не убивать, даже если он окажет сопротивление, будучи пойманным. Таким был его приказ; а верблюдов он поставил против конницы по той причине, что лошадь боится верблюда и не выносит ни его вида, ни запаха. Для того была задумана эта уловка, чтобы сделать бесполезной конницу Креза, на которую лидийский царь и полагался более всего. И когда они сходились на поле боя, только лишь лошади почуяли запах верблюдов и увидели их, так сразу же понесли прочь, и надежды Креза вмиг обернулись в ничто».
Через четырнадцать дней Сарды пали и Крез был взят в плен.
Итак, персы, захватив Креза, привели его к Киру. Он же сложил огромный костер и заставил закованного Креза взойти на него и вместе с ним дважды по семь сыновей лидийских — то ли потому, что намеревался таким образом пожертвовать первые плоды своей победы какому-то богу или хотел исполнить какую-то клятву. А может быть, прослышав, что Крез всегда чтил волю богов, заставил его взойти на костер, желая убедиться, что кто-то из богов спасет Креза, чтобы не быть ему сожженным заживо. Вот так, как рассказывают, решил поступить Кир.
Крезу же, стоявшему на костре, хотя он был и в смертельной опасности, вспомнились слова Солона, что никто из живущих
не может быть назван счастливым, доколе не известно, какой смертью ему суждено умереть.
И когда эта мысль пришла ему на ум, все увидели, как он глубоко вздохнул, а затем горько заплакал, хотя до этого долгое время хранил молчание, и трижды произнес имя Солона. Услышав это, Кир повелел переводчикам спросить Креза, кто был тот человек, чье имя он упомянул. И те приблизились и спросили его об этом. Крез, как рассказывают, в ответ только молчал, но персы не отступали. Тогда он сказал: «Хотел бы я, чтобы каждый из правителей, вместо того, чтобы искать богатств, поговорил бы с этим человеком». Персы же, поскольку смысл этих слов остался им неясен, не отступали с расспросами и не давали ему покоя. Тогда Крез рассказал, как однажды афинянин Солон посетил его и, осмотрев все его богатства, нимало не поразился, обратившись к Крезу с такими-то и такими то словами; и как все обернулось с ним так, как говорил Солон, хотя тот вовсе не имел в виду Креза, а говорил о человечестве в целом, и в особенности о тех, кто почитал себя счастливым человеком.
Пока Крез говорил обо всем этом, уже зажгли огонь и пламя со всех сторон/охватило костер. Но тут все увидели, как Кир, услышав от переводчиков то, о чем поведал Крез, изменил свое решение. Рассудив, что он, тоже всего лишь смертный, подвергает другого человека, который однажды был не менее счастлив, чем он, сожжению заживо, Кир устрашился возмездия. Поэтому, как передают, он повелел немедля загасить огонь, который уже охватил весь костер, и свести Креза и тех, кто был с ним, на землю. Но, как ни старались, укротить бушевавшее пламя они уже были не в силах. Тогда, по словам лидийцев, когда Крез понял, что Кир изменил свое намерение, и, видя, что все пытаются загасить огонь, но уже не могут справиться с ним, воскликнул, призывая Аполлона. Если какой из его даров был угоден богу, говорил он, то он придет к нему на помощь и избавит от той беды, что обрушилась на него. Так он со слезами взывал к богу, и внезапно, так говорят, хотя стояла тихая погода и небо было ясным, собрались тучи и налетел вихрь, обрушившийся на землю неистовым ливнем, и костер был погашен.
Затем Кир, убедившись, что Крез был добрым человеком и к нему благоволят боги, повелел свести его с костра и обратился к нему со следующими словами: «Крез, скажи мне, кто был тот человек, что убедил тебя пойти на нас войной и так стать моим врагом, вместо того чтобы быть мне другом?» И тот отвечал: «О царь, на счастье тебе и на свою беду я поступил так, и причиной этому был бог эллинов, который побудил меня выступить во главе моей армии. Ибо никто по своей воле не бывает столь бесчувственным, чтобы предпочесть войну миру, поскольку в мирное время сыно-
вья хоронят своих отцов, но на войне отцы хоронят сыновей. Но так, полагаю, было угодно богам, чтобы все завершилось таким образом».
Когда Лидия была покорена, Кир обратил свой взор на Вавилонское царство Набонида. Он нанес поражение вавилонской армии в окрестностях города, а затем осадил Вавилон. Содействие жрецов Бела, как мы уже говорили, вероятно, помогло Киру войти в город (538 г. до н. э.).
Киру наследовал его сын Камбиз (правил в 529—522 до н. э.), который привел свои войска в Египет (525 г. до н. э.). В дельте Нила произошло сражение, в котором греческие наемники принимали участие с обеих сторон. Геродот сообщает, что ему довелось видеть кости убитых, которые спустя пятьдесят или шестьдесят лет все еще лежали на поле битвы. И, кстати, отмечает, что черепа персов показались ему слишком тонкими — Геродот и тут не упускает возможности выразить свое отношение к персам. После этого сражения Камбиз получил Мемфис и большую часть Египта.
В Египте, как мы узнаем, у Камбиза стали появляться первые признаки безумия. Он очень вольно обходился с египетскими святынями; в Мемфисе он задержался, «чтобы вскрывать древние гробницы и исследовать останки умерших». Еще до того как двинуться на Египет, он убил Креза, бывшего царя Лидии, и своего брата Смердиса. Умер Камбиз в Сирии, на пути в Сузы (тогдашнюю столицу Персидской державы), случайно нанеся самому себе рану мечом, оказавшуюся смертельной. У него не осталось прямых наследников, и персидский трон занял Дарий (правил с 522 по 486 до н. э.), сын Гистаспа, одного из главных советников Кира.
Царство Дария I было больше, чем какое-либо из прежде существовавших государств, возникновение и развитие которых мы прослеживали на предыдущих страницах. Оно включало всю Малую Азию и Сирию, иначе говоря, древние Лидийское и Хеттское царства, все земли Ассирийского и Вавилонского царств, Египет, Кавказский и Каспийский регионы, Мидию, Персию и, вероятно, часть Индии до реки Инд. Кочевые арабы, единственные из всех народов Ближнего Востока, не платили в те времена дань сатрапам (наместникам провинций) Дария.
Персидское царство отличалось, по всей видимости, гораздо большей организованностью, чем ему предшествовавшие. Провинции соединялись друг с другом магистральными дорогами.
Была налажена система царского почтового сообщения. Через определенные промежутки пути стояли наготове почтовые лошади, предназначенные доставлять царского посланника или путешественника, если у него было разрешение от властей, до следующей остановки на маршруте. Мощеные дороги, видимо, существовали еще у хеттов задолго до персов; но это первый пример организации почтового сообщения, известный нам.
Если не считать главенства центральной власти персидского царя и необходимости платить дань, местная власть пользовалась значительной степенью свободы. Персы не допускали никаких междоусобиц, что тоже пошло ей на пользу. Поначалу и греческие города на азиатском побережье платили дань и были частью Персидской державы.
Напасть на греков в Европе подстрекал Дария некий греческий лекарь при его дворе, который любой ценой хотел вернуться в Грецию. Дарий уже составлял планы похода в Европу, однако не на Грецию, а севернее. Переправившись через Босфор я Дунай, он хотел вторгнуться в земли северного Причерноморья, которые, по его убеждению, были родиной скифов-кочевников, угрожавших его северным и северо-восточным границам. Но к нашептываниям лекаря-грека он тоже не остался равнодушным и отправил своих лазутчиков в Грецию.
Этот великий поход, предпринятый Дарием, открывает для нас много нового. Он поднимет завесу над теми балканскими землями за пределами Греции, о которых мы еще не имели возможности рассказать. Вместе с армией Дария мы отправимся к Дунаю и перейдем его.
Ядро этой армии составляли войска, вышедшие вместе с Дарием из Суз, обраставшие пополнениями по пути к Босфору. Там его греческие союзники — ионийские греки Малой Азии — построили понтонный мост.
Пока войска Дария переправлялись по нему, союзники-ионийцы на своих кораблях вошли в устье Дуная и в двух днях пути вверх по течению построили еще один понтонный мост. Тем временем Дарий и его воинство двигались вдоль берега современной Болгарии, тогдашней Фракии. Войска переправились через Дунай и приготовились дать бой скифской армии и взять города скифов.
Но у скифов не было городов, и от сражений они предпочитали уклоняться. Победоносный поход на деле оказался изматывающим и совершенно безуспешным преследованием неуловимых и вездесущих врагов. Кочевники испортили колодцы и уничтожили пастбища. Скифские всадники постоянно висели на флангах огромного войска. Скифы, как могли, старались убедить ионийцев, которые построили и охраняли мост через Ду-
най, разрушить его и тем самым обеспечить поражение Дария. Но пока Дарий продолжал наступать, греческие союзники предпочитали быть на его стороне.
Однако лишения, усталость и болезни слишком измотали персидскую армию. Дарий потерял много людей и лишился припасов и, наконец, пришел к неутешительному выводу, что единственный способ спасти свою армию от окончательного истощения — это отступление через Дунай.
Чтобы незаметно отвести свои войска, Дарий решил пожертвовать больными и ранеными. Он объявил им, что атакует скифов после полуночи. Под этим предлогом он вывел лучшую часть своей армии из лагеря и двинулся на юг, оставив за своей спиной лагерь с его кострами и обычными для стоянки шумом и суетой.
На следующий день люди, брошенные в лагере, поняли, как поступил с ними их владыка, и сдались на милость скифов.
Дарию удалось выиграть время, и он оказался у моста раньше, чем преследователи настигли его. Скифская конница была более подвижна, чем отряды Дария, однако в темноте скифы упустили свою добычу. Но у реки отступающих персов «ожидало зрелище, наполнившее их невыразимым ужасом». Они обнаружили, что мост частично разрушен, а его северный конец уничтожен ...
В такие драматические моменты далекие столетия словно оживают для нас. Мы видим, как персы в отчаянии сгрудились вокруг своего повелителя на берегу бурного течения. Перед нашими глазами — голодные, измученные тяжелым походом люди. Потрепанные колонны вытянулись до самого горизонта, на котором в любой момент может появиться авангард преследователей, несомненно, уже пустившихся вдогонку. Шума не слышно, несмотря на огромное скопление людей; все затаили дыхание, надеясь на счастливую звезду своего вождя. А прямо перед ними, словно причал, выступает с противоположного берега великой реки остаток понтонного моста.
Мы не можем рассмотреть, есть ли на этом мосту люди. Корабли ионийских греков, похоже, все еще стоят у другого берега, но до него все же очень и очень далеко. «Но был в стане у Дария один человек, египтянин, имевший голос более зычный, чем у кого бы то ни было на всем свете. И этому человеку Дарий приказал стать на берегу Истра (Дуная) и звать Гистиея из Милета».
Наконец, этот самый Гистией — придет день, как мы узнаем позднее, и его отсеченную голову отправят Дарию в Сузы — медленно подплывает к ним на лодке.
Греки решились на переговоры, и мы понимаем, что положение Дария не так уж безнадежно. Гистией начинает свое долгое и путаное объяснение. Они увидели каких-то скифов, которые появились и затем снова исчезли. Вероятно, это была разведка.
Не обошлось и без переговоров между греками и скифами. Мост необходимо разрушить, настаивали скифы, тогда они приложат все силы, чтобы покончить с персидским войском. А это, говорили они, будет означать конец Дария и его царства. Азиатские греки смогут освободить свои города.
Афинянин Мильтиад был за то, чтобы принять это предложение. Но Гистией решил действовать более уклончиво. Хотелось бы, сказал он, воочию увидеть гибель персов до того, как греки скажут свое окончательное слово. Не лучше ли скифам вернуться и покончить с персами, пока греки будут разбирать мост?
Грекам было ясно: чью бы сторону они не заняли, будет разумнее разобрать северную часть моста, пока сами скифы не ворвались на него. Само собой, еще не успели закончиться переговоры, а греки уже стали поспешно уничтожать тот край моста, который соединял их со скифами.
Скифы же умчались на поиски персов, оставив греков дожидаться, чья возьмет) В любом случае им ничто не угрожало. Если Дарию удастся уйти от погони, они по-прежнему его союзники. Если же его ожидает поражение, скифам тоже не на что будет жаловаться.
Однако Дарию Гистией не стал всего этого рассказывать. Ведь он сохранил большую часть моста и все корабли. Гистией предпочел представить себя преданным союзником Персии, а у Дария не было настроения тщательно во всем разбираться. Немедля подошли ионийские корабли. С несказанным облегчением беглецы-персы смотрели, как свинцовые воды Дуная все дальше отделяют их от преследователей...
Поход в Европу больше не привлекал Дария. Он вернулся в Сузы, оставив армию во Фракии под началом своего верного полководца Мегабаза. Тот занялся покорением Фракии; среди прочих держав, которые с неохотой признали владычество Персии, мы узнаем впервые и о Македонском царстве. Эту страну населял народ, настолько близкий грекам, что сын одного из его царей участвовал в Олимпийских играх и стал победителем.
Дарий хотел наградить Гистиея, позволив ему построить себе город во Фракии. Но Мегабаз был иного мнения о его преданности. Он настоял на том, чтобы царь взял его с собой в Сузы. Под видом своего советника Дарий мог держать грека, как пленника, при своем дворе.
Гистией поначалу был польщен этим предложением, но потом понял его истинный смысл. Персидский двор ему надоел, и он хотел вернуться обратно в Милет. Он решил поссорить ионийских греков с персами, и ему даже удалось подбить мало-азийские города на восстание.
Перипетии этой истории, включавшей в себя сожжение Сард ионийцами и поражение греческого флота, слишком сложны, чтобы пересказывать их здесь. Это темная и запутанная история, полная измен и жестокости, в которой смерть хитреца Гистиея кажется едва ли не светлым эпизодом. Персидский наместник Сард, через которые везли пленного Гистиея в Сузы, был такого же мнения о нем, как и Мегабаз. Зная способность грека хитростью втираться в доверие к Дарию, он решил не рисковать и отправил своему господину только его голову.
В конфликт, спровоцированный Гистиеем, были втянуты Кипр, греческие острова и в конечном итоге Афины.
Дарию стало ясно, как он ошибся, повернув направо, а не налево, перейдя Босфор. И он принял решение завоевать всю Грецию и начал с островов.
Тир и Сидон, эти два великих морских города, были подвластны Персии. Вместе с ионийскими греками финикийцы предоставили свои корабли персидской армии, которая один за другим подчинила себе греческие острова.
8
Первая атака на континентальную Грецию была предпринята в 490 году до н.э. Это был штурм Афин с моря силами, долго и тщательно подбиравшимися для этой цели. Флот был снаряжен специально построенным транспортом для перевозки лошадей. Эта экспедиция высадилась возле Марафона в Аттике. Персов провел к Марафону изменник-грек Гиппий, сын Писистрата, бывшего тирана Афин. Если бы Афины пали, то, опираясь на поддержку персов, тираном должен был стать Гиппий.
Тем временем чувство общей опасности настолько овладело греками, что из Афин в Спарту был отправлен гонец. Невзирая на прежние распри, он должен был сказать: «Лакедемоняне, жители Афин просят вас прийти им на помощь и не позволить, чтобы древнейший из эллинских городов был порабощен силою варваров. Ибо такая участь уже постигла Эретрию, и Эллада стала слабее на один прославленный город».
Но прежде чем успело прибыть подкрепление из Спарты, две противоборствующие силы уже сошлись на поле битвы. Афиняне первыми бросились на врага. Для атаки они выбрали «невиданный доселе прием: они были первыми из всех эллинов, которые стали атаковать неприятеля бегущим строем, и первыми, кто не испугался мидийских одежд и людей, носивших их. А ведь до этого времени эллины страшились одного имени мидян».
Фланги персов подались под этой стремительной атакой, но центру удалось выстоять. Афиняне, однако, сражались столь же хладнокровно, сколь и самоотверженно. Они не преследовали бегущих, а сомкнулись вокруг центра, в то время как основная масса персидского воинства бежала, пытаясь спастись на судах. Афинянам досталось семь кораблей, остальным удалось уйти. После бесплодной попытки подплыть к Афинам с другой стороны и взять город прежде, чем вернется греческая армия, персидский флот отступил к берегам Азии.
Завершим этот раздел еще одним отрывком из Геродота, из которого явствует, какой неоспоримой репутацией пользовались индийские воины в то время: «Лакедемонян подошло к Афинам две тысячи сразу же после полнолуния. Шли они в великой спешке, так что прибыли в Аттику на третий день после того, как покинули Спарту. И хотя они не успели к сражению, но им тоже не терпелось увидеть мидян. Итак, они отправились к Марафону и смотрели там на тела убитых. А когда отправлялись домой, то хвалили афинян и то дело, которое они совершили».
Так Греция, на какое-то время объединенная страхом перед общим врагом, одержала свою первую победу над Персией. Это известие пришло к Дарию одновременно с известием о восстании в Египте. Так и не решив, в какую сторону отправиться, он вскоре умер. Его сын и преемник Ксеркс (царь в 486—465 гг. до н. э.) сперва вернул себе Египет и посадил там персидского сатрапа, а затем четыре года готовился к походу на Грецию. Послушаем, что говорит об этих событиях грек-патриот Геродот, приближаясь к кульминационной части своей «Истории»:
«И какой народ не повел Ксеркс из Азии против Эллады? И какие источники не иссякли после того, как из них напилось его воинство, за исключением разве что самых великих рек? Ибо некоторые из народов поставили ему свои корабли, а другим было ведено идти в пешем строю; некоторые должны были оснастить конницу, а другие — суда, чтобы перевозить лошадей; а самим также присоединиться к походу; одним было велено предоставить корабли для плавучего моста, а другим — корабли с провиантом».
Ксеркс перешел в Европу не как Дарий, через Босфор, но через Геллеспонт (то есть Дарданеллы). В повествовании о том, как Ксеркс набирал свое огромное войско и о походе этого войска от Сард к Геллеспонту, поэт в Геродоте берет верх над историком. Великое воинство появляется в тех местах, где некогда стояла Троя. Ксеркс, будучи персом и варваром, все же был не чужд и духу классической старины. Он решил, как повествует наш ис-
торик, свернуть в сторону и посетить крепость Приама. Через Геллеспонт был переброшен мост и на холме был установлен мраморный трон, восседая на котором Ксеркс мог обозревать свои выстроенные в боевом порядке войска.
«И увидев весь Геллеспонт покрытым кораблями и все берега и равнины Абидоса полными людей, Ксеркс во всеуслышание заявил, что считает себя счастливым человеком, но затем слезы покатились по его щекам. Артабан, его дядя, заметив эту перемену — а он поначалу открыто отговаривал Ксеркса от похода на эллинов — так вот, этот человек, заметив, что Ксеркс плачет, спросил его: «О царь, что за различные чувства владеют тобою теперь и еще мгновение назад! Ты назвал себя счастливым человеком, и вот уже проливаешь слезы». Ксеркс же отвечал ему: «Да, стоило лишь мне почувствовать себя счастливым, я тут же опечалился от мысли, как коротка жизнь человека, видя, что из этих несметных множеств ни одного не будет в живых, не минует и сотня лет».
Персидский флот, двигаясь от мыса к мысу, сопровождал это несметное множество сухопутных войск во время их марша на юг. Однако пронесшийся по морю шторм жестоко потрепал этот флот: 400 кораблей было потеряно, включая и транспорт с фуражом.
Объединенные силы греков вышли, чтобы встретить врага возле горы Олимп, но затем отошли назад через Фессалию и решили ждать наступающих персов в ущелье, которое называлось Фермопилы. В те времена — за 2400 лет это место сильно изменилось — там находился огромный утес, преграждавший путь из Фессалии в Среднюю Грецию, так что свободной оставалась лишь тропа на берегу моря, по которой едва могла проехать колесница.
Преимущество греков в узком проходе Фермопил было в том, что персы не могли использовать здесь ни свою конницу, ни колесницы. Кроме того, сужалась линия противостояния войск, сводя на нет огромное численное превосходство персов. Тут им и пришлось сразиться с греками летним днем 480 г. до н. э.
В течение трех дней греки сдерживали натиск этой огромной армии и даже нанесли персам значительный урон с небольшими потерями для себя. Затем, на третий день, в тылу у греков показался персидский отряд, который узнал об окольном пути через горы от одного крестьянина. Греки стали поспешно совещаться. Некоторые высказывались в пользу отступления, другие стояли на том, чтобы держаться до последнего.
Командовавший всеми силами греков спартанский царь Леонид был за то, чтобы сражаться. И с ним останутся, говорил он, его 300 спартанцев. Остальная часть греческой армии могла бы, воспользовавшись этим, отступить к следующему ущелью, где можно было держать оборону. Отряд феспийцев, насчитывавший 700 человек, тоже отказался оставить поле боя. Они предпочли стоять до конца и умереть вместе со спартанцами. Также остался и отряд фиванцев из 400 человек. Учитывая то, что Фивы
затем перешли на сторону персов, говорили, будто бы этих фиванцев заставили сражаться против их воли. Но с военной и исторической точки зрения это кажется маловероятным.
Эти 1400 человек остались на боевой позиции и все до единого погибли, проявив чудеса героизма в последней схватке. Двое из спартанцев не принимали участия в военном совете, страдая болезнью глаз. Когда до них дошла весть о начавшемся сражении, один был слишком болен, чтобы передвигаться самостоятельно, другой же приказал своему илоту отвести его на поле боя, где он бился вслепую, пока не был убит. Оставшегося в живых спартанца, Аристодема, взяли с собой отступающие войска. Вернувшись в Спарту, он не был наказан за то, что не принял участия в сражении, однако получил прозвище «отступник». Это прозвище, словно клеймо, отделяло его от остальных спартанцев, но год спустя он героически сражался и погиб в битве при Платеях.
Сутки небольшой отряд удерживал ущелье, отбивая с фронта и тыла атаки всей персидской армии. Ему удалось обеспечить отступление основных сил греков, нанести огромный урон неприятелю и еще больше поднять престиж воина-грека, его превосходство над мидянами даже в сравнении с победой, одержанной при Марафоне.
Пока персидская конница и транспорт медленно просачивались через Фермопилы и двигались в сторону Афин, несколько сражений состоялось и на море. Греческий флот отступил перед натиском персидских кораблей. Этот натиск, впрочем, существенно сдерживался переменчивостью погоды и незнакомством персов с рельефом дна возле береговой линии.
Подгоняемая своим численным превосходством, персидская армия неудержимо стремилась вперед, к Афинам. Теперь, с утратой Фермопил, ближайшую линию обороны можно было выставить только у Коринфского перешейка, а это означало, что врагу придется уступить всю промежуточную территорию, включая и Афины. Афинянам оставалось либо спасаться бегством, либо покориться персам. Покориться решили Фивы и вся Беотия, кроме одного городка, Платеи, жители которого бежали в Афины.
Были люди, прилагавшие все усилия, чтобы убедить афинян сдаться. Но вместо этого жители Афин решили оставить все и уходить из города на кораблях. Женщин и тех, кто не мог держать в руках оружие, переправили на остров Саламин и соседние острова. В городе остались лишь те, кто был слишком стар, чтобы идти, да небольшая кучка несогласных с этим решением. Персы заняли Афины и сожгли их. Вернувшиеся впоследствии афиняне собрали обгоревшие в пожаре алтари, статуи и тому подобное и захоронили их в Акрополе. Они были извлечены из-под земли уже в наши дни, со все еще заметными следами пожара.
Ксеркс вошел в разрушенный город и предложил сыновьям Писистрата, которых привез с собой, принять то, что им принадлежало по праву наследования.
Тем временем объединенный греческий флот подошел к Саламину. На военном совете завязалась перепалка. Коринф и государства за перешейком настаивали, чтобы флот отошел с этой позиции, оставив противнику Мегары и Эгину. Афинский стратег Фемистокл доказывал, что сражение нужно дать в узком Саламин-ском проливе. Однако большинство не хотело ни о чем слышать, кроме отступления. Внезапно пришло известие, что путь к отступлению отрезан. Персидские корабли обошли вокруг Саламина и заняли позиции в море в тылу у греческого флота.
Эту весть принес тот самый Аристид Справедливый, об остракизме которого мы уже рассказывали. Его красноречие и благоразумие оказались очень кстати, и Фемистоклу удалось убедить колебавшихся предводителей греков. Эти два человека прежде были непримиримыми антагонистами, но с великодушием, редким в те дни, они забыли о своих разногласиях перед лицом общей опасности. На рассвете греческие корабли вышли на боевые позиции.
Перед ними был флот, гораздо более разнородный и менее сплоченный, чем их собственный. Однако он был почти в три раза больше. Одно крыло держали финикийцы, другое — ионийские греки Малой Азии и островов. Флот союзников-греков по большей части был укомплектован свободными людьми, готовыми любой ценой отстаивать свой родной дом. Первые несколько часов битва больше походила на беспорядочное смешение судов. Затем стало ясно, что персидский флот отступает, не выдерживая ожесточенного натиска греков. Это отступление закончилось катастрофой.
Ксеркс, для которого установили трон на высоком берегу, мог видеть все подробности развернувшегося сражения. Он видел, как греки таранили его тяжелые галеры острыми носами своих подвижных галер, брали их на абордаж, как под градом стрел гибли его солдаты, В те времена таран был основным приемом морского боя. Галеры таранили суда противников, пользуясь значительной силой удара, либо ломали им весла, лишая их маневренности и возможности уйти от абордажной атаки.
Ксеркс видел, как некоторые из его поврежденных кораблей сдаются грекам. На воде там и тут были видны головы греков, плывших к берегу, «но из варваров многих поглотила пучина, поскольку те не были привычны плавать». Неуклюжая попытка передней линии персидского флота сделать разворот привела к неописуемой сумятице. Некоторые из кораблей были протаранены своими же, напиравшими сзади, судами.
Западный ветер, не утихавший все время сражения, сносил многие из поврежденных кораблей Ксеркса к берегу, где они раз-
бивались о скалы. Других греческие корабли тащили к Саламину. Способные сопротивляться корабли отступали к побережью, занятому персами, под защиту персидской армии. Ксеркс видел, как разбросанные по всему морю, его беспомощные корабли пытались спастись от преследовавших их греков.
Постепенно перед Ксерксом открылась картина постигшей его катастрофы. Еще утром Ксеркс объявил, что тех из его командиров, кто особо отличится в бою, ожидает щедрая награда. Но с последними лучами заходящего солнца закатилась и морская мощь Персии. Корабли Ксеркса были потоплены, разрушены, рассеяны в море. А невредимый греческий флот, ликующий и победоносный, снова занимал боевой порядок у Саламина, еще не веря в свою победу.
Персидская армия, словно бы в нерешительности, еще несколько дней оставалась неподалеку от места, где произошло морское сражение, а потом начала отступать в Фессалию. Там персы собирались перезимовать и затем продолжать кампанию.
Но Ксеркс, как и Дарий до него, проникся отвращением к европейскому походу. Он боялся, что может быть разрушен понтонный мост. С частью своей армии он направился к Геллеспонту, оставив в Фессалии основные силы под командованием Мардония. Это отступление так описано у историка:
«Где бы они ни шли, земли какого народа ни проходили, везде отбирали урожай у этих людей, чтобы накормить свое войско. А если не находили посевов, тогда рвали траву, росшую на земле, и сдирали кору с деревьев, обрывали листья и поедали их, не делая различия между садовыми деревьями и дикими, ничего не оставляя после себя. Так они поступали по причине голода. Затем чума обрушилась на это войско, многих погубив по пути. Заболевших царь оставлял там, где они в это время проходили, на попечение городов. Так, некоторые из персов остались в Фессалии, некоторые в Сирии, в Пеонии, некоторые в Македонии. Затем, пройдя Фракию, они подошли к проливу и, спеша в Абидос, пересекли Геллеспонт на кораблях, поскольку плавучий мост уже больше не соединял оба берега пролива, он был разрушен бурей. Задержавшись там на некоторое время, они получили пищи в изобилии, которого не знали в пути, и по той причине, что безудержно утоляли голод, а также от перемены воды умерло множество из тех, кто до того времени оставался невредим. Прочие прибыли с Ксерксом в Сарды».
10
В следующем году персидские войска, которые находились в Фессалии под командованием Мардония, вторглись в Среднюю Грецию. Они были разгромлены — и сам Мардоний погиб — в кровопролитной битве при Платеях в 479 г. до н.э. В тот же самый день сокрушительное поражение потерпели одновременно
корабли и сухопутные войска персов около мыса Микале на малоазиатском побережье, между Эфесом и Милетом. Опасаясь греков, персы вытащили свои корабли на берег и обнесли их стеной. Однако греки решительно атаковали и взяли приступом это укрепление. Затем они отплыли к Геллеспонту и уничтожили то, что еще оставалось от плавучего моста.
Персам, бежавшим из Платей, впоследствии с огромным трудом удалось переправиться через Босфор.
Воодушевленные поражениями прежде могучей Персии, ионийские города, как пишет Геродот, во второй раз подняли восстание против персов.
На этом завершается девятая книга «Истории» Геродота. Он родился в 484 г. до н. э., так что во время сражения при Платеях ему было девять лет. Многое из того, что нашло отражение в его «Истории», Геродот узнал от участников и свидетелей этих событий.
Боевые действия тянулись еще достаточно долго. Греки поддержали восстание в Египте против персидского владычества и безуспешно пытались взять Кипр. Можно считать, что эта война окончилась лишь около 449 г. до н. э. К этому времени греческое побережье Малой Азии и греческие города на Черноморском побережье в большинстве своем были освобождены, но Кипр и Египет все еще оставались под властью персов. Геродоту, родившемуся в персидском подданстве в ионийском городе Галикарнасе, к тому времени уже исполнилось тридцать пять, и после заключения мира он, должно быть, воспользовался первой же предоставившейся возможностью посетить Вавилон и Персию. Когда он приехал в Афины около 438 г. до н.э., его книга, вероятно, была уже написана.
Мысль о всегреческом союзе для похода на Персию не была совершенно новой для Геродота. Некоторые его современники полагали, что Геродот взялся за написание «Истории», чтобы заставить греков еще раз задуматься об этой возможности. Геродот описывает, как зять Гистиея Аристагор показывает спартанцам «бронзовую табличку, на которой была вырезана карта всей земли со всеми морями и реками». Он вкладывает в уста Аристагора следующие слова:
«Эти варвары трусливы в бою. Вы, напротив, достигли наивысшего умения в ведении войны. Они сражаются с помощью луков и стрел, и коротких копий, они идут в бой, одетые в кожаные штаны и шапки. Ваше вооружение и дисциплину можно считать безупречными. Их легко завоевать. Нет на земле народов, которые обладали бы тем, что есть у них: золото, серебро, бронза, вышитые ткани, животные и рабы. Все это станет вашим, если вы того пожелаете».
Это было сказано за сотню лет до того, как нашелся человек, который смог осуществить это.
Ксеркс был убит в своем дворце около 465 г. до н. э., и с тех пор Персия больше не предпринимала попыток продолжить завоевания в Европе. А Греция внезапно принялась создавать свою литературу и оставила по себе память, какой не оставил прежде нее ни один народ.
После 479 г. до н. э. выдохшаяся империя Царя царей вступила в эпоху своего заката. На сцене появляются Артаксеркс, Ксеркс II, Дарий II; восстают Египет и Сирия, восстают мидяне; Артаксеркс II и Кир III, его брат, борются за престол.
Персия повторяет историю Вавилонии, Ассирии и Египта более древних времен. Это автократия, вернувшаяся к своему естественному состоянию дворцовых заговоров, запятнанному кровью величия и нравственного убожества. Но эти склоки послужили причиной появления на свет одного из шедевров греческой литературы. Кир III набрал армию из греческих наемников и повел ее на Вавилон против своего брата, и был там убит в самый миг своей победы над Артаксерксом II. Десять тысяч греков, лишившись своего нанимателя, отступили к побережью (401 г. до н. э.), и это отступление было увековечено в «Анабасисе», первых военных мемуарах, их предводителя Ксенофонта (ок. 430-355 до н.э.).
Убийства, бунты, подавление бунтов, различные бедствия, коварные союзы и низкие измены; таков характер истории Персии тех дней.
«Артаксеркс III, как говорят, был бит Багоасом, который посадил Арса, младшего из царских сыновей, на престол только для того, чтобы убить его, как только он стал пытаться править самостоятельно».
История тем временем идет своим чередом. Афины, вступившие в эпоху процветания после изгнания персов, были опустошены эпидемией чумы в 429 г. до н. э. От эпидемии умер Перикл, величайший из их правителей. Но среди всей этой неразберихи «десять тысяч» Ксенофонта, которые разбрелись по греческим городам, не переставали повторять, уже из своего собственного опыта, высказывание Аристагора о том, что Персидская держава — это богатая развалина, которую легко будет прибрать к рукам решительному человеку.
Глава двадцать первая
ГРЕЧЕСКАЯ МЫСЛЬ, ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО
1. Афины времен Перикла. 2. Сократ.
3. Платон и Академия. 4. Аристотель и Ликей.
5. Философия начинает рассуждать о неземном.
6. Достижения и ограниченность греческой мысли.
7. Первая художественная литература греков.
8. Греческое искусство

1
Греческую историю в сорокалетие после Платей и Микале можно считать сравнительно спокойной и мирной. Случались и войны, но они не носили долговременный характер. В Афинах у тех, кто не испытывал недостатка досуга и средств, появилась возможность реализовать свои самые разнообразные наклонности. И благодаря счастливому стечению обстоятельств, а также исключительным свойствам характера небольшой группы людей, эти возможности и свободное время принесли самые выдающиеся, неповторимые плоды.
Письменность, которая передавала звуки и особенности разговорной речи, сделала возможным существование литературы. Появилось множество прекрасных литературных произведений. Эпоху своего расцвета переживала и греческая скульптура. Были собраны и обобщены первые основания науки, заложенные ранними философами (Фалесом и др.) из городов ионийской Малой Азии. Но затем долго тлевшая вражда между Афинами и Спартой прорвалась наружу ожесточенной и изнурительной войной, подорвавшей в конце концов жизненные силы этого творческого расцвета.
Эта война в истории известна как Пелопоннесская война. Она продолжалась почти тридцать лет (с 431 по 404 до н. э.), и на нее были истрачены все силы Греции. Поначалу верх брали Афины, затем Спарта. Затем наступил черед Фив (города, расположенного в Беотии), которые затмили собой Спарту. Последний проблеск величия Афин пришелся на период, когда они стали во главе сил союзников. История этой войны — это история кон-
фликта узких личных интересов, взрыва необъяснимой ненависти, и она давно стерлась бы из памяти людей, если бы ее перипетии и воспоминания о ней не сохранила великая литература.
Все это время Персия постоянно присутствовала на греческом небосклоне, поддерживая то один союз, то другой. К середине IV в. до н. э. Греция понимает, что ее политику будет определять и новая сила — Филипп, царь Македонский. Усиление Македонии значило для безнадежно разделенной и враждующей Греции то же, что и появление мидян и персов на рубежах Халдейского царства. Наступит время, когда Греция оторвется, наконец, от своих споров и междоусобиц и в полной растерянности обернется в сторону Македонии.
Бесцельные и губительные раздоры все так же бесцельны и губительны, даже если о них пишет великий Фукидид. В нашем кратком очерке мы не можем в подробностях рассказать об этих конфликтах, о походах и набегах, которые оставляли за собой дымящиеся развалины одного греческого города за другим. На земном шаре размером в один метр Греция — слишком маленькое пятнышко, а для короткой истории человечества столетие раздоров, отделяющее Саламин и Платеи от времени возвышения царя Филиппа, сжимается до мелкого, почти неслышного всплеска противоречий, неприметного эпизода в быстро меняющихся обстоятельствах судеб как отдельных людей, так и целых народов.
Но чему не суждено утратить своего значения — так это литературе, которую создавала Греция во время кратких передышек, в те неспокойные дни, которые отвела ей история. Этой литературе суждено было в значительной мере повлиять на формирование интеллектуального процесса у всех сложившихся в дальнейшем европейских наций и стать неотъемлемой основой нашей духовности.
Вот что говорит в этой связи профессор Гилберт Мюррей:
«Внешнеполитическая история греков, конечно же, как и всех других наций,— это война и дипломатия, жестокость и обман. Внутренняя история, история мысли, чувств и характеров — вот в чем их величие. Им приходилось справляться с трудностями, которые теперь почти не преграждают нам путь. У них практически не было опыта, все приходилось делать впервые, они были исключительно ограничены в материальных ресурсах, но их эмоции, их «желания, страхи и гнев», видимо, были сильнее и неукротимее наших. И все же они создали Афины Перикла и Платона».
Афины — это замечательная вершина долго копившейся творческой силы греческого ума. Они и спустя двадцать три столетия продолжают вдохновлять людей разума, оставаясь для них путеводной звездой, которая зажглась после сражений при Марафоне и Саламине. Эта победа научила Афины оставаться свободными и неустрашимыми и, не прилагая излишних усилий, добиваться главенствующего положения в своем мире.
И все это было создано трудами и усилиями весьма немногочисленной группы единомышленников. Отдельному поколению афинян довелось прожить лучшую часть своей жизни в условиях, которые во все века располагали людей к созидательной работе. Они были свободны, они жили в безопасности, они были горды собой и своей страной. И они не знали искушений безраздельной власти, которая заставляет причинять несчастья собратьям.
И когда политика снова привела к разорительной и преступной войне — братоубийственной войне со Спартой,— зажженное этим поколением пламя интеллектуальных исканий пылало уже так ярко, что его хватило на все потрясения и неурядицы этой войны, и на короткую жизнь Александра Великого,— на период, значительно превышающий столетие.
Окрыленный победой и чувством обретенной в праведной борьбе свободы, народ Афин на какое-то время возвысился до благородства и великодушия. Под руководством Перикла — великого оратора и «демагога», то есть народного вождя,— афиняне принялись отстраивать свой город и расширять его торговые связи. Ему принадлежало главенствующее место в народном собрании Афин. Он был деятелем, равным которому в современной истории можно назвать разве что Гладстона или Линкольна.
В личности Перикла самым удивительным образом сочетались политическое дарование и живая страсть ко всему великому и прекрасному. Он держал власть в своих руках на протяжении тридцати лет и был человеком исключительной духовной силы и широты взглядов. Эти качества оставили отпечаток и на его времени. Как заметил Винклер*, у афинской демократии было «лицо Перикла».
Опорой Периклу служила великая и благородная дружба с женщиной, отличавшейся необычайной образованностью, Аспазией из Милета. Перикл не мог на ней жениться, потому что закон запрещал давать гражданство Афин иноземцам, хотя фактически Аспазия была его женой. Ее заслугой было то, что вокруг Перикла собрались люди исключительных дарований. С Аспази-ей были знакомы все великие писатели того времени, и они похвально отзывались о ее мудрости.
Плутарх, правда, обвиняет Аспазию в том. будто бы именно по ее наущению началась трудная и опасная, хоть в конечном итоге и успешная война против Самоса. Однако, как он сам далее показывает, эта война была обусловлена необходимостью: самосцы угрожали афинянам на море. От этого страдала заморская торговля Афин, которая была экономической основой их процветания.
Винклер Г. (1863—1913) — немецкий историк и археолог.
Устремления людей, как правило, сообразуются с теми нормами, по которым живут их близкие. Перикла больше устраивало служить Афинам и быть их лидером, чем править ими как тиран. Под его руководством создавались новые союзы, основывались новые колонии и торговые центры на пространствах от Италии до Черного моря. Казна Союза также была перевезена при Перикле с Делоса в Афины. У Афин, по убеждению Перикла, больше не было причин опасаться угрозы со стороны Персии. Поэтому он пустил часть денег, которые союзники отложили на случай войны, на украшение своего города.
Эти средства, появившиеся как результат сокращения военных расходов, предоставили исключительные возможности архитекторам и художникам. Афинский Парфенон, руины которого по-прежнему поражают своей красотой, стал своеобразной короной, увенчавшей перестроенные Периклом Афины. По сохранившимся до нашего времени скульптурам Фидия, Мирона и Поликтета (все V в. до н. э.) можно судить о том, каких художественных успехов достигла эта эпоха.
Именно неповторимый гений этого человека и та атмосфера, которая сложилась в его окружении, помогли открыться великим дарованиям и привлекли в Афины людей огромной интеллектуальной энергии.
Афины «с лицом Перикла» были похожи на человека в маске, которому однажды неудержимо захочется сбросить эту маску. Среднего афинянина едва ли можно было назвать человеком благородным и великодушным. Мы уже рассказывали о том, как некий оставшийся неизвестным гражданин отдал свой голос в пользу остракизма Аристида.
С самодовольным упрямством этот средний гражданин будет впоследствии протестовать против прекрасных зданий, окружавших его, против почестей, которые оказывались таким скульпторам, как Фидий, а не его соперникам — любимчикам толпы, против денежной поддержки простых чужеземцев, вроде Геродота из Галикарнаса. Для толпы казалось оскорбительным то, что Перикл отдает предпочтение обществу женщины из Милета. Общественная жизнь Перикла была подозрительно порядочной; соответственно человек с улицы приходил к мысли, что его личная жизнь должна быть очень безнравственна. Можно предположить, что Перикл старался быть «выше» всего этого, но иногда в нем прорывалось презрение к своим согражданам, которым он служил.
«Перикл усвоил не только высокий образ мысли и возвышенность и чистоту речи, значительно отличавшие от низости и грубых манер, свойственных простонародью, но также и серьезное выражение лица, которое не смягчалось смехом, строгий и ровный тон голоса, простоту в обращении и пристойность в одежде, которая всегда была в порядке ввиду сдержанности его манер. Все это и многое другое, отличавшее поведение Перикла,
вызывали восхищение у тех, кто его видел. Таким было его самообладание, что однажды, когда какой-то подлый и необузданный мужлан целый день досаждал ему своими жалобами и оскорблениями, он сносил их терпеливо и молча и продолжал в собрании заниматься какими-то безотлагательными делами. Вечером он неспешно отправился домой, а этот грубиян пошел следом за ним, осыпая его по пути градом самых непристойных ругательств. И поскольку уже стемнело, когда Перикл подошел к двери своего дома, он приказал одному из своих слуг взять факел и посветить этому человеку по дороге домой.
Поэт Ион, однако, говорил, что Перикл в общении отличался гордостью и высокомерием и что к достоинству его манер примешаны были тщеславие и презрение к другим... Он не появлялся на улицах, разве что в тех случаях, когда он шел на площадь или в Совет. Он отклонял приглашения друзей и уклонялся от всякого дружеского общения и развлечений настолько, что за все то время, что продолжалась его общественная деятельность, а это был немалый срок, он ни разу не сел за стол со своими друзьями, за исключением свадьбы своего племянника Эвриптолема, и оставался там только до той поры, пока церемония празднования не была окончена. Он считал, что свобода развлечений идет во вред должностному лицу и что достоинство мало совместимо с фамильярностью...»
В ту эпоху еще не было желтой прессы, которая поведала бы всем желающим о низменных наклонностях тех, кто достиг успеха и славы. Но простой человек, разочаровавшись в самом себе, находил особое утешение в искусстве комедии, которое необычайно процветало в те времена. Авторы комедий удовлетворяли это едва ли не повсеместное стремление осуждать и высмеивать тех, чье явное превосходство оскорбляет наше самомнение. Они настойчиво, не жалея сил, поливали грязью Перикла и его друзей. Перикла привычно изображали в шлеме, и этот шлем стал неотъемлемой частью его образа. Было так приятно порассуждать о том, что этот шлем скрывает пугающее уродство головы — луковицеподобную голову! А встречи с Аспазией служили еще одной темой для домыслов толпы...
Некоторые мечтательные души, устав от вульгарности нашего времени, страстно желали бы перенестись в возвышенный век Перикла. Однако, оказавшись посреди тех Афин, они попали бы в атмосферу, напоминающую современный мюзик-холл худшего пошиба: тот же настрой, тот же чванливый «патриотизм», те же потоки громогласной клеветы и грязных домыслов. По мере того как стиралась память о Платеях и Саламине, а новые великолепные здания становились привычными, Перикл и гордость Афин все более и более противоречили непритязательным наклонностям толпы.
Периклу удалось избежать остракизма — его престиж среди более уравновешенных граждан спас его от этого. Но нападки становились со временем все более сильными и неприкрытыми. Он жил и умер в бедности. Вероятно, он был самым честным из демагогов, но, тем не менее, его пытались, пусть тщетно, обвинить в растра-
те. Когда это обвинение провалилось, недруги Перикла стали действовать более уклончиво: они принялись за его друзей.
Религиозная нетерпимость и обвинения в безнравственности — вот то оружие, которое всегда под рукой у завистников, когда они решаются выступить против лидеров. Один из друзей Перикла, Дамон, был подвергнут остракизму. На Фидия обрушились с нападками, называя его безбожником. На щите величественной статуи богини Афины Фидий дерзнул изобразить в числе сражающихся греков амазонок, Перикла и самого себя. Фидий окончил свои дни в тюрьме.
Анаксагор (ок. 500—428 до н. э.) — иноземец, приглашенный в Афины Периклом,— говорил самые необычные вещи о солнце и звездах и совершенно недвусмысленно намекал, что нет в мире никаких богов, а только один животворящий Ум (нус). Авторы комедий внезапно открыли у себя глубокие религиозные чувства, которые подверглись глубокому оскорблению, и Анаксагору пришлось бежать, спасаясь от грозившего ему судебного преследования.
Затем пришел черед Аспазии. Афиняне были непреклонны в том, что ее следует выслать. Перикл разрывался между чувством к женщине, в которой была вся его жизнь, и служением неблагодарному городу, который он защитил и сделал более прекрасным, чем любой другой город его времени. Он стойко защищал ее в народном собрании, и, когда он говорил, слезы текли у него по щекам. Его слезы спасли Аспазию на время.
Афиняне охотно пошли на то, чтобы унизить Перикла, но он служил им так долго, что никто уже не представлял, как можно обойтись без него. Он был их лидером треть столетия.
В 431 г. до н. э. началась война со Спартой. Плутарх обвиняет Перикла в том, что именно он настоял на необходимости этой войны, чувствуя, что его популярность падает и нужна война, чтобы снова сделать его незаменимым.
«И по той причине, что он сам стал уязвим в связи с обвинениями против Фидия и боялся, что примутся и за него, он настоял на войне, пока еще не столь очевидной, и сам стал раздувать то пламя, которое прежде удавалось подавлять. Таким образом он надеялся избежать обвинений, грозивших ему, и смягчить гнев завистников, ибо столь велики были его сила и достоинство, что во всех важных событиях и во всех великих опасностях отечество могло довериться только ему одному».
Военные события разворачивались медленно, а народ Афин был нетерпелив. Некоему Клеону удалось стать заметной фигурой, и он исполнился амбициозных намерений оттеснить Перикла от лидерства. Поднялась шумиха, все только и говорили, что о скором и победоносном завершении войны, а Клеона преподносили как человека, который ее выиграет. Популярный поэт так откликнулся на эти события:
« Ты, царь сатиров, ...похваляешься своей отвагой,
Но бледнеешь, лишь заслышав, как острят мечи,
Страшась укусов смелого Клеона?»
Военная экспедиция под руководством Перикла оказалась неудачной, и Клеон не упустил возможности обвинить в этом своего конкурента. Перикла отстранили от командования и оштрафовали. Рассказывают также, что его старший сын — не от Аспазии, а от прежней жены — выступил против него и преследовал самыми отвратительными и невероятными обвинениями. Этого молодого человека унесла эпидемия чумы, начавшаяся в Афинах. Потом умерла сестра Перикла, а затем и его последний законный сын. Надевая, по обычаям того времени, на голову мальчика погребальный венок, Перикл не скрывал своих слез. Впоследствии он сам заразился и умер (429 г. до н. э.).
Все приведенные в этом кратком разделе факты дают возможность увидеть, до какой степени не соответствовал Перикл течению жизни, которой жил его город. Особенные условия того времени благоприятно сказались на интеллектуальном и художественном подъеме в Афинах, но отчасти он был вызван появлением нескольких очень необычных людей. Это творческое движение не было общественной тенденцией: оно было движением маленькой группы людей, обладавших исключительными характером и дарованиями.
2
Еще одной выдающейся фигурой, которой эта эпоха также обязана своим непреходящим величием, был сын каменщика по имени Сократ (ок. 469—399 до н. э.).
Он родился на шестнадцать лет позже Геродота, и о нем заговорили незадолго до смерти Перикла. Сам он ничего не писал, но имел обыкновение выступать в общественных местах. То время было отмечено усиленными поисками мудрости. Множество учителей, которых называли софистами, проводило время в беседах и спорах об истине, красоте и правильной жизни, и молодежь, движимая юношеским любопытством и воображением, обращалась к ним как к наставникам. Учителя-софисты со своими кружками учеников появились потому, что в Греции не существовало больших жреческих школ. И вот в их споры вступил этот человек, босоногий, неуклюжий и неопрятный, но собиравший вокруг себя толпы поклонников и учеников.
Его метод был глубоко скептичным; Сократ полагал, что единственной подлинной добродетелью было истинное знание. Он не терпел ничьей веры, ничьей надежды, если они не могли выдержать испытание этим пробным камнем. Для него это и означало добро-
детель, но для многих духовно его более слабых последователей это означало утрату убеждений и моральных устоев, которые сдерживали их порывы. Эти слабые превратились в подлецов, которые всегда и во всем себя оправдывали и потакали своим прихотям.
В числе его молодых спутников был Платон, впоследствии обессмертивший его метод в серии философских диалогов и основавший Академию — философскую школу, которой суждено было просуществовать девятьсот лет. Кроме Платона, учениками Сократа были Ксенофонт (см. выше), который оставил воспоминания о своем учителе; Исократ (436—338 до н. э.), один из самых проницательных политических мыслителей Греции. Но учеником Сократа был также и Критий (убит в 403 г. до н. э.), лидер Тридцати тиранов, поставленных Спартой, чтобы держать в покорности Афины, когда они потерпели окончательное поражение в Пелопоннесской войне. Был среди них и Хармид, убитый вместе с Критием, когда Тридцать были низвергнуты; и Алкивиад (ок. 450—404 до н. э.) — предатель, отличавшийся необыкновенным умом и расчетливостью, приложивший немало сил, чтобы втянуть Афины в гибельную военную экспедицию против Сиракуз, которая подорвала их силы, предавший Афины и перешедший к спартанцам, и в конце концов, замышляя очередную измену, убитый на пути к персидскому двору.
Эти последние были не единственными молодыми учениками Сократа, чью бесхитростную веру и патриотизм он разрушил, ничего не дав взамен. Его самым закоренелым врагом стал некий Анит, сын которого, преданный ученик Сократа, стал безнадежным пьяницей. Именно Анит добился, чтобы Сократа, в конечном итоге, обвинили в «совращении» афинской молодежи и приговорили к смерти, которую Сократ принял, выпив отравленный напиток из яда цикуты (399 г. до н. э.).
Его смерть очень выразительно описана в диалоге Платона «Федон».
Платон родился в 427 г. до н. э. и прожил восемьдесят лет.
По своему духовному темпераменту Платон принадлежал к совершенно отличному от Сократа типу. Его труды отличались художественностью и утонченностью стиля, а Сократ за всю жизнь не написал ничего сколько-нибудь связного. Платон огромное значение придавал упорядочению общественных отношений и много размышлял над тем, как правильно устроить жизнь людей, в то время как Сократ, которому одинаково безразличны были жара, стужа и то, что думают о нем его собратья, сосредоточился на раз-
венчивании иллюзий. Жизнь, говорил Сократ, это обман, подлинной жизнью обладает только Душа.
Платон был очень привязан к своему старому неотесанному учителю. Он считал, что метод Сократа исключительно ценен для прояснения и выявления подлинного содержания различных суждений. Он сделал Сократа центральной фигурой своих бессмертных диалогов. Однако его собственные мысли и устремления вели его в направлении, противоположном учению Сократа. Во многих платоновских диалогах звучит голос Сократа, но высказываемые им мысли — это всегда мысли Платона.
Платон жил в то время, когда сомнениям и полному пересмотру подверглись отношения между людьми. В великие дни Перикла в Афинах, казалось, все были довольны существовавшими социальными и политическими институтами. Тогда не было причин для сомнений. Люди чувствовали себя свободными, общество процветало, страдания причиняла разве что зависть. В «Истории» Геродота мы почти не находим никаких признаков того, что существовало недовольство афинскими политическими институтами.
Но Платон, который родился примерно в то время, когда умер Геродот, и рос в годы разрушительной войны и великих социальных потрясений, мог воочию наблюдать разлад отношений и несоответствие общественных институтов изменившимся условиям.
Его разум принял этот вызов. Как одна из его ранних работ, так и его последнее произведение — это открытые и проникновенные беседы о возможном переустройстве и улучшении общественной жизни. Сократ научил его ничего не принимать на веру, даже привычных отношений между мужем и женой, родителем и ребенком. Платоновское «Государство», первая из всех Утопий человечества,— это мечта о городе, в котором жизнь людей устроена по новому и лучшему замыслу. Его последняя, неоконченная книга «Законы» — это беседа о том, как лучше обустроить еще одну подобную Утопию.
Но не только неурядицы тех дней направляли мысль Платона в этом направлении. Во времена Перикла Афины основывали множество заморских поселений, и это приучило людей к мысли, что сообществу не обязательно разрастаться вширь, его также можно основать на новом месте.
Очень близок с Платоном был один молодой человек, который впоследствии также основал школу в Афинах и дожил до еще более преклонного возраста. Это был Исократ. Его, говоря современным языком, можно было бы назвать публицистом, скорее писателем, чем оратором; свою главную задачу он видел в развитии идеи Геродота об объединении Греции, как средства противодействия низости и неразберихе ее политики, запустению и разорению ее междоусобиц.
Политический кругозор Исократа был в некоторых отношениях шире, чем Платона. В свои поздние годы Исократ стал склоняться к монархии, в частности к македонской монархии Филиппа, более способной обеспечить единство Греческого государства, чем демократия полисов. Такой же уклон к идее единовластного правления мы наблюдаем и у Ксенофонта; о его книге «Анабасис» мы уже упоминали. В старости Ксенофонт написал «Киропедию» («Воспитание Кира»), «оправдание как в теории, так и на практике абсолютной монархии, показанное на примере организации Персидской империи».
Платон учил в основанной им Академии. К нему, уже в его преклонные годы, пришел некий молодой человек из Стагир в Македонии. Аристотель, сын придворного врача царя Македонии, был человеком совершенно иного склада ума, чем великий афинянин. От природы он скептично относился к силе образа и с огромным уважением — к возможности постижения установившихся фактов. Позднее, уже после смерти Платона, Аристотель основал школу в Ликее (отсюда «лицей»), неподалеку от Афин, и учил там, достаточно жестко критикуя Сократа и Платона. В те дни тень Александра Великого уже легла на Грецию, и в учении Аристотеля заметно благожелательное отношение к рабству и монархии. Прежде Аристотель несколько лет был наставником юного Александра при дворе Филиппа Македонского.
Мыслящими людьми в то время владело отчаяние; их вера, что человек в силах сам создавать те условия, в которых хотел бы жить, постепенно исчезала. Больше уже не было Утопий. Та стремительность, с которой развивались события, говорила не в пользу того, что их возможно осуществить. Легко было думать о переустройстве человеческого общества, когда само это общество — не более чем полис в несколько тысяч граждан.
То, что в действительности происходило вокруг, походило на мировую катастрофу. Это был политический передел всего известного мира, процесс, в который даже тогда было вовлечено около ста пятидесяти миллионов человек. Это была перестройка, масштабы которой человеческий разум пока что не был способен осознать. Мысль снова оказалась отброшена к представлениям о вездесущей и неумолимой Судьбе. Люди в те времена цеплялись за все, что могло обеспечить хоть какую-нибудь стабильность и единение.
Монархия, несмотря на все свои очевидные недостатки, казалась вполне приемлемой формой правления для миллионов, по крайней мере, действенной. Она навязывала свою руководящую волю там, где коллективная воля была бессильна. Эта перемена в общем умонастроении вполне сочеталась у Аристотеля с неизменным уважением к установившемуся факту. Если, с одной сто-
роны, что-то заставляло его одобрять монархию, рабство и подчиненное положение женщин, то, с другой стороны, он еще более старался понять эти факты и приобрести упорядоченное знание этих реалий человеческой природы, которые теперь с такой очевидностью восторжествовали над творческими мечтами предшествовавшего поколения.
Аристотель отличался огромной эрудицией и здравомыслием и был очень требователен в своем самоотверженном энтузиазме. В своем понимании важности организованного знания Аристотель предвосхитил Ф. Бэкона (1561—1626) и современную науку.
Он сам принялся за систематизацию знания. Аристотель стал родоначальником естественной истории. Другие до него рассуждали о природе вещей, но он с теми молодыми людьми, которых сумел приобщить к этой задаче, взялся за классификацию и сравнение вещей. Платон в сущности говорил: «Давайте возьмем жизнь в свои руки и перестроим ее»; его более трезвомыслящий преемник — «Давайте сначала побольше узнаем о жизни, а пока послужим на благо царю». И это не столько противоречие, сколько комментарий к словам его учителя.
Своеобразные отношения Аристотеля с Александром Великим позволили ему обеспечить свою работу средствами, которые и многие века спустя оставались недоступны для научных изысканий. Он располагал сотнями талантов (талант равен 26,2 кг золота) для своих расходов. Одно время он имел в своем распоряжении тысячу человек во всех уголках Азии и Греции, которые собирали материал для его естественной истории. Конечно же, это были совершенно неподготовленные собиратели, однако, насколько нам известно, ничего подобного не предпринималось и даже и не мыслилось до Аристотеля. С этого началось не только естествознание, но и политическая наука. Ученики Ликея под его началом сделали анализ почти всех политических образований своего времени.
Это был первый опыт организованного научного исследования о мире. Ранняя смерть Александра и распад его едва сложившейся империи положили конец материальной поддержке подобных изысканий на две тысячи лет. Только в Египте, в Александрии еще продолжались научные исследования, да и то на протяжении всего нескольких поколений. Об этом нам вскоре предстоит говорить. Но уже через пятьдесят лет после смерти Аристотеля Ликей полностью утратил свое былое значение.
Мысль заключительных лет IV столетия в. до н. э. не склонялась больше к Аристотелю, к усердному и последовательному на
коплению упорядоченного знания. Вполне возможно, что без материальной поддержки со стороны царя Аристотель остался бы в интеллектуальной истории лишь одной из малоприметных фигур. Он смог опереться на эти средства и в полную силу раскрыть возможности своего блестящего разума.
Простой человек предпочитает выбирать легкие пути и упрямо не хочет ничего слышать о том, что легкие пути приводят в конце концов в тупик. Когда выяснилось, что поток событий слишком сложен, чтобы его можно было направить в желаемое русло, большинство философов предпочло придумывать прекрасные и утешительные способы для бегства от этой жизни.
Возможно, это сказано слишком несправедливо. Но давайте послушаем, что профессор Гилберт Мюррей думает по этому поводу:
«Киников заботила только добродетель и отношение души к Богу; мир, его ученость и почести они почитали за ничто. Стоики и эпикурейцы, такие далекие на первый взгляд, были очень похожи в своих конечных целях. Что для них в действительности было значимым, так это этика — как на практике следует человеку распорядиться своей жизнью. Конечно же, оба эти течения не были чужды науке, эпикурейцы — физике, стоики — логике и риторике, но только как средству, должному привести к намеченной цели. Стоик пытался завоевать умы и сердца людей утонченностью абстрактных аргументов и блистательной возвышенностью мысли и выражения. Эпикуреец был настроен дать человечеству возможность идти своим путем, без подобострастия перед капризными и непостоянными богами, не жертвуя своей свободной волей. Его убеждения уложились в четыре максимы: «бога не стоит бояться; смерть нельзя почувствовать; благо можно завоевать; все, к чему мы стремимся, может быть взято силой».
А поток событий продолжал свое течение, не обращая внимания на философию.
Если современный человек обратится к греческим классикам, надеясь извлечь для себя пользу из чтения, он должен учитывать их традиции, их возможности и ограниченность. Восхищаясь, мы склонны все преувеличивать. Большинство классических текстов очень искажены; все они создавались людьми, испытывавшими свои трудности, жившими во времена такого дремучего невежества и косности, что наш собственный век в сравнении с ними может показаться периодом невиданной просвещенности.
То, что мы теряем, без привычной почтительности обращаясь с этими трудами, мы должны восполнить симпатией, сочувствием к этим обеспокоенным, растерянным и очень по-современному мыслящим людям. Афинские авторы, безусловно, были первыми современными людьми. Они обсуждали то, что и мы не перестаем обсуждать, они начали бороться с теми великими про-
блемами, которые стоят перед нами сегодня. В их поисках, в их работе — заря нашей эпохи.
К. Г. Юнг* в «Психологии бессознательного» очень хорошо показал различие между древним (доафинским) и современным мышлением. Первое — это мифологическое мышление, мышление в образах, сходное со сновидениями. Второе — это мышление в словах и понятиях. Древность до первых греческих мыслителей оставила нам в наследство мифологию. Наука же — это способ организации логического мышления.
Древний мир человека был миром субъективных фантазий, подобно миру детей и необразованной молодежи, сравнимый с миром дикарей, миром сновидений. Фантазии детей — это отголоски доисторических и дикарских методов мышления. Мифы, говорит Юнг, это массовые фантазии людей, а фантазии — это мифы индивидуумов.
Мы уже обращали внимание на сходство первых богов цивилизации с фантазиями детей. Работа упорного и дисциплинированного мышления, которая была начата греческими мыслителями и продолжена философами-схоластами средневековья, была первым необходимым шагом к современной науке.
Греческие философы начали этот поиск и не пришли ни к каким однозначным ответам. Мы и сегодня не можем претендовать на то, что нам известны ответы на большинство вопросов, заданных ими. Еврейскому уму, как мы уже говорили, открылась бесконечность страдания и неурядиц жизни и то, что причина этого, главным образом, в беззаконии и неправедных поступках людей. Они пришли к выводу, что спасение может прийти только через подчинение себя служению единому Богу, который правит землей и небом.
Грек, придя к такому пониманию, не был готов прийти к подобным выводам, потому что не был изначально знаком с идеей единого патриархального божества. Он жил в мире, в котором был не Бог, но боги. И если он чувствовал, что и сами боги не всесильны, он думал, что за богами стоит Судьба, холодная и безликая. Поэтому грек пытался найти ответ в поисках правильного образа жизни, без какого бы то ни было соотнесения человека, живущего правильной жизнью, с волей Бога.
Для нас, смотрящих на этот вопрос с точки зрения чисто исторической, общая проблема может быть представлена в форме, которая объединяет еврейский и греческий пути изложения этой проблемы. Мы видели, как род человеческий от бессознательности животного перешел к непрерывному самосознанию различ-
Юнг К. Г. (1875—1961) — великий швейцарский психолог и психотерапевт.
ных народов, постигая неизбежную трагедию индивидуального самопознания и вслепую нащупывая путь к взаимной связи и объединяющей идее, которые должны спасти человечество от страданий и случайностей изолированного индивидуума.
Идеи богов, царя-бога, племени, города — вот те идеи, за которые хватались и которым некоторое время были верны люди. Ради этих идей они были готовы частично пожертвовать своим эгоизмом, обеспечивая себе возможность более продолжительной жизни. Но, как видно из наших войн и катастроф, все эти замечательные идеи пока что слабо показали себя на деле. Боги оказались бессильны защитить человека, жизнь племени — безнравственной и жестокой. Город подвергал остракизму самых лучших и верных своих представителей, а для царя-бога не существовало никаких человеческих рамок...
Когда мы перечитываем философские произведения этого великого периода Греции, нам становятся очевидны три преграды, словно три стены, которыми греческий разум окружил себя и из которых ему очень редко удавалось вырваться.
Первое из этих ограничений — это сосредоточенность греческой мысли на идее города как предельной формы государства. В мире, где одна империя сменялась еще большей империей и где люди и идеи становились все более свободными и самостоятельными; в мире, который уже тогда шел к объединению, греки, ввиду своих своеобразных географических и политических особенностей, по-прежнему предавались неосуществимым мечтам о небольшом компактном городе-государстве, недоступном для внешних воздействий, отважно отстаивающем свою уникальность от посягательств окружающего мира.
Идеальное количество граждан совершенного государства, по Платону, колеблется от 1000 («Государство») до 5040 («Законы»). Аристотель так говорит об этом в своей «Политике»:
«Для надлежащего установления правосудия и для распределения власти необходимо, чтобы граждане были знакомы с характерами друг друга. Там, где это невозможно, в результате причиняется множество вреда — и в использовании власти, и в совершении правосудия, поскольку там, где население избыточно, решения зачастую принимаются произвольно». Подобное локальное государство, прообраз которого набросан в его книге, должно было воевать и не покоряться другим городам-государствам. А ведь не прошло еще и нескольких поколений с тех пор, как воинство Ксеркса перешло Геллеспонт!
Возможно, греки думали, что дни мировых империй миновали безвозвратно, тогда как это было только их начало. Самым большим, что греки могли себе представить, были союзы и альянсы. А при дворе Артаксеркса, несомненно, находились люди, мыслившие гораздо шире мелких представлениями острова, скалистой гавани и долины, окруженной горами.
Однако греческий разум упрямо игнорировал необходимость объединения против более значительных сил, которые действовали за пределами его мира. Чужаки-персы были варварами, о которых лишний раз не стоило вспоминать, их выгнали из Греции раз и навсегда. Можно было брать деньги у Персии — и все брали деньги у Персии — но что из того?! На какое-то время можно было завербоваться в их армию (как поступил Ксенофонт) и надеяться, что тебе повезет и тебе заплатят богатый выкуп за какого-нибудь пленника. Афины вмешивались в египетскую политику, вели локальные войны против Персии, однако не существовало никакого представления об общей политике или общем будущем для Греции...
Пока в Афинах не раздался встревоженный крик: «Македония!». Словно сторожевой пес, всполошивший всех, оратор и демагог Демосфен (384—322 до н. э.) сыпал предостережениями, обвинениями и угрозами в адрес Филиппа Македонского. Царь Македонии в своей политике использовал советы не только Платона и Аристотеля, но также Исократа и Ксенофонта. Он учился на примере Вавилона и Суз и без лишнего шума, умело и уверенно готовился овладеть всей Грецией, а затем покорить весь известный грекам мир.
Вторым, что связывало греческий ум, был институт домашнего рабства. Рабство было неотъемлемой частью греческой жизни, без него человек не мог помыслить ни о личном удобстве, ни о собственном достоинстве. Однако рабство лишает человека не только взаимопонимания с классом своих же зависимых собратьев, оно отделяет рабовладельцев как класс ото всех чужеземцев. Человек сам относит себя к избранному племени.
Платон, которому чистота разума и благородная рассудительность духа позволяли возноситься над повседневностью, стоял скорее за то, чтобы отменить рабство; общественное мнение и Новая комедия были в основном настроены против Платона. Стоики и эпикурейцы, многие из которых были в прошлом рабами, проклинали рабство, как противоестественное явление, однако находили его слишком сильным, чтобы сокрушить, и полагали, что оно не отражается на душе и может не приниматься в расчет. Мудрому все едино, свободный ты или раб.
Но для прагматичного Аристотеля, как и для большинства практичных людей его времени, отмена рабства была немыслима. Было провозглашено, что в мире есть люди, которые являются «рабами от природы».
Наконец, в-третьих, мысль греков была скована тягой к знанию, почти непостижимой для нас сегодня. У них не было знания о прошлом человечества, в лучшем случае, только отрывочные догадки. Не было знаний по географии, за пределами Сре-
диземноморского бассейна и границ Персии. Мы сегодня знаем гораздо больше о том, что происходило в Сузах, Персеполе, Вавилоне и Мемфисе во времена Перикла, чем он сам. Астрономические представления греков классической эпохи были на зачаточной стадии. Анаксагор (V в. до н. э.), обладавший безудержным воображением, полагал, что Солнце и Луна — это огромные сферы, настолько огромные, что Солнце, вероятно, «величиной с Пелопоннес». Их представления в области физики и химии носили исключительно умозрительный характер; удивительно, что они все-таки додумались до атомарного строения материи.
Но нельзя забывать о том, что античные греки были исключительно бедны в том, что касалось экспериментального оборудования. У них было цветное стекло для украшений, но не было прозрачного; не было никаких точных приспособлений для измерения малых промежутков времени, эффективной системы исчисления, точных весов, никаких зачатков телескопа или микроскопа.
Современный ученый, окажись он в Афинах времен Перикла, испытал бы величайшие затруднения, попробуй он, хотя бы приблизительно, продемонстрировать элементы своего знания людям, которых бы встретил там. Ему пришлось бы из чего попало собирать простейшие приборы, в то время как Сократ распространялся бы о том, насколько абсурдно искать Истину с помощью куска дерева, ниток и железа, какими мальчишки ловят рыбу.
Надменность, с какой философ сторонился ремесленника, не позволяла первому пользоваться какими-либо приборами. Ни один благородный грек не стал бы возиться со стеклом и металлами. А нашему ученому, помимо всего прочего, грозила бы еще и кара по обвинению в безбожии.
Наш сегодняшний мир может оперировать огромным фактическим материалом. Во времена Перикла был заложен едва ли не первый камень в необъятной пирамиде фиксированных и проверенных фактов. Когда мы задумываемся об этом различии, нас перестает удивлять то, что греки, со всей их способностью к политической спекуляции, были слепы в отношении опасностей, подстерегавших их цивилизацию извне и изнутри, не осознавали необходимости действенного объединения. И последующее развитие событий на долгие века подавило хрупкие свободы человеческого разума.
Не результаты, которых достигли греки, а усилия, которые они предпринимали,— вот в чем подлинная ценность греческих ораторов и писателей. Не в том, что они ответили на вопросы, но в том, что они осмелились задать их. Никогда прежде человек не бросал вызов этому миру и условиям той жизни, в которой ему довелось родиться. Никогда прежде он не говорил, что в силах изменить эти условия. Традиция и кажущаяся необходимость
привязывали человека к жизни, которая сама собой разворачивалась вокруг него в его племени с незапамятных времен.
Итак, мы видим, что в V и IV вв. до н. э. — особенно отчетливо в Иудее и Афинах, но не ограничиваясь этими центрами — в человечестве появляется новый интеллектуальный и моральный процесс, призыв к праведности и призыв к истине, на фоне страстей, неразберихи и суеты существования.
Это можно сравнить с зарождением чувства ответственности у молодого человека, который внезапно открывает, что жизнь не является ни простой, ни бесцельной. Человечество тоже взрослеет. История последующих двадцати трех столетий пронизана развитием и распространением, взаимодействием и более четким оформлением этих двух главных направляющих идей. Постепенно люди осознают реальность общечеловеческого братства, необходимость избавиться от войн, жестокости и насилия, возможность общей цели для всех живущих на земле людей. В каждом поколении с этих пор мы обязательно будем встречать людей, ищущих этот лучший порядок, к которому, как они это чувствуют, должен прийти наш мир.
Повсюду, где в человеке проявляются великие созидательные идеи, жгучая зависть, подозрительность и нетерпимость, которые также являются частью нашей природы, борются с этим порывом к великим целям. Последние двадцать три столетия истории похожи на попытки импульсивного и торопливого бессмертного мыслить ясно и жить праведно. Один просчет сменяется другим, многообещающее начало приводит к гротескным разочарованиям, потоки живой воды, из которых хочет напиться жаждущее человечество, оказываются опять отравлены. Но надежда неизменно воскресает после очередной неудачи...
Мы уже отмечали в наших Очерках, что развитие литературы вынуждено было ждать появления письменности достаточно разработанной для того, чтобы передать выразительные обороты речи и красоту языка. До этого времени письменная литература могла передавать лишь смысл. У ранних арийских народов, как мы уже говорили, устная ритмическая словесность возникла еще до того, как появилась письменность. У ариев были песни сказителей, поэмы, исторические предания, нравственные наставления. Все они сохранялись особой группой людей — бардами.
Эти традиционные накопления не потерялись благодаря тому, что были записаны. Два основных эпических произведения греков, «Илиада» и «Одиссея», по всей видимости, впервые были
записаны около VIII в. до н. э., и оба — на ионийском диалекте греческого языка. Говорят, что первым собирателем поэм Гомера был Писистрат.
Существовали различные версии этих эпических произведений. Нынешний текст впервые был составлен во II в. до н. э. Существовали и другие поэмы — продолжения, перепевы, переделки «Илиады» и «Одиссеи», а также отдельные приключенческие истории, которые к настоящему времени почти полностью утрачены.
Общепринятым мнением у греков было то, что обе эти поэмы являются творением одного поэта. Гомера, родившегося в одном из семи вероятных городов, в период между 1100 и 800 гг. до н. э. С уверенностью традиция сообщает лишь о том, что он был слеп. Эти два произведения пользовались такой любовью и почетом у греков, что вплоть до II в. до н. э. никто не обращал внимания на тот факт, очевидный даже в переводе, что эти два великих творения настолько же отличаются по духу и тональности, как звук трубы от звука флейты.
Но пусть с этим разбираются наши ученые мужи. Тем более что лишь им доступно наслаждаться во всей полноте этими произведениями. Эти поэмы, скажут они, отличаются величием, красотой и мелодией, которые не в силах передать ни один перевод.
И в самом деле, какой нужен перевод, чтобы сполна оправдать восторги просвещенного общества этими первоначальными шедеврами европейской литературы?! В работу каждого переводчика вкрадывается определенная монотонность, легковесность. Но и сами неописуемо мелодичные звуки греческого языка, случись знатоку процитировать их некоему невежественному скептику, покажутся сродни звукам, которые бездушный монтер извлекает из засорившегося водопровода.
И все же для нас в этих эпических поэмах открывается редкая красота и поучительность. Они переполнены очаровательным ребячеством, вспышками неукротимых чувств и живописными наблюдениями, и очень жаль, что неуемные восторги ученых почитателей, которые говорят о них, как о чем-то величественном, недоступном и далее в том же духе, заставили широкого читателя воспринимать их почтительно, но без особого интереса.
Рядом с именем Гомера стоит имя Гесиода (VIII—VII вв. до н. э.). Гесиода с большей вероятностью можно считать реально существовавшей личностью. Его поэмы, «Труды и дни» и «Теогония» («Происхождение богов»), сохранили для потомков, первая — черты жизненного уклада и труда беотийского земледельца, а вторая — современные поэту представления о происхождении и взаимоотношениях греческих богов.
Эпическая поэзия была в Греции основанием для всякой другой поэзии. В течение столетий иной просто не существовало. Это была первоначальная арийская поэзия. Затем появились и другие жанры поэтических произведений — элегическая поэзия, мягкая и нежная, которая сопровождалась звуками лидийской флейты, и лирическая поэзия, спутником которой была семиструнная лира.
Мы не имеем права рассказывать здесь о поэзии, как и приводить имена поэтов, ни словом не обмолвившись о природе и особенностях их произведений. Имена Пиндара (518—438 до н. э.) и Симонида (556—468 до н. э.) будут что-то означать для нас, если мы уделим определенное время тому, что доступно нам из их трудов. Стоит лишь отметить, что одним из самых ранних греческих поэтов—сочинителей любовной лирики была женщина, Сапфо (род. ок. 612—?), родом с острова Лесбос.
Письменная драма, также как и письменная поэзия, берут свое начало в греческом мире. Драма родилась как составная часть сезонных празднеств, связанных с прославлением Диониса, бога виноделия. Первоначально празднование состояло из хоровых песнопений, повествующих о деяниях этого бога. Затем предводитель хора, корифей, выходил вперед и декламировал текст, который подхватывался хором. Эсхил (525—456 до н. э.) ввел второго актера, который стоял на сцене и отвечал первому. При Софокле (496—406 до н. э.) на сцене появился и третий актер. Это сделало возможным развитие диалога и сценического действия, а хор занял подчиненное положение по отношению к ходу драмы. Поначалу драма исполнялась на деревянных подмостках, которые специально сооружались к этому случаю. В дальнейшем, начиная с VI в., начали строить театры.
Это все, что мы можем рассказать о греческой драме в нашем Очерке. Добавим лишь, что приблизительно столетие продолжайся период, который можно назвать днями величия греческой драмы. Произведения Эсхила, Софокла и Еврипида (480—406 до н. э.) являются вершиной греческой трагедии, которая, как и эпические поэмы, с годами не стала недоступной для современного читателя и зрителя.
Одновременно с развитием трагедии более приземленная сторона поклонения Дионису нашла отображение в ироничной и развлекательной форме сценического действа — комедии. С самого своего начала комедия была более гибкой, чем трагедия; иногда она пародировала трагедию, но порой превращалась в грубые и неприкрыто шаржированные зарисовки характеров и забавных сторон жизни. Очаровательная смесь фарса и политической сатиры была создана Аристофаном (ок. 445—385 до н. э.) в V в. до н. э. Сотню лет спустя Менандр (342—290 до н. э.) стал выдающимся мастером комедии нравов.
Греческая трагедия была недолговечным и искусственным явлением, она развилась и достигла своих вершин менее чем за столетие, но комедия — это необходимая потребность всех человеческих сообществ. Как только люди стали общаться, стоило лишь троим или более людям собраться вместе, начинались и передразнивания, подражание, комедия. Поток литературной комедии не прекращался в мире с тех пор, как появилась возможность записать первый комический диалог. И лишь по мере того как грамотность стала распространяться в обществе, литературный рассказ или повесть смогли сравниться в популярности с комедией. В Греции существовали сборники «занимательных историй» и т. п., но развитие художественной прозы как вида искусства ожидало появления широкой читательской публики и быстрого распространения книг. К несчастью, большая часть комедий и трагедий Греции навсегда исчезла из нашего мира.
Прозаическая литература появилась вначале как история и как приглашение к серьезной беседе. Мы уже рассказывали о Геродоте и цитировали отдельные места из его книги. Читателю стоит обратить внимание на то, что «отец истории» посещал Афины во времена Перикла; когда он писал, афинская трагедия уже миновала свою золотую пору. Живший позднее Фукидид (460—396 до н. э.) оставил нам свою «Историю Пелопоннесской войны». О Ксенофонте и его «Анабасисе» мы уже говорили.
Еще одной важной частью греческой литературы, которая по-прежнему сохраняет для нас свое значение, являются речи, написанные великими ораторами. Наконец, нельзя пройти мимо простых и строгих утверждений и аргументов философской литературы, которая выходила из-под пера Аристотеля, и ее художественной драматизации в живых дискуссиях и беседах платоновских диалогов.
Прежде чем было открыто догреческое искусство эгейских народов и в своем подлинном объеме и значении предстала обширная художественная продукция ранних империй, современный мир, по крайней мере, от Ренессанса и до конца XIX века, несоразмерно высоко оценивал достижения греческого пластического искусства. Греческой скульптуре отводилось особое место, она казалась неизменной в своей каноничности, словно бы появившись из небытия сразу в своем совершенном виде, так, будто до нее были лишь неуклюжие подделки, а после — одна вульгаризация и упадок. Она вызывала у отдельных рафиниро-
ванных поклонников экстазы, которые нам теперь покажутся скорее забавными.
Теперь мы знаем, что в то время как литература и интеллектуальные новаторства Греции отмечают новый этап в опыте человечества, пластическое искусство Греции — не более чем продолжение опыта предшествовавших цивилизаций. Работы по золоту, ювелирные изделия, печати, небольшие статуэтки, вазы и т.п. греческой работы также появляются в этот замечательный период, однако они не превосходят подобных им изделий предшественников греков — эгейских народов или мастеров времен XVIII династии Египта.
Своим особым изяществом и неповторимым совершенством отличается греческая архитектура. Ее преобладающая черта — колоннада, строгая и благородная, с тяжеловатой дорийской капителью, изящной ионийской или словно бы увенчанной цветами коринфской. Коринфский канон и его ответвления в римскую эпоху, словно вездесущий сорняк, заполонили собой архитектуру, и теперь он цветет повсюду, где ни встретишь какой-нибудь банк или дорогой отель.
Но именно на греческую скульптуру всегда обращают внимание, когда заходит речь о неповторимом превосходстве той эпохи. Формальная поначалу, она достигает в период между Писистратом и Периклом небывалой ранее естественности и раскрепощенности. Во времена Эхнатона египетская скульптура также пришла к реализму и раскованности, однако достигнутое тогда не идет ни в какое сравнение с той свободой, которую удалось выразить грекам.
Как принято теперь считать, большинство греческих изваяний были еще и раскрашены в различные цвета. Та неповторимо-прекрасная строгая белизна, которая поражает сейчас наше воображение, когда мы сталкиваемся с памятниками греческой скульптуры, словно бы облагородившая их прикосновением смерти и совершенства, на самом деле не являлась частью замысла художника. Руины греческих храмов также обладают неземной, только им присущей магией, которая, пожалуй, лучше воспринимается при лунном свете; несомненно, этого не было в их блистательной молодости.
О греческой живописи нам известно очень немного. Сохранились упоминания о шедеврах той эпохи, но ни один из них не уцелел до нашего времени. Мы можем судить о ней лишь в той мере, в какой ее традиции отразились и не успели выродиться в дни Римской империи. Образная живопись Помпеи и Геркуланума исполнена артистизма и жизнерадостности и несравнимо более естественна и реалистична, чем живопись Египта или Вавилона.

Глава двадцать вторая
ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ АЛЕКСАНДРА ВЕЛИКОГО
1. Филипп Македонский. 2. Убийство царя Филиппа.3. Первые завоевания Александра. 4. Поход Александра.
5. Был ли действительно Александр великим?
6. Преемники Александра.
7. Пергам — последнее прибежище греческой культуры.
8. Александр как предвестник мирового единства

1
Подлинный герой истории Александра Великого (356—323 до н. э.) — не столько Александр, сколько его отец Филипп. Автору произведения никогда не удается предстать перед зрителем в тех лучах славы, в которых предстает перед нами актер, исполнитель написанной им роли. Именно Филипп заложил основание и выковал оружие того величия, которого достиг его сын. Именно Филипп, по сути, начал персидский поход в последний год своей жизни.
Филипп Македонский, вне всякого сомнения, был одним из величайших монархов, которых когда-либо знал свет. Он был человеком невероятного интеллекта и способностей. Его мировоззрение было значительно шире представлений его времени. Филипп сделал Аристотеля своим другом; он, должно быть, обсуждал с ним те проекты организации подлинного знания, которые философу удалось позже реализовать благодаря денежной поддержке Александра. Филипп, насколько мы можем судить, был «единственным мужем, облеченным властью», который читал произведения Аристотеля. К нему Аристотель обращался, как обращаются к тому, кем восхищаются и кому доверяют. К Филиппу взывал Исократ — как к великому правителю, которому по силам избавить Грецию от беспорядков, объединить и облагородить греческое общество.
Во многих книгах утверждается, что Филипп был человеком большого цинизма, безудержно стремившимся к пороку. Правда, что на празднествах, как и все македоняне того времени, он мно-
го пил и иногда сильно напивался. Но, по-видимому, в те времена это считалось признаком дружеского расположения — пить на пирах, не зная меры. Прочие же обвинения не подтверждены ничем серьезным, тем более что мы узнаем о них только из нападок на Филиппа его непримиримых антагонистов — таких, как Демосфен (384—322 до н. э.), афинский демагог и оратор, человек, склонный к безответственной риторике. Можно процитировать одну-две его фразы, чтобы увидеть, куда мог завести Демосфена его патриотический гнев. В одной из «Филиппик», как называются его гневные обличения Филиппа, он дает волю своему негодованию:
«Филипп, человек, который не только не грек, но даже и общего ничего не имеет с греком — это даже не варвар из достойной страны — нет, это несносный мужлан из Македонии, страны, из которой у нас нет даже пристойного раба». И так далее, в том же духе. Мы знаем, что македоняне были арийским народом, который находился в ближайшем родстве с греками, и что Филипп, вероятно, был одним из самых высокообразованных людей своего времени. Но именно в таком духе писались сочинения, враждебные Филиппу.
Когда Филипп в 359 г. до н. э. стал царем Македонии, это было небольшое государство, не имевшее ни морского порта, ни значительных городов. Ее население состояло главным образом из сельских жителей, почти греков по языку и готовых к объединению с греками, но сохранивших больше нордических черт, чем народы, жившие южнее. Филипп превратил эту маленькую варварскую страну в великую державу. Он создал самую эффективную военную структуру, какую когда-либо знал древний мир, и ко времени своей смерти смог собрать большую часть Греции в единый союз государств под своим началом. Огромная проницательность Филиппа, способность видеть дальше представлений своего времени очевидна не столько по этим делам, сколько по тому, как тщательно он готовил сына продолжить политику, творцом которой был.
Филипп — один из немногих монархов в истории, который позаботился о том, чтобы воспитать себе преемника. Александр был в числе тех немногих правителей, которых с рождения готовили для Империи. Аристотель — лишь один из нескольких выдающихся наставников, которых выбрал для него его отец. Филипп вел свою политику с учетом того, что его сменит Александр, доверял сыну принимать самостоятельные решения в управлении государством с того времени, когда ему исполнилось шестнадцать. Александр под присмотром отца командовал конницей в сражении при Херонее. Его растили для власти — ничего для него не жалея и ничего от него не скрывая.
Каждому, кто знакомится с жизнеописанием Александра, очевидно, что он начал свой путь, уже обладая подготовкой и знани-
ями беспримерной для правителя ценности. Когда же он выходил за рамки здравого смысла, в котором был воспитан, то совершал поступки, порой чудовищные в своей глупости. Изъяны его характера восторжествовали над его воспитанием задолго до того, как он умер.
Филипп был царем старого образца, царем-вождем, первым среди равных, какими были цари древних ариев. Ядром армии, которую Филипп создал в Македонии, были пешие воины, а также всадники — знать, так называемые гетайры, или «товарищи царя». Македонцы в большинстве своем были земледельцами и охотниками, возможно, склонными к пьянству, однако готовыми к дисциплине и обладавшими настоящим бойцовским духом. И если народ был непритязателен, то жизнь при дворе отличалась разнообразием и широтой интересов. На протяжении нескольких поколений языком знати был аттический (афинский) диалект греческого языка, и двор был достаточно цивилизован, чтобы принимать и поддерживать таких выдающихся людей, как Еврипид, который умер в Македонии в 406 г. до н. э., и художник Зевксис (IV в. до н. э.). Более того, сам Филипп, прежде чем занять македонский трон, провел несколько лет в изгнании в Греции. Он обладал самым лучшим образованием, какое только могла дать Греция в то время.
Надо полагать, он был знаком и с идеей Исократа — идеей великого союза греческих полисов Европы для подчинения Востока. Филиппу было известно также, до какой степени неспособна афинская демократия из-за своего устройства и традиций воспользоваться теми возможностями, которые лежали перед ней. Ведь в таком случае пришлось бы с кем-то разделить эти возможности. Для афинян и спартанцев это означало бы допустить «множество чужеземцев» к преимуществам своего гражданства. Это означало бы снизойти до равенства и партнерства с македонянами — народом, из которого «у нас нет даже пристойного раба».
Не существовало иного способа, кроме революционного по своей сути политического действия, чтобы обеспечить необходимое для задуманного предприятия единство греков. Не миролюбие удерживало греков от этого опасного, но заманчивого начинания, а отсутствие у них политического единства. Ресурсы некоторых полисов были истощены постоянными междоусобицами, которые начинались по самым незначительным поводам и раздувались громогласными призывами демагов. Вспашка неких священных земель возле Дельф фокейцами, к примеру, послужила предлогом для кровопролитной Священной войны между Дельфийской амфиктионией и Фокидой.
Первые годы своего царствования Филипп посвятил подготовке и обучению армии. До этого большинство сражений в ми-
ре велось строем пеших воинов. На очень древних шумерских изображениях батальных сцен мы видим копейщиков в тесном порядке; между двумя такими противоборствующими линиями происходило основное сражение. Так сражались и отряды зулусов в XIX столетии.
Войска греков во времена Филиппа по-прежнему сражались таким же образом. Фиванская фаланга была строем пеших воинов-копейщиков; задние ряды просовывали свои более длинные копья между воинами передних рядов.
Подобный строй легко проходил через менее дисциплинированное войско, что противостояло ему. Конные лучники, конечно, могли нанести значительные потери пешему строю людей, и как только для войны стали использовать лошадей, всадники появились во всех армиях тех времен, как вспомогательные силы в основном ходе сражения. Читатель должен помнить, что в западном мире лошадей стали эффективно использовать для ведения войны лишь после ассирийцев и поначалу это были только колесничные упряжки. Колесницы на полном ходу мчались на строй пехоты и старались разрушить его. И если дисциплина пехоты была не очень прочна, им удавалось достичь назначенной цели. Сражения у Гомера — это сражения колесниц.
Только в последнем тысячелетии до нашей эры мы обнаруживаем, что воины-всадники (верховые, а не те, что сражались в колесницах) начинают играть самостоятельную роль в общей картине боя. Поначалу они, очевидно, сражались сами по себе, а не как единое целое. Каждый стремился лично выделиться в бою: так лидийцы сражались против Кира.
По-видимому, именно Филиппу принадлежит первенство в создании наступательной кавалерии. Он приказал «товарищам царя» тренироваться в нанесении массированных конных атак. И он укрепил свою фалангу, углубив ее строй до шестнадцати-двадцати рядов и вооружив людей в задних шеренгах более длинными, чем до того (до 6 метров), копьями. Македонская фаланга была попросту усиленным вариантом фиванской фаланги. Но ни одно из этих массовых пехотных образований не было достаточно гибким, чтобы выдержать саму по себе атаку с флангов или с тыла. Маневренность их была ограничена.
Поэтому и победы Филиппа, и его сына следовали одной общей схеме взаимодействия двух родов войск — конницы и пехоты. Фаланга наступала по центру и сдерживала основные силы противника; на одном или на обоих крыльях сражения атаковала конница, сметая конницу врага и устремляясь с флангов и тыла на вражескую пехоту, передние ряды которой уже были разрушены македонской фалангой. Боевой порядок неприятеля разваливался, и битва превращалась в резню. Когда у Александра
накопилось больше военного опыта, он прибавил к этой схеме еще и использование на поле боя катапульт, способных осыпать ряды неприятеля градом огромных камней. До этого катапульты использовались во время осады, но никогда — в полевых боях. Александру принадлежит первенство в изобретении «артподготовки».
Имея в руках обновленную и сильную армию, Филипп первым делом обратил внимание на север Македонии. Он осуществил походы в Иллирию, дошел до Дуная, а также распространил свою власть по балканскому побережью вплоть до Геллеспонта. Теперь в его владениях был и порт, Амфиполь, и прилегающие к нему золотоносные рудники. После еще нескольких фракийских походов Филипп полностью переключился на походы в южном направлении. Он воспользовался, как поводом, враждой Дельфийской амфиктионии со святотатцами-фокейцами, представ в этом конфликте в роли защитника религии эллинов.
Нужно учитывать, что среди греков существовала сильная партия, так называемая панэллинская партия, которая была настроена в пользу всегреческого лидерства Филиппа. Главным поборником панэллинского движения был Исократ. Афины, с другой стороны, возглавляли силы, оппозиционные Филиппу. Они не скрывали своей симпатии к Персии и даже посылали эмиссаров к Великому царю, чтобы предупредить его о той угрозе, которую представляет для него объединенная Греция. Не будем здесь вдаваться в подробности этого противостояния, затянувшегося на семнадцать лет. В 338 г. до н. э. долгая борьба между сепаратизмом и панэллинизмом подошла к решительной развязке — в сражении при Херонее Филипп нанес сокрушительное поражение Афинам и их союзникам. Он даровал Афинам мир на исключительно великодушных условиях; Филипп всегда был последователен в том, чтобы склонить на свою сторону этот неумолимый город. И в 338 г. до н. э. Коринфский общегреческий конгресс полисов признал его главнокомандующим в войне против Персии.
К этому времени Филиппу исполнилось сорок семь. Казалось, что мир лежит у его ног. Он превратил свою маленькую страну в ведущую державу греко-македонского союза. Это объединение должно было стать прелюдией к еще более значительному объединению Западного мира и Персидской империи в единую мировую державу всех известных тогда народов. Можно ли сомневаться, что у него была такая мечта?! Сочинения Исократа убеждают нас, что была. И кто сможет отрицать, что Филипп был в силах осуществить её? У него была вполне обоснованная надежда деятельно прожить еще хотя бы четверть века. В 336 г. до н. э. авангард его войска переправился через Геллеспонт в Азию...
Но Филиппу не суждено было возглавить свои основные силы. Он был убит.
Следует теперь сказать несколько слов о том, как выглядела домашняя жизнь царя Филиппа. На его жизни и жизни Александра оставила свой отпечаток личность неугомонной и жестокой женщины, Олимпиады, матери Александра.
Она была дочерью царя Эпира, страны на запад от Македонии, такой же «полугреческой», как и Македония. Она встретила Филиппа на одном из религиозных собраний на острове Самофракия. Плутарх утверждает, что это была женитьба по любви. Это говорит в пользу обвинений против Филиппа в том, что он, как и большинство людей, наделенных энергией и воображением, был склонен к неудержимым любовным порывам. Он женился на ней, когда уже был царем, и она родила ему Александра три года спустя.
Но очень скоро болезненный разрыв произошел в отношениях Филиппа и Олимпиады. Она ревновала его, но гораздо больше неприятностей приносила ее страсть к религиозным мистериям. Нам уже приходилось говорить о том, что под покровом прекрасной и сдержанной нордической религии греков страна полнилась религиозными культами более древними, темного характера — культами исконного населения, с тайными посвящениями, оргиастическими празднествами и зачастую с жестокими и непристойными ритуалами. Эта религия тьмы, эти обычаи женщин, крестьян и рабов дали Греции ее орфические культы, культы Диониса и Деметры; они пронизывают традиции Европы едва ли не до настоящего времени. Колдовство средневековья, с его использованием крови младенцев, частями плоти казненных преступников, заклинаниями и магическими кругами — не что иное, как сохранившиеся пережитки древних доарийских ритуалов.
Олимпиада была знатоком и фанатичным приверженцем всего этого. Плутарх упоминает, что она достигла значительной славы, используя для своих «благочестивых» занятий ручных змей. Змеи были повсюду в ее жилище, и не совсем ясно, вызывали ли они недовольство у Филиппа или религиозный трепет. Но бесспорно, что эти увлечения жены причиняли ему серьезные неудобства. Македоняне все еще находились на той здоровой стадии общественного развития, когда не приветствуется ни чрезмерная религиозность жен, ни их бесконтрольное поведение.
Острая неприязнь, существовавшая между матерью и отцом, видна во многих деталях дальнейшей биографии Александра. Олимпиада открыто завидовала завоеваниям Филиппа; она ненавидела его славу. Множество примеров указывает на то, что она изо всех сил старалась настроить сына против отца и полностью привязать его к себе. Сохранилась история (в «Жизнеописаниях» Плутарха), что «только лишь приходила весть о победах Филип-
па, о взятии города или успехе в каком-либо великом сражении, Александр никогда не выказывал своей радости, услышав ее». Напротив, в таких случаях он обычно говорил, обращаясь к своим товарищам по играм: «Все достанется одному лишь отцу, друзья, он не оставит на нашу долю ни одного великого деяния».
Если мальчик так сильно завидует своему отцу, нисколько не вдохновляясь его успехами, то такую зависть едва ли можно считать нормальной. Эти слова будут сохранять свою значимость на протяжении всей истории Филиппа и Александра.
Мы уже говорили о том, что Филипп однозначно считал своим преемником Александра, и о том, сколь велико было его желание оставить славу и власть своему сыну. Он был поглощен мыслями о том политическом устройстве, которое создавалось его руками, а мать Александра ничего не заботило, кроме собственного величия и славы. Олимпиада скрывала ненависть к мужу под маской материнской заботы, якобы беспокоясь о будущем сына. В 337 г. до н. э. Филипп, по обычаю царей тех времен, женился еще раз. Его второй женой стала местная уроженка, Клеопатра, «в которую он был страстно влюблен», и теперь Олимпиаду уже ничто не могло сдержать.
Плутарх приводит в биографии Александра описание той постыдной сцены, которая произошла на свадьбе Филиппа и Клеопатры. Во время праздничного пира было выпито много вина, и у Аттала, отца невесты, который «потерял разум от выпитого», вырвались слова, выдавшие общую неприязнь македонян к Олимпиаде и к Эпиру. Он надеется, сказал македонянин, что этот брак принесет Македонии подлинного наследника. Тогда Александр, не вынеся оскорбления, закричал: «Так кто же тогда я?» и швырнул свою чашу в Аттала. Взбешенный Филипп вскочил и, как пишет Плутарх, хотел вытащить меч и броситься на сына, но лишь покачнулся и упал. Александр, ослепленный гневом и ревностью, принялся насмехаться над отцом:
«Македоняне,— сказал он,— вот тот полководец, который собирается пройти от Европы до Азии! Да он не может дойти от одного стола до другого!»
Какая живая сцена — неуклюжее движение, вспыхнувшие лица, звенящий от гнева голос юноши! На следующий день Александр с матерью покинул Македонию — и Филипп не сделал ничего, чтобы удержать их. Олимпиада уехала к себе в Эпир, Александр отправился в Иллирию, откуда впоследствии Филипп убедил его вернуться.
Новые неприятности не заставили себя долго ждать. У Александра был слабоумный брат, Арридей, замуж за которого персидский наместник Карий хотел отдать свою дочь.
«Друзья Александра и его мать снова стали внушать ему подозрения, хотя и совершенно необоснованные, что такой благородной парой, и последующей за этим поддержкой, Филипп приготовил Арридею царский венец. Александр, обеспокоенный подозрениями, послал некоего Фессала, трагического актера, в Карию, предложив этому вельможе отвергнуть Ар-ридея, который был незаконнорожденным и к тому же не сполна разумен, а вместо этого породниться с законным наследником царства. Пиксодар был несказанно рад этому предложению. Но Филипп, лишь только проведал об этом, тут же отправился в покои Александра, взяв с собой Филоту, сына Пармениона, одного из наиболее близких его товарищей, и в его присутствии стал корить Александра, называя его человеком низменным, недостойным царства, раз он решил быть зятем карийцу, рабу царя варваров. Вместе с тем Филипп написал коринфянам, требуя, чтобы они заковали в цепи и прислали ему Фессала. Он выслал и некоторых других товарищей сына — Гарпала и Неарха, Эригия и Птолемея. Но Александр затем снова призвал их и принял с большими почестями».
Есть что-то очень трогательное в этой истории об отце, взывающем к благоразумию любимого сына, стараясь пробиться к нему сквозь паутину клеветы и домыслов, которыми опутано его воображение.
Филипп был убит на свадьбе своей дочери с ее дядей, царем Эпира и братом Олимпиады. Он шел в праздничной процессии, направлявшейся к театру, когда один из его телохранителей пронзил его мечом. Убийца приготовил лошадь для бегства, и ему удалось бы уйти, но нога лошади запуталась в лозе дикого винограда. Споткнувшись, она сбросила его, вскоре подоспели и преследователи...
Так в возрасте двадцати лет Александр стал царем Македонии и мог больше не беспокоиться о судьбе своего наследства.
Олимпиада вернулась в Македонию и могла считать себя полностью отомщенной. Говорят, она настаивала на таких же пышных похоронах убийцы, как и для Филиппа.
В Греции это событие вызвало нескрываемое ликование. Демосфен, когда эта новость дошла до него, появился в народном собрании Афин в лавровом венке, несмотря на то что всего семь дней миновало со дня смерти его собственной дочери.
Как бы Олимпиада не поступила с убийцей своего мужа, историки не сомневаются в том, какая участь постигла ее соперницу, Клеопатру. Как только Александру случилось отлучиться (ему сразу же пришлось заняться восстанием горцев), новорожденный ребенок Клеопатры был убит прямо в руках у матери, а затем и сама Клеопатра была задушена. Говорят, что это крайнее проявление женских эмоций потрясло Александра. Однако это не помешало ему оставить свою мать в Македонии и наделить ее весьма значительной властью. Олимпиада писала сыну письма, делилась своим мнением по политическим и религиозным вопросам, он же выказывал ей должное расположение, отправляя значительную часть захваченных на войне ценностей.
Нам важны эти детали потому, что без них невозможно понять историю. Огромный мир лежал между Индией и Адриатикой, готовый, как никогда прежде, к единству, к единому правлению. Государственное устройство Персидской империи, с ее дорогами, почтовыми станциями, ее всеобщим миром и процветанием, полностью созрело для того, чтобы на эту плодородную почву были привиты достижения греческой цивилизации. И вот мы узнаем, какого рода людям выпали эти невиданные возможности. Вот перед нами Филипп, выдающийся и благородный человек, и при этом пьяница, неспособный навести порядок у себя дома. Вот Александр, во многом значительно более одаренный, чем любой из его современников,— а также тщеславный, подозрительный и вспыльчивый, разум которого был беспощадно испорчен его матерью.
Мы постепенно начинаем представлять, каким может быть наш мир, какие перспективы ожидают человечество, если мы созреем для этих перспектив. Нас и Александра разделяют какие-то семьдесят поколений, а между нами и нашими предками, дикарями-охотниками, которые жарили свою еду на углях или просто ели ее сырой,— всего четыре или пять сотен поколений. Стоит только разбудить в любом из мужчин или женщин ревность и страх, разозлить или напоить — налитые кровью глаза пещерного человека будут смотреть на нас и сегодня. У нас есть письменность и образование, знание и сила, мы укротили диких животных и овладели молнией. Мы приручили и облагородили животных, но нам еще предстоит приручить и облагородить самих себя.
С самого начала своего правления Александр показал, как хорошо он впитал замыслы своего отца и как велики его собственные способности. Для рассказа о том, как прошла его жизнь, понадобится карта известного тогда мира. Поначалу, получив заверения Греции, что именно он остается главнокомандующим объединенных греческих сил, Александр прошел через Фракию к Дунаю, переправился через эту реку и сжег скифскую деревню. Он стал вторым из великих правителей, который вторгся на скифские земли за Дунаем. Затем он снова пересек Дунай, пошел на запад и вернулся в Македонию через Иллирию. К этому времени восстали Фивы, и свой следующий удар он нанес в Греции.
Фивы, конечно же не поддержанные Афинами, были взяты штурмом и разграблены. С захваченным городом Александр обошелся с крайней жестокостью. Все дома, кроме храма и дома поэта Пиндара, были снесены, а тридцать тысяч жителей проданы в рабство. Вся Греция содрогнулась в страхе, и Александр мог свободно начинать персидскую кампанию.
Разрушение Фив выдает склонность нового вершителя судеб мира к приступам неконтролируемой жестокости. Слишком тяжел был этот удар, чтобы легко от него оправиться. Совершить такой поступок мог только варвар. Если стремление к бунту и было подавлено, то в той же степени — и стремление к сотрудничеству. На время греческие города занимают бездеятельную позицию, не вмешиваясь и не помогая Александру. Они не дали ему своих кораблей, что немало затруднило отправку его войск в Азию.
У Плутарха мы находим историю о резне в Фивах: об одном из македонских командиров и фиванской женщине. Случившееся якобы свидетельствует в пользу Александра, но на деле показывает, насколько конфликтовали между собой здоровая и безумная стороны его личности. Этот воин, вместе с остальными, предавался разграблению города. Ворвавшись в дом к одной женщине, нанеся ей непередаваемые словами оскорбления, он, наконец, стал допытываться, не припрятала ли она где-нибудь золота или серебра. Та отвечала, что все свои богатства она бросила в колодец, провела его к нему, а когда солдат нагнулся, чтобы заглянуть в колодец, внезапно толкнула его и убила, бросая вниз тяжелые камни. Солдаты, занимавшиеся грабежом вместе со своим предводителем, схватили и повели ее прямиком на суд к Александру.
Перед царем она держалась с не меньшим хладнокровием и достоинством. К тому времени разрушительный импульс, который спровоцировал это массовое злодеяние, уже ослабел, так что Александр не только освободил фиванку, но даже вернул ей семью и имущество. Плутарх объясняет это великодушием Александра. Но здесь все обстоит сложнее. Именно Александр потерял рассудок, полностью ограбил и поработил Фивы. Тот недалекий македонянин, свалившийся в колодец, лишь выполнял приказ своего царя, предаваясь грабежу и насилию. Но разве, будучи в здравом рассудке, командир приказывает сначала творить расправу, а затем награждает того, кто убил исполнителя этого приказа?! Незначительный проблеск раскаяния в случае с этой женщиной, весь облик которой, надо думать, был исполнен трагического достоинства и красоты,— слабое оправдание уничтожения целого города.
Безумие Олимпиады сочеталось в Александре со здравым умом Филиппа и Аристотеля. Все случившееся в Фивах, очевидно, стало серьезным потрясением для рассудка Александра. Впоследствии, если ему приходилось встречать фиванцев, он старался оказывать им особые почести. Нужно отдать ему должное, призрак Фив неотступно следовал за ним.
Однако воспоминания о Фивах не спасли три других города от подобной участи. Он приказал разрушить Тир, Газу и еще один город в Индии, где во время штурма его в честном поединке сбили с ног и ранили. Здесь Александр не оставил в живых ни одной Души, не пощадил даже детей. Должно быть, он очень сильно испугался, раз решил так жестоко отомстить.
В начале войны на стороне персов было значительное преимущество — они были хозяевами на море. Корабли афинян и их союзников беспомощно сновали от острова к острову. Александру, чтобы попасть в Азию, пришлось идти в обход и переправ-
ляться через Геллеспонт. Но, слишком углубившись на территорию Персидской империи, он рисковал оказаться полностью отрезанным от своих тылов. Его первой задачей было, следовательно, лишить противника превосходства на море, а это можно было сделать, пройдя вдоль побережья Малой Азии, захватывая один за другим порты, пока морские опорные пункты персов не оказались бы в его руках.
Если бы персы избегали сражений и пытались, насколько возможно, растянуть его коммуникации, они, возможно, смогли бы его разгромить. Но персы поступили иначе. Персидская армия, численно не намного превосходившая македонскую, дала бой на берегу реки Граник (334 г. до н.э.) и была разбита. Теперь Александр смог без помех взять Сарды, Эфес, Милет и после упорной осады — Галикарнас. При этом персидский флот все время угрожал ему с правого фланга, но так и не смог ничего предпринять.
В 333 г. до н. э., продолжая свои атаки на морские базы персов, Александр прошел вдоль малоазийского побережья, вплоть до залива, который сейчас называется Александретта (Искендерун). Огромная персидская армия, которой командовал сам царь Дарий III, находилась в Сирии на большой равнине, отделенной горами от побережья, где пролегал маршрут армии македонян. Александр успел сблизиться со своим противником, прежде чем ему или персам стало ясно, что их войска находятся рядом. Разведка, очевидно, была одинаково плохо поставлена как у персов, так и у греков.
Воинство персов была огромным, многолюдным, плохо организованным сборищем солдат, вьючных животных, обоза и так далее. Дария, к примеру, сопровождал его гарем, при нем было великое множество рабов, музыкантов, танцовщиц и поваров. Многие из персидских военачальников везли с собой свои семьи, чтобы те могли посмотреть, как будет идти охота на пришельцев-македонян.
Воинов для этой армии набирали из всех провинций Персидской империи. У них не было ни опыта совместных действий, ни единого плана. Увлекшись замыслом отрезать Александра от Греции, Дарий двинул это несметное войско через горы к морю. Ему посчастливилось перейти через горные проходы, не встретив сопротивления, и он расположился лагерем на Исской равнине между горами и берегом.
Там Александр развернул свои боевые порядки и ударил по войскам Дария (333 г. до н. э.). Кавалерийская атака и фаланга вдребезги разнесли его наспех сколоченное воинство, как камень разбивает бутылку. Его разгром был полным. Дарию удалось выбраться из своей боевой колесницы — далеко не самого современного на тот момент военного средства — и спасаться верхом, оставив даже свой гарем в руках Александра.
Все, что нам известно об Александре после этой битвы, показывает его с самой лучшей стороны. Он был сдержан и великодушен. С персидскими царевнами он обошелся предельно учтиво. И эта победа не вскружила ему голову: он продолжал неукоснительно следовать намеченному плану. Александр не стал преследовать Да-рия и позволил ему бежать в Сирию, а сам продолжил свой поход на морские базы персов — на финикийские города Тир и Сидон.
Сидон сдался ему без боя, Тир оказал сопротивление.
Именно осада и взятие Тира более чем что-либо еще свидетельствуют о великом полководческом таланте Александра. Македонскую армию создал его отец, но сам Филипп никогда не был особо успешен в осаде городов. Александр еще шестнадцатилетним юношей видел, как укрепленный город Византии на Босфоре отразил приступ его отца. Теперь же Александр был один на один с городом, который славился своей неприступностью и выдерживал одну осаду за другой,— с городом, который Навуходоносор Великий не мог взять четырнадцать лет. В том, что касалось удерживания осад, семитские народы держали пальму первенства.
Тир в те времена располагался на острове в километре от берега, а его флот еще не знал поражений. Но Александр многому сумел научиться во время взятия укреплений Галикарнаса. Он привлек к планированию и подготовке осады механиков Кипра и Финикии. На его сторону перешел и сидонский флот. Позднее царь Кипра прибыл к нему со ста двадцатью кораблями, которые дали ему полное преимущество на море. В дополнение к этому великий Карфаген, то ли рассчитывая на силы города-матери, то ли в знак неповиновения и к тому же связанный собственной войной в Сицилии, не прислал Тиру помощи.
Александр начал с того, что соорудил насыпь от материка к острову. Эта дамба сохранилась и до наших дней. Когда насыпь подошла вплотную к стенам Тира, он окружил их своими осадными башнями и стенобитными орудиями. Напротив стен стали на якорь корабли, на которых также были возведены башни и тараны. Жители Тира пытались поджечь брандерами (судами, начиненными взрывчаткой) корабли этой объединенной флотилии и отваживались на вылазки из двух своих гаваней. Но во время одной из таких вылазок, намереваясь атаковать кипрские корабли, они сами попали в ловушку и сильно пострадали. Множество их кораблей было протаранено, одну большую галеру с пятью рядами весел и одну с четырьмя сразу же взяли на абордаж. Наконец, в крепостной стене удалось пробить брешь, и македоняне, высыпавшие из трюмов кораблей, ринулись на штурм города.
Эта осада продолжалась семь месяцев. Газа продержалась два. Взятие каждого города сопровождалось резней, грабежом и продажей тех, кто остался в живых, в рабство. К концу 332 г. до н. э.
Александру покорился и Египет, и теперь его владычество на море было безоговорочным. Греция, все это время колебавшаяся, какую политику ей избрать, решила, наконец, что ее место на стороне Александра. Совет греческих полисов в Коринфе присудил вручить своему «предводителю» золотой венец победителя. С этого времени греки были с македонянами.
На сторону македонян стали и египтяне. Но они с самого начала были на стороне Александра. Египет провел под персидским владычеством почти двести лет, и приход Александра для них означал только смену хозяев; но в целом это была перемена в лучшую сторону. Вся страна сдалась, не оказав никакого сопротивления. Александр с величайшим почтением отнесся к верованиям египтян. Он не стал разворачивать мумий, как Камбиз, не позволял себе никаких вольностей с Аписом, священным быком Мемфиса. Здесь, среди величественных храмов, Александр соприкоснулся с мистической и иррациональной религиозностью, которая напомнила ему о таинствах его матери, оставивших неизгладимый отпечаток на его детстве. Все четыре месяца, что он провел в Египте, продолжались его заигрывания с религией египтян.
Не будем забывать, что он был еще очень молод и к тому же его разделенный разум не знал покоя. Крепкое физическое здоровье, склонность к физическим упражнениям, занятиям военным делом и рассудительность, унаследованные им от отца, сделали его великим воином; учение Аристотеля привило ему живой интерес и склонность к знанию. Он разрушил Тир, но в Египте, в дельте Нила, основал Александрию — новый город, взявший на себя роль этого древнего торгового центра. На север от Тира, возле Исса, он основал второй порт, Александретту (Искендерун). Оба эти города процветают и в наши дни, а Александрия одно время, вероятно, была самым большим городом мира. Из этого следует, что место для городов выбиралось со знанием дела.
Но Александру также была присуща впечатлительность и эмоциональная неустойчивость его матери, и с его созидательной работой уживались самые невероятные затеи на религиозной почве. Его разум оказался покорен богами Египта. Александр проделал путь в четыреста миль к отдаленному оазису, где находился оракул Амона. Ему страстно хотелось развеять свои сомнения — кто же в действительности был его настоящий отец? Воображение Александра разожгли намеки и туманные речи его матери о некой тайне, с которой связано его появление на свет. Разве мог Филипп Македонский, простой смертный, на самом деле быть его отцом?!
На протяжении почти четырех столетий Египет оставался страной, с политической точки зрения, ничтожной. Им правили то эфиопы, то ассирийцы с вавилонянами и, наконец, персы.
По мере того как унижения реального мира становились все нестерпимее, их прошлое, мир их былого величия все больше значил в глазах египтян. Самоуверенная религиозная пропаганда, словно прорвавшийся гнойник, черпает свои силы в подобном человеческом унижении. Побежденному всегда есть, чем ответить торжествующему победителю: «Твои победы — ничто перед величием подлинных богов».
Так вышло и с сыном Филиппа Македонского, предводителем похода, повелителем Греции. Древняя страна заставила его почувствовать собственную незначительность перед величием гигантских храмов. Вдобавок болезненное сочетание нормальных для каждого молодого человека амбиций бросалось в глаза каждому, кто хотел сыграть на этом с выгодой для себя. С какой, должно быть, благодарностью Александр открыл, что он не просто смертный, добившийся успеха, не один из заурядных современников-греков. Нет, он древнего и божественного происхождения, сын бога, бога-фараона, сын Амона-Ра!
Нельзя сказать, чтобы молодой человек поверил в это безоговорочно. У него бывали и более здоровые периоды, когда все происшедшее воспринималось почти как розыгрыш. В компании македонян и греков его божественное происхождение казалось ему самому сомнительным. Если вдруг случалось в такой момент услышать раскаты грома, насмешник Аристарх обычно спрашивал его: «Не хочешь ли и ты сделать нечто подобное, о, сын Зевса?» Но эта безумная идея все же закрепилась с той поры у него в сознании, чтобы под воздействием вина или лести снова и снова вспыхивать с новой силой.
Следующей весной (331 г. до н. э.) он вернулся в Тир и направился в Ассирию, оставив Сирийскую пустыню по правую сторону от себя. Возле руин забытой Ниневии он встретил огромную персидскую армию, которая ожидала его, восстанавливаясь после сражения при Иссе. Это снова было огромное сборище разнородных отрядов, и главную ставку персы опять делали на использование своего устаревшего оружия — боевых колесниц. Их в войске Дария насчитывалось около двух сотен. Каждая колесница была оснащена серпами, прикрепленными к колесам, оси и корпусу колесницы. Насколько мы можем судить, такая колесница приводилась в движение упряжкой из четырех лошадей. Было очевидно, что колесницу легко вывести из строя, если хотя бы одна из лошадей будет ранена дротиком или стрелой.
Против нарушенного строя пехоты или беспорядочной свалки, где каждый сражается сам за себя, подобное оружие было бы превосходным, но Дарий начал сражение, направив колесницы на кавалерию и легкую пехоту. Только немногим из этих колесниц удалось дойти до рядов македонян. Те же, которым это уда-
лось, были с легкостью отброшены или опрокинуты; для того чтобы сберечь строй, на выбранной македонянами позиции было достаточно места для маневра. Хорошо обученные македоняне по диагонали прошли через персидские ряды, не потеряв при этом свой порядок. Персы, следуя за этим движением на фланг, открыли бреши в своем строю. Внезапно натренированная македонская конница устремилась в один из этих разрывов и смела центр персидского войска. Немедленно за этим последовала атака македонской пехоты. Центр и левое крыло персов оказались смяты.
Какое-то время легкая кавалерия правого фланга персов успешно теснила левый фланг Александра, но лишь для того, чтобы быть разорванной в клочья конницей из Фессалии, которая к этому времени почти не уступала своему македонскому образцу.
Персидское воинство утратило всякое сходство с армией. Оно превратилось в несметное множество бегущих людей, даже не пытавшихся сгруппироваться. Сквозь пыль и толпы спасавшихся бегством персов проносились победители, разя направо и налево, пока ночь не остановила побоище. Дарий бежал одним из первых.
Таким было сражение у Гавгамел. Оно произошло 1 октября 331 г. до н. э. — мы знаем точную дату, потому что спустя одиннадцать дней после него прорицателей, как персов, так и греков, сильно обеспокоило случившееся лунное затмение.
Дарий бежал на север в страну мидян. Александр вошел в Вавилон.
Древний город Хаммурапи (правившего семнадцатью веками ранее), Навуходоносора Великого и Набонида, в отличие от Ниневии, процветал и не утратил своего былого значения. Как и египтян, вавилонян не слишком волновал переход власти от персов к македонянам. Храм Бела-Мардука лежал в руинах, теперь это была каменоломня, которую разбирали по камню на новые постройки. Но традиция халдейских жрецов все еще была жива, и Александр пообещал отстроить здание.
Затем он направился в Сузы, когда-то главный город исчезнувших и забытых эламитов, а теперь персидскую столицу.
Следующая остановка была в Персеполе — там, в разгар пьяного разгула, Александр сжег дотла огромный дворец Царя царей. Позднее он объявил, что это была греческая месть за сожжение Афин Ксерксом.
Так начинался новый этап в истории Александра. Следующие семь лет он странствовал с армией, состоявшей в основном из македонян, по северным и восточным окраинам известного тог-
да мира. Поначалу это было преследованием Дария. Но чем это стало после? Было ли это систематическим исследованием мира, который он намеревался сплотить в один великий порядок, или это было погоней за тенью? Его солдаты и приближенные были убеждены во втором и, наконец, остановили этот поход — уже за пределами Инда. Если посмотреть на карту, становится ясно, что это была охота за тенью — бесцельная, ведущая в никуда.
Правление Дария вскоре подошло к своему скорбному завершению. После сражения у Гавгамел его собственные военачальники восстали против слабости и беспомощности своего царя. Они насильно увезли его с собой, несмотря на желание Дария сдаться на милость победителя. Своим предводителем они выбрали Бесса, сатрапа Бактрии. Итогом стало отчаянное преследование каравана, в котором держали плененного Царя царей.
С рассветом, после преследования, продолжавшегося всю ночь, вдалеке показался караван. Погоня превратилась в стремительный рывок. Бесс и его сообщники бросили поклажу и женщин; они избавились и еще от одной помехи. Возле пруда, в стороне от дороги один из македонских солдат обнаружил брошенную повозку, запряженную мулами. В ней лежал Дарий, со свежими кровоточащими ранами, умирающий от потери крови. Он отказался последовать за Бессом, отказался сесть верхом на лошадь, которую подвели ему. После этого его приближенные пронзили его в нескольких местах копьями и так бросили умирать. Дарий попросил у своих преследователей воды. Что еще он мог сказать, мы не знаем. Историки сочинили за него совершенно немыслимую предсмертную речь. Но на самом деле он, вероятно, мало что мог сказать.
Когда вскоре после рассвета подъехал Александр, Дарий был уже мертв...
Для того, кто пишет всемирную историю, маршрут походов Александра представляет отдельный интерес, связанный не только с тем, что они проливают свет на особенности его характера. Так же, как кампания Дария I приподняла занавес за пределами Греции и Македонии и показала нам фрагменты того молчаливого северного фона, на котором развивалась история ранних, оставивших по себе память цивилизаций,— так теперь кампания Александра приводит нас в регионы, о которых в ту пору не существовало никаких достоверных сведений.
Мы узнаем, что это были не пустынные регионы, а земли, где кипела своя неповторимая жизнь.
Александр прошел до каспийских берегов, откуда затем проследовал на восток через ту местность, которая теперь называется Западный Туркестан. Он основал город, известный ныне как Герат; отсюда он пошел на север к Кабулу и к нынешнему Самар-
канду, в горы Центрального Туркестана. Он возвращался по южному пути и прошел в Индию через Хайберский перевал. В верховьях Инда он дал сражение — ему противостоял один из индийских раджей, Пор, отличавшийся очень высоким ростом и благородством. Македонской коннице пришлось иметь дело с армией, у которой были боевые слоны, но и в этот раз победа была за македонянами.
Возможно, Александр так и пробивался бы все дальше на восток, через пустыни и джунгли, к долине Ганга, но его войска отказались идти дальше. Если бы это не произошло, Александр так бы и шел вперед, пока не затерялся бы где-нибудь на востоке. Но его заставили повернуть обратно.
Александр построил флот и спустился к устью Инда. Там он разделил свои силы. Основные части он повел вдоль пустынного побережья к Персидскому заливу. На пути македоняне столкнулись со страшным зноем, голодом и жаждой: многих людей они потеряли из-за нехватки питьевой воды. Флот следовал за Александром по морю и воссоединился с основными силами у входа в Персидский залив.
На протяжении этого шестилетнего похода Александр давал сражения, покорял многие неизвестные народы и основывал города. Он увидел мертвое тело Дария в июне 330 г. до н. э., а вернулся в Сузы в 324 г. до н. э. В империи, которую он оставил, углубившись в Индию, воцарился хаос. Провинциальные сатрапы собирали свои собственные армии, Бактрия и Мидия восстали, Олимпиада сделала невозможным какое-либо действенное управление Македонией. Гарпал, царский казначей, бежал, прихватив все, что можно было унести из царской сокровищницы, и направился в Грецию, подкупая всех на своем пути. Говорят, кое-что из этих денег перепало и Демосфену.
Но прежде чем мы перейдем к завершающей главе истории Александра, нужно сказать несколько слов о тех северных регионах, через которые ему довелось пройти. Все эти земли, от Дуная через всю Южную Россию и до Восточно-Каспийского региона, вплоть до горного массива Памира, населяли родственные племена и народы, находившиеся примерно на одной стадии развития и по большей части арийские по языку и нордические по происхождению. У них было мало городов — в основном они вели кочевой образ жизни. Временами они оседали и переходили к возделыванию земли. Конечно, в Центральной Азии происходило смешение арийских племен с монголоидными, но монголоидные племена в те времена еще не были преобладающими в этих местах.
Последние десять тысяч лет в этой части света происходил обширный процесс пересыхания и подъема земель. До этого времени здесь, возможно, существовал постоянный водный барьер

между бассейном Оби и Аралокаспийским регионом. По мере его пересыхания и по мере того, как болотистая земля превращалась в лесостепь, здесь постепенно встречались и смешивались нордические кочевники с запада и монголоидные кочевники с востока. Очевидно, что на этих великих пространствах скапливалось великое множество самых разных кочевых народов и племен. Они не старались держаться тех земель, на которых кочевали. Их жилищем были шатры и крытые повозки, а не дома. Непродолжительный плодородный период или приостановка межплеменных столкновений при сильном вожде — и эти племена значительно прибавляли в численности. Затем двух-трех тяжелых лет бывало достаточно, чтобы вся эта масса людей снова снималась с места в поисках пропитания.
Еще до зари письменной истории в этом регионе между Дунаем и Китаем постоянно скапливались огромные массы людей. И с таким же постоянством, как дождливая туча проливается дождем, из этого региона обрушивались шквалы нашествий кочевников на запад и на восток. Словно грозовая туча над мирным ландшафтом, этот регион постоянно грозил все новыми и новыми осадками — нашествиями. Мы уже обращали внимание, как упорно, словно моросящий дождь, кельтские племена пробивались на запад, как италийцы, греки и их сородичи — фригийцы и македоняне переселялись на юг. Мы видели также и киммерийцев, которые, как неожиданный ураган, обрушились на Малую Азию; как скифы, мидяне и персы хлынули на юг; мы видели и арийское наводнение в Индии. Примерно за столетие до Александра произошло новое вторжение кельтских племен в Италию, которые осели в долине реки По.
Эти различные народы вышли из тени своей северной прародины на свет истории, а степной резервуар тем временем продолжал копить силы для новых осадков.
Поход Александра в Центральную Азию открыл для нас новые, прежде не встречавшиеся нам имена: парфян, народ всадников, вооруженных луками, которым суждено было сыграть важную роль в истории через столетие-другое, и бактрийцев, разводивших верблюдов в своей пустынной стране. Повсюду войскам Александра встречались арийские народы. О существовании диких монголоидных племен к северо-востоку они даже не подозревали. Никто и вообразить не мог, что существует еще одна подобная «туча» за землями скифов и их сородичей, которая в свое время принесет новую грозу — новые набеги кочевников на запад и на юг, которые увлекут за собой встретившихся на их пути скифов с родственными им народами. О существовании гуннов знали только китайцы; ни в западном Туркестане, ни где-либо еще в Центральной Азии не было ни тюрков, ни татар.
Этот взгляд на положение дел в западном Туркестане IV в. до н. э. — один из наиболее интересных результатов похода Александра. Другой — это его рейд через Пенджаб. С точки зрения рассказчика историй, любопытно предположить, что бы произошло, если бы он вошел в долину Ганга. Как следствие в нашем распоряжении были бы независимые сведения греческих авторов о том, как выглядела жизнь в древней Бенгалии. Впрочем, на эту тему существует значительная литература на различных языках Индии, которая повествует об индийской истории и жизни индийского общества, ее только нужно сделать доступной европейскому читателю.
Шесть лет продолжалось бесспорное владычество Александра над Персидским царством. Ему уже исполнился тридцать один год. За эти шесть лет им было создано очень мало нового. Александр особенно не вмешивался в управление персидскими провинциями, назначая только новых сатрапов или сохраняя прежних. Дороги, порты, организация жизни империи в целом оставались теми же, что и при Кире, его великом предшественнике. В Египте Александр всего лишь поменял прежних наместников на новых. В Индии он нанес поражение Пору, но тот сохранил свое царство, разве что именовался теперь у греков сатрапом.
Александр, правда, основал несколько городов, и некоторым из них суждено было стать великими городами. Только Александрии он основал семнадцать. Названия многих из них со временем изменились на другие: Кандагар (Искендер) и Секундерабад. Но он разрушил Тир, а с ним и безопасность морских путей, которые вели прежде в главные морские ворота Месопотамии.
Историки говорят, что Восток был эллинизирован Александром. Но Вавилония и Египет и до его походов имели самые тесные отношения с греческим миром. Александр не был причиной эллинизации, он был ее составной частью. Какое-то время весь этот конгломерат государств, от Адриатики до Инда, находился под единым правлением; в этом ему удалось воплотить в жизнь мечты Исократа и Филиппа, своего отца. Но было ли суждено созданному им единству стать долговременным и прочным или, как уже бывало, остаться блистательным, но недолговечным пустоцветом?
Александр не прокладывал дорог, не создавал надежных морских коммуникаций. Было бы несправедливо обвинять его в том, что он не занялся созданием общей культуры. В те времена еще никто не представлял, что империи должны быть сцементированы общей культурой. Но он не окружил себя группой искусных
политиков, не думал он и о преемнике. Он не создал никакой традиции — ничего, кроме легенды вокруг своего имени. Представить, что мир будет жить, как жил, и после него, и не будет жить одними лишь разговорами о его величии,— было выше его умственных возможностей. Он был все еще молод, это правда. Но еще до того, как Филиппу исполнился тридцать один год, он уже думал о воспитании Александра.
Был ли вообще Александр государственным деятелем?
Некоторые ученые уверяют нас, что это так; что, возвратившись в Сузы, он планировал создание могущественной мировой империи, представляя ее не как покорение мира македонянами, но как объединение разнородных культур в единый сплав. По крайней мере, один из поступков Александра дает основания для этой версии. Он устроил грандиозное празднество — бракосочетание, в котором он и девяносто его военачальников и друзей взяли в жены лучших персидских невест. Сам он женился на дочери Дария, несмотря на то что у него уже была жена-азиатка, Роксана, дочь правителя Самарканда. Эта женитьба была превращена в пышное торжество. Кроме того, все из македонских солдат, кто женился на азиатках, а таких насчитывалось несколько тысяч, получили от своего царя щедрые подарки. Названо все это было «бракосочетанием Европы и Азии» — чтобы два континента объединились, как писал Плутарх, «в законном супружестве и в общности потомства».
Следующим шагом Александра стало обучение специально отобранной молодежи, отпрысков персидской знати и северян — бактрийцев, парфян и других, военной тактике и построению македонской фаланги и конницы. Было это также задумано для слияния Европы и Азии или же для того, чтобы избавиться от своих строптивых македонян? Те, во всяком случае, пришли именно к такому выводу и взбунтовались. Александру стоило немалых усилий, чтобы успокоить их и убедить принять участие в общем для македонян и персов празднестве. Историки в этой связи придумали для него долгую и витиеватую речь, но по сути он дал понять македонянам, что больше не задерживает их, если они хотят уйти. И не объяснил, как и за какие средства им возвращаться домой из Персии. Пошумев три дня, они уже просили его о прощении.
Вот еще один повод для вполне предметной дискуссии. В самом ли деле Александр планировал слияние народов или он просто увлекся помпой, созданием ореола божественности вокруг правителя — непременным атрибутом восточной монархии — и хотел избавиться от европейцев, для которых он был всего лишь царем-предводителем? Историкам — его современникам, и тем, кто жил чуть позднее, было известно многое об этой по-
следней альтернативе. Они в один голос утверждают, что Александр отличался исключительным тщеславием. Из их рассказов мы узнаем, как он начал надевать мантии и тиару персидского монарха. «Поначалу он выходил в таком облачении только перед варварами и в узком кругу, но потом стал появляться так на виду у всех, когда принимался за рассмотрение дел». Впоследствии он стал требовать восточного поклонения и от своих друзей.
Не только это свидетельствует об огромном личном тщеславии Александра. Его рисованные и скульптурные изображения создавались довольно часто, и Александр всегда представал в образе прекрасного юноши, с чудесными локонами, откинутыми назад с широкого лба. До этого большинство мужчин носило бороду, но Александр, влюбленный в свою очаровательную молодость, не разделял этой моды. В тридцать два ему больше нравилось походить на мальчика: он брил лицо, и тем установил новую моду в Греции и Италии, которая сохранялась и много столетий спустя.
Последние годы жизни Александра изобилуют историями о его жестокости и тщеславии. Он прислушался к наговорам на Филоту, сына Пармениона, одного из самых доверенных своих военачальников. Говорили, что Филота хвастался одной женщине, своей любовнице, что Александр — просто мальчишка, что если бы не такие люди, как он и его отец, то не было бы никакого завоевания Персии, и далее, в том же духе. В этом доносе была определенная доля правды. Женщину привели к Александру, и он выслушал ее признания. Впоследствии Филота был обвинен без веских доказательств в организации заговора, подвергнут пыткам и казнен.
Затем Александр позаботился и о Парменионе, двое других сыновей которого погибли за него в сражениях. Он отправил своих приспешников прикончить старика, прежде чем тот узнает о смерти сына! А ведь Парменион был одним из наиболее доверенных военачальников Филиппа, именно Парменион вел македонские войска в Азию перед тем, как убили Филиппа.
В том, что в основе этой истории лежат подлинные события, нет никаких сомнений, как и в обстоятельствах казни Каллисфена, племянника Аристотеля. Тот не захотел воздавать божественные почести Александру и «всем своим видом показывал, что он отвергает тиранию, в то время как другие молодые люди следовали за Александром, как если бы он был одним свободным из многих тысяч».
В одном ряду с подобными инцидентами очень показательная история о том, как в пьяной ссоре был убит Клит. Монарх и его приближенные предавались усиленному пьянству, и выпитое развязало им языки. Шумные и несдержанные разговоры состояли главным образом в выражении лести в адрес «молодого бога» и злословии Филиппа, и все эти речи Александр принимал
с довольной улыбкой. Это пьяное самодовольство вызвало раздражение у македонян, участвовавших в попойке, и Клит, молочный брат Александра, не выдержал. Он стал с горячностью укорять Александра в том, что тот променял своего отца Филиппа на Аммона и что на его пирах нет места свободному человеку, только рабам и варварам. Началась шумная перепалка, и чтобы уберечь Клита от неприятностей, друзья вытолкали его из пиршественного зала. Но Клит был настолько пьян, что уже не отдавал себе отчета в своих действиях. Он решил вернуться через другой вход, и все услышали, как он, приближаясь, цитирует Еврипида «грубым и непочтительным тоном»:
«Вот каковы обычаи у вас? Так, Греция, ты чтишь
Своих героев? На все, что завоевано мечами тысяч,
Лишь один заявит право?»
При этих словах Александр выхватил копье у одного из стражников и пронзил Клита, когда тот откинул занавес, чтобы войти в зал...
Не остается ничего, кроме как поверить, что такой и была атмосфера, в которой проходила жизнь молодого покорителя мира. Тогда история о неистовой и безжалостной демонстрации скорби по одному из ближайших друзей и соратников, Гефестиону, не может быть полностью выдуманной. Если эта история правдива или отчасти правдива, она свидетельствует о разуме, утратившем равновесие и полностью поглощенном личными переживаниями. Для него империя была не более чем средством для эгоизма и выставления напоказ своих эмоций, а ее ресурсы — материалом для причуд того сорта «великодушия», при котором до нитки обирают тысячи людей, чтобы добиться восхищения у одного потрясенного поклонника.
Заболевшему Гефестиону была предписана строгая диета, но пока его врач был в театре, он съел жареную дичь и выпил бутыль охлажденного вина, после чего и умер. Горе Александра не знало границ, и о том, что царь скорбит, должна была узнать вся империя. Александр утратил последнюю каплю разума,— о чем говорит хотя бы то, что он приказал распять врача! Кроме того, приказано было остричь гривы всех мулов и лошадей в Персии и снести зубцы на крепостных стенах у всех близлежащих городов. На долгое время он запретил музыку в своем лагере, а захватив несколько деревень народа коссеев, распорядился убить всех взрослых в качестве жертвоприношения на могиле Гефестиона. На погребальные торжества он выделил ни больше ни меньше десять тысяч талантов. Для тех времен это была огромная сумма. Ничто из этих поступков не прибавило славы Гефестиону, но зато потрясенный мир увидел, что это такое, когда скорбит Александр.
Пусть эта последняя история или одна из подобных ей окажется выдумкой, искажением или преувеличениям. Говорят они об одном и том же.
В июне 323г. до н.э. в Вавилоне, после очередной попойки, на Александра напала лихорадка, ему стало плохо, и он вскоре умер. Александру было всего тридцать три года от роду. И тотчас же мировая империя, которую он завоевал и держал в руках, как ребенок, который схватил и не выпускает из рук дорогую вазу, пала и разбилась на куски.
Единый мировой порядок, каким бы он ни рисовался в воображении людей, стал невозможен с его смертью. Далее последовала совершенно варварская история автократии и неразберихи. Провинциальные правители взяли власть в свои руки. За несколько лет погибла вся семья Александра. Его жена — дочь бактрийского царя Роксана — поспешила устранить свою соперницу, дочь Дария. Роксана вскоре после смерти мужа родила ему сына, которого также назвали Александром. Прошло несколько лет, и он был убит вместе с Роксаной в 309 г. до н. э. Геркулес, другой и единственный оставшийся в живых сын Александра, также был убит. Эта же участь ждала и Арридея, его слабоумного единокровного брата. Плутарх повествует о последнем непродолжительном периоде, когда Олимпиада еще была у власти в Македонии, обвиняя то одного, то другого из приближенных Александра в том, что они его отравили. Многих в своей слепой ярости она приказала убить. Она повелела извлечь из могил тела некоторых из тех, кто входил в круг Александра, но вряд ли удалось таким способом пролить свет на причину его смерти. Олимпиада была убита в Македонии друзьями тех, кто был казнен по ее приказу (316 г. до н. э.).
На фоне этой преступной неразберихи впоследствии обозначились три ведущие фигуры. Большая часть прежней Персидской империи, от Инда на западе и почти до пределов Лидии на востоке, отошла к одному из полководцев Александра, Селевку, который основал новую династию, династию Селевкидов. Македония досталась другому македонскому полководцу, Антигону, и его потомкам. Третий македонец, Птолемей, завладел Египтом и, сделав Александрию своей столицей, добился значительного морского владычества, которое позволило ему также удерживать Кипр и большую часть побережья Финикии и Малой Азии.
Империи Птолемеев и Селевкидов просуществовали довольно значительное время. Возникшие в Малой Азии и на Бал-
канах государственные образования оказались менее устойчивыми. Две приведенные здесь карты помогут читателю почувствовать калейдоскопическую природу государственных границ в III в. до н. э.
Антигон потерпел поражение и был убит в битве при Ипсе (301 г. до н.э.), оставив после себя Лисимаха правителем Фракии и Кассандра в Македонии и Греции, правление которых оказалось столь же недолговечным. Более мелкие наместники кроили под себя еще меньшие государства.
Тем временем варвары снова получили полную свободу действий в ослабленном и разделенном цивилизованном мире, вторгаясь в него с запада и с востока. С запада пришли галлы, народ, близкородственный кельтам. Разоряя и грабя все на своем пути, они прошли через Македонию и Грецию до Дельф (279 г. до н. э.). Отделившиеся от них две группы пересекли Босфор и оказались в Малой Азии. Сначала они становились наемниками у местных правителей, а затем сами стали хозяевами тех земель, на которых осели. Добравшись почти до Таврских гор, они поселились на древней фригийской земле, обложив данью местное население. Эти фригийские галлы стали галатами, известными нам по Посланию св. апостола Павла.
Армения и южное побережье Черного моря также оказались охвачены круговоротом сменявшихся один за другим правителей. Цари с эллинистическими идеями появлялись в Каппадокии, в Вифинии и в Пергаме. С востока скифы, бактрийцы, парфяне стали переселяться на юго-запад...
В течение последующего времени эллинизированные греко-бактрийские государства приобретали все более азиатские черты. Во II столетии до н. э. греки — искатели приключений из Бактрии вторглись в северную Индию и основали там недолговечные государства — результат последнего броска греков на восток. Затем варварство, как занавес, снова опустилось на земли между западной цивилизацией и Индией.
Среди всех этих разрозненных обломков эллинистической империи нельзя не выделить одно небольшое царство, которое требует, по меньшей мере, чтобы ему посвятили отдельный раздел. Речь идет о Пергамском царстве. Впервые мы слышим об этом городе как о независимом центре во время конфликта, который завершился сражением при Ипсе. В то время, когда вихрь галльского вторжения захлестнул всю Малую Азию между 241 и 227 гг. до н. э. Пергам некоторое время платил галлам дань, однако ему
удалось сберечь свою независимость. И, наконец, при царе Аттале I (правил с 241 по 197 до н. э.) Пергам отказался платить дань и разбил галлов в двух решающих сражениях.
На протяжении более чем столетия с той поры Пергам оставался свободным и был в этот период, вероятно, самым высокоразвитым государством в мире. На холме Акрополя был возведен роскошный архитектурный ансамбль: дворцы, храмы, музей и библиотека, не уступающие александрийским, о которых мы впоследствии расскажем, и, возможно, самые первые в мире. При правителях Пергама получило новый расцвет греческое искусство. Остатки алтаря в храме Зевса и статуи сражающихся и умирающих галлов, которые были сделаны в Пергаме, бесспорно, принадлежат к художественной сокровищнице человечества.
Вскоре, как мы расскажем позднее, влияние новой силы стало ощущаться в Восточном Средиземноморье — Римской республике, благосклонно настроенной к греческой цивилизации и к Греции. В этой силе эллинистические государства Пергама и Родоса обрели полезного союзника и поддержку против галатов и ориентализированной империи Селевкидов. Мы расскажем, как, наконец, римское владычество пришло в Азию, как римляне разгромили армию Селевкидов в сражении при Магнесии (190 г. до н. э.) и изгнали парфян из Малой Азии за Таврские горы. Последний царь Пергама Аттал III (138—133 до н. э.), осознавая всю необходимость этого шага, сделал своим наследником Римскую республику. Так Пергамское царство стало римской провинцией Азия.
8
Почти все историки склонны расценивать эпоху Александра Великого как водораздел в истории человечества. Она объединила весь известный тогда мир, за исключением разве что Западного Средиземноморья, в место действия единой драмы. Но мнения, которые сложились у историков относительно самого Александра, очень сильно расходятся. Они разделяются в большинстве своем на два основных направления. Одни ученые очарованы юностью и величием этого человека. Преклоняясь перед Александром, они готовы судить его по его же собственным меркам. Они готовы примириться со всеми его преступлениями и безумствами, как с несдержанностью и склонностью к крайностям, присущими его великой натуре, либо же объяснять их суровой необходимостью правления. Им противостоят историки, которые видят в нем губителя медленно зревших тенденций свободного и безмятежного эллинистического сообщества.

Прежде чем мы станем приписывать Александру или его отцу Филиппу глобальные политические замыслы, которые пришлись бы по вкусу историку XX столетия, давайте сначала рассмотрим тот предельный уровень знаний и идей, который был возможен в те дни.
Не одно поколение воспринимало Александра Великого как воплощение и символ мирового порядка и мирового правления. Александр еще при жизни стал легендой. Его голова, украшенная божественными символами полубога Геркулеса или бога Амона-Ра, появляется на монетах его преемников, притязавших на то, чтобы называться наследниками его империи. Затем идею общемирового правления перенял другой великий народ, который на протяжении нескольких веков проявлял немалый политический гений,— римляне. Как результат фигура другого выдающегося авантюриста, Юлия Цезаря, затмила в западной половине Старого Света фигуру Александра.
Итак, мы видим, что к началу III в. до н. э. в западной цивилизации уже появляются три великих структурирующих представления, которые и в настоящий момент доминируют в сознании человечества. Мы проследили, как письменность и знание вырвались из плена мистерий и инициации древнего жречества и как развивались представления об универсальном знании, доступном для всех, в изложении истории и философии. Мы приводили в качестве примера Геродота и Аристотеля как типичных представителей этой первой великой идеи, идеи науки в ее самом широком и непосредственном смысле, означающем отчетливое видение человеком всего того, что его окружает. Мы проследили также обобщение религии у вавилонян, иудеев и других семитских народов от тайного поклонения в храмах и освященных местах своим местным или племенным богам к открытой службе единому для всех Истинному Богу, храм для которого — весь мир. И вот мы видим, наконец, как впервые зарождается представление об общемировой политике. Последующая история человечества — это по большей части история этих трех идей: науки, всеобщей справедливости и общечеловеческого сообщества. Появившись в умах немногих, самых выдающихся людей и народов, они овладели помыслами всего человечества, придав сначала новый оттенок, затем новый дух и в итоге — новое направление его развитию.
Глава двадцать третья
НАУКА И РЕЛИГИЯ В АЛЕКСАНДРИИ
1.Наука в Александрии.
2. Александрийская философия.
3. Александрия — фабрика религий.
4. Александрия и Индия

1
Одной из самых процветающих частей империи Александра Великого, которая досталась Птолемеям, был Египет. Мы уже рассказывали о Птолемее — одном из тех приближенных Александра, которых изгнал царь Филипп. Египет находился в безопасном отдалении от разрушительных набегов галлов и парфян, а разгром Тира и финикийского флота позволил Александрии надолго прибрать к своим рукам морские пути в Восточном Средиземноморье.
Александрия вскоре достигла размеров, не уступавших Карфагену. На востоке она вела активную заморскую торговлю по Красному морю с Аравией и Индией. Что же касается Западного Средиземноморья, то там александрийская торговля составляла серьезную конкуренцию карфагенянам. Александрии было предначертано на многие века занять главенствующее положение во всем Средиземноморье и стать крупнейшим торговым и культурным центром античного мира. Ее значимость максимально возросла, конечно же, при римских императорах.
В македонских и греческих правителях династии Птолемеев египтяне обрели власть, более приемлемую и более благосклонную, чем любая из известных им с тех пор, как они перестали самостоятельно править своей страной. Скорее, это Египет покорил и сделал Птолемеев выразителями своих интересов, чем признал верховенство македонян.
Новые правители предпочли обратиться к египетским политическим представлениям, вместо того чтобы пытаться править Египтом на греческий лад. Птолемей стал фараоном, царем-богом, его царствование продолжило древнюю традицию фараонов Пепи, Тутмосов, Рамзесов и Нехо. Александрия, в то же время оставаясь под-
властной божественному фараону, имела конституцию по образцу греческого полиса для регулирования внутригородской жизни. Языком, которым пользовались в официальном обиходе и в суде, был аттический диалект греческого.
Греческий стал настолько общепризнанным языком образованных людей в Египте, что иудейская обшина Александрии сочла необходимым перевести свою Библию на греческий язык. К тому времени многие из египетских евреев были уже неспособны понимать еврейский язык. Аттический диалект греческого, на несколько столетий до и после Христа стал языком всех образованных людей от Адриатики до Персидского залива.
Из всех молодых людей — спутников Александра, Птолемей, видимо, сделал больше всего, чтобы воплотить в жизнь идеи систематической организации знания, с которыми Аристотель познакомил двор Филиппа Македонского. Птолемей был человеком, чрезвычайно одаренным интеллектуально, творческим и скромным одновременно. Он с понимаемым скептицизмом и снисхождением относился к наклонностям, привитым Александру Олимпиадой. Написанная им история похода Александра, история очевидца, не сохранилась до наших дней, однако ей многим обязаны все дошедшие до нас позднейшие сочинения об Александре.
Основанный им в Александрии Мусей (Мусейон) был по сути первым университетом в мире. Как видно из его названия, он был посвящен служению музам, также, как и школа перипатетиков (последователей Аристотеля) в Афинах. Однако он только формально был религиозным учреждением, лишь в той мере, в какой это необходимо в мире, который не представлял себе возможности интеллектуального процесса, независимого от религии. Это был коллегиум образованных людей, занятых главным образом исследованиями и документированием, но также, в некоторой степени, и преподаванием.
В начальный период на протяжении двух-трех поколений Мусей в Александрии являл собою созвездие ученых умов, с которым не могли сравниться даже Афины в лучшую свою пору. Особенно значимыми и успешными были исследования в области математики и географии. Достаточно назвать имена Евклида, о котором в наши дни знает каждый школьник, Эратосфена, измерившего диаметр Земли (его результат лишь на пятьдесят миль отличается от современных вычислений!), Аполлония (ок. 260— 170 до н. э.), рассчитавшего конические сечения. Гиппарх (190— 125 до н. э.) сделал первую попытку описать движение небесных светил и составил первую карту звездного неба, чтобы отмечать любые изменения, которые наблюдаются на небе. В Александрии учился Архимед и впоследствии сохранял постоянную переписку с Мусеем.
Не менее знаменитой была и александрийская медицинская школа. Впервые в мировой истории был установлен стандарт профессиональных медицинских знаний. О Герофиле (III в. до н. э.), величайшем из александрийских анатомов, говорили, что он проводил вивисекции трупов преступников, приговоренных к смертной казни. Другие ученые, в противовес Герофилу, осудили занятия анатомией и посвятили себя науке составления лекарственных снадобий.
Научному взрыву в Александрии не суждено было продлиться больше столетия. В организации Мусея не было заложено механизма сохранения преемственности и продолжения научных открытий его начинателей. Это был «придворный» колледж, его учителя и «профессора», как бы мы сказали сегодня, назначались и оплачивались фараоном. «Республиканский характер» школ и академий в Афинах был гораздо более устойчивым и независимым. Верховный патронат над Мусеем был благотворен, пока фараонами были Птолемей I или Птолемей II. Но впоследствии тысячелетняя традиция египетского жречества поглотила Птолемеев и погубила аристотелевский настрой Мусея. Не прошло и сотни лет, как его научная энергия полностью иссякла.
Одновременно с Мусеем Птолемей I создал себе и более долговечный памятник — знаменитую Александрийскую библиотеку. Это была комбинация государственной библиотеки и государственного издательства в невиданных до той поры масштабах. Одна из ее задач была энциклопедическая: если кто-то из иностранцев привозил неизвестную в Египете книгу, он был обязан сдать ее для копирования. Эта копия пополняла собрание библиотеки. Все более-менее популярные произведения непрерывно тиражировались внушительным штатом переписчиков.
Александрийская библиотека, словно современное университетское издательство, постоянно предлагала к продаже свои копии имевшихся книг. При Каллимахе (III в. до н. э.), возглавлявшем библиотеку во времена Птолемеев II и III, регулярно проводилась систематизация и составление каталогов книжных накоплений.
В те дни, не будем забывать, книги не перелистывали страница за страницей, а сворачивали в свиток. Для того чтобы отыскать нужное место в тексте, читателю приходилось разворачивать и сворачивать эти свитки, от чего страдали и книги, и нервы читателей. Поневоле представляешь какое-нибудь незамысловатое приспособление, с помощью которого можно было бы, не тратя лишних усилий, просматривать свиток от начала до конца. Но ничего подобного так и не было придумано. Каждый раз, когда книгу читали, ее непременно вертели две, и не всегда чистые, руки.
Для того чтобы сберечь время и силы читателей, именно Каллимах придумал разбивать пространные сочинения, такие, как
«История» Геродота, на отдельные книги, или тома, как бы мы теперь назвали,— каждая на отдельном свитке.
Александрийская библиотека привлекала огромное множество учащихся, куда большее, чем Мусей. Все эти посетители из самых разных концов света представляли немалый денежный интерес для александрийских торговцев и содержателей постоялых дворов.
Поразительно, но в Александрии, по всей видимости, не предпринималось никаких попыток что-либо напечатать — не только книги. Этот факт вначале кажется совершенно непостижимым: весь тогдашний мир требовал книг, а кроме книг, постоянно нужны были разного рода афиши, листовки, объявления и тому подобное. Однако до XV в. в истории западных цивилизаций не появлялось ничего, что можно было бы назвать книгопечатанием.
И дело не в том, что искусство книгопечатания было технически слишком сложным или зависело от каких-то предварительных открытий и изобретений. Печать — это простейшее и самое очевидное из приспособлений. В принципе о ней знали всегда. Как мы уже говорили, есть основания предполагать, что палеолитический человек мадленского периода украшал свою кожаную одежду, нанося на нее костяным валиком отпечатки различных узоров. «Печати» древних шумеров — это опять же печатные приспособления. Монеты также изготовляли с помощью подобной технологии.
Неграмотные люди во все века использовали металлические или деревянные печатки, чтобы поставить свою подпись. Вильгельм Завоеватель, норманнский герцог и король Англии, пользовался подобной печатью и чернилами, когда нужно было подписывать документы. В Китае классические тексты размножали, делая оттиски с печатной доски, еще во II столетии до н. э. Но то ли из-за формы книг или из-за сопротивления со стороны владельцев рабов-переписчиков, защищавших свои прибыли; а может быть, потому, что скорописное «демотическое» письмо было и так достаточно легким и быстрым, чтобы еще думать о его ускорении и развитии (что было совершенно неизбежно в случае с китайскими иероглифами или готическим шрифтом); или же потому, что пропасть разделяла в общественной жизни человека мысли и знаний и человека технических умений — но книгопечатание так и не появилось, даже в простейшем виде для воспроизводства иллюстраций.
Главная причина того, что не удалось организовать книгопечатание, заключается, очевидно, в том, что не было в достатке материала необходимой плотности и удобной формы, пригодного для печати книг.
Снабжение папирусом было строго ограничено. К тому же не существовало единого формата для книжной страницы. Бума-
re еще предстояло прийти из Китая, чтобы сыграть свою роль в освобождении разума в Европе. И даже если бы появились книгопечатные станки, они все равно простаивали бы без дела, а в это время продолжалось бы неспешное изготовление папирусных свитков. Но этим сложно объяснить, почему не использовали копировальные доски или штампы для воспроизведения иллюстраций или чертежей.
Египет — единственный регион, где растет папирус. Это помогают нам понять, почему Александрии так быстро удалось достичь значительных успехов в области знания. Того же Эратосфена, учитывая те скудные приспособления, которыми он пользовался, можно поставить на один уровень с Ньютоном или Пастером. При этом Александрия почти никак не повлияла на политику или на духовную жизнь своего времени.
Мусей и Библиотека в Александрии были средоточием света, который можно сравнить с затемненным фонарем, скрытым от остального мира. Не существовало никаких средств донести эти достижения до благожелательно настроенных людей за пределами Александрии, за исключением утомительного переписывания книг вручную. В те времена не было способа общения, доступного большинству людей. Ученым приходилось, тратя значительные средства, добираться до этого многолюдного научного центра, потому что не было иного способа добыть хотя бы крупицу знаний. В Афинах и Александрии единичному искателю можно было приобрести самые разные манускрипты по разумной цене, но любая попытка заняться образованием масс немедленно вызвала бы критическую нехватку папируса.
Впрочем, образование вообще не шло в массы. Чтобы приобрести нечто большее, чем поверхностные знания, необходимо было пожертвовать своей размеренной жизнью, поменять ее на долгие годы ненадежного существования в отдельном мирке неустроенных и перегруженных утомительной работой мудрецов. Ученость, конечно, не означала такого полного разрыва с повседневной жизнью, как посвящение в жрецы, однако по своей природе это были явления одного порядка.
И очень быстро это чувство свободы, открытость и прямота суждений, которые, как воздух, необходимы для подлинной интеллектуальней жизни, исчезли из Александрии. С самого начала покровительство Птолемея I ставило предел возможной политической дискуссии. Впоследствии разногласия между школами впустили суеверия и предрассудки уличной толпы в научную жизнь.
Мудрость покинула Александрию, оставив вместо себя педантизм. Работа с книгой заменилась преклонением перед ней. Очень скоро ученые превратились в изолированный класс, со всеми присущими этому классу неприглядными особенностями. Не успело
смениться и несколько поколений в Мусее, как Александрия познакомилась с новым типом человеческого существа — неуклюжим эксцентриком, непрактичным, незнающим самых простых житейских вещей. С буквоедом, у которого привычка выходить из себя из-за каждой мелочи сочеталась с зоркой ревностью к коллегам по цеху и презрением к необразованной толпе за пределами его мирка. Одним словом, миру явился Книжный Червь. Он отличался такой же нетерпимостью, как жрец, только не имел алтаря, и таким же невежеством, как знахарь, хоть и не жил в пещере. Его ничуть не утомляли долгие часы, проведенные за переписыванием книг. Его можно было бы назвать побочным продуктом интеллектуального процесса, но для многих поколений людей этот побочный продукт оказался серьезной помехой, заграждая свет знаний, зажженный человеческим разумом.
Поначалу творческая активность Александрии была сосредоточена вокруг Мусея и носила главным образам научный характер. Философия в более энергичный век была учением о контроле над собой и материальным миром и побуждала к активным действиям. Не отвергая этих претензий, философия в Александрии стала в действительности наукой о тайных, охраняемых от непосвященных, способах примирения с этим миром. Стимулятор превратился в наркотик. Философ не препятствовал миру катиться в пропасть — миру, частью которого был он сам,— и утешался красивыми умозрительными построениями. В них мир представал иллюзией, за которой скрыта некая квинтэссенция. Афины, уже утратившие политический вес, но все еще многолюдные и знаменитые, вступали в эпоху своего интеллектуального упадка почти незаметно для постороннего взгляда. Они всегда пользовались странным уважением воюющих государств и авантюристов всего мира и были еще одним центром подобного философского учения.
Если в Александрии поздно сложилась своя особая философия, то уже с самых ранних своих времен она стала заметным Центром создания и общения религиозных идей.
Мусей и Библиотека представляют собой только одну из граней тройственной природы этого города. Это были ее аристотелевский, эллинистический, македонский элементы. Птолемею I
удалось ввести в жизнь Александрии еще два фактора, дополняющие неповторимое своеобразие этого центра.
Первый — это значительное количество иудеев, частично из Палестины, но по большей части из тех поселений в Египте, в которых иудеи уже давно жили. Этими последними были иудеи-диаспоры той ветви еврейского народа, что не знала вавилонского пленения. Эти иудеи имели Библию и находились в тесном общении со своими единоверцами во всем мире. Они населяли один из самых обширных кварталов Александрии. Этот город стал самым большим еврейским городом в мире: евреев в Александрии тогда было больше, чем в самом Иерусалиме. Мы уже отмечали то, что они сочли необходимым перевести свои священные тексты на греческий язык.
И, наконец, в Александрии жило множество египтян, в основном также говоривших на греческом языке. Однако была жива их традиция, насчитывавшая сорок веков храмовой религии и культов.
В Александрии сошлись три типа белой расы, три типа разума и духа: здравомыслящий критицизм ариев-греков, нравственное рвение и монотеизм семитов-иудеев и древняя египетская традиция мистерий и жертвоприношений. Насколько ей удалось сохранить свою жизнеспособность в мире, мы уже видели на примере таинственных обрядов и культов Греции. Подобные обряды хамитский Египет открыто и торжественно совершал в своих величественных храмах.
Вот эти три элемента и были составляющими александрийской «закваски». В порту и на рынках, где общались люди всех известных народностей и рас, неизбежно взаимодействовали и сравнивались их религиозные представления и обычаи. Сообщается, что в III в. до н. э. буддийские миссионеры, отправленные царем Ашокой, прибыли в Александрию из Индии, и нет сомнений, что в более поздние времена в Александрии постоянно существовала колония индийских торговцев. Аристотель в своей «Политике» замечает, что религиозные представления людей охотно заимствуют свои формы из их политических институтов. «Люди заимствуют образ жизни своих богов в не меньшей степени, чем их телесные формы, из своей собственной».
В эпоху огромных эллинистических империй, управляемых автократическими монархами, уже было недостаточным поклонение лишь местным божествам, старым покровителям племени и города. Людям нужны были боги, такие же всеобъемлющие, как и царства, и всюду, кроме тех мест, где на пути стояли интересы влиятельного жречества, шел любопытный процесс ассимиляции богов. Как оказалось, все эти многоликие и разнообразные боги во многом схожи между собой. Люди приходили
к заключению, что вместо различных богов на самом деле должен быть один бог со множеством имен. Он был повсюду, но только под другим «псевдонимом». Римский Юпитер, греческий Зевс, вавилонский Бел-Мардук, египетский Амон — тот, с которым пробовал бороться Аменхотеп IV (он же Эхнатон), и предполагаемый «отец» Александра Македонского — все они были достаточно схожи, чтобы слиться в единый образ.
Там, где различия между божествами казались слишком заметными, их удавалось преодолеть, говоря, что это различные «аспекты» одного божества. Однако Бел-Мардук давно уже утратил былое величие, от него осталось лишь одно воспоминание, а такие старые боги, как Ашшур, Дагон и им подобные, боги павших народов, и вовсе исчезли из памяти людей.
Осирис — бог, популярный у египетского простонародья, стал отождествляться с Аписом, священным быком Мемфисского храма. Осириса уже путали и с Амоном. Под именем Сераписа он стал верховным божеством эллинистической Александрии. Египетская богиня-корова Хатор, или Исида, также предстает теперь в человеческом облике, как жена Осириса, которому она родила сына Гора. Тот в свою очередь должен снова стать Осирисом, как только вырастет.
Подобная простота, с которой боги превращались друг в друга, покажется странной современному человеку. Но эти отождествления и смешения богов очень показательны, как попытки набирающего силу человеческого разума сберечь с помощью религии эмоциональные связи и близость людей, в объединении религий сделать своих богов более понятными и универсальными. Подобное слияние одного бога с другим называют «теокразией», и нигде в мире она не шла так энергично, как в Александрии. Только два народа в этот период не поддались этой тенденции: иудеи, которые уже имели свою веру в единого Бога Небес и Земли — Яхве, и персы, у которых был монотеистический культ Солнца.
Птолемей I основал в Александрии не только Мусей, но и Серапеум, посвященный божественному триединству, которое отражает результат теокразии богов Греции и Египта. Эта троичность объединяла в себе бога Сераписа (Осирис + Апис), богиню Исиду (она же Хатор, богиня-корова и лунная богиня) и бога-ребенка Гора. Так или иначе, почти все остальные боги могли быть сопоставлены с одним из трех аспектов этого единого божества,— даже Митра, солнечный бог персов.
Эти три аспекта божества переходили один в другой; божеств было трое, но при том они были единым целым. Поклонение им отличалось великим рвением и страстностью и сопровождалось звоном особого музыкального инструмента, систра — металлических пластин, нанизанных на одну скобу.
Здесь мы впервые обнаруживаем, что идея бессмертия становится центральной идеей религии. Она вышла со временем далеко за пределы Египта. Ни ранних ариев, ни ранних семитов проблема бессмертия особо не волновала, на духовной жизни монголоидных народов она также отразилась незначительно. Но для египтян с самых ранних времен представление о том, что индивидуальное существование не прекращается со смертью, а продолжается в потустороннем мире, было исключительно важным.
Бессмертию души была отведена значительная роль и в поклонении Серапису. В культовой литературе о нем говорится, как о «спасителе и проводнике душ, ведущем души к свету и вновь принимающем их». О Сераписе писали, что он «воскрешает мертвых, показывает долгожданный свет солнца тем, кто видит, тем, чьи благословенные могилы содержат во множестве священные книги», и снова «нам не миновать встречи с ним, он спасет нас, после смерти мы будем спасены его промыслом».
Ритуальное зажжение свечей и подношение привесков — маленьких изображений различных частей человеческого тела, которые нуждались в исцелении,— было частью религиозного ритуала в Серапеуме. Многих приверженцев, которые решали посвятить этой религии свои жизни, привлекал культ Исиды. В храмах стояли ее изображения, в которых она представала как Владычица Неба, с ребенком Гором на руках. Свечи горели и плавились перед ней, а весь алтарь был увешан привесками. Неофита подвергали долгим и тщательным испытаниям, затем он принимал обет безбрачия, после чего проходил обряд посвящения; ему обривали голову и одевали в льняные одежды...
Гор был любимым и единственным сыном Осириса (Сераписа). Он был также и богом солнца, его символом был скарабей с раскрытыми крыльями. Когда во время солнечного затмения появляется солнечная корона, она действительно напоминает раскрытые крылья скарабея. Гор был «солнцем праведности с раскрытыми крыльями». В итоге он «восходил к отцу» и становился с отцом единым целым. В более древней египетской религии Гор был посредником и заступником перед своим отцом за грешников. В египетской Книге Мертвых Гора изображали просящим о помиловании покойного; эту книгу обязательно клали в могилу каждого, кто имел возможность заказать для себя копию. Многие из гимнов, посвященных Гору, необыкновенно похожи на христианские песнопения по своему духу и фразеологии. Такой прекрасный гимн, как «Свет моей души — Ты, о, Спаситель мой», в свое время пели в Египте Гору.
Культ Сераписа, широко распространившийся по всему цивилизованному миру в III и II вв. до н. э., предвосхитил, как мы со всей очевидностью наблюдаем, те ритуальные формы и прак-
тики, которым суждено было возобладать в Европе с наступлением христианской эры. Живой дух христианства, та благая весть, которую оно принесло человечеству, были, как мы увидим впоследствии, чем-то неожиданно новым для разума и воли человека. Но одеяние, в которое было облачено христианство, его символика, формулы и ритуалы были к тому времени уже порядком изношены. Они остаются такими во многих странах и ныне. Это одеяние, несомненно, было соткано в храмах и культовых практиках Юпитера-Сераписа и Исиды, которые начали распространяться по всему цивилизованному миру в век теокразии, во II и I столетии до Христа.
Значение Александрии, как торгового и интеллектуального центра, сохранялось еще много веков. Предвосхищая наши дальнейшие страницы, скажем, что во времена Римской империи Александрия стала крупнейшим торговым центром мира. Александрийские торговцы римской эпохи имели многочисленные поселения в южной Индии. В Кранганоре на Малабарском побережье был храм, посвященный Августу, а поселение вокруг него охраняли две римские когорты. Император отправлял свои посольства к различным индийским владыкам. Более того, у Климента, Хризостома (Златоуста) и других раннехристианских авторов мы читаем об индийцах в Александрии и об их верованиях.
Глава двадцать четвертая
ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РАСПРОСТРАНЕНИЕ БУДДИЗМА
1. История Гаутамы. 2. Конфликт учения и легенды.
3. Проповедь Гаутамы Будды. 4. Буддизм и Ашока.
5. Два великих китайских учителя. 6. Искажение буддизма.
7. Современное состояние буддизма

1
Интересно будет теперь обратиться от научных и нравственных достижений Афин и Александрии и развития социальных представлений на Западе к почти совершенно изолированной интеллектуальной жизни Индии. Эта цивилизация, как кажется поначалу, выросла на собственных корнях и обладает своим уникальным характером. Она была отрезана от цивилизаций на востоке и на западе пустынями и горными преградами. Арийские племена, которые переселились на полуостров Индостан, вскоре утратили связь со своими сородичами на западе и стали развиваться по своему собственному пути. В особенности это относится к тем из них, кто прошел в долину Ганга и далее.
Они обнаружили, что во всей Индии уже была распространена цивилизация, древняя цивилизация дравидов. Она возникла независимо от других — также, как, по всей видимости, возникли шумерская, критская и египетская цивилизации, в результате развития распространявшейся неолитической культуры, черты которой мы уже рассматривали. Арии оживили и изменили дравидийскую цивилизацию в той же мере, в какой греки изменили эгейскую, или семиты — шумерскую.
Условия жизни индийских ариев отличались от тех, в которых продолжали жить родственные им арийские племена, все еще преобладавшие на северо-западе. Это были земли с более теплым и влажным климатом, и привычный рацион, включавший мясо и хмельные напитки, стал бы теперь губительным. Им пришлось перейти на преимущественно вегетарианский способ питания, а плодородная почва почти что сама давала все необходимое для
этого. Больше не было надобности кочевать, можно было смело полагаться на надежность урожаев и климата. Тут ни к чему были теплые одежды или дома. Для жизни нужно было так немного, что торговля у индийских ариев поначалу была неразвита. Земли хватало для каждого, кто желал обрабатывать свой участок, и даже с маленького клочка земли можно было снять достаточный урожай, чтобы прожить, не зная голода.
Их политическая жизнь также была проста и сравнительно бестревожна. В самой Индии пока еще не появилось никаких великих завоевателей, а природные барьеры вокруг нее останавливали ранних империалистов на западе и на востоке. Тысячи сравнительно мирных селений-республик и подворий племенных вождей были разбросаны по всей стране. Не существовало никакого мореплавания, не было ни набегов пиратов, ни торговцев-иноземцев. Можно написать историю Индии почти на четыре тысячелетия в глубь веков, не употребляя при этом слова море.
История Индии на протяжении многих столетий была более счастливой, менее кровопролитной и больше похожей на прекрасный сон, чем история любой другой цивилизации того времени. Знать, раджи — развлекались охотой. Их жизнь, главным образом, состояла из сватовства и женитьбы на новых женах. То здесь, то там среди раджей появлялся какой-нибудь знаменитый махараджа («великий царь»). Он закладывал город, отлавливал и приручал слонов, истреблял тигров в своих владениях и оставлял в последующих поколениях память о своем величии и своих великолепных процессиях.
Однако и эти ориентализированные арии жили активной духовной жизнью. Складывались и передавались в устной традиции великие эпические произведения — в те времена еще не было письменности. Это также было и время глубоких философских исканий; их лишь недавно удалось соотнести с философскими системами Запада.
Между 560 и 550 гг. до н. э., когда в Лидии Крез еще был на вершине славы, а Кир только готовился отобрать Вавилон у Набонида, в Индии появился на свет будущий основатель буддизма. Он родился в маленькой племенной общине на севере Бенгалии, в предгорьях Гималаев, в местности на границе с Непалом, ныне покрытой непроходимыми джунглями. Это маленькое государство управлялось одной семьей из племени шакьев, членом которого был и этот человек — Сиддхартха Гаутама. Сиддхартха — это его личное имя, как Гай или Джон, Гаутама или Готама — его фамильное имя, как Цезарь или Смит, а Шакья — родовое, как Юлий.
Кастовая система в те времена еще не окончательно утвердилась в Индии, и брахманы, уже тогда привилегированные и влиятельные, еще не пробились на самую вершину общественной
системы. Но все равно сильны были различия между общественными слоями, и практически непроницаемый барьер разделял благородных ариев и темнокожие низшие группы общества. Гаутама принадлежал к народу завоевателей. Его учение, обратим внимание, называлось «арийской правдой».
Лишь в конце XIX в., когда ученые основательно взялись за изучение языка пали, на котором написано большинство оригинальных текстов раннего буддизма, мир узнал, какова в действительности была жизнь и подлинная мысль Гаутамы. До этого его история оставалась погребенной под чудовищным напластованием легенд, а его учение самым нещадным образом искажалось. Однако теперь перед нами открыто очень человечное и правдоподобное повествование о нем.
Гаутама был красивым, одаренным и состоятельным молодым человеком и, пока ему не исполнилось двадцати девяти, жил обычной жизнью, подобно другим знатным людям своего времени. Эта жизнь, ее духовная сторона, вряд ли могли удовлетворять его. Тогда еще не было литературы, за исключением традиции ведийского эпоса, да и та была в основном монополизирована брахманами. Научных знаний было еще меньше. Мир был ограничен снежными вершинами Гималаев на севере и тянулся до бесконечности на юге. Город Бенарес (Варанаси), в котором жил царь их земель, находился примерно в сотне миль от них. Главными развлечениями были охота и флирт с многочисленными женами.
Все то лучшее, что могла предложить жизнь, Гаутама, по-видимому, имел в полном достатке. В возрасте девятнадцати лет он женился на прекрасной двоюродной сестре. Несколько лет они оставались бездетными. Гаутама охотился, развлекался, наслаждался прогулками в своем ярком мире садов, тенистых рощ и рисовых полей.
Именно эта жизнь заставила его однажды почувствовать великую неудовлетворенность. Это была неудовлетворенность, которую всегда испытывает ищущий разум, устав от праздности. Он жил среди изобилия и красоты, переходя от удовольствия к удовольствию, но его душа не знала мира. Все складывалось так, как если бы сама судьба его народа взывала к нему. Гаутама чувствовал: все то, что окружает его,— это не подлинная жизнь, это всего лишь праздник. Праздник, который слишком затянулся.
Гаутама не переставал размышлять об этом, и пришло время, когда ему открылись четыре незнакомые прежде стороны существования, задавшие направление его мысли. Как-то он совершал прогулку на колеснице, и навстречу ему попался старик, обезображенный годами. Нищий, согбенный, выбившийся из сил, он потряс его воображение. «Такова жизнь,— сказал на это его возница,— мы все будем такими». Гаутама еще не успел прий-
ти в себя, как им повстречался человек, испытывавший невыносимые страдания от какой-то страшной болезни. «Такова жизнь»,— снова повторил возница. И было третье зрелище, на котором остановился его взгляд: непогребенное тело, распухшее, безглазое, истерзанное зверями и птицами и самое ужасное. «Вот такова наша жизнь»,— только и мог сказать на это возница.
Эти неожиданные открытия — что все люди подвержены болезням и смерти, что жизнь открыта для страданий, а счастье не приносит полного удовлетворения,— глубоко потрясли Гаутаму.
А затем с колесницей поравнялся один из тех бродячих аскетов, которые уже тогда во множестве странствовали по дорогам Индии. Жизнь этих людей была подчинена строгим правилам, они проводили свои дни в созерцании и духовных беседах. Многим людям и до Гаутамы жизнь в этой залитой солнцем, небогатой событиями стране казалась непостижимой и наполненной несчастьями. Эти аскеты посвятили свою жизнь поискам истинного содержания жизни, и страстное желание последовать их примеру охватило Гаутаму.
Он все еще раздумывал над тем, как ему следует поступить, когда, как повествует предание, Гаутаме принесли известие, что его жена разрешилась от родов и принесла ему первенца. «Вот еще одно звено в цепи, которую предстоит разорвать»,— произнес он.
Он вернулся в свое селение, где все люди его племени ликовали, радуясь появлению на свет этого нового звена в цепи. Весь день продолжалось празднество, а ночью Гаутама проснулся, испытав ужасный приступ духовных мучений, «словно человек, которому сказали, что пламя охватило его дом». Он позвал возницу и приказал приготовить лошадь. Затем он подошел к комнате жены, тихо переступил через порог и увидел в мерцающем свете масляного светильника, как она спокойно спит, окруженная цветами, прижимая к груди новорожденного.
Гаутама почувствовал огромное желание в первый и последний раз взять на руки своего сына перед тем, как отправиться в путь, но побоялся разбудить жену. Он вышел во двор, залитый прозрачным сиянием индийской луны, где уже ждал возница с двумя лошадьми. Гаутама сел на лошадь и выехал в открытый мир.
Когда двое всадников неторопливо ехали сквозь ночь, Гаутаме казалось, что демон Мара, Искуситель человечества, заполнил собой все вокруг, стараясь отвратить его от избранного пути. «Возвращайся,— говорил ему Мара,— и будь царем, и я сделаю тебя величайшим из царей. Продолжай свой путь, и тебя ждет неудача. Я всегда буду идти за тобой по пятам. Вожделение, зависть или гнев когда-нибудь сломят тебя, в неизбежный миг твоей слабости. Рано или поздно, но ты будешь моим».
Они проехали очень много за эту ночью, и, когда достигли границ земель его рода, на песчаном берегу реки Гаутама остановил лошадь. Он обрезал мечом свои длинные волосы, снял все свои украшения и отдал их вознице, чтобы тот отвез их назад, вместе со своей лошадью и мечом. Дальше Гаутама пошел пешком. Встретив на пути нищего, он поменялся с ним одеждой. Так, освободившись от всех земных пут, он открыл себе путь к поискам истины.
Гаутама направился на юг — туда, где в отрогах гор Виндхья, своим краем задевающих Бенгалию, неподалеку от города Раджгир, обосновались отшельники и мудрецы. Там, в пещерах, они нашли себе приют, лишь изредка выходя в город за подаянием, и делились словом знания со всеми, кто потрудился бы их посетить.
Индийский разум издавна был склонен верить, что знание и сила достигаются крайним аскетизмом, постом, отказом от сна и самоистязаниями, и теперь Гаутама решил проверить на себе действенность этих представлений. Он поселился вместе с пятью своими спутниками и учениками в джунглях на склонах гор Виндхья и там принялся испытывать себя крайним постом и тяжкими испытаниями. Слава о нем распространялась, как «звук великого колокола, звеневшего под сводом небес». Однако и после этого он не чувствовал, что достиг истины.
Однажды Гаутама прогуливался по лесу, хоть очень и ослабел от голода, стараясь сосредоточиться,— и внезапно покачнулся и потерял сознание. Очнувшись, он понял всю очевидную нелепость этих шаманских методов постижения истины.
Гаутама удивил и напугал своих спутников, попросив у них обычной еды и отказавшись дальше заниматься умерщвлением плоти. Теперь ему было ясно: какой бы ни была истина, ее нужно постигать здоровым разумом в крепком теле. Подобные взгляды были совершенно чуждыми в то время и в тех краях. Его ученики покинули его и в разочаровании удалились в Бенарес. Звон великого колокола умолк. Великий Гаутама пал.
Какое-то время он странствовал в одиночестве, не оставляя попыток пробиться к свету.
Когда разум сталкивается с великой, неразрешимой задачей, он движется вперед, шаг за шагом отвоевывая одну позицию за другой и не осознавая своих успехов, как внезапно, с неожиданным озарением, приходит долгожданная победа. Так, по всей видимости, было и с Гаутамой. Он сел на землю под огромным деревом на берегу реки, чтобы вкусить пищу, и вдруг чувство ясного и всеобъемлющего прозрения пришло к нему. Казалось, он явственно видел, что представляет собой жизнь. Как говорит предание, весь день и всю ночь он просидел в глубоком раздумье, а затем поднялся, чтобы поделиться своим откровением с миром.
Такой предстает история Гаутамы без прикрас, насколько о ней можно судить по ранним буддийским текстам. Однако представление заурядности неизменно требует своих дешевых прикрас и чудес.
Разве не чудо само по себе, что эта маленькая планета произвела на свет человека, который задумался о прошлом и будущем и основополагающей природе существования?! Но было неизбежно, что однажды рукой некоего достойного переписчика на языке пали будут выведены следующие строки:
«И когда начался поединок между Спасителем Мира и Князем Тьмы, тысячи сверкающих метеоров упали с небес... реки потекли вспять к своим истокам, могучие вершины и горы, поросшие вековыми деревьями, с грохотом обрушились на землю... солнце покрыла ужасная тьма, и небеса наполнились сонмами бесплотных духов».
История не сохранила достоверных свидетельств об этих явлениях. Вместо этого перед нами — только темный силуэт одинокого человека, идущего по пути в Бенарес.
Исключительного внимания удостоились и дерево, под которым к Гаутаме пришло чувство духовного просветления. Это было дерево из рода смоковниц, и с самых ранних времен оно было окружено чрезвычайным почтением. Теперь его называют Деревом Бодхи. Его самого уже давно нет, но рядом с этим местом растет другое такое же, которое вполне может быть его непосредственным отводком. На Цейлоне и до наших дней сохранилось дерево, возможно, самое старое из деревьев на планете, о котором точно известно, что оно выросло из черенка, взятого от дерева Бодхи в 245 г. до н.э. С того времени и до наших дней за ним заботливо ухаживают и поливают; его огромные ветви поддерживаются подпорками, поддерево постоянно подсыпают землю, чтобы оно всегда могло пускать свежие корни.
Вот, кстати, хорошая иллюстрация того, насколько коротка история человечества: сменилось так много поколений, пока живет только одно дерево. К несчастью, ученики Гаутамы больше заботились о сохранении его дерева, чем его мысли, которую с самого начала они неверно поняли и исказили.
В Бенаресе Гаутама отыскал пятерых своих учеников, которые все еще продолжали аскезу. Рассказывают, что они, увидев, как учитель приближается к ним, не сразу согласились принять его. Для них он оставался вероотступником. Но теперь от Гаутамы исходила какая-то неведомая сила, переборовшая их отчужденность. И Гаутаме удалось добиться, чтобы они прислушались к его новым убеждениям.
Пять дней они не переставали спорить. Когда, наконец, ему удалось убедить учеников в своем просветлении, они объявили его Буддой. Уже в те дни в Индии верили, что через длительные промежутки времени Мудрость возвращается на Землю и открывается людям через избранного, Будду. В соответствии с верованиями индийцев таких Будд было много, Гаутама Будда — лишь последний из их числа. Но сомнительно, что он сам принимал этот титул или признавал эту теорию. В своих беседах он никогда не называл себя Буддой.
Далее он и его воспрянувшие духом ученики основали нечто вроде Академии в Бенаресе. Они построили для себя хижины, и постепенно вокруг них стали собираться последователи, пока их не набралось около шестидесяти человек. Сезон дождей они проводили в беседах с Гаутамой, оставаясь в своем поселении. В засушливую пору года новообращенные расходились по стране, и каждый проповедовал учение так, как сам его понимал.
По всей видимости, все их миссионерские труды заключались в устных беседах и проповедях. Вероятно, в те времена в Индии письменность была еще мало распространена. Поэтому проповеднику приходилось сочинять емкие и запоминающиеся строфы, афоризмы и «статьи», которые затем распространялись и истолковывались его учениками непосредственно в беседах со слушателями. Гораздо легче было запомнить такие афоризмы и главные моменты учения, пронумеровав их. Современному человеку покажется слишком дотошной склонность индийской мысли преподносить все в числовом выражении, и не исключение — буддистские Четыре Благородные Истины, Восьмеричный Путь и так далее. Но этот мнемонический прием был необходим в мире, где идеи еще нельзя было доверить бумаге.
Основополагающее учение Гаутамы, как мы можем судить сейчас на основании оригинальных источников, отличается простотой и доступностью и целиком гармонирует с представлениями сегодняшнего времени. Вне всякого сомнения, это учение создано одним из самых проницательных умов, которых когда-либо знал мир.
В нашем распоряжении теперь имеются тексты, которые с высокой вероятностью можно считать достоверным изложением его бесед с пятью учениками, в которых раскрывается сущность ранней буддийской доктрины.
Причина всех несчастий и неудовлетворенности жизнью заключена в неутолимом эгоизме. Страдания, учит Будда, причиняют страсти челове-
ка, его ненасытное вожделение. Пока человек не преодолеет все виды личных вожделений, его жизнь будет беспокойной, а конец — печальным. Существует три главные формы, которые принимает жажда жизни, и все они злы по своей природе. Первая — это стремление потакать своим чувствам, чувственность. Вторая — стремление к личному бессмертию. Третья — поглощенность житейскими заботами, мирская суета.
Только преодолев эти преграды — иначе говоря, перестав жить для себя, человек может рассчитывать на то, что его жизнь станет безмятежной. Когда эти страсти укрощены и больше не управляют жизнью человека, когда его «я» исчезло из его помыслов, тогда он достигает высшей мудрости, нирваны, умиротворения души. Нирвана не означает, как думают некоторые, прекращения существования. Это прекращение суетных устремлений человека, которые неизбежно делают жизнь порочной, несчастной или наполненной невыносимым страданием.
В этих буддийских текстах содержится, несомненно, самый полный анализ проблем, которые стоят на пути к достижению душевного мира и покоя. Любая религия, любая философия, достойные называться этими именами, требуют от нас поглощенности чем-то большим, чем мы сами. «Кто хочет спасти свою жизнь, потеряет ее» — это по существу тот же урок.
Все, чему учит история, как мы убеждаемся на страницах нашей книги, находится в полном соответствии с учением Будды. Невозможны, как мы видели, ни социальный порядок, ни безопасное существование, ни мир и счастье, ни справедливые вожди, если люди не станут поглощены чем-то большим, чем они сами. Изучение биологического прогресса открывает ту же закономерность: поглощение тесного индивидуального мирка более широким существованием. Забыть себя в более широких интересах — значит вырваться из тюрьмы своего замкнутого личного мира.
Но самоотречение должно быть полным. С точки зрения Гаутамы, страх смерти и стремление к бесконечному продолжению своей ничтожной жизни, которые двигали египтянами и ради которых они старались умилостивить бессмертных богов,— столь же преходящи, уродливы и порочны, как похоть, алчность или ненависть. Религия Гаутамы прямо противостоит религиям «бессмертия». Его учение настроено крайне отрицательно к аскетизму, для буддизма это — не более чем попытка приобрести силу через преодоление боли.
Но когда мы переходим к закону жизни, к Арийскому пути, который призван спасти нас от тройственности низменных устремлений, умаляющих человеческое существование, учение становится менее понятным. И это отсутствие ясности вызвано одной очевидной причиной — у Гаутамы не было ни знаний, ни представления об истории. Он не мог знать, насколько бесконечно и многообразно то приключение жизни, что разворачивается в пространстве и во времени. Его мысль была ограничена представлениями его эпохи и народа. В целом индийское мировоззрение сложилось под влиянием идеи об извечной повторяемости бытия, о застойном круговращении Вселенной: один мир сменяет-
ся другим, на смену Будде настоящего придет Будда будущего. Представление о человечестве, как о великом Братстве, которому предстоит бесконечное существование в царстве Бога Праведных (оно в то время уже создавалось семитскими умами в Вавилоне), его миру было незнакомо. И все же буддийский Восьмеричный Путь, несмотря на эти ограничения, содержит в себе глубокую мудрость.
Давайте вкратце перечислим эти восемь элементов Арийского пути.
Первый из них — правильные взгляды. Гаутама подвергал основательной проверке все представления и идеи. Настойчивая потребность в истине — первый исходный принцип его последователей. Не должно быть никакой привязанности к показным суевериям. Он порицал, к примеру, общепринятую в Индии веру в переселение душ. В хорошо известном раннем буддийском диалоге дается критический анализ представлений о бесконечно длящемся существовании индивидуальной души.
Следующим за правильным пониманием идут правильные устремления: природа не терпит пустоты, и если низменные желания должны быть искоренены, то другие стремления должны поощряться — любовь и служение другим, желание совершать и оберегать правосудие и так далее. Первоначальный, неиспорченный буддизм был нацелен не на искоренение, но на изменение стремлений. Преданность науке и искусству, стремление улучшить жизнь людей находятся, очевидно, в согласии с целями буддизма, такими, как свобода от ревности или стремления к славе.
Следующие три пункта — правильная речь, правильное поведение и правильная жизнь — не нуждаются в специальном пояснении.
На шестом месте в этом списке идут правильные усилия. Гаутама не терпел добрых намерений с небрежным исполнением. Ученик должен был постоянно критически анализировать свое духовное продвижение.
Седьмой элемент Арийского пути, правильный образ мыслей — это постоянная защита от соблазна отдаться личным переживаниям или желанию прославиться своими делами или недеянием.
И завершает Восьмеричный Путь правильное блаженство. Этот пункт, по-видимому, был направлен против бесцельных экстазов посвященных, безумных радений,— как те, что совершались под звон александрийских систров.
Мы не будем здесь обсуждать буддийскую доктрину кармы, потому что она принадлежит к тем представлениям, которые уже отжили свой век. Добрые или злые дела в каждой индивидуальной жизни, по теории кармы, обусловливают счастье или несчастье в последующей жизни, которая каким-то непостижимым образом отождествляется с предшествовавшей.
Теперь мы понимаем, что жизнь все время продолжается в последовательности причин и следствий. У нас нет оснований полагать, что каждая индивидуальная жизнь подвержена повторению. Представления индийцев были основаны на идее цикличности; считалось, что все повторяется снова и снова.
Нет ничего странного, что люди могли прийти к такому убеждению. Все в мире выглядит так, пока мы не проанализируем, как все обстоит на самом деле. Современная наука дает нам ясно понять, что в мире не существует точной повторяемости, как это
может показаться на первый взгляд. Каждый новый день на бесконечно малую толику длиннее прежнего, ни одно поколение в точности не повторяет предыдущего, история не знает повторений, и переменам, как мы понимаем теперь, не будет конца. Все в этом мире является вечно новым.
Но эти различия между нашими общепринятыми представлениями и теми идеями, которыми располагал Будда, не должны ни в коей мере заслонять от нас невиданные прежде мудрость, добродетельность и величие этого плана освобождения жизни, который изложил Гаутама в VI столетии до Христа.
Возможно, ему недоставало теоретических знаний, чтобы собрать воедино волю всех последователей и повести во всех сферах человеческой деятельности борьбу против смерти. Но на практике он превратил свою собственную жизнь и жизни всех своих непосредственных учеников в одно непрерывное приключение, которым были проповедь и распространение учения о достижении нирваны, умиротворения души, в нашем одержимом мире. Для его учеников, по крайней мере, его учение было совершенным и полным.
Во многих важных аспектах первоначальный буддизм отличается от всех религий, которые мы до того рассматривали. Это была, в первую очередь, религия поведения, а не религия празднеств, обрядов и жертвоприношений. Буддизм Гаутамы не строил храмов, не совершал жертвоприношений, не имел священнослужителей или жрецов. Не знал он и какой-либо теологии. Буддизм не принимал и не отвергал реальности многообразных и зачастую комичных богов, которым в то время поклонялись в Индии. Он просто прошел мимо них.
Но с самого начала это учение понимали неправильно. Начнем с того, что один изъян был изначально заложен в самом учении: пока люди ничего не знали о непрерывном поступательном движении жизни, было очень легко перейти незаметно от идеи отказа от эгоизма к отказу от активности. Как показал собственный опыт Гаутамы, легче убежать от этого мира, чем от себя самого. Его ранние ученики были привычны к энергичным размышлениям и проповедям. Но вернуться к монашескому уединению казалось очень легким и привлекательным, в особенности в таком климате, как индийский, где жизнь исключительно проста, а любое усилие изматывает больше, чем где бы то ни было.
Гаутаму ожидала та же участь, что и многих основателей религий. Его не самые здравомыслящие ученики превратили Будду
в некое диво в своем стремлении произвести впечатление на внешний мир. Мы уже видели, как один из его благоговейных приверженцев просто не мог поверить, что в момент просветления учителя весь мир не содрогнулся в космическом катаклизме. И это лишь один пример того, как накапливались вульгарные чудеса, которые впоследствии совершенно заслонили собой память о Гаутаме.
Нет сомнения, что для великого множества людей тогда, как и сейчас, идея освобождения от оков своего эго постигалась с великим трудом. Вероятно, среди тех проповедников, которых Будда разослал из Бенареса, многие сами не понимали ее и еще менее способны были объяснить эту идею своим слушателям. В их изложении, естественно, все было сведено лишь к одному аспекту спасения: не от себя — это было выше их понимания,— но к спасению от всевозможных несчастий и страданий, нынешних и грядущих. В уже существовавших предрассудках своего народа — и в особенности в идее переселения души после смерти, хоть она противоречила учению их наставника — эти адепты почувствовали то переплетение страхов и надежд, с которым можно было работать в дальнейшем. Вести добродетельную жизнь необходимо, учили они, чтобы не переродиться в худшем образе, не подвергнуться еще большим страданиям или не оказаться в одном из тех неисчислимых слоев преисподней, где грешников подвергают нестерпимым мукам, о чем уже успели поведать учителя-брахманы. Будда в их представлении оказывался спасителем от почти беспредельного страдания.
Похоже, фантазия, с которой преданные, но недалекие ученики могут прославлять своего наставника, не знает предела, в особенности, если эти выдумки, как им кажется, будут способствовать скорейшему обращению в их веру. Люди, которые с негодованием отвергают даже незначительную ложь в своей частной жизни, оказываются способны на самую беззастенчивую ложь и обман, если вдруг откроют в себе талант пропагандиста и агитатора,— это одна из тех несуразиц, которыми полна человеческая природа. Эти искренние души — а большинство из них были совершенно искренни — описывали впоследствии своим слушателям те чудеса, которыми сопровождалось появление на свет Будды; его уже больше не называли слишком простым именем Гаутама. Они расписывали его подвиги, которыми он прославился в молодые годы, чудеса, совершенные им в повседневной жизни, и под конец сообщали зачарованным слушателям, что в смертный час от его тела исходило сияние.
Конечно, трудно было поверить, что отцом Будды был простой смертный. Он был зачат чудесным образом, когда его мать увидела во сне белого слона! Будда сам в одном из предыдущих перерождений был белым слоном с шестью бивнями, которые он великодушно пожертвовал бедному охотнику и даже помог ему отпилить эти бивни. И так далее в том же духе.
Более того, вокруг Будды выросла своя теология. Выяснилось, что он был богом. Он был одним из последовательности бо-
жественных существ — Будд. Наш мир полнится извечным «духом всех Будд». В прежние времена было множество Будд прошлого, и в наш мир еще предстоит прийти Буддам будущего (или боддхисатвам). У нас здесь нет возможности вдаваться во все эти хитросплетения азиатской теологии.
«Под всепоглощающим воздействием этого болезненного воображения нравственное учение Гаутамы оказалось почти неразличимым. Появлялись и расцветали различные теории; каждый новый шаг, каждое новое предположение неизбежно порождали все новые и новые, пока сверкающая лавина вымыслов и метафизических экзерсисов не погребла под собой ясное и благородное учение основателя этой религии».
В III в. до н. э. к буддизму пришли власть и богатства. Маленькие хижины, в которых жили учителя общины Гаутамы, уступили место основательным монастырским строениям. К этому периоду относится и появление буддийского искусства. Если мы вспомним, что еще совсем недавно отгремели походы Александра, еще весь Пенджаб находился под властью Селевкидов и вся Индия полнилась греками — искателями приключений и было открыто морское и сухопутное сообщение с Александрией,— неудивительно, что раннему буддизму присущи многие греческие черты. Новый александрийский культ Сераписа и Исиды также сыграл исключительно важную роль в становлении и развитии буддийского искусства.
Типичным местом встречи индийской и греческой культур было царство Гандхара, расположенное на северо-западной границе двух этих миров, в районе современного Пешавара, процветавшее в III в. до н. э. Здесь были найдены ранние буддийские скульптуры. С ними соседствуют изображения, в которых безошибочно можно различить фигуры Сераписа, Исиды и Гора, уже успевшие вплестись в ту легенду, которая творилась вокруг Будды. Несомненно, греческим художникам, которые осели в Гандхаре, проще было копировать свои наработанные образцы, чем иноземные. Но как нам говорят, перед нами больше не Исида — это Харити, богиня чумы, которая обратилась, благодаря Будде, в истинную религию и стала добрым божеством.
Из этого центра, вероятно, можно проследить появление образа Исиды и в Китае, хотя там оказались примешаны и другие влияния. В Китае есть даосское божество, Священная Мать, Владычица Небес, которая приняла имя (первоначально мужское) Гуань-инь; ее образ очень напоминает знакомые изображения Исиды. В Японии ее называли Каннон.
По всей очевидности, в те времена существовал постоянный обмен религиозными формами между Востоком и Западом. Мы читаем в «Путешествиях» Гука, как поразили его и его спутников-миссионеров некоторые из подобных сходных традиций религиозного поклонения. «Крест, митра, ризы, далматика, которые ламы надевают в своих поездках,— пишет он,— или
когда готовятся к какой-то церемонии вне стен храма; служба с двойным хором, напоминающим псалмопение; экзорсизм; кадильница, подвешенная на пяти цепях, которую можно по своему усмотрению открывать и закрывать; благословение, которое дают ламы, протягивая правую ладонь над головами верных; четки, обет безбрачия, духовное уединение, поклонение святым, шествия, литании, освященная вода — во всем этом существует подобие между буддистами и нами».
Культ и учение Гаутамы, обрастая искажениями и наполняясь вариациями брахманизма и эллинизма, распространялись по Индии все возрастающим число учителей в IV и III веках в. до н. э. По меньшей мере, еще несколько поколений могли прикоснуться к его духовному величию и той первозданной простоте, которая была присуща его начальной эпохе. Многие, кому не под силу было понять подлинное значение самоотречения и беспристрастности, все же не усомнились в реальности и величии этих качеств. Ранний буддизм порождал великих людей, и их слово находило отклик в душах тех, кто, возможно, и не в силах был понять тонкостей вероучения. Буддизм распространялся не благодаря, а вопреки уступкам, на которые он шел ради вымыслов, бытовавших в простонародье. Ранний буддизм ширился потому, что первые буддисты были добросердечными, услужливыми и благородными людьми, которые смогли наполнить живой верой дух и букву учения.
Довольно рано буддизму в своем развитии пришлось столкнуться с интересами набиравших силу брахманов. Как мы уже отмечали, эта жреческая каста во времена Гаутамы еще только боролась за доминирование в индийском обществе. Но они уже тогда пользовались огромными преимуществами. У них было исключительное право на обладание традицией, на совершение ритуалов. Вызов их власти бросило влиятельное воинское сословие (каста кшатриев), поскольку большинство родовых вождей и царей не принадлежало к касте брахманов.
Импульсом к возвышению воинской касты послужили персидское и греческое вторжения в Пенджаб. Мы уже упоминали царя Пора, которого, несмотря на его слонов, Александр победил и превратил в сатрапа. В это же время в стан греков возле реки Инд прибыл некий искатель приключений по имени Чандрагупта Маурья (ум. ок. 293 до н. э.), которого греки называли Сандракот, с планами завоевания земель в долине Ганга. Эти планы не нашли поддержки у македонян, которые взбунтовались, отказавшись от какого-либо дальнейшего продвижения в глубь Индии, и Чандрагупте пришлось бежать из их лагеря.
Он решил заручиться поддержкой племен, живших в пограничных северо-западных районах, и когда Александр со своим войском ушел, Чандрагупта захватил Пенджаб, выгнав из него македонский гарнизон. Затем он завоевал долину Ганга (около 321 г.
до н. э.), успешно воевал (303 г. до н. э.) с Селевком I, который попытался было вернуть себе Пенджаб, и сплотил под своей властью в одной огромной империи земли всей североиндийской равнины от западной границы до восточного моря.
Чандрагупте тоже не удалось избежать конфликта с растущим влиянием брахманов, того конфликта между царской властью и жречеством, который мы отмечали на примерах Вавилонии, Египта и Китая. Чандрагупта увидел в набирающем популярность буддизме своего союзника против крепнущей жреческой касты. Он встал на его сторону и обеспечил поддержкой общину, поощряя проповедь буддийского учения.
Чандрагупте наследовал его сын, на смену которому пришел Ашока (правил приблизительно в 268—232 гг. до н. э.), один из величайших монархов в истории человечества, владения которого простирались от Афганистана до современного Мадраса. Он единственный из известных в истории правителей, который, одержав победу, отказался от продолжения войны.
Ашока вторгся в Калингу (около 255 г. до н. э.), страну, расположенную на восточном побережье Индостана. Возможно, он намеревался завершить завоевание, полностью захватив и южную оконечность полуострова. Его поход был успешным, но Ашока решил остановить свои войска, глубоко потрясенный жестокостью и ужасами войны. Он провозгласил, и до нашего времени эти слова сохранились на древних стелах, что отныне он будет стремиться покорять страны не войной, а проповедью религии. Остаток своей жизни Ашока посвятил распространению буддизма по всему миру.
Он сумел сохранить мир в своей огромной империи, продолжая умело править страной, но не как религиозный фанатик. В годы своей первой и единственной войны он принял буддийское учение сперва как мирянин, а затем как полноправный член монашеской общины, и посвятил свою жизнь достижению нирваны, следуя по Восьмеричному Пути.
Ашока служит примером того, насколько в те времена управление государством могло сочетаться с полезной и добродетельной деятельностью на благо общества. Его жизненный путь прошел под знаком правильных устремлений, правильного усилия и правильного образа жизни. По его приказу по всей Индии стали рыть колодцы и сажать деревья, создавая тенистые рощи. Он назначил специальных чиновников, которые следили за эффективностью благотворительных работ. Он основывал больницы и разбивал общественные сады. Отдельно создавались сады, в которых произрастали целебные травы и растения. Если бы у него был свой Аристотель, который вдохновил бы его на проведение научных изысканий, несомненно, они проводились бы на самом широком уровне.
Ашока также создал министерство, которое заботилось о коренном населении Индии и покоренных народов. Он не забывал и об образовании женщин. Им была предпринята попытка — первым из правителей — научить свой народ правильному образу жизни.
Ашока всегда исключительно щедро поддерживал буддийских монахов-проповедников и побуждал их к лучшему изучению своей собственной духовной литературы. По всей стране были установлены стелы с обстоятельными надписями-манифестами, в которых излагались основы учения Гаутамы,— и это было простое и человечное изложение, а не позднейшие, противоречащие здравому смыслу напластования. Тридцать пять из этих стел, сохранились до наших дней.
Более того, он направил миссионеров распространять благородное и разумное учение своего наставника по всему миру — в Кашмир, на Цейлон, к Селевкидам, к Птолемеям. Именно одна из таких миссий привезла на Цейлон черенок дерева Бодхи, о котором мы уже рассказывали.
Двадцать пять лет Ашока неустанно трудился, стараясь на деле помочь людям в их нуждах. Среди десятков тысяч правителей, имена которых полнят исторические анналы, всех этих высочеств, величеств и святейшеств по-настоящему сияет, как звезда на небосклоне, едва ли не одно только имя Ашоки. В Азии его имя по-прежнему окружено почетом. Китай, Тибет и даже Индия, хоть она и не последовала за той верой, которую исповедовал Ашока, сохраняют память о подлинном, а не показном величии этого человека. Перед ней преклоняется в наши дни больше людей, чем перед именами Константина или Карла Великого.
Принято считать, что значительные пожертвования Ашоки в пользу буддизма в конечном счете стали причиной его упадка, так как они привлекали в общину много неискренних и корыстолюбивых последователей. Но несомненно, что широкое распространение буддизма в Азии обусловлено главным образом его миссионерскими усилиями.
Буддизм проник в Центральную Азию через Афганистан и Туркестан, а затем достиг Китая. Буддийское учение впервые попало в Китай где-то около 64 г. н. э., во времена династии Хань. Первым проповедовал буддизм в Китае пандит Кашьяпа, за которым последовал ряд других выдающихся учителей. Наибольшим успехом проповедь буддизма пользовалась в Китае в III и IV веках н. э. За-
тем он подвергся серьезным гонениям, но вернул себе утраченные позиции с наступлением династии Тан (VII в. н. э.).
Общепризнанной и распространенной религией в Китае, с которой пришлось соприкоснуться буддизму, был даосизм, развившийся из очень древних и примитивных магических практик. В годы династии Хань он был преобразован в религиозный культ со своей отличительной обрядностью. «Дао» означает путь, что очень близко соотносится с представлениями Арийского пути. Две эти религии после открытого соперничества затем развивались и распространялись совместно, претерпев сходные изменения, так что в настоящее время их обрядовая сторона в Китае отличается очень немногим.
Буддизму также пришлось столкнуться и с конфуцианством, обладавшим еще менее религиозным характером и более походившим на кодекс нравственного поведения. Еще одним соперником буддизма было учение Лао-цзы, «анархиста, эволюциониста, пацифиста и моралиста», которое также было не столько религией, сколько философским переосмыслением жизни. Учение Лао-цзы впоследствии стало частью религии даосизма.
Конфуций (Кун-цзы), основатель конфуцианства, так же, как Лао-цзы и Гаутама, жил в VI в. до н. э. Его жизнь имеет ряд интересных параллелей с жизнями греческих философов V и IV веков. VI век в Китае — это время правления династии Чжоу, однако эта династия в те дни обладала лишь показной властью. Император совершал традиционные ритуалы Сына Неба и пользовался неким формальным почетом. Но даже его номинальная империя не превышала по размерам шестой части современного Китая. Мы уже рассматривали, как обстояли дела в Китае в ту эпоху. Фактически Китай представлял собой множество враждующих государств, открытых для набегов северных варваров.
Конфуций был подданным царства Лу — одного из таких государств. Он происходил из благородной, но обедневшей семьи и, сменив несколько чиновничьих должностей, основал подобие Академии в Лу, чтобы искать Мудрость и делиться ею. Конфуций также странствовал от царства к царству в Китае в поисках правителя, который взял бы его к себе советником, чтобы с этого царства начать переустройство Поднебесной. Платон, двумя столетиями позднее, движимый теми же побуждениями, прибыл в Сиракузы, чтобы стать советником тирана Дионисия; связь Аристотеля и Исократа с Филиппом Македонским мы уже имели возможность обсудить.
Ключевым моментом учения Конфуция было понятие о достойной жизни, которое он воплотил в идеале человека, названного им «благородный муж». Это словосочетание часто перево-
дят как «почтенная особа», однако эти слова, и «почтенный», и «особа», давно приобрели некий насмешливый оттенок, что, конечно же, совершенно не уместно в связи с конфуцианством. На деле он представил своей эпохе идеал человека, посвятившего свою жизнь служению обществу.
Общественная сторона этого идеала была очень важна для Конфуция. В том, что касалось политики, его взгляды были гораздо более конструктивны, чем у Гаутамы или Лао-цзы. Конфуцию были далеко небезразличны судьбы Китая, и его «благородные мужи» главным образом были призваны обеспечить появление благородного государства. Стоит процитировать одно из его высказываний: «Невозможно удалиться от мира и общаться со зверями и птицами, которые не имеют подобия с нами. С кем же мне общаться, как не со страдающими людьми? Возобладавшие повсюду беспорядки — вот что требует моих усилий. Если царство будет зиждиться на правильных установлениях, тогда не будет нужды изменять положение вещей».
Под непосредственным влиянием политических идей его учения сложились нравственные представления, характерные для китайцев. Прямое обращение к роли Государства в конфуцианстве мы встречаем чаще, чем в любом из европейских или индийских этических и религиозных учений.
На какое-то время Конфуций был назначен судьей в царстве Лу, где он предпринял попытку упорядочить жизнь людей в самой немыслимой степени, подчинив все их действия и взаимоотношения очень сложным предписаниям. «Церемониальные правила, которые обычно встречаются разве что при дворах правителей или в имениях высоких сановных особ, теперь стали обязательными для большинства людей. Все моменты повседневной жизни были учтены и регулировались жесткими установлениями. Даже то, какую пищу можно было есть представителям различных классов, также подлежало регламентации. Мужчины и женщины должны были ходить по разным сторонам улицы. Даже толщина гробов, а также форма и местоположение могил были предметом строгого регулирования».
Все это, как мы бы сказали, весьма в китайском духе. Никакой другой народ не пытался достичь нравственного порядка и общественной стабильности через детальную регламентацию того, как должны вести себя граждане. Но в Китае методы Конфуция возымели огромное влияние, и ни одна нация в мире в настоящий момент не имеет такой всеобъемлющей традиции этикета и сдержанности.
Впоследствии влияние Конфуция на правителя Лу ослабло, и ему снова пришлось вернуться к жизни частного лица. Его последние дни были омрачены смертью самых близких и способных учеников. «Нет разумного правителя,— говорил он,— который согласился бы взять меня в наставники, и мне пришло время умереть...»
Однако он умер, чтобы продолжать жить. По словам Хэрта, «Конфуций оказал большее влияние на станоатение китайского национального характера, чем все императоры вместе взятые. Ему, следовательно, должно уделяться первоочередное внимание, если речь идет об истории Китая. То, что Конфуцию удалось в такой степени повлиять на жизнь своего народа, следует отнести, как мне кажется, более к особенностям этого народа, чем к его собственной личности. Если бы он жил в какой-либо другой части света, его имя, возможно, было бы забыто. Как мы видели, его взгляды на характер и его личное восприятие человеческой жизни сформировались после тщательного изучения документальных источников, тесно связанных с моральной философией, которая культивировалась прежними поколениями. То, что он проповедовал своим современникам, следовательно, не было во всем совершенно новым для них. Но, услышав, изучая древние памятники, отдаленный голос мудрецов прошлого, он стал рупором, поведавшим народу о тех воззрениях, что происходят из ранней эпохи развития самого народа... Огромное влияние личности Конфуция на жизнь китайского народа было обусловлено не только его сочинениями и словами, сохранившимися в передаче других, но также и его деяниями. Черты его характера, о которых поведали его ученики, а также более поздние авторы, стали образцом для миллионов, склонных подражать манерам великого человека... Что бы он ни совершал публично, было отрегулировано до мельчайшей детали церемонией. И это не было его собственным нововведением, поскольку церемониальная жизнь культивировалась в Китае за много столетий перед Конфуцием. Но его авторитет и пример во многом послужил закреплению того, что он признавал как желательный общественный порядок».
Учение Лао-цзы, который долгое время заведовал императорской библиотекой династии Чжоу, было гораздо более таинственным, менее доступным и постижимым в сравнении с конфуцианством. По всей видимости, он проповедовал стоическое равнодушие к мирской суете и славе и возвращение к мнимо простой жизни прошлого. Лао-цзы оставил после себя писания, очень разные по стилю, смысл которых не всегда поддается истолкованию. Лао-цзы предпочитал высказываться притчами. После смерти Лао-цзы его учение, как и учение Гаутамы Будды, подверглось искажениям и обросло различными легендами. Вдобавок на нем прижились самые немыслимые и запутанные обряды и предрассудки. Но учение Конфуция оказалось менее подвержено позднейшим переделкам, потому что оно было обращено к обществу без всяких околичностей и не делало уступок различным искажениям ради завоевания большего числа приверженцев.
Китайцы говорят о буддизме и об учениях Лао-цзы и Конфуция, как о Трех Учениях. Вместе они составляют основу и отправную точку для всей позднейшей китайской мысли. Их глубокое изучение является первоочередным условием, когда речь идет об установлении подлинного духовного и нравственного единства между этим великим народом Востока и Западным миром.
Можно выделить некоторые общие моменты в этих трех учениях, из которых, бесспорно, великое учение Гаутамы является наиболее глубоким; его доктрины и по сей день властвуют мыс-
лями огромного множества людей. В определенных моментах эти учения расходятся с теми мыслями и настроениями, которым суждено было вскоре овладеть Западным миром. И в первую очередь эти доктрины отличаются своей терпимостью. Они обращены непосредственно к самому человеку. Это учения Пути, образа жизни, великодушия, а не догм церкви или общих правил. Они не выступают за или против существования и поклонения общепринятым богам. Афинские философы, отметим это особо, также стремились отстраниться от теологии: Сократ вполне охотно отдавал почести любому божеству, оставляя за собой право на собственные суждения.
Это отношение прямо противоположно тем умонастроениям, которые складывались в еврейских общинах Иудеи, Египта и Вавилонии, где представление о едином Боге было изначальным и очень влиятельным. Ни у Гаутамы, ни у Лао-цзы или Конфуция нет никаких намеков на подобное представление о «ревнивом» Боге, который требует «да не будет у тебя других богов»,— Боге, который не потерпит никаких древних обрядов, подспудных верований в магию и колдовство, жертвоприношений богу-царю или любого свободного обхождения с «нерушимым» миропорядком.
Нетерпимость иудейского ума и в самом деле смогла сохранить основы своей веры простыми и понятными. Теологическая всеядность великих учителей Востока, с другой стороны, способствовала усложнениям и нагромождению ритуальных правил. Если не считать того, что Гаутама настаивал на Правильных Представлениях, которые легко игнорировались,— ни в буддизме, ни в даосизме или конфуцианстве не существовало действенного запрета на суеверные практики, заклинания, экстатические состояния и поклонение различным божествам. Уже на самой ранней стадии развития буддизма началось вкрапление в него подобных представлений, которое не прекращалось и впоследствии. Эти новые религии Востока, как оказалось, подхватили почти все болезни тех испорченных верований, которые они стремились заменить; они переняли идолов и храмы, алтари и кадильницы.
Тибет в наше время — это буддийский регион, однако Гаутама, случись ему вернуться на Землю, мог бы исходить его вдоль и поперек в напрасных поисках своего учения. Он увидел бы на троне самый что ни на есть древний тип человеческого правителя, царя-бога — далай-ламу, «живого Будду». Гаутама обнаружил бы огромный храм в Лхасе, с многочисленными жрецами, служителями и ламами,— а ведь сам он строил только хижины и не назначал жрецов. Его взгляду предстал бы алтарь, с огромным золоченым идолом на возвышении, имя которого, как он с удивлением бы уз-
нал,— «Гаутама Будда»! Он услышал бы торжественные гимны, обращенные к его божественности, а некоторые из наставлений, которые читались в храме, показались бы ему отдаленно знакомыми. Звону колоколов, каждению, иступленным чувствам также было отведено место в этих удивительных церемониях. В один из моментов службы раздавался удар колокола, и поднималось зеркало, в то время как все собравшиеся, в избытке благоговения, отвешивали низкий поклон...
По всей этой буддийской стране он обнаружил бы множество любопытных приспособлений, вращающихся ветряных и водяных барабанов, на которых были начертаны короткие молитвы. Каждый раз, когда совершался поворот такого барабана, как он узнал бы, это засчитывалось за молитву. «Кому?» — наверное, спросил бы он. Более того, он обнаружил бы по всей стране множество шестов с прекрасными шелковыми полотнищами, надпись на которых, вполне возможно, озадачила бы его — «Ом мани падме хум», «жемчужина в лотосе». Каждый всплеск полотнища — тоже молитва, очень благотворная для того щедрого человека, который заплатил и за его установку. Целые бригады работников, нанятые такими благочестивыми людьми, ходили по всей стране, вырезая эту драгоценную формулу на камнях и скалах. Наконец он бы понял, как мир обошелся с его религией! Под этим внешним благолепием был погребен Арийский Путь, который вел к душевной безмятежности.
Мы уже отмечали отсутствие какой-либо исторической идеи в первоначальном буддизме. В этом он снова контрастирует с иудаизмом. Представление об обетовании наделяло иудаизм свойствами, которыми до того не обладала ни одна из религий,— предшественниц или современниц иудаизма. Обетование оправдывало его ревностную нетерпимость, потому что оно направляло его на определенную и единую цель в будущем. Несмотря на всю правдивость и глубину психологической стороны учения Гаута-мы, недостаток подобной направляющей идеи привел к застою и искажению буддизма. Иудаизм, следует признать, на своих ранних стадиях не слишком вторгался в души людей; он позволял им оставаться порочными, алчными, суетными или суеверными. Но своей убежденностью в обетовании и божественном водительстве иудаизм был, не в пример буддизму, всегда наготове к действию, словно тщательно отточенный меч.
Некоторое время буддизм процветал в Индии. Но брахманизм, с его многобожием и бесконечным разнообразием культов, чувствовал себя не менее уютно у него под боком, а организация брахманов становилась все более могущественной. Наконец, им представилась возможность всерьез заняться этой религией, отрицающей касты, и полностью вытеснить ее из Индии. Мы не станем пересказывать здесь, как проходила эта борьба; она было отмечена преследованиями и противодействиями им, но к XI в.,
кроме общины в Ориссе, буддийское учение перестало существовать в Индии. Многое из его милосердия и доброты было, однако, впитано самим брахманизмом.
Буддизм по-прежнему исповедуют во многих странах мира. Вполне возможно, что в контакте с западной наукой первоначальное учение Гаутамы, ожившее и очищенное, еще сыграет значительную роль в судьбах человечества.
Но с уходом из Индии Арийский Путь перестал управлять жизнями арийских народов. Любопытно отметить, что в то время как одна арийская религия в настоящее время исповедуется почти исключительно монголоидными народами, сами арийские народы находятся под влиянием двух других мировых религий, христианства и ислама, которые, как мы увидим позже, являются семитскими в своих истоках. Кроме того, буддизм, даосизм и христианство носят схожее одеяние ритуалов, которые пришли к ним через эллинизм, из страны храмов и жрецов — Египта, от более древней и основополагающей ментальности смуглокожих хамитских народов.

Книга пятая
ВОЗНИКНОВЕНИЕ И КРУШЕНИЕ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ
Глава двадцать пятая
ДВЕ ЗАПАДНЫЕ РЕСПУБЛИКИ
1.Истоки латинян. 2. Новый тип государства.
3. Карфагенская республика богатых.
4. Первая Пуническая война.
5. Катон Старший и катоновский дух.
6. Вторая Пуническая война. 7. Третья Пуническая война.
8. Как Пунические войны подорвали свободу римлян.
9. Римская республика и современный тип государства

1
Настало время перейти к истории двух республик Западного Средиземноморья, Рима и Карфагена, и рассказать, как Риму за несколько столетий удалось создать империю, еще более великую, чем держава Александра Македонского. Эта новая империя была, как мы постараемся показать, политической системой, глубоко отличной по своей природе от любой из тех восточных империй, которые предшествовали ей. Огромные перемены в структуре человеческого общества и в условиях общественных отношений происходили на протяжении нескольких столетий. Гибкость и удобство в перемещении и расчетах, которыми обладала денежная система, превратили ее в силу, и как любая сила в неопытных руках, она стала опасной для человеческих отношениях. Она изменила отношение богатых людей к государству и к его более бедным согражданам. Эта новая, Римская империя, в отличие от всех предыдущих империй, не была созданием одного великого завоевателя. У истоков Римской империи не было личности, подобной Саргону, Тутмосу, Навуходоносору, Киру, Александру или Чандрагупте. Эта империя была создана республикой. Ее появление было неизбежностью, обусловленной действием тех объединяющих и сплачивающих сил, которые все больше заявляли о себе в отношениях людей.
Но прежде необходимо в общих чертах обрисовать положение дел в Италии в те столетия, что предшествовали появлению Рима в мировой истории.
До XII в. до н. э., иначе говоря, еще до возвышения Ассирийской империи, до осады Трои и до окончательного разрушения Кносса, но уже после Аменхотепа IV, Италия, как и Испания, была населена преимущественно смуглыми европеоидными народами средиземноморского типа. Это коренное население, по всей видимости, было малочисленным и довольно отсталым. Но в Италии, как и в Греции, уже началось продвижение на юг арийских племен. К X в. до н. э. переселенцы с севера обосновались на большей части северной и центральной Италии. Как и в Греции, они смешались со своими предшественниками и образовали группу арийских языков — италийскую группу — более всего близкую к кельтским языкам, чем к каким-либо другим.
Наиболее интересной, с исторической точки зрения, была группа латинских племен, обосновавшихся на равнинах к югу и востоку от реки Тибр. К тому времени греки, уже обосновавшиеся на Балканах, вышли в море и, добравшись до южной Италии и Сицилии, основали там свои колонии. Впоследствии они стали создавать свои колонии вдоль нынешней французской Ривьеры и основали Марсель на месте старой финикийской колонии.
Еще один примечательный народ прибыл в Италию по морю. Это были смуглокожие коренастые люди, если судить по тем изображениям, которые они оставили после себя. Вполне вероятно, что это было одно из племен тех эгейских народов, которых вытеснили из Греции, Малой Азии и островов между ними греки. Мы уже рассказывали о судьбе Кносса и о том, как родственные критянам филистимляне поселились в Палестине.
Об этрусках, как их называли в Италии, еще в античные времена существовало мнение, что они выходцы из Азии. Было бы очень соблазнительно, хотя и не совсем верно, объединить эту традицию с «Энеидой», эпической поэмой римского поэта Вергилия, в которой основание латинской цивилизации приписывается троянцам, бежавшим из Малой Азии после разрушения Трои. Но троянцы, скорее всего, были арийским племенем, родственным фригийцам, этруски же — народ неарийский. Этруски отвоевали большую часть Италии к северу от Тибра у арийских племен, разбросанных по всей стране. Вероятно, этруски правили покоренным италийским населением в противоположность Греции, где главенствовали арии.
Из всех народов, которые в то время населяли Италию, этруски значительно опережали остальных по своему развитию. Они строили мощные укрепления по типу микенских (так называемых «циклопических»), обрабатывали железо, завозили очень изящную керамику из Греции. Латинские племена на другом берегу Тибра были варварами в сравнении с ними.
Основным занятием латинян тогда было примитивное земледелие. Центральным местом их поклонения был храм племенному богу Юпитеру на Альбанской горе, как показано на карте «Ранний Лаций». Там они собирались на свои празднества. Это место собраний не было городом, скорее, это было место, куда сходились различные племена, чтобы решить возникшие вопросы. Постоянного населения там не было. Впрочем, в Латинском союзе было двенадцать независимых городов. В одном месте на Тибре был брод, и время от времени происходила меновая торговля между этрусками и латинянами. Возле этого брода берет свое начало Рим. Там собирались торговцы, и беглецы из двенадцати городов нашли себе прибежище и постоянное занятие в этом торговом центре. На семи холмах возле брода было разбито несколько поселений, которые в итоге слились в один город.
Большинство людей слышали историю о братьях Ромуле и Реме, легенду о том, как они младенцами были оставлены на произвол судьбы и были вскормлены волчицей. Современные историки не слишком высоко оценивают достоверность этого сюжета. 753 г. до н. э. принято считать датой основания Рима, но под римским Форумом обнаружены этрусские погребения гораздо более раннего периода, а на так называемой гробнице Ромула существует нерасшифрованная пока этрусская надпись.
Апеннинский полуостров не был тогда приветливой землей виноградников и оливковых рощ, каким он стал впоследствии. Это была еше суровая земля, изобиловавшая болотами и лесами, которую земледельцам приходилось расчищать под участки для пастбищ и посевов. У Рима, расположенного на границе между латинянами и этрусками, было не слишком выгодное месторасположение для обороны. По всей видимости, поначалу в Риме правили латинские цари. Затем город оказался в руках этрусских правителей, тирания которых, наконец, и послужила причиной их изгнания: так Рим стал латинской республикой.
Этрусские цари были изгнаны из Рима в VI в. до н. э., приблизительно в то время, когда преемники Навуходоносора правили в Вавилоне при поддержке мидян, когда Конфуций искал царя, чтобы реформами избавить Китай от беспорядков, и когда Гаутама учил Арийскому пути своих учеников в Бенаресе.
Детально остановиться на борьбе между этрусками и римлянами у нас нет возможности. Этруски были лучше вооружены, более многочисленны и более цивилизованны, и римлянам, вероятно, пришлось бы туго, случись им противостоять этрускам в одиночку. Но два бедствия обрушились на этрусков, ослабив их настолько, что римлянам удалось в итоге полностью совладать с ними. Первое — это война в Сицилии с греками Сиракуз, в ко-
торой погиб этрусский флот (474 г. до н. э.), а второе — разрушительное нашествие в Италию галлов. Этот народ вторгся в северные области Апеннин и осел в долине реки По в конце V в. до н. э., так же, как пару столетий спустя родственные им племена заполонили Малую Азию и обосновались в Галатии. Этруски таким образом оказались между молотом и наковальней, и после долгой, эпизодически прерывавшейся и возобновлявшейся войны римлянам удалось захватить Вейи, этрусскую крепость, которая прежде была для них постоянной угрозой.
Именно к этому периоду относится борьба римлян против этрусских царей Тарквиниев, правивших в Риме, о которой знает каждый школьник из своего курса истории.
Однако набег галлов был одним из тех общественных потрясений, которые изменяют привычный ход жизни. Галлы прошли походом по Апеннинскому полуострову, опустошая всю Этрурию. В 387 г. до н. э. они захватили и разграбили Рим. По легенде, достоверность которой вызывает сомнения, выстоять удалось только укреплению на Капитолии, но и его галлам удалось бы взять, если бы не гуси, заслышавшие шум и разбудившие своим гоготом защитников крепости. После этого галлы, которые не были знакомы с ведением осадных операций, и, вероятно, страдая от мора, обрушившегося на их лагерь, согласились на выкуп и удалились на север. Впоследствии они не раз совершали подобные набеги, но дойти до Рима им уже не удавалось.
Предводителем галлов был вождь по имени Бренн. О нем рассказывают, что, когда положили на весы золото для выкупа, начались споры, насколько точно показывают весы. Тогда Бренн бросил на чашу весов свой меч со словами «горе побежденным», и с тех пор эту фразу часто повторяют, когда доходит дело до контрибуции или попытки ценой золота купить собственную свободу.
Полстолетия, миновавшие с тех пор, прошли для Рима в войнах за утверждение своего главенства среди остальных латинских племен. Сожжение города галлами не парализовало, а скорее даже стимулировало его, энергию. Как бы ни пострадал Рим, его соседи пострадали еще больше. К 290 г. до н. э. Рим стал главным городом центральной Италии от реки Арно на севере и до Неаполя на юге. Он полностью покорил этрусков, и теперь его владения граничили с теми самыми галлами на севере и с областями на юге Италии, которые входили в состав Великой Греции. Вдоль галльской границы протянулась линия укрепленных военных поселений и римских колоний, и, несомненно, что именно с появлением этой оборонительной линии набеги галлов переместились восточнее, в сторону Балкан.
Мы уже обсуждали особенности истории Греции и устройства ее городов, поэтому читатель не удивится, узнав, что греки Сици-
лии и Италии были разделены на два союза несколькими городами-государствами, главными из которых были Сиракузы и Тарент (современный Таранто), и что у них не было ни общей власти, ни общего направления в политике. Распространение римского владычества встревожило их, и они обратили свой взгляд за Адриатику, надеясь получить оттуда помощь, и получили ее в лице амбициозного Пирра (319—273 до н. э.), царя Эпира. Между Эпиром и Римом греки Италии оказались в том же положении, что и сама Греция за полстолетия до того между Македонией и Персией.
Читатель помнит, что Эпир, та часть Греции, которая ближе всего расположена к каблуку Апеннинского «сапожка», был родиной Олимпиады, матери Александра Македонского. В последовавшей за смертью Александра калейдоскопической смене правителей Эпир то оказывался поглощенным Македонией, то снова становился независимым. Царь Пирр был родственником Александра, монархом способным и предприимчивым и, по всей видимости, настроился на успешный завоевательный поход в Италии и Сицилии. Пирр командовал прекрасной армией, против которой сравнительно неопытное римское ополчение поначалу казалось беспомощным. Его армия была оснащена всеми известными на ту пору достижениями военного искусства — пехотной фалангой, фессалийской конницей и двенадцатью боевыми слонами с Востока.
Пирр наголову разгромил римлян у Гераклеи (280 г. до н. э.) и, тесня их, нанес еще одно поражение у городка Аускул (279 г. до н. э., «Пиррова победа») на их собственной территории. Затем, вместо того, чтобы отбросить римлян еще дальше, он заключил с ними перемирие и сосредоточился на покорении Сицилии, чем настроил против себя Карфаген, которому принадлежало бесспорное господство на море. Карфаген не мог допустить, чтобы в Сицилии, в непосредственной близости от самого Карфагена, появилось новое сильное влияние.
Рим в те времена казался карфагенянам гораздо менее серьезной угрозой, их намного больше страшила возможность перехода Сицилии под власть очередного «Александра Великого». Как следствие карфагенский флот вошел в устье Тибра, чтобы поощрить или принудить римлян возобновить войну — где Рим и Карфаген выступили на одной стороне против нового претендента на власть в Сицилии.
Вмешательство Карфагена оказалось фатальным для замыслов Пирра. Ему необходимо было решающее сражение, чтобы восстановить свое влияние, но после сокрушительного разгрома, с которым была отбита его атака на лагерь римлян в битве при Беневенте, ему пришлось убраться обратно в Эпир (275 г. до н. э.).
По преданию, когда Пирр уходил из Сицилии, он сказал, что оставляет ее полем сражения между Карфагеном и Римом. Три года спустя он был убит во время уличных боев в Аргосе.
Война против Пирра была выиграна флотом карфагенян, но и Риму досталась добрая половина плодов этой победы. Сицилия полностью отошла к Карфагену, но римляне смогли беспре-
пятственно присоединить к своим владениям носок и каблук «Итальянского сапога». Лишь Мессинский пролив отделял теперь их от нового соперника, и через одиннадцать лет пророчеству Пирра суждено было сбыться. Началась первая война с Карфагеном, первая из трех так называемых Пунических войн («пунический» от латинского punicus, финикиец, то есть карфагенянин).
Употребляя слова «Рим» и «римляне», мы, однако, так и не пояснили, что представляли собой эти люди, которые так успешно расширяли свои завоевания, что до них было уделом лишь воинственных и одаренных царей.
Их государство было в V в. до н. э. республикой арийского типа, очень схожей с греческими аристократическими республиками. Самые ранние сведения об общественной жизни Рима дают нам картину весьма примитивной арийской общины.
«Во второй половине V столетия до Христа Рим все еще оставался аристократическим сообществом свободных земледельцев, занимавших площадь около 400 квадратных миль, с населением, не превышавшим 150 тысяч человек, почти исключительно земледельцев, разделенных на семнадцать округов или земледельческих родов, так называемых триб. Большинство семей владело небольшим хозяйством и собственным имением, где жили и работали сообща отец с сыновьями. По большей части, они выращивали пшеницу, иногда — виноград и оливы. Свой немногочисленный скот они пасли на общинной земле. Одежду и несложный рабочий инструмент они делали сами для себя в домашних условиях. Только изредка или по особым обстоятельствам они направлялись в укрепленный город, в котором сосредоточивалась религиозная и общественная власть. Там были храмы богов, дома богачей и лавки ремесленников и торговцев, где небольшое количество зерна, оливкового масла или вина можно было обменять на соль, грубые земледельческие орудия или железное оружие» .
Эта община следовала традиционному делению на граждан-аристократов и незнатных граждан, в Риме их называли патрициями и плебеями. Это были граждане. Рабы и чужеземцы принимали участие в управлении государством не более, чем в Греции. Однако строение римского общества отличалось от любого греческого общественного устройства тем, что значительными властными полномочиями обладал особый орган управления, называвшийся сенатом, который не состоял исключительно из наследственных членов, но и не был непосредственно избираемым представительным органом власти. Членов сената назнача-
Из книги итальянского филолога-классика Гильемо Ферреро «Величие и упадок Рима».
ли, и в раннем периоде римской истории сенаторы назначались исключительно из числа патрициев. Сенат существовал и до изгнания царей: тогда сенаторов назначал непосредственно царь. Но после изгнания царей (510 г. до н. э.) верховные полномочия были переданы в руки двух избираемых правителей — консулов. Теперь именно к консулам перешло право назначать сенаторов.
В начальном периоде Республики только патриции имели право занимать пост сенатора или консула, а участие плебеев в управлении государством сводилось лишь к праву голоса за консула или иного общественного должностного лица. И даже в этом их голоса не имели того же веса, что и голоса их сограждан-патрициев. Хотя голоса плебеев значили достаточно, чтобы заставить многих кандидатов-патрициев с более или менее искренним вниманием откликаться на нужды плебеев. Более того, на ранних стадиях римского государства плебеи были не только исключены из общественной службы, им запрещалось также вступать в брак с представителями класса патрициев. Управление государством было, бесспорно, привилегией одних патрициев.
Ранний этап римского общества, следовательно, носил отчетливо выраженный аристократический характер, и вся внутренняя история Рима за те два с половиной столетия, что миновали после изгнания последнего этрусского царя, Тарквиния Гордого, и начала 1-й Пунической войны (264 г. до н. э.), прошла по большей части в борьбе за влияние между двумя этими социальными группами, патрициями и плебеями. Она носила во многом сходный характер с борьбой аристократии и демократии в городах-государствах Греции, и, как и в случае с Грецией, целые классы общества: рабы — вольноотпущенники, неимущие свободные граждане, чужеземцы — были полностью исключены из этой борьбы.
Мы уже обращали внимание на существенное различие греческой демократии и того, что принято называть демократией в современном мире. Еще одно неверно употребляемое слово — это римский термин «пролетариат», который на современном политическом жаргоне подразумевает всех неимущих в государстве. В Риме «пролетарии» были общественным слоем, обладавшим правом голоса, полноправными гражданами, имущество которых было менее 10 тысяч медных монет-ассов. Единственным имуществом римских пролетариев на деле было лишь их потомство (латинское «пролес» и означает «потомство»), и именно из пролетариев набирались колонисты для новых римских городов или укрепленных поселений в пограничных районах. Но пролетарии совершенно отличались по происхождению от рабов или вольноотпущенников, или же разнородных обитателей городских трущоб. К сожалению, в наших политических дискуссиях совершенно не принимается во внимание тот факт, что этот термин —
пролетарии — употребляется неверно и не имеет точного эквивалента в современной социальной классификации.
Множество подробностей, которыми изобиловала борьба патрициев и плебеев, мы можем опустить в наших «Очерках». Стоит отметить лишь, что римлянам, если судить по обстоятельствам этих конфликтов, был присущ на удивление практичный и жесткий, иногда до бесчувственности, характер. Не доводя это противостояние до необратимого кризиса, римляне, однако, в пределах имеющихся у них возможностей были хваткими и алчными дельцами. Патриции, пользуясь своими привилегиями, всегда умели обогатиться во время завоевательных войн, причем не только за счет побежденного врага, но и обедневшего воина-плебея, хозяйство которого осталось заброшенным, а сам он за время воинской службы успел погрязнуть в долгах. Плебеев не допускали и к дележу завоеванных земель, которые опять же доставались патрициям. С появлением денег возможности кредитора еще больше усилились и осложнилось положение должника.
Плебеям довелось прибегнуть к трем типам давления на патрициев, которое в итоге обеспечило им большую степень участия в управлении государством и дележе тех богатств, которые возрастающим потоком стекались в Рим по мере усиления его могущества. Первым из них была, выражаясь современным языком, всеобщая забастовка плебеев («сецессия» — уход). Они дважды покидали Рим, угрожая построить для себя новый город выше по течению Тибра, и оба раза эта угроза оказывалась действенной.
Вторым способом давления была угроза прибегнуть к тирании плебеев против патрициев. Так же, как в Аттике, в Афинах, Писистрату удалось захватить власть, опираясь на поддержку беднейших пригородов, так и в те времена, когда недовольство плебеев становилось особенно острым, находились амбициозные люди, готовые побороться за власть с сенатом. Долгое время римским патрициям хватало рассудительности, чтобы совладать с подобными потенциальными тиранами, идя в чем-то на уступки плебеям.
И наконец были и патриции, достаточно дальновидные и разумные, чтобы самим настаивать на необходимости примирения с плебеями.
В 509 г. до н. э. консул Валерий Попликола ввел закон, гласивший, что если жизнь или права любого из граждан находятся под угрозой, магистраты должны обратиться к всеобщему собранию. Этот закон, «Лекс Валериа», стал римским аналогом закона о неприкосновенности личности и освободил римских плебеев от худших проявлений классовых гонений в государственных судах.
В 494 г. до н. э. произошла и первая забастовка. «После Латинской войны долговая кабала стала совершенно нестерпимой, и плебеи с негодованием увидели, как их товарищей, зачастую ве-
рой и правдой служивших державе, заковывают в кандалы и продают в рабство по требованию кредиторов-патрициев. В самом разгаре была война с вольсками, но легионеры, вернувшись с победой домой, отказались более повиноваться консулам и проследовали, но не допуская беспорядков, к Священной горе (вверх по течению Тибра). Там они приготовились основать новый город, поскольку им отказано было в соблюдении гражданских прав в старом. Патриции вынуждены были уступить, и плебеи, вернувшиеся после «Первого выхода», получили привилегии избирать собственных должностных лиц, трибунов и эдилов»*.
В 486 г. до н. э. консулом снова стал Спурий Кассий, который предложил аграрный закон, по которому плебеи также участвовали бы в пользовании общественной землей. Но в следующем году он был обвинен в притязаниях на тиранию и приговорен к смерти. Его закон так и не был принят.
Далее последовала длительная борьба плебеев за то, чтобы римские законы были записаны, так чтобы им больше не приходилось полагаться лишь на память патрициев. В 451—450 гг. до н. э. был издан Закон Двенадцати таблиц, основа всего римского права.
Но для того чтобы составить положения этого Закона Двенадцати таблиц, вместо обычных магистратов был назначен так называемый комитет десяти (децемвират). Второй децемвират, назначенный следом за первым, предпринял попытку осуществить нечто вроде аристократической контрреволюции под руководством Аппия Клавдия. Плебеи снова ушли из Рима, уже во второй раз, на Священную гору, и Аппий Клавдий был заточен в тюрьму, где покончил жизнь самоубийством.
В 440 г. до н. э. наступил голод, и многочисленные злоупотребления и притеснения плебеев привели к тому, что богатый плебей Спурий Мелий предпринял вторую попытку создать народную тиранию, которая закончилась его убийством.
После захвата Рима галлами (387 г. до н. э.) Марк Манлий, который руководил обороной Капитолия тогда, когда «гуси спасли Рим», выдвинулся как народный вождь. Плебеи жестоко страдали от послевоенного ростовщичества и спекуляции патрициев, оказавшись опутанными огромными долгами, пытаясь отстроить свои дома и восстановить хозяйство. Манлий истратил все свое состояние, выкупая несостоятельных должников. Патриции обвинили его в намерениях установить тиранию и предали суду. Марка Манлия постигла участь всех осужденных изменников в Риме: его сбросили с Тарпейской скалы — отвесного края того самого Капитолийского холма, который он защищал (384 до н. э.).
В 376 г. до н. э. Лициний, который был одним из десяти народных трибунов, начал долгую борьбу с патрициями, внеся
Уэллс Дж. Краткая история Рима до смерти Августа
предложение, ставшее известным как Лициниевы молебствия, суть которого сводилась к следующему: размеры наделов, выдаваемых из общественных земель в пользование одному гражданину, должны быть ограничены; просроченные долги должны быть прощены, а выплаченные проценты засчитаны в счет долга; и, начиная с этого времени, один из двух консулов должен быть плебеем. Это предложение снова повергло римское общество в затянувшийся на десятилетие конфликт между плебеями и патрициями. Теперь представители плебеев — народные трибуны — могли наложить вето на любое принимаемое решение, и они вполне пользовались этим своим правом.
В Риме существовал обычай: в случаях крайней угрозы государство имело право отменять все принятые формы городского правления, то есть магистраты, и назначать единоличного правителя — диктатора. Рим и прежде так поступал в случае военной необходимости, но теперь патриции назначили диктатора в совершенно мирное время только для того, чтобы полностью сокрушить Лициния. Диктатором был назначен Камилл (ум. в 364 до н. э.), который осадил и взял Вейи у этрусков. Но Камилл оказался более разумным, чем те, кто его поддерживал. Ему удалось добиться компромисса между двумя этими общественными группами, в котором были учтены большинство требований плебеев (367 г. до н. э.). Затем он основал храм, посвятив его Согласию, и отказался от единоличной власти.
С этого времени противостояние между патрициями и плебеями стало ослабевать. Среди прочих причин к этому привело и постепенное стирание социальных различий между двумя этими слоями римского общества. Рим становился влиятельным торговым центром, и теперь плебеи получили возможность наживаться на успешной торговле. Многие патриции в сравнении с ними были значительно беднее. Был отменен закон, запрещающий браки между патрициями и плебеями, что положило начало смешению этих групп.
Пока богатые плебеи приобретали если не аристократические, то олигархические привычки и наклонности, в Риме складывались новые классы, с новыми интересами, но не имевшие политической опоры. В особенности многочисленными были вольноотпущенники — рабы, получившие свободу, по большей части ремесленники, но среди них были и торговцы, наживавшие немалые богатства. И сенат — который больше не был исключительно патрицианским учреждением с тех пор, как различные государственные посты стали открыты для плебеев, и эти плебеи-чиновники становились сенаторами — все больше превращался в собрание всех богатых, знающих, предприимчивых и влиятельных людей в государстве. Владычество Рима продолжало шириться, и прежнее противостояние классов раннего латинского общества утратило смысл. На смену пришли новые союзы и новые антагонизмы. Общие интересы всех богатых людей, независимо от их происхождения, сближали их против «коммунистически» настроенной бедноты.
В 387 г. до н. э. Рим был незначительным городком на окраинах Этрурии, разграбленный галлами. В 275 г. до н. э. он объединял всю Италию, от Арно до Мессинского пролива, и правил ею. Согласие, достигнутое Камиллом (367 г. до н. э.), положило конец внутренним раздорам и освободило энергию для дальнейшей экспансии. Та же самая любопытная комбинация дапьновидности и агрессивного эгоизма, которая отличала борьбу общественных слоев внутри Рима и давала возможность его обитателям найти равновесие сил, не доводя дело до катастрофы, отмечает и его внешнюю политику. Рим знал цену союзникам, он был готов открыть им допуск к своему гражданству. За своими пределами, как и у себя дома, он мог,— по крайней мере, в те дни,— «брать и давать» с известной долей справедливости и здравомыслия. В этом заключается своеобразие римского могущества. И этим он преуспел там, где Афины постоянно терпели неудачу.
Римляне осторожно, но непрерывно распространяли свое гражданство. Некоторые города получали одинаковые с Римом права гражданства, даже с долей голосов в его управлении. Другие сохраняли свое самоуправление и получали право беспошлинно торговать с Римом и вступать в брак с его гражданами, не становясь при этом полноправными гражданами Рима. Крепости и гарнизонные города с полноправными гражданами устанавливались на стратегически важных местах, и колонии с различными привилегиями создавались среди недавно завоеванных народов.
Необходимость поддерживать постоянное сообщение внутри такой огромной и постоянно растущей массы граждан была очевидна с самого начала. Пока еще не были известны бумага и печатный станок, но система магистральных дорог следовала за распространением латинской речи и римского правления. Первая из них, Аппиева дорога, пролегла от Рима до самого каблука Италии. Ее строительство началось при цензоре Аппии Клавдии (не путать с децемвиром Аппием Клавдием, который жил столетием раньше) в 312 г. до н. э.
В соответствии с переписью населения, проведенной в 265 г. до н. э., в римских владениях, то есть в Италии на юг от Арно, уже насчитывалось 300 тысяч граждан. Все они разделяли общий интерес к процветанию государства, всех их, в той или иной степени, касалась разветвленная римская государственная машина. Таким образом, Римская республика, как мы неизбежно приходим к выводу, была абсолютно новым явлением в истории человечества. Все значительные державы, царства и империи до этого времени представляли собой сообщества, державшиеся исключительно на покорности своему правителю, некоему монарху, настроение и характер которого со всей неизбежностью отражались на состоянии общества. Ни одной республике прежде не удава-

лось стать чем-то большим, чем город-государство. Так называемая Афинская «империя» была попросту городом-государством, руководившим своими союзниками и подчиненными городами.
Через несколько десятилетий Римской республике предстояло расширить рамки своего гражданства, включив в него своих ближайших родственников-галлов, живших в долине реки По, ассимилировать их, заменив их язык латинским, и основать латинский город Аквилею на самом северном краю Адриатического моря. В 88 г. до н.э. все свободные жители Италии стали римскими гражданами. В 212 г. н. э. римское гражданство распространилось на всех свободных людей Империи.
Это невиданное прежде политическое образование совершенно очевидно является прямым предшественником всех современных западных государств. Оно, следовательно, представляет такой же интерес для всех, изучающих политическую историю, как рептилия каменноугольного периода или археоптерикс для ученого-биолога. Это первобытный предок современного господствующего вида. Его опыт проливает свет на всю последующую политическую историю.
Первым вполне естественным результатом становления этой демократии сотен тысяч граждан, разбросанных по большей части территории Италии, был рост влияния сената. В римском государственном устройстве по мере его развития сложилось несколько форм народного собрания: собрание плебеев, собрание по трибам, собрание по центуриям и так далее — у нас нет возможности подробнее рассмотреть особенности этих форм. Но по сложившимся представлениям именно народное собрание пользовалось правом выдвигать законы. Следует отметить, что эта система представляла собой некое подобие параллельного правительства. Собрание по трибам или по центуриям было собранием всех имевших право голоса граждан, патрициев вместе с плебеями. Собрание плебеев, конечно же, представляло только класс плебеев. Каждое собрание имело своих должностных лип; в первом случае это были консулы, во втором — народные трибуны.
Пока Рим был маленьким государством двадцать на двадцать миль, вполне возможно было организовать нечто вроде представительного собрания всего народа. Но с течением времени все более очевидным становилось,— при том уровне сообщения, что существовал тогда в Италии,— что значительную часть римских граждан невозможно даже поставить в известность, что происходит сейчас в Риме, не говоря уже о том, чтобы подключить их к действенному участию в политической жизни. Аристотель в своей «Политике» уже обращал внимание на фактическое лишение права голоса тех избирателей, которые жили в сельской местности и не имели возможности оставить свои хозяйства.
Этому физическому ограничению избирательных прав подвергалось подавляющее большинство римских граждан. С ростом Рима по этим причинам в политическую жизнь проникли непредвиденные сложности. Народное собрание все больше пре-
вращалось в сборище «политических проституток» и городской черни и все меньше напоминало представительное собрание добропорядочных граждан. Достойнее всего народное собрание выглядело в IV в. до н. э. После этого времени его авторитет неуклонно снижался. Новый сенат уже не был исключительно патрицианским учреждением, с его однобокой, но в целом благородной традицией. Теперь это было учреждение богачей, бывших магистратов, влиятельных чиновников, смелых авантюристов и т. п. Он склонялся к распределению должностей по наследственному праву и на три столетия стал правящей силой в римском мире.
Существует два способа, известных миру, которые могли бы обеспечить народному правительству Рима дальнейшее развитие после дней его расцвета во времена Аппия Клавдия Цензора, в конце IV в. до н. э.. Но ни один из них не был известен римлянам.
Первым из этих способов является надлежащее использование печати. В нашем повествовании о ранней Александрии мы уже отмечали тот странный факт, что печатные книги так и не появились в мире в IV и III вв. до н. э. Теперь, рассказывая о событиях в Риме, нам придется повторить это замечание. Для современного человека вполне очевидно, что правительство, действующее на обширной территории, должно обеспечить устойчивое поступление ко всем гражданам точной информации об общественной жизни для поддержания их интереса к участию в делах государства. Народные правительства современных государств, появившиеся по обе стороны Атлантики в последние два столетия, стали возможны только посредством более-менее честного и исчерпывающего обсуждения вопросов общественной жизни в прессе. Но в Италии единственным способом, которым правительство Рима могло сообщаться с группой своих избирателей в какой-либо отдаленной части государства, было отправить к ним вестника. С отдельным гражданином у него вообще не было никаких способов поддерживать связь.
Вторым способом в истории человечества, который появился главным образом благодаря англичанам, но так и не появился у римлян, и почти столь же очевидный,— является использование представительного органа власти (парламента). У старого народного собрания (в его трисоставной форме) еще бьиа возможность заменять собой собрание представителей. Позднее в истории, по мере роста государства, англичане осознали эту необходимость. Отдельных лиц, рыцарей графств, созывали в Вестминстер, чтобы дать им возможность выступить и проголосовать, отстаивая местные интересы. Их формально избирали с этой целью. С современной точки зрения, ситуация в Риме просто взывала к созданию подобного института. Но это так и не было предпринято.
Народное собрание по трибам (комиция трибута) — одна из трех основных форм народного собрания — созывалось вестниками за семнадцать дней до назначенной даты сбора. Но большинство граждан Италии неизбежно оставалось в неведении относительно его созыва. Авгуры, жрецы-предсказатели, которых Рим унаследовал от этрусков, в ночь непосредственно перед от-
крытием собрания исследовали внутренности жертвенного животного, и если они находили уместным объявить, что эти забрызганные кровью предзнаменования неблагоприятны, собрание распускалось. Но если авгуры сообщали, что печень своим видом предвещает успешное проведение собрания, тогда с Капитолия и с городских стен трубили в горны, и собрание открывалось.
Оно проводилось на открытом воздухе, то на малом Форуме под Капитолийским холмом, то на тихой лужайке за пределами Форума или на Марсовом поле, где занимались военными упражнениями,— самой оживленной части современного Рима, но в те времена просто открытой местности. Все начиналось с рассветом, после прочтения молитвы, открывающей собрание. Сидений не было, и это, вероятно, помогало приучить граждан к правилу, что с государственными делами следует управляться до наступления ночи.
Сперва начиналось обсуждение тех вопросов, ради которых созывалось собрание, тех решений, какие следовало принять. Перед собравшимися зачитывались предложения. Разве не удивительно, что в такой ситуации не раздавались отпечатанные листки с вопросами, предложенными к обсуждению?! Но если такие листки и предлагались, то только рукописные, с возможными ошибками, а то и намеренными фальсификациями. По-видимому, задавать вопросы не разрешалось, но каждый участник имел право выступить перед собранием с позволения председательствовавших магистратов.
Затем все собравшиеся расходились по специально огороженным делянкам, напоминавшим загоны для скота, каждая для отдельной трибы, где после обсуждения триба голосовала за предложенное решение. Окончательное решение принималось не большинством граждан, но большинством триб. И оно во всеуслышание объявлялось вестниками.
Народное собрание по центуриям (комиция центуриата) проходило по очень схожим правилам, за исключением того, что вместо тридцати пяти триб, в III в. до н. э., было 373 центурии. Это собрание опять же начиналось с жертвоприношения и открывающей молитвы. Центурии, первоначально воинские подразделения (подобно «сотням» средневекового местного самоуправления), к тому времени уже давно утратили всякое отношение к числу сто. В состав отдельных центурий входило всего несколько человек, а некоторые были весьма многочисленны. Было восемнадцать центурий всадников, которые изначально включали в свой состав людей, обладавших достаточным состоянием, чтобы иметь коня и снаряжение, необходимое для службы в коннице. Позднее сословие римских всадников, как и рыцарское в Англии, стало заурядным общественным подразделением,
не имевшим никакого военного, духовного или нравственного значения. Всадники превращались в очень влиятельный класс, по мере того, как Рим торговал и богател; какое-то время они были тем классом, который двигал все римское общество. Сенаторам примерно с 200 г. до н. э. не разрешалось заниматься торговлей. Всадники, таким образом, превратились в крупных торговцев (негоциантов), а как откупщикам государственных доходов (публиканам) им принадлежало право собирать налоги.
Существовало еще восемьдесят центурий состоятельных людей (имевших более 100000 ассов), двадцать две центурии тех, чье состояние приближалось к 75 000 ассов, и так далее. Было две центурии механиков и музыкантов, и одну центурию составляли пролетарии. Решения принимались по большинству центурий.
Не удивительно, что с ростом римского государства и усложнением его деятельности власть перешла от народных собраний к сенату, сравнительно компактному властному органу. Число сенаторов варьировалось от (самое меньшее) трехсот сенаторов до девятисот (до этого числа сенат был увеличен Цезарем). Это были люди, имевшие отношение к политике и крупным торговым операциям, более-менее знавшие друг друга, знакомые с традициями управления и государственной жизни.
Властью назначать и собирать сенат в Республике сначала были наделены консулы, а затем, некоторое время спустя, была учреждена должность «цензора», к которому перешла значительная часть полномочий консулов, в том числе право назначать и собирать сенаторов. Аппий Клавдий, один из первых цензоров, который воспользовался этим правом, внес вольноотпущенников в списки триб и призвал сынов вольноотпущенников избираться в сенат. Однако это мероприятие шокировало консервативные инстинкты того времени. Консулы отказались признать его сенат, и следующие цензоры отклонили его предложения.
Однако эта попытка весьма показательна в том, насколько сенат про двинулся за первоначальные рамки исключительно патриархального вла стного органа. Как и современная британская палата лордов, он стал со бранием крупных бизнесменов, энергичных политиканов, успешных про ходимцев, крупных землевладельцев и прочего подобного люда. Его патриархальное достоинство было не более чем колоритным притворством в духе римской старины. Однако, в отличие от британской палаты лордов, законное право контролировать сенат имело лишь малоэффективное на родное собрание, которое мы уже описывали, и трибуны, избираемые со бранием плебеев. Этот правовой контроль над консулами и проконсулами был незначительным; он обладал малой исполнительной силой. Интересы членов сената, вполне естественно, были противоположны интересам ос новной массы граждан. Но на протяжении нескольких поколений эта об ширная масса простых людей была неспособна выразить свой протест на действия сенатской олигархии.

Прямое народное управление государством не ужилось в Италии, поскольку еще не было ни общественного образования, ни прессы; не было и представительной политической системы. Оно провалилось по причине этих технических трудностей еще до начала 1-й Пунической войны. Но его возникновение представляет огромный интерес, как первая попытка распутать тот клубок проблем, с которым пытается разобраться политический разум в настоящее время.
Сенат обычно собирался в здании сената на Форуме, но в особых случаях он мог созываться в одном из храмов. Когда же ему приходилось принимать иноземных послов или своих собственных полководцев (которым не позволялось вступать в город, пока они командовали войсками), сенат собирался на Марсовом поле, вне городских стен.
Государственное устройство Карфагена не отнимет у нас много времени.
Италия под властью Рима была республиканским государством; Карфаген представлял собой более древнее образование — город-республику. У Карфагена была своя «империя», подобная той «империи», что была у Афин: подчиненные города и народы не любили его. Кроме того, огромную часть его населения составляло множество враждебно настроенных к Карфагену рабов, занятых в различных ремеслах и производстве.
Городом правили два избираемых «царя», суффекты, как они названы у Аристотеля, которые представляли собой эквивалент римских цензоров. На семитском языке их называли так же, как у евреев назывались их судьи. Подобно Риму, тут были и бессильное народное собрание, и сенат, состоящий из представителей правящих классов. Два комитета этого сената, формально выборные, но избираемые легко контролируемыми способами, так называемые Сто Четыре и Тридцать, представляли собой в действительности сплоченную олигархию самых богатых и влиятельных людей. Они редко посвящали в свои планы союзников и сограждан и советовались с ними еще реже. Они составляли планы, в которых благополучие Карфагена, несомненно, зависело от их собственной выгоды. Карфагенская верхушка была враждебно настроена ко всем новым людям и идеям и пребывала в полной уверенности, что их морское владычество, продолжавшееся уже два столетия, является само собой разумеющимся.
Новый сенат расширившегося Римского государства все больше входил во вкус военной добычи. Теперь он бросал алчные взгляды через Мессинский пролив на владения карфагенян в Сицилии.
Впрочем, эту алчность сдерживал страх перед морской силой Карфагена. У «патриотов» из римской толпы, однако, карфагеняне вызывали зависть, и они не склонны были поразмыслить над тем, какую цену потребует конфликт с Карфагеном. Тот союз, который невольно был навязан Пирром Карфагену и Риму, продержался одиннадцать лет, и Рим уже созрел для того, что на современном политическом жаргоне называется «оборонительно-наступательная война». Случай к этому представился в 264 г. до н. э.
Не вся Сицилия тогда была в руках карфагенян. Ее восточная окраина все еще находилась под властью греческого царя Сиракуз, Гиерона (правил в 268—215 до н. э.), преемника того Дионисия, у которого придворным философом одно время был Платон. Некая банда наемников, которые прежде состояли на службе у Сиракуз, захватили Мессину (Мессану; 288 г. до н. э.) и принялись грабить торговые пути, ведущие к Сиракузам, так что Гиерон в конце концов был вынужден принимать меры, чтобы подавить их (268 г. до н. э.). Карфаген, который также был жизненно заинтересован в подавлении пиратства, пришел ему на помощь и разместил в Мессине свой гарнизон. Это было законное и обоснованное действие. Теперь, когда Тир был разрушен, единственным, кто был в состоянии следить за соблюдением морских законов в Средиземноморье, являлся Карфаген. Подавление пиратства было его задачей, как по обычаю, так и по традиции.
Мессинские пираты попросили помощи у Рима, и копившиеся зависть и страх перед Карфагеном стали причиной того, что римляне решили помочь им. В Мессину была отправлена экспедиция под командованием Аппия Клавдия (это уже третий Аппий Клавдий, которого мы упоминаем в нашей истории).
Так началась первая из серии самых разрушительных и катастрофических войн, которые когда-либо омрачали историю человечества,— 1-я Пуническая (264—241 до н. э.).
Но вот как один историк, проникшийся фантастическими политическими представлениями нашего времени, счел уместным написать об этой вылазке: «Римляне знали, что тем самым они начинают войну с Карфагеном; но политические инстинкты римского народа не подвели его, поскольку карфагенский гарнизон в Сицилийском проливе был явной угрозой миру в Италии». Поэтому они решили защитить мир в Италии от этой «угрозы», развязав войну, которая продлилась почти четверть столетия! И потеряли в этой войне свою, с таким трудом приобретенную политическую мораль.
Римляне захватили Мессину, и Гиерон переметнулся от карфагенян к римлянам. Затем борьба какое-то время шла вокруг города Агригент. Римляне осадили его, и эта осада затянулась достаточно долго. Обе стороны значительно пострадали от чумы и нерегулярных поставок продовольствия. Римляне потеряли в этой осаде 30 тысяч человек, но, в конце концов, карфагеняне оставили этот город (262 г. до н. э.) и отвели свои силы в укрепленные города на западном берегу острова, главным из которых был Лилибей. Им бы не составляло особого труда поддерживать их с африканского побережья, и пока ничто не угрожало их морскому владычеству, любые силы римлян выдохлись бы, пытаясь взять эти укрепления карфагенян.
И здесь начинается новый, неожиданный поворот в течении этой войны. Римляне вышли в море и, к удивлению карфагенян, да и к своему собственному, нанесли поражение карфагенскому флоту.
Со времен Саламина произошло значительное совершенствование конструкции кораблей. Тогда главным типом боевого корабля была трирема, галера с тремя рядами весел; теперь основным боевым кораблем у карфагенян стала квинкверема (пен-тера), гораздо большая по размерам галера с пятью палубами гребцов, которая могла таранить или ломать весла у любого менее мощного судна. Римляне вступили в войну, не имея на вооружении подобных кораблей. Но они принялись за работу и сами стали строить квинкверемы. Им, как говорят, сильно упростило работу по конструированию собственного корабля то, что перед ними был готовый образец — один из захваченных карфагенских кораблей подобного типа.
За два месяца римляне построили сто квинкверем и тридцать трирем. У них не было ни опытных лоцманов, ни привычных к такому типу судна гребцов, но и эти затруднения им удалось преодолеть частично с помощью своих союзников-греков, а частично с использованием новой тактики ведения морского боя. Вместо того чтобы полагаться главным образом на таран или на ломание весел противника, для чего требовалось большее умение в морском деле, чем у них было, они решили брать суда противника на абордаж. Для этого было сконструировано подобие подъемного моста (по латыни «корвус»), прикрепленного на их кораблях блоком к мачте, снабженного крючьями и шипами на конце. Римляне также укомплектовали свои галеры множеством солдат. Теперь, когда карфагенский корабль шел на таран или проходил недалеко от борта, абордажный мостик сразу же опускался и римские солдаты перебирались на вражеский корабль.
Несмотря на свою простоту, это приспособление обеспечило полный успех римлянам. Оно изменило ход войны и судьбы че-
ловечества. Тот минимум изобретательности, который был необходим, чтобы свести на нет использование абордажного мостика, был, очевидно, за пределами возможностей карфагенских правителей. В сражении при Милах (260 г. до н. э.) римляне одержали свою первую морскую победу, захватили или уничтожили пятьдесят кораблей.
В огромном сражении у мыса Экном (256 г. до н. э.), «вероятно, самом значительном морском сражении античности»*, в котором были задействованы от семисот до восьмисот кораблей, карфагеняне показали, что они ничему не научились у прежней катастрофы. Они снова превосходили римлян в маневренности и морском мастерстве и нанесли бы им поражение, но корвус опять решил исход дела. Римляне потопили тридцать кораблей и захватили шестьдесят четыре.
Война продолжалась и дальше, с жестокими колебаниями фортуны, но при этом все заметнее становилось, как растет энергия, сплоченность и инициатива римской стороны. После Экнома римляне вторглись в Африку с моря. Высадившимся войскам поначалу сопутствовал успех — римлянам даже удалось захватить Тунис (в десяти милях от Карфагена). Но к ним не пришло подкрепление, и в итоге римский десант был полностью разбит.
Римляне утратили свое морское превосходство, потеряв корабли во время шторма, и снова вернули его, построив за три месяца второй флот из двухсот двадцати кораблей. Они взяли Палермо и разгромили там огромную карфагенскую армию (254 г. до н. э.), захватив в числе прочего сто четыре боевых слона, и устроили триумфальное шествие в Риме, равного которому город прежде не видел. Затем они предприняли безуспешную осаду Лилибея, главного оплота карфагенян из тех, что еще оставались у них в Сицилии. Они потеряли свой второй флот в огромном морском сражении у Дрепана (249 г. до н. э.), утратив сто восемьдесят из двухсот двадцати кораблей. И третий флот из ста двадцати боевых кораблей и восьмисот транспортов был потерян ими в том же году частично в сражениях, частично из-за штормов.
На протяжении семи лет подобного рода война продолжалась между двумя сторонами, почти полностью выбившимися из сил, война набегов и непрочных осад, на протяжении которой у Карфагена все же лучше получалось противостоять римлянам на море, чем на суше. Затем неимоверными усилиями Риму удалось создать четвертый флот, в две сотни судов, и полностью разбить карфагенский флот в сражении у Эгатских островов (241 г. до н. э.) — после чего Карфаген запросил мира.
Уэллс Дж. Краткая история Рима до смерти Августа.
По условиям этого мира, вся Сицилия, за исключением владений Гиерона в Сиракузах, становилась «земельной собственностью» римского народа. Процесса ассимиляции, подобного тому, который происходил в Италии, на этот раз не было: Сицилия стала завоеванной провинцией, платила дань, принося прибыль, как провинции более древних империй. Вдобавок Карфаген заплатил контрибуцию в размере 3 200 талантов (около 83 тонн золота).
На двадцать два года установился мир между Римом и Карфагеном. Это был мир без процветания. Обе воюющие стороны испытывали нужду и дезорганизацию, которые неизбежно проистекают из всех крупных войн. Карфагенские земли были охвачены безудержным насилием: возвращавшиеся солдаты не могли получить свою плату, бунтовали и занимались грабежами. Земли Карфагена лежали невозделанными. Карфагенский полководец Гамилькар подавлял эти беспокойства с ужасающей жестокостью, распиная людей тысячами. Восстали Сардиния и Корсика.
«Мир в Италии» едва ли был счастливее. Галлы восстали и двинулись на юг; их разгромили, и 40 тысяч из них было убито. Было очевидно, что римские владения в Италии будут неполными, пока к ним не присоединятся все земли до Альп. Римские колонии были размещены в долине реки По, и началось строительство великой северной артерии — дороги Виз Фламиния. О нравственном и духовном упадке этого послевоенного периода можно судить хотя бы по тому, что, когда галлы наступали на Рим, решено было принести человеческие жертвоприношения, и они были совершены.
Старый карфагенский морской порядок был уничтожен. Возможно, он был односторонним и не отвечал интересам римлян, но на море действительно существовал порядок. Теперь же Адриатика кишела иллирийскими пиратами, и в результате вспыхнувшего конфликта, вызванного этим положением дел, Иллирию после двух войн пришлось аннексировать в качестве «второй провинции». Отправив экспедиции на захват Сардинии и Корсики, восставших карфагенских провинций, римляне подготовили почву для 2-й Пунической войны.
1-я Пуническая война проверила и подтвердила силу и Рима, и Карфагена. Если бы каждая из сторон проявила больше благоразумия, если бы Рим был более великодушен, никогда не возобновилась бы эта борьба. Но Рим был неблагородным победителем. Он захватил Сардинию и Корсику без законных оснований, он увеличил размер контрибуции на 1200 талантов, он навязал
предел — реку Эбро — для продвижения карфагенян в Испании. В Карфагене была сильная партия, возглавляемая Ганноном, выступавшая за уступки Риму и за скорейшее примирение с ним. Но вполне естественно, что у большинства карфагенян их недавний противник вызывал лишь отчаянную и непримиримую ненависть.
Ненависть — одна из тех страстей, которые способны подчинить себе жизнь человека, в особенности определенный тип людей: с темпераментом, слишком склонным к крайностям. Эти люди готовы превратить свою жизнь в мстительную мелодраму, находя стимул и удовлетворение в пугающих демонстрациях «возмездия» и расплаты. Страх и зависть первобытного существа продолжают приносить ужасающие плоды и в наших жизнях: от каменного века нас отделяют не более чем четыре сотни поколений. Во время великих войн, как известно всей Европе, этот «ненавидящий» темперамент может дойти до крайнего предела. Те жадность, гордыня и жестокость, которые выпустила на свободу 1-я Пуническая война, приносили теперь свой обильный урожай безумной ненависти к иноземцам.
Заметной фигурой на стороне Карфагена был выдающийся полководец и государственный деятель Гамилькар Барка, который принялся за осуществление планов по захвату и разрушению Рима. Он был тестем Гасдрубала и отцом мальчика Ганнибала, которому суждено было стать самым ненавистным врагом, который когда-либо наводил ужас на римский сенат.
Первоочередной задачей Карфагена было восстановление флота и морских коммуникаций, утраченного морского владычества,— но Гамилькару этого, по всей видимости, не удалось осуществить. В качестве альтернативы он решил устроить в Испании плацдарм для сухопутного вторжения в Италию. Он отправился завоевывать Испанию в 241 г. до н. э., и, как рассказывал впоследствии Ганнибал, отец заставил его — одиннадцатилетнего мальчика — поклясться быть до самой смерти непримиримым врагом Рима.
Граничившая с безумием нацеленность всех дарований семьи Барка на возмездие — лишь один пример того озлобления и сужения мировоззрения, которые вызвали в людях потрясения и всеобщее чувство нестабильности этой долгой войны.
Четверть столетия войны сделали западный мир несчастным и бездушным. Пока одиннадцатилетний Ганнибал клялся в непримиримой ненависти к Риму, по сельскому дому в римском Тускуле бегал вредный двухлетний мальчишка, которого звали Марк Порций Катон (234—149 до н.э.). Этот мальчик дожил до восьмидесяти пяти лет, и единственной, всепоглощающей страстью его жизни была ненависть к любому человеческому счастью, кроме его собственного.
Катон был хорошим солдатом и сделал успешную карьеру как политик. Одно время он командовал в Испании, где сумел отличиться своей жестокостью. Он всегда любил покрасоваться в роли защитника религии и общественной нравственности и под этим удобным прикрытием всю жизнь вел войну против всего, что было молодо, привлекательно или красиво. Все, что пробуждало в нем зависть, он осуждал и клеймил, как безнравственное. Катон был неутомим в том, что касалось поддержки исполнения тех законов, которые были направлены против вольностей в одежде, украшений для женщин, развлечений и возможности свободно общаться. Ему посчастливилось стать цензором, что дало ему власть вторгаться в личную жизнь государственных деятелей. Как следствие он начал уничтожать своих политических оппонентов, устраивая показательные скандалы из их личных неурядиц. Он изгнал Манлия из сената за то, что тот среди бела дня поцеловал свою жену на глазах их дочери.
Катон прославился также как гонитель греческой литературы, о которой до последних лет своей жизни он не имел ни малейшего представления. Впоследствии, правда, он читал и восторгался Демосфеном. Сам он писал о сельском хозяйстве и об утраченных древних доблестях Рима. Эти сочинения также проливают свет на то, что за человек был Марк Порций Катон. Одна из его сентенций: когда раб не спит, он должен работать. Другая: состарившегося вола и раба следует немедля продать. Возвращаясь в Италию, он бросил в Испании своего боевого коня, который побывал с ним во всех сражениях, чтобы сэкономить на стоимости перевозки.
Особую ненависть Катон питал к чужим садам и, будучи должностным лицом, сократил подачу воды для садовых нужд в Риме. Пообедав в компании гостей, он не находил ничего предосудительного в том, чтобы, взявшись за кнут, сразу же идти проверять недоработки в своем хозяйстве. Он был чрезвычайно высокого мнения о собственных достоинствах и непременно упоминал о них в своих писаниях. О сражении в Фермопилах против селевкидского царя Антиоха Великого он писал так: «Все, кто видели, как Катон атакует врага, как он обратил его в бегство, преследовал и наголову разгромил его, заявляли, что Катон меньше обязан римскому народу, чем римский народ — Катону» .
Состарившись, Катон сам предался похоти и стал сожительствовать с рабыней. Когда его собственный сын возмутился этим безобразиям, он обзавелся молодой женой, дочерью своего секретаря, положение которого не позволяло ему отклонить предложение. О том, что сталось с рабыней, история умалчивает. Вероятно, он ее продал.
Этот человек — воплощение всех доблестей истинного римлянина — умер в глубокой старости, окруженный всеобщим почтением и страхом. Главное, чем он смог отличиться на ниве общественной деятельности, было настойчивое требование начать 3-ю Пуническую войну и окончательно разгромить Карфаген. Катон однажды посетил Карфаген в числе уполномоченных, которым поручили уладить некоторые разногласия между Карфагеном и Нумидией, и ужаснулся, обнаружив приметы, говорившие о достатке и даже о счастливой жизни в этой стране. Вернувшись до-
Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Катон.
мой, Катон в дальнейшем завершал каждое свое выступление в сенате хриплым «Карфаген должен быть разрушен».
Такие вот люди смогли выделиться в Риме за время Пунических кампаний. С Катоном предстояло иметь дело Ганнибалу и карфагенскому реваншу, и по ним обоим мы можем судить, каков был дух того века.
Две эти великие западные державы,— и Рим, вероятно, более, чем Карфаген,— были истощены духовно и нравственно потрясениями 1-й Пунической войны. Темная сторона жизни стала преобладающей. История 2-й и 3-й Пунических войн (с 218 по 201 и 149 по 146 гг. до н. э.) — это не история благополучных и здравомыслящих народов. Абсурдно историкам писать о «политических инстинктах» римлян или карфагенян. Совершенно другие инстинкты тогда были выпущены на свободу. Кровавые глаза первобытной обезьяны вернулись обратно в наш мир. Это было время, когда тех людей, которые еще были в своем уме, преследовали, травили и убивали. Подлинный дух того времени виден по тому, что в Риме пошли на человеческие жертвоприношения во время всеобщей паники перед битвой с галлами у Теламона, по тому, как искали благоприятное знамение, пристально осматривая еще дрожащую печень жертвы. Две великие силы Западного мира оказались, несомненно, ослеплены самоубийственным психозом. Два великих народа, каждый из которых был необходим для мирового развития, набросились друг на друга. И, наконец, Рим успешно покончил с Карфагеном.
Мы можем лишь вкратце затронуть обстоятельства 2-й и 3-й Пунических войн. Мы уже рассказывали, как Гамилькар стал готовить в Испании войска для реванша и как римляне запретили ему переходить Эбро. Он умер в 228 г. до н. э., и продолжателем его дела стал его зять Гасдрубал, убитый в 221 г. до н. э. После него дело войны с римлянами перешло к двадцатишестилетнему Ганнибалу. Непосредственный повод для начала войны дали сами римляне, которые, в нарушение их же собственных постановлений, стали вмешиваться в дела карфагенян к югу от Эбро. Пользуясь этим, Ганнибал прошел маршем через всю южную Галлию и, перейдя через Альпы (218 г. до н. э.), оказался в Италии.
История последующих пятнадцати лет — это история самого блестящего и самого безрезультатного похода, какой только видело человечество. Целых пятнадцать лет Ганнибал наводил страх на всю Италию, одерживая победу за победой и не зная поражений.
Римские полководцы были не ровня этому карфагенянину, и как только они встречались на его пути, они оказывались разбиты.
Лишь один римский полководец, Публий Корнелий Сципион (погиб в 211 до н. э.), обладал достаточным чувством стратегии, чтобы найти верную схему действий и в итоге отобрать у Ганнибала все плоды его побед. Еще в самом начале войны его направили в Марсель, чтобы перехватить Ганнибала. Сципион опоздал на три дня, но вместо того чтобы броситься в погоню, он пошел в Испанию и перерезал доставку Ганнибалу подкреплений и продовольствия. На протяжении всех последовавших военных действий римская армия оставалась в Испании между Ганнибалом и его тылами. Ему так и пришлось всю войну провести в «подвешенном» состоянии, не имея возможности проводить осады и закрепить результаты своих побед.
Когда Ганнибал встречался с римлянами в открытом поединке, он всегда побеждал. Он одержал две большие победы в северной Италии и сумел привлечь на свою сторону галлов. Далее он вторгся в Этрурию, где устроил засаду, окружил и полностью уничтожил римскую армию у Тразименского озера. В 216 г. до н. э. Ганнибал был атакован значительно превосходящими силами римлян при Каннах, но и здесь одержал полную победу. Пятьдесят тысяч римлян, как говорят, были убиты и десять тысяч взято в плен. Однако развить свой успех и захватить Рим Ганнибал не мог, потому что у него не было осадных машин.
Канны принесли другие плоды. Значительная часть южной Италии перешла на сторону Ганнибала, включая Капую, второй по размерам город после Рима. Его союзниками стали македоняне. Более того. Гиерон, правитель Сиракуз, преданный союзник Рима, к тому времени уже умер, а его преемник предпочел быть с карфагенянами.
Римляне, однако, продолжали вести войну с неизменным упорством и решительностью. Они отказались от переговоров с Ганнибалом после Канн и организовали медленную, но в конечном итоге успешную блокаду и осаду Капуи, а затем римская армия приступила к взятию Сиракуз. Осада Сиракуз памятна главным образом участием в ней знаменитого философа Архимеда, которому долго удавалось удерживать римлян в гавани, не давая перейти к штурму города. Мы уже упоминали Архимеда как одного из учеников и корреспондентов школы при александрийском Мусее. Он был убит во время завершающего штурма города.
Тарент (209 г. до н. э.), основной порт для Ганнибала, откуда шло подкрепление его войскам, постигла та же участь, что и Сиракузы, а следом за ними и Капую (211г. до н. э.), и его связь со своими тылами стала нерегулярной.
Испанию также удалось, шаг за шагом, вырвать из-под контроля карфагенян. Когда подкреплению, которое направлялось к Ганнибалу под командованием его брата Гасдрубала (не путать с его зятем, носившим то же имя и погибшим в Испании), наконец, удалось прорваться в Италию, оно было разбито в сражении у реки Метавр (207 г. до н. э.). Первой вестью об этой катастрофе, которая дошла до Ганнибала, была отрубленная голова брата, заброшенная в его лагерь.
После этого Ганнибал оказался запертым в Калабрии, каблуке Итальянского сапога. У него уже не было сил, чтобы вести сколько-нибудь значительные операции, и он вернулся в Карфаген — как раз вовремя, чтобы возглавить карфагенян в последнем сражении этой войны.
Последнее сражение, битва при Заме (202 г. до н. э.), произошла уже в окрестностях Карфагена.
Это было первое поражение, которое испытал Ганнибал, так что следует уделить немного внимания и личности его победителя, Сципиона Африканского Старшего (235—183 до н. э.), который оставил след в истории и как благородный человек, и как великий воин. Мы уже упоминали некоего Публия Корнелия Сципиона, который атаковал тылы Ганнибала в Испании. Победителем Ганнибала был его сын. До Замы он носил то же имя — Публий Корнелий 'Сципион; затем ему было дано прозвище Африканский.
Сципион Африканский был воплощением всего того, что вызывало недоверие, ненависть и неприятие у римлян старого закала, вроде Катона. Он был молод, счастлив и талантлив, с легкостью тратил деньги, был начитан в греческой литературе и более склонялся к фригийским новшествам в религии, чем к строгим божествам Рима. И он не верил в ту предельную осторожность, которая была тогда единственной римской стратегией.
После поражений, с которых началась для римлян 2-я Пуническая война, на всех их действиях отпечаталась личность полководца Фабия Максима (ум. в 293 до н.э.), который возвел уклонение от решительного сражения с Ганнибалом до уровня священного принципа. На протяжении десяти лет «фабиева тактика» превалировала у римских военачальников в Италии. Они устраивали блокады, отрезали обозы карфагенян, нападали на отставших — и тут же отступали, как только появлялся Ганнибал.
Нет сомнений, это было оправдано послетих первых неудач, но обязанность сильнейшей стороны — а Рим оставался более сильной стороной на протяжении всей 2-й Пунической войны — не втягиваться в бесконечную войну, но восстановить потери, подобрать способных командиров, подготовить лучшие войска и уничтожить силы противника. Решимость — это одна из обязанностей силы.
Для таких людей, как юный Сципион, уклончивое и нерешительное бездействие Фабия Максима, которое заставляло и Карфаген, и Италию медленно истекать кровью, было неприемлемо. Он призвал к нападению на сам Карфаген.
«Но Фабий по этому случаю забил тревогу, всполошив весь Рим, как будто бы Республика подвергалась самой крайней угрозе со стороны безрассудного и опрометчивого юнца. Он прилагал все усилия, стараясь словом или делом разубедить сограждан от принятия этого предложения. В сенате он также отстаивал свое мнение. Но, по всеобщему убеждению, причиной его нападок на Сципиона была либо зависть его успехам, либо тайное опасение, что, если этот молодой герой совершил какое-либо заметное деяние, положит конец войне или даже сумеет перенести ее за пределы Италии, его собственные неспешные предприятия на протяжении столь многих лет могут быть расценены как бездействие или робость... Он обратился к Крассу, товарищу Сципиона по консульству, и что было сил убеждал его не уступать эту провинцию Сципиону, но если он считает целесообразным продолжать войну таким образом, самому выступить против Карфагена. Он даже воспрепятствовал выделению денег на эту экспедицию, так что Сципиону самому пришлось побеспокоиться о снаряжении своих войск... Он пытался помешать тем молодым людям, которые хотели отправиться вместе со Сципионом записываться к нему в войско, и во всеуслышание заявлял и на Форуме, и в сенате, что «этот Сципион не только сам избегает встречи с Ганнибалом, но намерен увести с собой оставшуюся силу Италии, убеждая молодежь покинуть своих родителей, своих жен и родной город, в то время как непокоренный и могучий враг все еще стоит у его ворот». Этими речами он так устрашил людей, что Сципиону позволено было взять с собой только те легионы, что были в Сицилии, и три сотни солдат из тех, что верой и правдой служили под его началом в Испании... После того как Сципион высадился в Африке, вскорости в Рим поступило известие о его славных и замечательных подвигах. Эта весть была подкреплена и богатой добычей, которая только убеждала в ее правдивости. Нумидийский царь был взят пленником, два лагеря были сожжены и разрушены, а с ними множество людей, оружия и лошадей, карфагеняне же послали приказ Ганнибалу оставить свои бесплодные усилия в Сицилии и возвращаться домой, чтобы защищать теперь свою родную страну. В то время как все восхваляли подвиги Сципиона, Фабий предложил, чтобы тому был назначен преемник, ничем не подкрепляя своего мнения, кроме известного изречения: «Опасно доверять дела такой важности удаче одного человека, ибо сомнительно, чтобы счастье всегда улыбалось одному и тому же...» И даже тогда, когда Ганнибал погрузил свою армию на корабли и покинул Италию, Фабий не оставил своих усилий омрачить всеобщую радость и надежды римлян, ибо он позволил себе вольность заявить, «что теперь Республика подошла к своему последнему и худшему испытанию, что у нее есть все основания опасаться усилий Ганнибала, когда тот прибудет в Африку и нападет на ее сынов под стенами Карфагена, что Сципиону предстоит иметь дело, с армией, на мечах которой еще не высохла кровь стольких римских полководцев, диктаторов и консулов». Город был встревожен этими речами, и, хотя война и переместилась в Африку, казалось, что опасность близка к Риму, как никогда прежде».*
Плутарх. Сравнительные жизнеописания.
Битве у Замы предшествовали краткое перемирие и переговоры, которые провалились по вине карфагенян. Так же, как и в случае битвы при Гавгамелах, точная дата сражения при Заме известна нам благодаря затмению, которое произошло на этот раз во время сражения. К римлянам присоединились нумидийцы, жители глубинных районов Карфагена, под командованием своего царя Масиниссы, и это дало римлянам, впервые за время их всех сражений с Ганнибалом, значительное превосходство в коннице. Фланги конницы Ганнибала были оттеснены, а более совершенная выучка пехоты Сципиона позволила ей создать просветы в своих порядках перед атакой боевых слонов карфагенян, не дав им посеять панику в своих рядах.
Ганнибал попытался растянуть строй своей пехоты, чтобы охватить с фланга позиции римской пехоты. Но если в Каннах преимущество в выучке и, следовательно, в маневренности было на его стороне и он смог окружить и затем перебить беспорядочно сгрудившуюся пехоту, то в этот раз он обнаружил, что ему противостоял порядок, лучший, чем его собственный. Строй карфагенян, растянувшись, разорвался, римские легионы перешли в стремительную атаку, и дело было сделано — для римлян.
Римская кавалерия прекратила преследование бежавшего верхом Ганнибала и обрушилась на карфагенян, превратив то, что уже было поражением, в сокрушительный разгром.
Карфаген сдался без какого-либо дальнейшего сопротивления. Условия сдачи были суровыми, но они все же позволяли Карфагену надеяться на какое-то достойное будущее. Ему пришлось уступить Испанию Риму, отдать весь свой военный флот, за исключением десяти судов, выплатить Риму 10 тысяч талантов контрибуции и, что было самым трудным условием из всех, согласиться не вести войн без позволения Рима. Вдобавок было поставлено условие о выдаче Ганнибала как величайшего врага Рима. Но он избавил своих соотечественников от этого унижения и бежал в Азию.
Таковы были совершенно непомерные условия Рима. Но есть нации, настолько малодушные, что им недостаточно одной победы над врагом. Они не успокоятся, пока не добьют его окончательно. То поколение римлян, которое почитало за образец величия и добродетели людей вроде Катона Цензора, неизбежно сделало из своей страны ненадежного союзника и трусливого победителя.
История Рима последующих пятидесяти трех лет, которые прошли между битвой при Заме и последним актом этой трагедии, 3-й Пунической войной, повествует о грубой, назойливой
экспансии Рима и о медленном упадке свободного земледельческого населения внутри страны из-за ростовщичества и жадности богатых.
Дух нации стал низменным и безжалостным: не было больше ни дальнейшего расширения числа римских граждан, никакого следа былой щедрости, с которой чужеземные племена включались прежде в состав римского народа. Испанией управляли плохо, заселяли медленно и с большими трудностями. Сложные политические интриги привели к тому, что Иллирия и Македония были низведены до уровня провинций — плательщиков дани. Рим, очевидно, решил перейти к принципу «пусть налоги платит чужеземец» и освободить свое собственное население от уплаты налогов.
После 168 г. до н. э. старый земельный налог уже больше не взимался в Италии и единственные поступления, которые приходили из Италии, получали с государственных земельных владений и через пошлины на иноземные товары. Поступления из провинции, которая получила название Азия, должны были покрывать расходы римского государства. У себя дома люди типа Катона приобретали земельные угодья, давая ссуду, а потом не позволяя выкупить закладные прежним владельцам,— зачастую тем, кто оставил свое хозяйство ради воинской службы. Они сгоняли свободных граждан с их земли и управляли своими имениями, нещадно эксплуатируя ставших дешевыми рабов, которых по ходу завоеваний в великом множестве свозили в Рим. Такие люди рассматривали всех иноземцев на покоренных территориях, как еще не привезенных рабов. Сицилия перешла в руки ненасытных откупщиков. Состоятельные люди, используя труд рабов, могли выращивать там пшеницу и с большой выгодой продавать ее в Рим, а свои земли в самой Италии использовать только для разведения скота. Как следствие, начался приток неимущего населения Италии в города, и в частности в Рим.
У нас нет возможности подробно рассказать о первых конфликтах растущей Римской державы с Селевкидами и о том, как Рим вступил в союз с Египтом. Греческие города, оказавшиеся в тени крепнущего Рима, стараясь не прогадать, переходили то на одну, то на другую сторону, пока не оказались в полном подчинении у Рима. Карта, которую мы приводим здесь, поможет представить, как выглядели теперь его расширившиеся владения.
Но и в этом веке всеобщего упадка нравов слышны были протестующие голоса. Мы уже говорили о том, как изнурительной болезни 2-й Пунической войны — болезни государства, при которой алчные богачи появлялись на его теле, как на больном теле высыпают нарывы,— был положен конец решительными действиями Сципиона Африканского. Когда казалось невероятным, что сенат может предоставить ему, как римскому полководцу
свободу действий, он пригрозил обратиться напрямую к народу. Впоследствии он приобрел не меньшую известность своим противостоянием сенатской шайке, которая последовательно превращала Италию из страны свободных земледельцев в страну скотоводства и пастбищ, в страну рабского труда. Сенаторы попытались уничтожить его еше до того, как он достигнет Африки, когда дали, как они надеялись, недостаточно войск для победы. А после войны сенаторы сразу же лишили Сципиона всех полномочий. Личный интерес, как и врожденная злоба, побуждали Катона нападать на него.
Сципион Африканский Старший, по всей видимости, обладал великодушным характером и не был склонен эксплуатировать ради собственной выгоды общественное недовольство сложившимся положением дел и свою огромную популярность в народе. Он пошел в подчиненные к своему брату Луцию Сципиону, когда тот командовал первой римской армией, вступившей на землю в Азии. У Магнесии, в Лидии, огромное и разнородное воинство под командованием Антиоха III (242—187 до н. э.), Селевкидского правителя, постигла та же судьба (190 г. до н. э.), что и очень похожее на него персидское войско сто сорок лет назад. Эта победа навлекла на Луция Сципиона враждебность сената, и он был обвинен в незаконной растрате денег, полученных от Антиоха.
Это обвинение вызвало у Сципиона Африканского праведный гнев. В тот момент, когда Луций поднялся в сенате, держа в руках счета, готовый отразить все обвинения своих недоброжелателей, его брат выхватил у него из рук эти документы, порвал и бросил их на землю. Его брат, сказал он, положил в государственную казну 200 тысяч сестерциев (серебряных монет). Что же теперь, ему держать отчет по каждой мелочи, пока недруги будут стараться запутать его и уличить во лжи? Когда же впоследствии Луций все же был обвинен в растрате и осужден, Сципион прибег к силе, чтобы выручить его. Но когда и его отстраняли от должности, он напомнил народу, что этот день (так совпало) был годовщиной битвы при Заме, и под рукоплескания и одобрительные выкрики народа отказался повиноваться властям.
Римский народ никогда не отказывал в поддержке Сципиону Африканскому. Такие люди и теперь, две тысячи лет спустя, вызывают симпатию. Он был способен бросить порванные счета в лицо сенату, а когда Луций снова подвергся нападкам, один из народных трибунов наложил свое вето и тем прекратил дальнейшее его преследование. Но Сципиону Африканскому все же недоставало того закала, который делает людей выдающимися демократическими лидерами. Он не был Цезарем. У него не было тех качеств, которые позволяют лидеру принять в силу необходимости правила грязной политической игры. После всех этих
событий он, не желая больше оставаться в Риме, удалился в одно из своих поместий, где и умер в 183 г. до н. э.
В том же году умер и Ганнибал. Он отравил себя, отчаявшись спастись от непрестанного преследования римлян. Страх, который все еще испытывал перед ним римский сенат, гнал его от двора одного владыки к другому. Несмотря на возмущенные протесты Сципиона, Рим одним из условий мира с Карфагеном поставил выдачу Ганнибала и продолжал требовать его выдачи у каждого из государств, где тот находил себе прибежище. Когда был заключен мир с Антиохом III, это снова было одним из условий. Ганнибала, наконец, выследили в Вифинии. Царь Вифинии задержал его с целью отправить в Рим, но Ганнибал давно уже приберег для такого случая яд, который хранил в кольце. Смерть спасла его от последней встречи с римлянами.
Также к чести семьи Сципионов можно добавить и то, что один из них, Сципион Назика (ум. в 132 до н. э.), передразнивая Катона, завершал все свои речи в сенате словами «Карфаген должен стоять». У него было достаточно здравого смысла, чтобы видеть, что партнерство с Карфагеном может стать еще одним стимулом к процветанию Рима.
Но именно второму Сципиону Африканскому (185—129 до н. э.), приемному внуку Сципиона Африканского Старшего, выпало взять и разрушить Карфаген. Единственным вызовом со стороны карфагенян, который привел к 3-й и последней Пунической войне, было то, что они продолжали торговать и богатеть. Их торговля при этом нисколько не соперничала с римской; когда уничтожили Карфаген, почти вся его торговля угасла вместе с ним, и Северная Африка вступила в стадию экономического упадка. Однако его процветание будило жгучую зависть. Богатому сословию всадников нестерпимо было любое процветание в мире, кроме их собственного. Рим спровоцировал войну, поощряя нумидийцев совершать набеги на Карфаген, пока доведенным до отчаяния карфагенянам не оставалось ничего иного, как прибегнуть к силе. Рим затем набросился на Карфаген с обвинениями, что тот нарушил договор — ведь Карфаген начал войну без разрешения!
Карфагеняне согласились отправить заложников, которых требовал Рим, они отказались от сопротивления, они были готовы отказаться и от своих территорий. Но это повиновение только усилило нетерпимое высокомерие Рима и безжалостную жадность всадников, которые руководили его действиями. Рим предъявил требование, чтобы жители Карфагена оставили свой город и переселились в местность по меньшей мере в десяти милях от моря. И это предлагалось сделать жителям города, который почти всецело зависел от морской торговли!
Это абсурдное требование вызвало отчаянный протест у карфагенян. Они отозвали заложников и стали готовиться к защите своего города. За полстолетия бездумного и безнравственного правления военные навыки римлян постепенно пришли в упадок, так что первые атаки на город в 149 г. до н. э. едва не закончились катастрофой для Рима. Юный Сципион во время этих действий сумел отличиться разве что скромными способностями. Следующий год также ознаменовался провалом для бездарей из сената.
Теперь уже пришел черед сенаторам, еще недавно таким задиристым, трястись от страха. Римская чернь была еще более напугана. Юного Сципиона, главным образом из-за громкого имени, сделали консулом, хоть он не подходил для этой должности ни по возрасту, ни по личным качествам, и спровадили в Африку спасать родину.
Последовавшие за этим осада и взятие Карфагена были беспримерны по своему упорству и жестокости. Сципион приказал насыпать дамбу через всю гавань, и теперь осажденные не могли получать подкрепления ни с моря, ни с суши. Карфагеняне страдали от страшного голода, но держались, пока город не был взят приступом. Уличные бои продолжались шесть дней, а когда, наконец, сдалась и главная городская цитадель, в живых осталось лишь около пятидесяти тысяч карфагенян из почти полумиллионного населения города. Все уцелевшие были проданы в рабство, город сожжен, а развалины срыты до основания. В знак окончательного падения Карфагена провели соответствующую торжественную церемонию и наложили проклятие на каждого, кто попытается восстановить его.
В том же году (146 г. до н. э.) римский сенат и всадники убили — иначе не скажешь — еще один великий город, Коринф. У них был предлог: Коринф выступил против них, однако едва ли это может служить достаточным оправданием.
Нам следует обратить внимание в этом кратком разделе на те перемены после 3-й Пунической войны в военной системе Рима, которые оказались исключительно важны для его дальнейшего развития. Вплоть до этого периода римское войско представляло собой ополчение свободных граждан. Право сражаться и право голосовать были тесно связаны. Народное собрание по центуриям следовало порядку военной мобилизации; на Марсово поле процессия двигалась, возглавляемая всадниками, словно ополченцы на защиту родного города.
Эта система очень напоминала ту, что существовала у буров во время англо-бурской войны. Обычный римский гражданин, как и обычный бур, был земледельцем; и по призыву своей страны он становился в строй, когда это было необходимо для защиты государства. Буры сражались исключительно хорошо, но в глубине души у каждого из них было нестерпимое желание поскорее вернуться к своим фермам. Для продолжительных военных операций, таких, как осада Вей, римляне подводили свои силы посменно, давая передышку предыдущей смене осаждающих; таким же образом буры поступили при осаде Ледисмит в 1899г.
Когда после 2-й Пунической войны пришла очередь покорения Испании, все понимали, что нужна армия совершенно иного типа, чем прежде. Испания была слишком далеко, чтобы можно было периодически заменять там свои войска на новые, и война требовала более тщательного обучения солдат, чем это было возможно при регулярно призываемом и распускаемом ополчении. Поэтому людей начали призывать на более долгий срок и платить им за службу. Так впервые наемные солдаты появились в римской политике. К оплате прибавился и такой фактор, как доля в военной добыче. Катон разделил испанское серебро между своими солдатами; известно также, что он нападал на Сципиона за то, что тот часть военной добычи роздал своим солдатам в Сицилии.
Появление платы за воинскую службу привело к возникновению профессиональной армии и столетием позднее — к разоружению среднего римского гражданина, который теперь влачил жалкое существование в Риме и более-менее крупных городах государства. Эти вооруженные ополченцы выигрывали великие войны, и прочное основание государства до 200 г. до н.э. сохранялось также благодаря вооруженным земледельцам. Но впоследствии народное ополчение свободных римских граждан постепенно исчезло.
Те изменения, которые начались после 2-й Пунической войны, были окончательно завершены к концу столетия в реорганизации римской армии Марием, о чем мы расскажем в свое время. С этого момента, когда мы будем говорить об «армии», мы будем писать «легионы», и как нам предстоит узнать, это будет совершенно новый тип армии, больше не знающей сплоченности общего гражданства. С разрывом этой связи легионы создают себе новый «корпоративный дух», главный интерес которого противоположен интересам общества. Теперь они более привязаны к своему предводителю, который, как они знают, позаботится о том, чтобы у них было жалованье и возможность пограбить во время похода. Перед Пуническими войнами честолюбивые люди в Риме старались обратить на свою сторону плебеев; теперь для них стала важнее поддержка легионов.
Юлий Цезарь (60 г. до н. э) принял меры, чтобы решения сената получали большую огласку, и с этой целью их писали на досках для объявлений, in albo (то есть на побеленных досках). До того времени существовал обычай публиковать таким образом ежегодный указ претора. Тогда были профессиональные переписчики, которые со специальным курьером отправляли новости для провинциальных богатых корреспондентов, а те уже переносили эти новости на побеленную доску. Цицерон (106—43 до н. э.) в те времена, пока был наместником Сицилии, получал текущие новости от такого профессионального переписчика. Он жалуется в одном письме, что ему доставляют совсем не то, что нужно: выписки обилуют сведениями о гонках колесниц, и ни слова — о текущей политической ситуации. Очевидно, эта система писем-новостей была доступной только для общественных деятелей и только в благополучные для страны годы.
Политическое устройство Рима гораздо более походило на цивилизованное государство, чем какое-либо из тех, что мы рассматривали прежде. Но в некоторых моментах оно еще было удивительно первобытным и «нецивилизованным». Когда, перелистывая страницы римской истории, переводишь ее в термины дебатов и мероприятий, политики и кампаний, капитала и труда, сталкиваешься то тут, то там с вещами, от которых вздрагиваешь,— как если бы случилось открыть двери дома на неожиданный звонок и протянуть в приветствии руку только для того, чтобы пожать волосатую лапу неандертальца и заглянуть в его звероподобное низколобое лицо.
Рабство в Риме было дикарским рабством, гораздо более бесчеловечным, чем рабство в Вавилоне. Мы уже имели возможность посмотреть на добродетельного Катона в окружении его рабов во II столетии до н. э.. Более того, когда царь Ашока правил Индией, опираясь на добро и ненасилие, римляне воскресили этрусское развлечение: бои военнопленных за собственную жизнь. Говоря о происхождении этого развлечения, снова невольно вспоминается Западная Африка, доисторические обычаи проливать кровь пленников на похоронах вождя. В этом спорте был и свой религиозный штрих: рабы, которые крючьями вытягивали мертвые тела с арены, надевали маски перевозчика душ в подземном царстве, Харона.
Когда в 264 г. до н. э. в Индии правил Ашока, началась 1-я Пуническая война и состоялись первые упоминаемые гладиаторские бои на римском Форуме, чтобы отметить таким образом похороны представителя старой римской фамилии Брутов. Пока что это было довольно скромное зрелище, с тремя сража-
ющимися парами, но скоро гладиаторы уже сотнями выходили на арену. Вкус к этим боям рос с невероятной быстротой, а войны с избытком поставляли пленников для гладиаторских школ. Те же, кто так любил поучать других, кто был так строг к поцелуям, женским украшениям и греческой философии, только приветствовали это нововведение. Пока кто-то страдал, кому-то причиняли боль, за нравственность в Риме, по-видимому, можно было не беспокоиться.
Если республиканский Рим и был первым в ряду современных самоуправляемых национальных государств, то это был, несомненно, их неандертальский прообраз.
За два или три последующих столетия гладиаторские зрелища в Риме выросли до немыслимых размеров. Поначалу, пока войны случались часто, гладиаторами становились военнопленные. Они выходили с привычным для своего народа вооружением, их объявляли как бриттов, мавров, скифов, негров и т. д., и в этих представлениях была хотя бы какая-то польза с военной точки зрения. Затем стали использовать и преступников из низших слоев общества, приговоренных к смерти. Древний мир не задумывался над тем, что и у преступника, приговоренного к смерти, есть свои права, так что использование преступников в гладиаторских боях несравнимо даже с тем, что их трупы становились «материалом» для вивисекторов в александрийском Мусее.
Но по мере того как этот своего рода шоу-бизнес становился все более прибыльным и потребность в жертвах все возрастала, в гладиаторские школы стали продавать обычных рабов. Теперь любой раб, навлекший на себя подозрения хозяина, мог в один момент оказаться в заведении, откуда был только один выход — на арену. Там же можно было увидеть не только рабов, но и свободных — молодежь, промотавшую свое состояние, а также разного рода отчаянных парней, готовых добровольно поставить на кон свою жизнь и сноровку ради доли в барышах, которые приносило это зрелище.
Гладиаторов со временем также стали использовать и как вооруженную охрану — состоятельные люди покупали группу гладиаторов, вооружали их и использовали как телохранителей, либо сдавали своих гладиаторов для боев внаем за оплату.
Само представление начиналось с пышной процессии (помпа) и импровизированных батальных сцен. Настоящие схватки начинались по сигналу трубы. Гладиаторов, которые отказывались сражаться по какой-либо причине, выгоняли на арену кнутами или раскаленными прутьями. Раненый мог призвать к милосердию зрителей, подняв указательный палец. Зрители тогда махали платками в знак помилования; если же они протягивали руку, сжав кулак и по-особому выставив большой палец, то это означа-
ло, что они приговаривают его к смерти. Каким именно был этот знак, мнения различных авторов расходятся. Одни говорят, что большой палец вверх (к груди) означал смерть, а вниз — «опусти меч». Но по общему убеждению именно опущенным вниз большим пальцем требовали смерти поверженного гладиатора.
Убитых и полумертвых вытаскивали с арены в особое место, сполиарий, где с них стаскивали гладиаторское облачение, а тех, кто еще дышал, добивали.
По тому, как убийство было превращено в спорт и зрелище, можно судить о том, насколько велик разрыв между нравственными стандартами римского общества и нашими. Несомненно, не менее жестокие и вопиющие ущемления человеческого достоинства случаются и в наши дни, однако мы не можем сказать, что они происходят в рамках закона и без единого голоса протеста. В самом деле, до времени Сенеки (I столетие н. э.) неизвестно, чтобы кто-либо открыто высказывался против подобных занятий. Сознание человечества было слабее и менее разумно, чем теперь.
Однако впоследствии новая сила наполнила собой разум человечества, и связано это было с распространением христианства. Дух Иисуса, который принесло христианство в позднее римское государство, стал непримиримым противником рабовладения и подобного рода жестоких зрелищ. С распространением христианства эти два неприглядных явления постепенно приходят в упадок и исчезают.
Профессор Гилберт Мюррей также добавляет в этой связи, что «гладиаторские бои давали основание грекам относиться к римлянам как к варварам. Случались даже бунты, когда один из римских проконсулов задумал провести их в Коринфе». Неприятие этих жестоких развлечений древности, как мы видим, нельзя назвать исключительно христианским. «У римлян лучшие люди также, очевидно, не питали любви к ним, однако они не решались открыто назвать их жестокими. К примеру, Цицерон, когда был вынужден посещать цирк, брал с собой таблички и секретаря и старался не смотреть на то, что происходит на арене. Особое отвращение у него вызывали травля и убийство слонов. Эти зрелиша решительно осуждались греками-философами, и в разное время два киника и один христианин, протестовавшие против них, отдали свои жизни на арене, прежде чем эти игры были окончательно отменены».
Глава двадцать шестая
ОТ ТИБЕРИЯ ГРАКХА К БОГУ-ИМПЕРАТОРУ В РИМЕ
1. Наука обманывать простых людей.
2. Финансы в Римском государстве. 3. Последние годы республиканской власти.
4. Эпоха полководцев-авантюристов.
5. Конец Республики. 6. Появление принцепса.
7. Почему Римская республика потерпела неудачу

1
Мы уже описывали, как происходил созыв народных собраний — комиций. Описание внешней стороны этого неуклюжего сборища в овечьих загонах не раскрывает в полном объеме тех махинаций с народным представительством, которые совершались в Риме. Всякий раз, когда происходило очередное пополнение числа римских граждан, повторялось и исключительно ловкое мошенничество с целью распределить новых граждан по как можно большему числу «старых» тридцати триб и по возможности создать для них как можно меньше новых триб. Вся триба имела только один голос, поэтому, каким бы значительным ни было число новых граждан, мнение их всех учитывалось только в одном голосе, поданном их трибой. Впрочем, новые граждане получали не больше прав и если их включали в состав нескольких триб, старых или новых.
С другой стороны, если их рассредоточивали по слишком многим трибам, их влияние в одной отдельной трибе оказывалось незначительным. Тому, как происходили эти манипуляции, может позавидовать любой современный политикан. И, как результат, комиция трибута временами принимала такие решения, которые шли полностью вразрез с общим настроением народа. Вдобавок значительное число избирателей Италии, живших за пределами Рима, было фактически лишено возможности голосовать.
В период между первыми карфагенскими войнами в Риме насчитывалось свыше 300 тысяч граждан; к 100 г. до н. э. их было уже более 900 тысяч, но в действительности подача голосов в народ-
ное собрание была ограничена лишь теми из них, кто жил в Риме или его окрестностях. Как правило, это были почти сплошь представители городских низов. Что же касается того, как были организованы выборы в Риме, то здесь современный избирательный механизм, со всеми его вопиющими недостатками, покажется честным и бесхитростным. Римские избиратели были объединены в собрания, collegia sodalica («товарищества»), обычно с благородным религиозным оттенком, и у начинающего политика, который только пробивался к вершинам власти, не было иного пути, как идти сначала к ростовщикам, а потом с одолженными деньгами в эти объединения. Если избиратели, жившие за пределами города, были слишком взволнованы каким-то вопросом, то, чтобы не допустить их в город, всегда можно было отложить голосование, объявив предзнаменования неблагоприятными. Если они приходили невооруженными, их несложно было усмирить, если же оказывалось, что они вооружены, тогда стоило только поднять крик, что это заговор, что Республика в опасности,— и следовало избиение толпы.
Нет сомнения, что вся Италия, все государство испытывали смятение, страх и недовольство в столетие, последовавшее за разрушением Карфагена. Некоторым удалось нажить исключительные богатства, но большинство населения неожиданно для себя оказалось опутано по рукам и ногам скачками цен, неустойчивостью на рынках и вдобавок долгами. Но еще не существовало способа выразить копившееся всеобщее недовольство. Мы не имеем никаких свидетельств о том, чтобы предпринимались какие-либо попытки превратить народное собрание в действенный, обладающий политическим весом властный орган. Бессловесный пока гигант общественного мнения и общественной воли прорастал сквозь толщу напускного преуспевания Римского государства. Общество ценой значительных политических усилий пыталось справиться со своими проблемами с помощью избирательной системы, опускаясь порой до отрытого насилия. До тех пор пока дело не доходило до насилия, сенат и дельцы продолжали вести свою губительную линию. Только когда правящие клики или партии действительно были всерьез напуганы, они воздерживались от очередной бесчестной затеи и вынуждены были считаться с интересами общества.
Подлинным способом продемонстрировать народное мнение в те дни были не комиция трибута, а забастовки и бунты, справедливые и неизбежные методы протеста всех обманутых или подавленных народов. Мы видим в наше время в различных европейских странах падение престижа парламентского правления и уклон к неконституционным методам со стороны широких масс. Причина их та же, что и в Римской республике,— неиспра-
вимая склонность политиканов вольно обращаться с избирательной машиной, пока общество не окажется на грани взрыва. Но, чтобы возглавить бунт, недовольному населению необходим лидер, и вся политическая история римского общества последующего столетия — это история лидеров-бунтарей и лидеров-контрреволюционеров. Среди первых большинство — это беспринципные проходимцы, которые пытались выдвинуться, сыграв на недовольстве и страданиях народа. Многие из историков, которые пишут об этом периоде, склонны принимать одну или другую сторону, они или аристократичны, или неистово демократичны в тоне своих высказываний. Но, несомненно, ни одна из сторон в этом сложном и запутанном противостоянии не может похвастаться высокими целями или чистыми руками. Сенат и богатые всадники были движимы грубыми и корыстными побуждениями, враждебностью и высокомерным презрением к неимущей толпе. А простонародье было невежественным, непостоянным и в не меньшей степени алчным. Сципионы на этом фоне воспринимаются не иначе, как пример великодушия и благородства. В мотивах еще одной из фигур этого периода, Тиберия Гракха, мы также можем сомневаться. Но в отношении остальных — это прекрасный пример того, каким разумным в своем коварстве может быть человек, каким изворотливым в препирательствах, неповторимым в притворстве и до какой степени лишенным здравого смысла или благородства духа. «Косолапое, волосатое, звероподобное, ограниченное и при этом очень хитрое существо, сильное задним умом» — так кто-то охарактеризовал этого «хомо неандерталенсиса».
Еще в одном аспекте римская система была прообразом современной и кардинально отличалась от любой предшествовавшей политической системы, которые мы рассматривали. Речь идет об активном обороте кредитных и наличных денежных средств. Лишь несколько столетий этот мир был знаком с деньгами. Однако их использование шло по нарастающей, деньги стали гибким инструментом торговли и предпринимательства, в корне изменяя экономические условия государства. В республиканском Риме финансисты и «денежный интерес» стали играть роль, вполне сопоставимую с их ролью в нашем мире.
До Рима крупные города были центрами ремесел и торговли. Такими были Коринф, Карфаген и Сиракузы. Но Рим никогда не имел значительного промышленного населения, его склады не могли сравниться с александрийскими. Маленький порт в Остии всегда был слишком велик для потребностей Рима. Он был
столицей политической и финансовой, и по крайней мере в этом последнем аспекте он стал городом нового типа. Он импортировал дань и военную добычу и очень немногое в свою очередь отдавал взамен. На причалах в Остии кипела работа, главным образом по разгрузке зерна из Сицилии и Африки, а также награбленного в войнах по всему свету.
С падением Карфагена в воображении римлян рисовались неведомые до того финансовые возможности. Как и с большинством изобретений, человечество «споткнулось» о деньги, и людям приходилось совершенствовать — и в наши дни тоже приходится — науку и мораль денег. Можно проследить, как это новшество «осваивалось» на примере известной жизни и сочинений Катона Цензора. В свои ранние годы он гневно критиковал ростовщичество, а в поздние — уже изобретал беспроигрышные схемы — как, не рискуя, давать деньги в долг.
Деньги текли в Рим широким потоком; каждый успел узнать, что такое вкус денег, при этом большинство — самым простым способом, то есть влезть в долги. Восточная экспансия Римского государства была вызвана главным образом погоней за богатствами, хранившимися в сокровищницах и храмах Востока, чтобы удовлетворять денежный голод, вызванный этой новой потребностью. Влияние сословия всадников, в частности, держалось на деньгах. Все старались обзаводиться собственностью. Земледельцы прекращали заниматься пшеницей и скотоводством, занимали деньги, покупали рабов и принимались за более выгодное использование земли под виноградники и оливы.
Деньги были чем-то совершенно новым в опыте человечества, чем-то, что просто-таки рвалось из рук. Удержать их никто не был в силах. Текучесть денег была огромной. Сегодня деньги были в изобилии, а завтра их уже недоставало. Люди изобретали коварные и жестокие комбинации, что бы прибрать их к рукам, чтобы накопить их, взвинчивали цены, выбрасывая на рынок припасенный металл. Небольшому числу исключительно смекалистых и беспринципных людей удалось скопить огромные богатства. Многие из патрициев обнищали, обозлились и потеряли остатки патрицианской добродетели. У среднего класса было много надежд, много рисковых предприятий, но еще больше разочарований. Растущие массы людей, лишившихся последнего имущества, были охвачены пока еще неясным и безысходным чувством, что их каким-то непостижимым образом обвели вокруг пальца. Такое чувство всегда предшествует судьбоносным революционным движениям.:
Первым заметным лидером, который призвал к копившимся революционным чувствам Италии, был Тиберий Гракх (163—133 до н. э.). Он больше, чем кто-либо другой из заметных личностей
того периода, похож на честного человека. Поначалу Тиберий Гракх был умеренным реформатором скорее реакционного типа. Он хотел восстановить в правах собственности класс мелких землевладельцев, потому что этот класс, как он верил, являлся стержнем римской армии. В падении боеспособности легионов он мог убедиться на собственном опыте военной службы в Испании, до и после разрушения Карфагена.
Его реформа была направлена, так сказать, «назад к земле». Тиберий не понимал — как, впрочем, и теперь многие не понимают,— что подтолкнуть сельского жителя перебраться в город намного легче, чем убедить его вернуться обратно к полному упорного труда существованию земледельца. Он хотел воскресить Лициниевы законы, установленные в те времена, когда Камилл построил храм Согласия, почти два с половиной столетия назад (см. гл. 25, 2), чтобы на их основе ликвидировать крупное землевладение, разросшееся за счет дешевого труда рабов. Эти законы то и дело восстанавливали, после чего с той же настойчивостью опять отменяли.
После того как крупные землевладельцы в сенате отклонили его предложение, Тиберий Гракх обратился к народу и начал неистовую агитацию за то, чтобы народ сам высказался по этому поводу. Он создал комиссию, призванную расследовать законность прав на владение землей для всех землевладельцев. В это время (133 г. до н.э.) произошло одно из самых необычайных событий в истории: умер Аттал, царь богатого Пергамского царства в Малой Азии, завещав все свои владения римскому народу.
Нам сложно теперь понять мотивы этого поступка. Пергам был страной, союзной Риму, что устраняло угрозу возможной римской агрессии. Естественным следствием этого шага была ожесточенная схватка внутри сенатской шайки и раздоры между ней и народом по поводу того, каким именно образом будет поделено это новое приобретение. Фактически Аттал отдал свою страну на разграбление. В этой стране, само собой, было немало римских дельцов, а также влиятельная партия богачей из местного населения, находившаяся в тесных отношениях с римлянами. Для них слияние Пергама с римской системой выглядело вполне приемлемо.
Пергамское наследство, удивительное само по себе, имело еще более удивительные последствия в целой серии подобных наследований в других регионах. В 96 г. до н. э. Птолемей Апион завещал римскому народу Киренаику в Северной Африке. В 80 г. до н. э. Птолемей Александр II, царь Египта, так же поступил с Египтом. Этот подарок оказался слишком большим, если не для аппетитов, то для смелости римских сенаторов, и они отклонили его. В 74 г. до н. э. Никомед IV, царь Вифинии, отрекся от престола в пользу Рима... У нас нет необходимости подробно рас-
сматривать эти причудливые изъявления последней воли. Скажем лишь, что завещание Аттала предоставило огромные возможности Тиберию Гракху, чтобы обвинить богатых в алчности. Он предложил передать сокровища Аттала простому народу и использовать эти новые средства для закупки семян, скота и сельскохозяйственных инструментов для повторного заселения земли свободными крестьянами.
Начатое им движение вскоре оказалось опутано всеми сложностями римской избирательной системы. Без простой и открытой избирательной системы все народные движения во все века неизбежно оказываются в ловушке законодательных уловок и почти так же неизбежно приводят к кровопролитию. Чтобы продолжить начатое им дело, Тиберию Гракху было необходимо оставаться трибуном. Однако занимать должность трибуна два срока подряд было незаконно. Гракх переступил закон и выдвинул свою кандидатуру в трибуны на второй срок.
Крестьяне из окрестностей, поддерживавшие его, пришли с оружием. В сенате поднялся крик, что Тиберий стремится к тирании. «Друзья закона и порядка», подбадривая друг друга, бросились к Капитолию в сопровождении слуг, вооруженных кольями и дубинками. Произошло столкновение, вернее, избиение сторонников реформы, в результате чего было убито около трех сотен человек. Самого же Тиберия Гракха, упавшего в толчее, забили до смерти обломками скамьи двое сенаторов.
За этим последовало нечто вроде контрреволюции, инспирированной сенатом. Многие последователи Тиберия Гракха оказались внесенными в списки проскрипций, то есть объявлены вне закона. Однако положение в обществе оставалось настолько напряженным и взрывоопасным, что до реального преследования дело не дошло. Сципиону Назике, на которого указывали как на убийцу Тиберия Гракха, пришлось покинуть Италию, чтобы избежать неприятностей, хотя он и занимал должность верховного жреца — понтифика и по роду своих обязанностей должен был оставаться в Риме.
Волнения, прокатившиеся по всей Италии, побудили Сципиона Африканского Младшего выступить с предложением наделить правом римского гражданства все население Италии. Однако он внезапно умер до того, как успел осуществить это предложение.
Далее Рим стал свидетелем неоднозначной карьеры Гая Гракха (153—121 до н.э.), брата Тиберия. Относительно целей, которые преследовала его уклончивая «политика», и по сей день у историков нет общего мнения. Гай Гракх увеличил бремя налогов, которыми были обложены провинции. В основном, как принято считать, его реформы были направлены на то, чтобы настроить класс дельцов (всадников) против сенаторов-землевладельцев.
Он отдал на откуп всадникам только что полученные поступления от пергамского наследства и, более того, позволил им контролировать специальные суды, установленные для того, чтобы предотвратить злоупотребления в провинциях.
По инициативе Гая Гракха начались огромные общественные работы, в частности сооружение новых дорог, причем его обвиняли в политическом использовании этих мероприятий. Он возобновил предложение предоставить римское гражданство всей Италии. Увеличилось также распределение дешевой пшеницы для римских граждан на государственной субсидии... Мы не станем здесь пытаться разгадать его планы, тем более — судить его. Но что его политика была враждебна тем группам, которые контролировали сенат, можно не сомневаться. Он был убит поборниками «закона и порядка» вместе с приблизительно тремя тысячами своих последователей в схватке на улицах Рима в 121 г. до н. э. Его отсеченную голову принесли в сенат на острие копья. (В награду за этот трофей, как пишет Плутарх, обещали золото, равное ее весу, и тот, кому она досталась, показал себя настоящим «бизнесменом», успев до своего прихода в сенат наполнить черепную коробку свинцом.)
Несмотря на эти скорые и жестокие меры, сенату не пришлось долго наслаждаться покоем и преимуществами контроля над государственными ресурсами. Через десять лет народ снова восстал.
В 118 г. до н. э. в Нумидии, полуварварском царстве, которое возникло на развалинах цивилизованной карфагенской державы, трон захватил предприимчивый внук царя Масиниссы Югурта (ок. 160—104 до н. э.). Он служил в римской армии в Испании и хорошо знал, что представляет собой римский характер. Своими действиями, в том числе в отношении римских граждан, посещавших по торговым делам североафриканское побережье, он спровоцировал военное вмешательство Рима. Но римлянам вскоре довелось узнать, что их военная мощь под началом сената финансистов и землевладельцев уже совсем не та, что была хотя бы в дни Младшего Сципиона Африканского. Югурта подкупил членов комиссии, присланных наблюдать за ним, сенаторов, которые должны были наказать их, и полководцев, посланных с войсками против него. Есть поговорка еще с римских времен — «деньги не пахнут» (pecunia поп olet), но запах денег Югурты дошел даже до Рима.
Всеобщее негодование захлестнуло Рим. Широкие массы римского населения увидели в этой истории с Югуртой яркий пример неспособности сенатской верхушки защитить интересы государства и его граждан. На волне массового недовольства выдвинулся одаренный полководец Гай Марий (156—86 до н. э.). Незнатного происхождения, выбившийся из простых солдат, он был избран консулом в 107 г. до н. э.
Марий не стал предпринимать попыток по примеру Гракхов восстановить костяк римской армии, укрепив положение мелких земледельцев. Он был профессиональным солдатом, требова-
тельным к дисциплине и действенности своих войск, и был склонен добиваться намеченной цели простейшим способом. Марий попросту набрал свое войско из неимущих римлян, не делая различий между городской или сельской беднотой, хорошо платил им, усиленно муштровал и в 105 г. до н. э. закончил войну с Югуртой. Африканского вождя, закованного в цепи, провели по Риму во время триумфа Мария. При этом никто не обратил внимания, что попутно Марий создал профессиональную армию, сплоченную лишь одним общим интересом — платой за войну.
Марий далее сохранял за собой консульство, более или менее нарушая при этом закон, на протяжении нескольких лет, а в 105 и 102 гг. до н. э. отбил угрожавшее Италии нашествие германцев (впервые мы упоминаем о них в нашей истории), несметными ордами двигавшихся через Галлию на Италию. Он одержал две победы, одну из них на земле Италии. Его чествовали как спасителя своей страны, второго Камилла (100 г. до н. э.).
Однако сравнение с Камиллом не могло восприниматься иначе, как насмешка, на фоне того общественного напряжения, что царило в то время. Реформа Мария, укрепившая боеспособность армии, пошла только на пользу сенату, и сенат с удвоенной энергией взялся за международные дела. Но зловещее, пока еще не оформившееся недовольство народных масс по-прежнему искало действенного выхода. Богатые в это время становились богаче, а бедные — беднее. И подавить последствия этого процесса политическими махинациями было невозможно.
Население Италии до сих пор не получило гражданских прав. Два крайних политических лидера, Сатурнин и Главций, были убиты; но это, уже испытанное сенаторами средство в данном случае не принесло ожидаемого результата — умиротворить римскую толпу не получилось. В 92 г. до н. э. чиновник-аристократ Рутилий Руф, который попытался устранить незаконные поборы римских дельцов в Малой Азии, был осужден по обвинению во взяточничестве, при этом настолько очевидно сфабрикованном, что причина этого обвинения была ясна всем. В 91 г. до н.э. был убит Ливии Друз, новоизбранный народный трибун, который нажил политический капитал на обвинении Рутилия Руфа. Он снова предложил включить в число римских граждан всех жителей Италии, а также предрекал в своих публичных выступлениях не только еще один земельный закон, но и всеобщую отмену долгов.
Но, несмотря на все эти усилия со стороны сенаторов-откупщиков, погрязших в ростовщичестве и захвате земель разорившихся крестьян, в рядах голодных и недовольных в Риме росли мятежные настроения. Убийство Друза стало последней каплей, переполнившей чашу народного терпения. По всей Италии прокатилась волна народного негодования.
За этим последовало два года непримиримой гражданской войны, которую принято называть Союзнической войной (bel-lum sociale). Это была война идей, идеи единой Италии и идеи правления римского сената. Это не была «социальная» война в современном смысле, но война между Римом и союзниками-италиками (лат. socius — союзник, товарищ), стремящимися к равноправию с Римом.
«Римские военачальники, привычные к ведению боевых действий на территории противника и к захвату новых колоний, не зная пощады, прошли по всей Италии, сжигая селения, захватывая города, уводя мужчин, женщин и детей для того, чтобы продать их на рынке рабов или заставить работать в своих поместьях».
Марий и еще один военачальник-аристократ, Корнелий Сулла (138—78 до н. э.), который был с ним в Африке и впоследствии стал его непримиримым врагом, командовали войсками на стороне Рима. Но, несмотря на то, что восставшие терпели поражение и подвергались безжалостному истреблению, никому из римских полководцев не удалось довести войну до конца. Она была окончена (89 г. до н. э.) фактической капитуляцией сената перед необходимостью реформы. Сенат, правда, ограничился лишь видимостью уступок, согласившись принять требование восставших «в принципе», но когда их силы рассеялись, возобновился обычный обман избирателей теми способами, которые мы описывали в первом разделе этой главы.
На следующий год (88 г. до н. э.) тлевший конфликт вспыхнул с новой силой. Теперь к прежним трениям оказались примешаны и личные интриги Мария и Суллы друг против друга. Эта борьба осложнялась еще и тем, что в результате военной реформы Мария появился новый тип римского легионера — безземельный профессиональный солдат, которого интересовали лишь плата и военная добыча и который был верен только удачливому командиру. Народный трибун Сульпиций выдвинул проект законов, снова обещавших отмену долгов, и консулам ничего не оставалось, как попытаться переждать собиравшуюся грозу, объявив о временной приостановке заседаний. Но в результате им удалось вызвать лишь привычный взрыв насилия: сторонники Сульпиция изгнали консулов из Форума.
Именно в этот момент в игру вступили новые силы, появившиеся с реформой армии. Царь Митридат Евпатор (132—63 до н. э.), эллинистический правитель Понта — государства на южном побережье Черного моря, на восток от Вифинии, вынудил Рим начать с ним войну. Один из законов, внесенных Сульпици-
Ферреро Г. Величие и упадок Рима.
ем, давал Марию возможность возглавить армии, которые направлялись на войну против Митридата. В ответ на это Сулла повел армию, которой он командовал во время Союзнической войны, на Рим. Марию и Сульпицию пришлось бежать.
Так началась новая эпоха, эпоха военных переворотов и правителей, приведенных к вершине власти силой преданных легионов.
Мы не будем детально описывать, как Сулла сделал сам себя главнокомандующим в походе против Митридата и отбыл из Италии; как верные Марию легионы вернули ему власть и как Марий отметил свое возвращение в Италию уничтожением своих поли тических противников и, удовлетворив свой гнев, умер от лихорадки. Однако одна из тех мер, что были приняты в эпоху марианского террора,— отмена на три четверти всех просроченных долгов,— все же значительно уменьшила общественную напряженность в Риме. Также мы не можем детально рассказать, как Сулла заключил позорный мир с Митридатом (который вырезал тысячи римских граждан в Малой Азии) лишь для того, чтобы поскорее вернуться со своими легионами в Рим; как он разгромил марианцев в сражении у Коллинских ворот Рима в 82 г. до н.э. и отменил решения, принятые Марием. Сулла восстановил в Риме мир и поря док, занеся в списки проскрипций и казнив пять тысяч человек. После его диктатуры целые области Италии обезлюдели. Сулла вернул власть сенату, отменил многие из принятых ранее законов, хоть и оказался бессилен восстановить отмененное долговое бремя. Утомившись от политики, накопив огромные богатства, он с достоинством удалился от дел и стал жить как частное лицо, предаваясь неслыханным порокам, и так умер, буквально съеденный заживо какой-то отвратительной болезнью, вызванной этими излишествами.
Кровопролития и переделы собственности Мария и Суллы не столько успокоили, сколько ошеломили политическую жизнь Италии. Рамки, которых мы вынуждены придерживаться в нашем Очерке, не позволяют нам рассказать о многих незаурядных авантюристах, которые, все более и более полагаясь на поддержку легионов, некоторое время спустя начали строить планы и заговоры, стремясь к диктаторской власти в Риме. В 73 г. до н. э. вся Италия была напугана восстанием гладиаторов под предводительством гладиатора из Фракии, Спартака. Он и восемьдесят других гладиаторов бежали из школы гладиаторов в Капуе. Подобные восстания рабов уже происходили до этого в Сицилии.
Силы повстанцев, которыми командовал Спартак, неизбежно превращались в разнородный сброд, стекавшийся к нему со всех концов Италии рабов и бедняков. Сами же гладиаторы-беглецы не имели никаких далеко идущих планов, кроме намерения поскорей рассеяться по Италии и добраться до своих домов. Тем не менее Спартаку удалось продержаться в южной Италии около двух лет, используя в частности и кратер Везувия, тогда еще спящего вулкана, как природную крепость.
Жителям Италии, несмотря на всю их любовь к гладиаторским играм, не понравилось, что их страна могла превратиться в одну большую гладиаторскую арену. И когда Спартак, наконец, был разбит, их страх обернулся безумной жестокостью. Шесть тысяч его сторонников, захваченных живыми, были распяты на крестах. На многие мили вдоль Аппиевой дороги тянулись эти кресты с пригвожденными к ним жертвами.
Мы не можем подробно рассказать и о Лукулле (ок. 117—56 до н.э.), который вторгся в Понт и разгромил Митридата, и привез в Европу, кроме всего прочего, вишневые деревья. Также мы не можем рассказать о том, как изобретательно Помпеи Великий (106—48 до н. э.) украл у него этот триумф и большую часть тех побед, которые Лукулл одержал в Армении, за пределами Понта. Лукулл, как и Сулла, удалился к роскошной частной жизни, но более утонченной, сравнительно с Сулой, и с более счастливым концом. Мы не можем также детально описать, как Юлий Цезарь (о котором пойдет речь ниже) сделал себе имя своими победами на западе, завоевав Галлию, нанеся поражение племенам германцев и осуществив карательный поход на племена бриттов, первым из римлян преодолев пролив, отделяющий Британские острова от Галлии. Все более и более значимыми в Риме становились легионы, все менее и менее значимыми — сенат и собрания. Но вот в истории Красса (115—53 до н. э.) есть свой мрачный юмор, которым просто невозможно пренебречь.
Красе был крупным землевладельцем и откупщиком. Это был типичный представитель нового типа сословия всадников, социальный эквивалент современного военного промышленника. Он сколотил свое состояние, скупая имущество тех, кто пострадал во время проскрипций Суллы. На поле брани он впервые отличился в кампании против Спартака, которого Крассу в конце концов удалось разбить в результате огромных затрат после длительной и дорогостоящей кампании. Затем он после долгого и сложного торга в сенате обеспечил себе командование восточными легионами, намереваясь превзойти славой Лукулла, которому удалось пройти на востоке от Пергама через Вифинию и Понт до Армении, и Помпея, который завершил разграбление последней.
Пример Красса очень показателен в том, насколько возросло невежество римлян, с которым они начинали свои предприятия в это время. Красс переправился через Евфрат, рассчитывая обнаружить в Персии еще одно эллинистическое царство наподобие Понта. Но, как нам уже известно, огромное скопление коче-
вых народов, протянувшееся дугой от Дуная через северное Причерноморье до Средней Азии, постоянно обрушивало новые волны кочевников на земли между Каспием и Индом, которые Александр в свое время открыл для эллинизации. Крассу снова противостояли «скифы», и снова это были неуловимые племена, возглавляемые вождем в мидийском одеянии.
Те «скифы», с которыми пришлось столкнуться Крассу, назывались парфянами. Возможно, что в парфянах монголоидный элемент сочетался с арийским. Поход Красса за Евфрат необыкновенно похож на поход Дария за Дунай — то же грузное продвижение пехоты следом за подвижными легкими всадниками.
Правда, Красе не так быстро, как Дарий, понял необходимость отступления, а парфяне оказались более меткими лучниками, чем скифы, с которыми пришлось иметь дело Дарию. По всей видимости, их стрелы обладали необыкновенной силой и скоростью, совсем не такой, как обычная стрела. Как считают ученые, в арсенале у парфян был так называемый составной лук, который получил такое название потому, что состоял из нескольких (около пяти) роговых пластин, наложенных одна на другую, наподобие автомобильной рессоры. Этот лук выпускал стрелу с неповторимым тонким звоном. Такой лук был и у монгольских кочевников. Подобным составным луком (это был короткий лук) на протяжении веков неоднократно пользовались самые различные народы. Это был лук Одиссея; из таких луков, в несколько видоизмененной форме, стреляли ассирийцы. Постепенно он исчез в Греции и сохранился именно как монгольский лук. Он был совсем короткий, очень жесткий в натяжении, с плоской траекторией полета стрелы, стрелявший на огромное расстояние и на редкость громко. В Средиземноморье им перестали пользоваться, так как климат не совсем подходил для него и было мало животных, рог которых годился для изготовления составного лука.
Итогом этой кампании стало длившееся два дня избиение голодных, измотанных, страдающих от страшного зноя и жажды римских легионеров, память о котором история сохранила под названием битвы при Каррах (53 г. до н. э.). Легионы Красса пробивались сквозь раскаленный песок и нападали на врага, который неизменно уклонялся от их атак и, мгновенно зайдя им в тыл, расстреливал римлян из своих дальнобойных луков. Двадцать тысяч из них погибло, еще десять тысяч, оставшихся в живых, захватили в плен и погнали на восток, в рабство.
Что сталось с самим Крассом — неясно. По преданию, которое придумали скорее всего для нашего назидания, намекая на ростовщичество Красса, он попал живым в руки парфян, и его казнили, заливая в глотку расплавленное золото.

Но сама эта катастрофа очень многое значит для нашей общей истории человечества. Она еще раз напоминает нам, что от Рейна до Евфрата, вдоль альпийских склонов, вдоль Дуная и Черного моря простиралось непрерывное облако кочевых и полукочевых народов. Их не смогла умиротворить и цивилизовать державная мощь Рима, не смогла подчинить и его военная мощь. Мы уже обращались к карте, которая показывает, как Ново-Вавилонское царство (Халдейское царство), словно ягненок, лежало в объятиях Мидийской державы. Таким же точно образом и Римское государство оказалось окружено этой великой дугой варварских племен, которая растянулась вдоль всех его северных и восточных границ.
И Риму не только не удалось отбросить или же ассимилировать нависавшие над его границами народы. Он оказался неспособен наладить хотя бы в Средиземноморском регионе безопасную и упорядоченную систему сообщения между разными частями его владений. Монголоидные племена Северо-Восточной Азии, пока что совершенно неизвестные Риму гунны и родственные им народы, остановленные Великой китайской стеной и выгнанные из Китая императорами династий Цинь и Хань (III в. до н. э.), теперь двинулись на восток, смешиваясь по пути с парфянами, скифами, тевтонами или же гоня их перед собой.
Никогда за все время существования Римской державы римлянам не удавалось продвинуть свои владения за пределы Месопотамии, и даже над Месопотамией их контроль всегда был ненадежен. Еще до завершения периода Республики сила ассимиляции, которая была секретом их успеха, начала слабеть под натиском «патриотической» исключительности и «патриотической» алчности. Рим разграбил и опустошил Малую Азию и Вавилонию, которые могли бы стать плацдармом для дальнейшего продвижения к Индии, таким же точно образом, как он разграбил и опустошил Карфаген, лишившись оплота для продвижения в Африке. Разрушив Коринф, Рим точно так же отрезал себе простой путь к сердцу греков. Западноевропейские авторы остаются под неизменным впечатлением того, что римляне романизировали и цивилизовали Галлию и Южную Британию и, поначалу опустошив, сделали Испанию снова процветающей. При этом они склонны игнорировать тот факт, что римское вмешательство ослабило обширные регионы на юге и востоке и тем самым способствовало возвращению к варварству гораздо более внушительные завоевания греческой цивилизации.
Но у политиков Италии I в. н. э. не было карт Германии, России, Африки и Центральной Азии, и даже если бы такие карты и существовали, вряд ли появилось бы желание изучить их. В Риме так и не прижились любознательность, стремление стать первопроходцами наподобие тех, что двигали финикийцем Ганно-
ном и мореплавателями фараона Нехо, отправившихся в плавание вдоль побережья Африки. Когда в I столетии до н. э. посланники китайской династии Хань добрались до восточных берегов Каспийского моря, они обнаружили там лишь воспоминания о цивилизации, к тому времени уже отхлынувшей от этих берегов. Память об Александре Македонском все еще жила в этих краях, но о Риме люди знали только то, что Помпей подошел к западным берегам Каспия и отступил и что римлянина Красса разбили со всем его войском.
Рим больше волновало то, что происходило внутри его стен. Та энергия мысли, которую римский гражданин еще не успел израсходовать в попытках обогатиться и обеспечить личную безопасность, уходила на отражение замыслов, ударов и контрударов многочисленных проходимцев, которые теперь открыто боролись за верховную власть.
По обыкновению эта борьба за власть пользуется неизменным вниманием и почтением со стороны наших историков. В частности, фигуре Юлия Цезаря (100—44 дон.э.) всегда отводят особое место, словно светилу непревзойденной яркости и непреходящего значения в истории человечества. Однако беспристрастное изучение всем известных фактов полностью развенчивает теорию о Цезаре-полубоге. Даже Александр Великий, безрассудно загубивший открывшиеся перед ним блестящие возможности, и тот не был так возвеличен и специально приукрашен, чтобы вызвать восхищение у несведущего и некритичного читателя. Есть такой тип ученого, который, опираясь на самые двусмысленные факты или ни на что не опираясь вовсе, просто сидит и выдумывает задним числом самые невероятные замыслы переустройства мира для личностей, сумевших так или иначе выделиться на фоне истории.
Нам говорят, что Александр планировал покорение Карфагена и Рима и полное покорение Индии и что только его преждевременная смерть стала на пути этих замыслов. Что нам доподлинно известно, так это то, что он завоевал Персидскую империю и не смог продвинуться дальше ее пределов, а также что он успел допиться до смерти за то время, пока якобы составлялись эти обширные и величественные планы. Так и Юлию Цезарю приписывают планы последовательного завоевания и цивилизации всей Европы, вплоть до берегов Балтики и Днепра. Он хотел пройти в Германию, пишет Плутарх, через Парфию и Скифию, вдоль северных берегов Каспийского и Черного морей. Как говорят, если бы этот замысел осуществился, это спасло бы Римскую империю от постигшей ее в конце концов гибели.
Однако как совместить с этим мудрым и величественным замыслом тот факт, что, находясь в зените славы и власти, Цезарь — лысеющий, уже немолодой человек, давно оставивший позади
горячие порывы юности, проводил лучшую часть года в Египте, в пирах и любовных утехах с египетской царицей Клеопатрой (69—30 до н. э.)?! А впоследствии он привез ее с собой в Рим, где ее влияние на Цезаря стало причиной острого недовольства народа. Подобная связь выдает в нем скорее стареющего сластолюбца и чувственника — к моменту начала их отношений ему было сорок пять,— чем вдохновителя великих свершений.
В пользу представлений о Цезаре как о сверхчеловеке говорит бюст из Неаполитанского музея. Это лицо, с тонкими и интеллектуальными чертами, отличается своим благородством, и мы можем прибавить к этому рассказы о том, что голова Цезаря, даже при рождении, была необычайно большой, красивой формы. Но у нас нет по-настоящему удовлетворительных свидетельств того, что этот бюст и в самом деле изображает Цезаря, и очень непросто соотнести отстраненную сдержанность этого лица с той репутацией, которую Цезарь снискал своей импульсивностью и приступами неконтролируемой жестокости. К тому же и другие бюсты, на которых представлено совершенно другое лицо, с определенной долей вероятности приписываются Юлию Цезарю.
Можно не сомневаться в том, что он был распущенным и расточительным молодым человекам. В пользу этого свидетельствует нагромождение скандалов вокруг его недолгого пребывания в Вифинии, куда он бежал от Суллы. Цезарь был сообщником подлеца Клодия и заговорщика Катилины*. Ничто в его политической карьере не дает оснований предполагать, что у него была какая-то цель, более высокая или отдаленная, чем собственное продвижение к власти, которая сулила личную славу и безнаказанность.
Мы даже не будем пытаться здесь рассказать обо всех ухищрениях, на которые он шел на протяжении своей политической карьеры. Несмотря на то что он происходил из старой патрицианской фамилии, Цезарь вошел в политику как любимчик простонародья. Он тратил огромные суммы на устроение пышных празднеств, не жалея средств, и наделал множество значительных долгов. Цезарь выступал против начинаний, связанных с именем Суллы, и всегда с почтением относился к памяти Мария, который приходился дядей его первой жене. Какое-то время он выступал в союзе с Помпеем и Крассом (так называемый Первый триумвират), но после смерти Красса последовал разрыв между ним и Помпеем.
В 49 году до н. э. он и Помпеи со своими легионами, Цезарь с запада, а Помпеи с востока, вступили в открытую борьбу за власть в Римском государстве. Цезарь первым нарушил закон, переведя свои легионы через реку Рубикон, который был границей между территорией, находившейся под его управлением, и соб-
Публий Клодий Пульхр (ок.92—52 до н. э.) и Луций Сергий Каталина (108-62 до н. э.) — политики, стремившиеся к единоличной власти.
ственно Италией. В сражении при Фарсале в Фессалии (48 г. до н. э.) Помпеи потерпел полное поражение и был убит, пытаясь найти пристанище в Египте, оставив Цезаря единоличным хозяином римского мира — еще большим, чем был Сулла.
Его объявили диктатором на десять лет в 46 г. до н. э., а в начале 45 г. до н. э. он был назначен пожизненным диктатором. Это уже была монархия, если и не наследственная, то уже, по крайней мере выборная пожизненная монархия. И это была небывалая возможность послужить человечеству. По духу и по характеру того, как он использовал эту диктаторскую власть на протяжении четырех лет, мы вполне можем судить, что за человек был Цезарь. Он осуществил определенную перестройку местной власти и, по-видимому, планировал восстановление двух уничтоженных римлянами морских портов, Карфагена и Коринфа. Совершенно очевидно, это было насущной потребностью тех дней: с их разрушением пришла в упадок морская жизнь в Средиземноморье.
Но еще более очевидным было то влияние, которое оказывали на его разум Клеопатра и Египет. Как и Александр перед ним, Цезарь не устоял перед традицией царя-бога, и в этом, несомненно, не последнюю роль сыграло низкопоклонство очаровательной наследственной «богини» Клеопатры. Перед нами — тот же конфликт, на той же почве притязаний на божественность, теперь между Цезарем и его личными друзьями, который мы уже отмечали в случае с Александром. Пока это касалось эллинизированного Востока, в оказании божественных почестей не было ничего из ряда вон выходящего, но все еще сохранявшийся в Риме арийский дух продолжал испытывать к ним отвращение.
Марк Антоний (82—30 до н. э.), его правая рука в сражении при Фарсале, был первым среди его льстецов.
Плутарх описывает сцену, произошедшую на играх при стечении народа, когда Антоний силой пытался возложить корону на Цезаря, а тот с напускной скромностью перед открытым неудовольствием со стороны народа отверг ее. Но он принял скипетр и трон, которые были традиционными символами древних царей Рима. Его изображение вносили во время торжественного шествия-помпы на арену вместе с прочими богами, а в одном из храмов поставили его статую с надписью «Непобедимому богу». Для ритуальных почестей божественному Цезарю были даже назначены жрецы. Это скорее говорит не о великом уме, а о мании величия посредственности.
Все, что нам известно об усилиях Цезаря способствовать этой пародии на собственный государственный культ,— это глупые и постыдные потуги на личное обожествление. Они никак не увязываются с представлениями о Юлии Цезаре как о мудром, невиданном прежде сверхчеловеке, призвание которого — навести порядок в этом беспомощном мире.
В конечном итоге (44 г. до н. э.) он был убит своими же друзьями и последователями, которым стали нестерпимы эти притя-
зания на божественность. Ему преградили дорогу, когда он направлялся в сенат, и, получив двадцать три кинжальные раны, Цезарь умер — у подножия статуи Помпея Великого, своего поверженного соперника.
Это событие говорит также о полной деморализации верховного властного органа Рима. Брут (85—42 до н.э.), предводитель убийц, хотел обратиться к сенаторам, но те, захваченные врасплох всем случившимся, разбежались кто куда. Большую часть дня Рим не знал, как поступить. Убийцы Юлия Цезаря с окровавленным оружием в руках прошли по улицам замершего в нерешительности города. Никто не выступил против них, и лишь немногие осмелились к ним присоединиться. Затем общественное мнение обратилось против них, толпа штурмовала дома некоторых из заговорщиков, и им пришлось бежать, спасая свою жизнь.
Сам ход событий неотвратимо вел Рим к монархии. Еще тринадцать лет продолжалась борьба претендентов на верховную власть. На этом фоне можно выделить лишь одного человека более широких взглядов, который не руководствовался только эгоистическими мотивами,— Цицерона (мы упоминали о нем выше).
Он был человеком незнатного происхождения, но его красноречие, сила его слова завоевали ему выдающееся место в сенате. Стиль Цицерона несколько страдает склонностью к личным выпадам против оппонента — наследство Демосфена — но, тем не менее, только его благородная и бессильная фигура, призывающая окончательно деградировавший, подлый и трусливый сенат вернуться к высоким идеалам Республики, заметна среди прочих действующих лиц того времени. Речи и письма, которые оставил нам Цицерон и отличительная черта которых — тщательная проработка стиля и слога, могут показаться интересными и современному читателю.
Цицерону не удалось избежать проскрипций, и он был убит в 43 г. до н.э., спустя год после убийства Юлия Цезаря. Его отрубленные голова и руки были прибиты на римском Форуме. Гай Октавиан (63 до н. э.— 14 н.э.), который позднее одержал полную победу в борьбе за Рим, пытался спасти Цицерона. Это убийство, без сомнения, не на его совести.
Здесь мы не станем распутывать тот клубок союзов и измен, которые привели в конечном итоге к возвышению Октавиана, внучатого племянника и наследника Юлия Цезаря. Тем не менее судьба всех основных действующих лиц оказалась так или иначе переплетена с судьбой Клеопатры.
После смерти Цезаря она решила покорить Антония, сыграв на его чувствах и тщеславии. Антоний был гораздо моложе Цезаря, и Клеопатра, вероятно, уже была с ним знакома. На какое-то
время Октавиан, Антоний и третий персонаж этой истории, Лепид (ок. 90—12 до н. э.), поделили между собой римский мир (так называемый Второй триумвират), как это сделали Цезарь и Помпеи до своего окончательного разрыва. Октавиан взял более суровый запад и принялся за укрепление своей власти. Антоний выбрал более роскошный восток — и Клеопатру. Лепиду тоже бросили кость — африканский Карфаген.
Лепид, по всей видимости, был порядочным человеком, который скорее был занят восстановлением Карфагена, чем личным обогащением или удовлетворением тщеславных прихотей. Антоний же пал жертвой тех древних представлений о божественности царской власти, которые оказались непосильными и для душевного равновесия Юлия Цезаря. В обществе Клеопатры Антоний предавался любовным утехам, развлечениям и чувственному блаженству, пока Октавиан не решил, что пришло время покончить с этой парочкой египетских божеств.
В 32 г. до н. э. Октавиан принудил сенат отстранить Антония от управления востоком и открыто выступил против него. Исход решающего морского сражения при Акции (31 г. до н. э.) был предрешен неожиданным бегством, в самый разгар сражения, Клеопатры и ее шестидесяти кораблей. Сейчас уже совершенно невозможно понять, чем было вызвано такое решение, то ли это была заранее обдуманная измена, то ли просто прихоть очаровательной женщины.
Отход ее кораблей поверг флот Антония в замешательство, которое еще более усилилось после того, как сам флотоводец бросился вдогонку за неверной возлюбленной. Даже не поставив в известность своих командиров, Антоний решил догнать Клеопатру на быстроходной галере, оставив своих людей сражаться и умирать за него. Какое-то время они не могли поверить, что Антоний бежал, оставив их на произвол судьбы.
Но сеть Октавиана уже успела накрыть его соперника. Не исключено, что Октавиан и Клеопатра договорились за спиной Антония, как, возможно, и при Юлии Цезаре египетская царица и Антоний смогли найти общий язык. Теперь Антоний уже разыгрывал трагедию, перемежаемую любовными сценами. Действительно наступил последний акт его маленькой личной драмы. Антоний какое-то время изображал из себя киника, потерявшего веру в человечество, хотя у брошенных им при Акции моряков было больше оснований считать себя обманутыми.
Наконец, они с Клеопатрой дождались того, что Октавиан оказался под стенами Александрии. Была осада с внезапными вылазками и незначительными успехами, Антоний громогласно вызывал Октавиана решить все личным поединком. Когда же его убедили, что Клеопатра покончила с собой, этот герой-любов-
ник пронзил себя мечом, да так неловко, что смерть пришла к нему не сразу, и он еще успел умереть у нее на глазах (30 г. до н. э.).
Плутарх рассказывает об Антонии, в значительной степени опираясь на свидетельства тех, кто лично знал его. Он характеризует Антония как образцового героя, сравнивая его с полубогом Геркулесом, которого Антоний объявил своим предком, а также с Бахусом (Дионисом). Мы находим у Плутарха неприглядную, но очень красноречивую сцену: как однажды пьяный Антоний пытался выступить в сенате, и в этот момент с ним случилось одно из самых отвратительных последствий, которыми сопровождается опьянение.
Клеопатра еше какое-то время боролась за жизнь. Наверное, она надеялась, что и Октавиана удастся заразить теми божественными фантазиями, на которые оказались так падки, не без ее помощи, Юлий Цезарь и Антоний. Она имела встречу с Октавианом, явившись на нее в образе страдающей красавицы, в ничего не скрывавшем наряде. Но когда стало ясно, что Октавиан не собирается изображать из себя полубога, а ее безопасность волнует его лишь настолько, чтобы провести ее в триумфальной процессии по улицам Рима, Клеопатра тоже совершила самоубийство. Ей принесли, обманув римскую охрану, маленькую змею, спрятанную в корзине с фигами, и от ее укуса Клеопатра умерла.
Октавиан, как видится, был почти полностью лишен божественных притязаний Юлия Цезаря и Антония. Он не был ни богом, ни романтическим героем; он был человеком, при этом гораздо большей широты взглядов и способностей, чем любой другой персонаж этого последнего акта республиканской драмы в Риме. Насколько можно судить, он представлял собой наилучший вариант правителя, который мог появиться в Риме на тот момент. Сорокатрехлетний Октавиан добровольно отказался от тех чрезвычайных полномочий, которыми прежде обладал, и, по его собственным словам, «вернул Республику под власть сената и римского народа». Старая законодательная машина была снова приведена в движение; сенат, собрания и магистраты возобновили исполнение своих обязанностей, а Октавиана приветствовали как «спасителя государства и защитника свободы».
«Теперь было непросто определить, какое положение ему, действительному хозяину римского мира, придется занять в этой воскресшей Республике. С его отречением, в любом подлинном смысле этого слова, все снова бы вверглось в прежний хаос. Интересы мира и порядка требовали, чтобы он сохранил за собой как минимум значительную часть своих полномочий. И эта цель была в действительности достигнута с учреждением имперской формы правления, способом, который не имеет параллелей в истории. Говорить о восстановлении монархии не приходилось, и сам Октавиан решительно отказывался от диктаторства. Обошлись также и без создания специально для него нового поста или нового официального титула. Но сенат и народ передали ему в соответствии со старыми конституционными формами определенные полномочия, как и многим гражданам до него, и таким образом Октавиан занял свое место рядом с законно из-
бранными высшими должностными липами Республики. Но, чтобы подчеркнуть его превосходство как первого среди прочих, сенат постановил, что он должен принять дополнительное имя — «Август», в то время как в просторечии он с тех пор именовался как принпепс — не более чем уважительный титул, привычный в республиканском обиходе и обозначавший всего лишь общепризнанное первенство и превосходство над своими согражданами.
Идеал, очерченный Цицероном в его речи «О республике» («О государстве»), идеал конституционного правителя свободной республики был, на первый взгляд, воплощен в жизнь. Но это была только видимость. В действительности особые прерогативы, пожалованные Октавиану, давали ему по существу ту единоличную власть, от которой он якобы отказывался. Между восстановленной Республикой и ее новым принцепсом баланс сил был определенно на стороне последнего» .
Так республиканское устройство нашло свое завершение в принципате, или единоличном правлении, и первый великий эксперимент самоуправляемого общества в масштабах, больших, чем племя или город, окончился неудачей.
Основная причина неудачи заключалась в том, что этому обществу не удалось сохранить свое единство. На начальном этапе его граждане — и патриции, и плебеи, подчинялись традиции справедливости, добропорядочности и лояльности закону. Общество придерживалось этой идеи закона и законопослушного гражданина до I в. до н. э. Но с появлением и широким обращением денег, с соблазнами и разрушительным влиянием имперской экспансии, путаницей в избирательных методах эта традиция была подорвана.
При таких условиях у общества не оставалось иного выбора, кроме хаоса или возвращения к монархии, то есть признания за одной избранной личностью объединяющей государство власти. При таком возврате всегда таилась надежда, что этот монарх, словно по волшебству, перестанет быть простым смертным, будет мыслить и поступать, как нечто более великое и благородное — как государственный муж. И, конечно же, раз за разом монархия оказывалась неспособной оправдать эти ожидания. Мы увидим позднее, как шел этот развал Империи в главе, где пойдет речь о римских императорах. Один из более-менее конструктивных императоров, Константин Великий (нач.IV в. н. э.), отдавая себе отчет в своем несоответствии роли объединяющей силы, обратился за поддержкой к вере, к системе одного из новых
Джоунс Г. С. Энциклопедия Бритаиника. Рим.
религиозных течений Империи, чтобы дать людям то связующее и объединяющее начало, которого им так явно недоставало.
При цезарях цивилизации Европы и Западной Азии снова вернулись к монархии, и впоследствии немалую роль в этом сыграло и христианство. С помощью монархии европейская цивилизация почти восемнадцать веков стремилась обрести спокойствие, справедливость, счастье и упорядочить свой мир. Затем почти внезапно она совершила крутой поворот к республике, сначала в одной стране, потом в другой. В этом немалую поддержку оказали новые силы, завоевавшие место в общественной жизни,— книгопечатание, пресса и всеобщее образование, а также объединяющие религиозные идеи, которые наполняли мир на протяжении нескольких поколений.
На практике для императора стало обычным явлением назначать и готовить себе преемника, предоставляя эту честь своему родному или приемному сыну, либо ближайшему родственнику, которому он мог доверять. Власть принцепса была сама по себе слишком велика, чтобы передать ее в руки одного человека без соответствующего контроля. В дальнейшем она укрепилась традицией обожествления монарха, которая из Египта распространилась по всему эллинизированному Востоку и которая приходила в Рим в голове каждого раба или эмигранта из восточных провинций Империи. Ничего удивительного, что почти незаметно представление о боге-императоре распространилось и на весь романизированный мир.
После этого лишь одно не давало римскому императору забывать, что он тоже смертный,— армия. Бог-император никогда не чувствовал себя в безопасности на своем Олимпе Палатинского холма в Риме. Он мог быть спокоен за свою жизнь только до тех пор, пока оставался обожаемым предводителем своих легионов. И как следствие только энергичные императоры, державшие свои легионы в постоянном движении и в постоянной связи с собой, правили долго. Меч легионера всегда висел над головой императора, принуждая его к активности. Если же он перекладывал свои обязанности на плечи военачальников, один из них впоследствии занимал его место. Этот стимул можно, пожалуй, назвать компенсирующим фактором римской имперской системы. В большей по территории, более густонаселенной и безопасной Китайской империи не было такой постоянной потребности в легионах — соответственно не было и скорой расправы с ленивыми, беспутными или инфантильными монархами, которая неизбежно ждала подобных правителей в Риме.
Глава двадцать седьмая
ЦЕЗАРИ МЕЖДУ МОРЕМ И ВЕЛИКОЙ
РАВНИНОЙ
1. Несколько слов о римских императорах.
2. Римская цивилизация и Рим в зените своего величия.
3. Искусство в эпоху Империи.
4. Ограниченность воображения римлян.
5. Великая равнина приходит в движение.
6. Западная (собственно Римская) империя рушится.
7. Восточная (возрожденная эллинистическая) империя

1
Западные авторы в своем патриотическом порыве склонны переоценивать организованность Римской империи эпохи цезарей августов, преувеличивать ее усилий по насаждению цивилизованности римского образца на покоренных территориях. От римской абсолютной монархии берут свое начало политические традиции Британии, Франции, Испании, Германии, Италии, и для европейских авторов они часто оказываются важнее, чем традиции остального мира. Превознося достижения Рима на Западе, они стараются не замечать того, что он разрушил на Востоке.
Но по меркам мировой истории величие Римской империи не кажется столь непревзойденно высоким. Ее хватило всего на четыре столетия, прежде чем она распалась окончательно. Византийскую империю нельзя считать ее непосредственной продолжательницей, это была, пусть урезанная, но вернувшаяся к своим истокам эллинистическая империя Александра Великого. Она говорила по-гречески; ее монарх носил римский титул, это так, однако такой же титул был и у болгарского царя. Своим путем после римского периода развивалась и Месопотамия. Ее эллинистические приобретения были дополнены уникальными местными чертами благодаря гению персидского и парфянского народов. В Индии и Китае влияние Рима не ощущалось вовсе.
На протяжении этих четырех столетий Римской империи случалось переживать периоды разделения и полного хаоса. Годы, когда она процветала, если сложить их, не превышают пары сто-
летий. В сравнении с неагрессивной, но уверенной экспансией ее современницы, Китайской империи, с уровнем ее безопасности и цивилизованности или же в сравнении с Египтом между 4000 и 1000 гг. до н. э. и с Шумером до семитского завоевания — эти столетия покажутся лишь небольшим эпизодом Истории.
Персидская империя Кира, которая простиралась от Геллеспонта до Инда, тоже имела свой высокий стандарт цивилизации, и ее исконные земли оставались непокоренными и процветали больше чем два столетия. Ей предшествовало Мидийское царство, просуществовавшее полстолетия. После краткого периода, когда персидское государство оказалось под властью Александра Македонского, оно возродилось как Селевкидская империя, история которой также насчитывает несколько столетий. Владения Селевкидов в итоге протянулись к западу от Евфрата до границ Римской империи. Сама же Персия, воскреснув при парфянах как новая Персидская империя, сначала при Аршакидах, а затем при Сасанидах, пережила Римскую империю. Она приняла у себя греческую науку, когда на нее начались гонения на Западе, и явилась источником новых религиозных идей.
Сасанидам неизменно удавалось переносить военные действия на византийские земли и держать пограничную линию по Евфрату. В 616 г. в царствование Хосрова II персам принадлежали Дамаск, Иерусалим и Египет, они грозили Геллеспонту. Но успехи Сасанидов теперь почти никто не помнит на Западе. Слава Рима благодаря процветанию его наследников оказалась прочнее. И римская традиция представляется теперь более значимой, чем была на самом деле.
История сохранила для нас память о нескольких династиях или фамилиях римских императоров, и некоторые из императоров были великими правителями. Первый, кто открывает последовательность римских императоров, это — цезарь Август, единоличный правитель с 30 г. до н. э., император с 27 г. до н. э. по 14 г. н. э. (Октавиан из предыдущей главы). Он приложил значительные усилия, чтобы реорганизовать управление провинциями и провести финансовую реформу. Ему удалось также заставить чиновничий аппарат хранить прежнюю верность закону и искоренить в провинциях открытые произвол и коррупцию. При Августе римские граждане из провинций получили право обращаться напрямую к цезарю.
Август закрепил европейские границы Империи по Рейну и Дунаю, оставив варварам Германию, без которой невозможна стабильная и процветающая Европа. Такая же разделительная черта была проведена им и на восток от Евфрата. Армения, сохранив свою независимость, стала с тех пор постоянным яблоком раздора между римлянами и персидскими правителями из династий
Аршакидов и Сасанидов. Едва ли он считал, что устанавливает в этих пределах окончательные границы Империи. Но Августу казалось более своевременным посвятить несколько лет сплочению уже существующих римских владений, прежде чем пытаться дальше расширять их границы.
О Тиберии (14—37 н. э.) также писали как об умелом правителе. Однако он снискал себе на редкость дурную славу в Риме, которую приписывали его грязным и постыдным наклонностям. Но его безнравственность и тяга к жестокости и тирании не мешали Империи процветать. Сложно объективно судить о Тиберии, почти все существующие исторические источники настроены откровенно враждебно к нему.
Калигула (37—41 н. э.) был сумасшедшим, но это никак не отразилось на общем состоянии Империи, во главе которой он пробыл четыре года. В конце концов его убили собственные приближенные в его же дворце. За этим, по-видимому, последовала попытка восстановить правление сената, попытка, которую быстро подавили преторианцы — легионы личной гвардии цезаря.
Клавдий (41—54 н. э.), дядя Калигулы, на которого пал выбор легионеров, был человеком неуклюжим и странноватым, однако показал себя как усердный и достаточно способный правитель. При Клавдии западные пределы Империи снова раздвинулись, к ней была присоединена южная часть Британии. Клавдий был отравлен женой Агриппиной, матерью его приемного сына Нерона, женщиной огромного личного очарования и силы характера.
Нерону (54—68 н. э.), как и Тиберию, приписывают чудовищные пороки и жестокости, но Империя уже получила достаточный импульс, чтобы продержаться четырнадцать лет его пребывания у власти. Он определенно убил свою любящую, но слишком неугомонную мать, и свою жену — последнюю, как знак искренней любви к еще одной женшине, Поппее, которая потом женила его на себе. Впрочем, домашние неурядицы цезарей не являются частью нашего повествования Читателю, жаждущему криминальных подробностей, следует обратиться к классическому источнику: Светонию*.
Мы лишь отметим, что все эти цезари, а также женщины из их окружения были, по своей сути, не хуже остальных слабых и подверженных страстям человеческих существ. Но оказавшись в положении живых богов, сами они не знали настоящей веры. Они не имели широты знаний, которая оправдывала бы их притязания, их женщины, необузданные и зачастую невежественные, не знали запретов закона или обычая. Их окружали личности, готовые потакать самым незначительным прихотям своего властелина, исполнять едва заметные его порывы. Те темные мысли и агрессивные импульсы, которые подспудно живут в каждом из нас, в их случае немедля осуществлялись. Прежде чем кто-то станет обвинять Нерона, как отличное от себя существо, пусть получше присмотрится к потаенным уголкам своей души.
Транквилл Гай Светоний (ок. 70 — ок. 140) — автор хроник «Жизнь двенадцати цезарей», от Юлия Цезаря до Домициана.
Нерон в итоге стал крайне непопулярен в Риме. Интересно отметить, что эта непопулярность была вызвана не тем, что он убил или отравил своих ближайших родственников, но поражениями римских войск в Британии, при подавлении восстания царицы Боудикки (61 г. н. э.)- Немалую роль сыграло также и страшное землетрясение в Южной Италии. Римляне никогда не были особенно религиозны, но зато всегда были крайне суеверны — в этом сказалась этрусская сторона их характера. Они были не против порочного цезаря, но очень недоброжелательны к тому, на кого указывали дурные предзнаменования.
В конце концов, взбунтовались испанские легионы под предводительством семидесятиоднолетнего полководца Гальбы, которого они провозгласили императором. Гальба пошел на Рим, причем самого будущего императора пришлось нести в паланкине. Нерон, утратив надежду на поддержку, совершил самоубийство (68 г. н. э.).
Гальба, однако, был лишь один из числа возможных претендентов на императорскую власть. У других полководцев под началом бьши еще германские легионы, преторианские войска и восточные армии, и каждый старался прибрать власть к своим рукам. В один год Рим увидел четверых императоров — Гальбу, Отона, Вителлия и Веспасиана. Четвертый из них, Веспасиан (69—79 н.э.), командовавший войсками на востоке, оказался наиболее решительным. Он и стал следующим римским императором.
С Нероном прервалась и линия Цезарей, носивших это имя или по рождению, или приемных. С этих пор «цезарь» — уже не фамильное имя римских императоров, но титул, divus caesar, божественный цезарь. Монархия сделала еще один шаг к ориентализму, с каждым разом все более настойчиво требуя божественных почестей верховному правителю. Так завершилась первая фамильная линия цезарей, которые в целом были у власти восемьдесят пять лет.
Веспасиан (69—79), его сыновья Тит (79) и Домициан (81) составляют вторую династию римских императоров, династию Флавиев. Затем, после убийства Домициана, их -сменила линия императоров, связанных друг с другом не узами кровного родства, а преемственными (усыновленные императоры-преемники). Нерва (96) был в ней первым, а Траян (98) — вторым. За ними следовали Антонины: неутомимый Адриан (117), Антонин Пий (138) и Марк Аврелий (161—180).
При Флавиях и Антонинах границы Империи еще более раздались вширь. В 84 г. была захвачена северная Британия, заполнен треугольник между Рейном и Дунаем, а земли нынешней Румынии превратились в новую провинцию Дакию. Траян также вторгся в Парфию и захватил Армению, Ассирию и Месопотамию. В период его правления Римская империя достигла своих наибольших размеров.
Адриан, преемник Траяна, был человеком по характеру осторожным и склонным скорее сокращать, чем расширять территории. Он оставил новые завоевания Траяна на востоке, не стал также удерживать и север Британии. На западе Адриану принадлежит первенство в изобретении нового способа ограждать свои владения от варваров (уже давно известного китайцам) — с помощью стены. Но, как оказалось, эта идея хороша, пока давление населения на эту стену с имперской стороны больше, чем снаружи, и совершенно бесполезна в обратном случае. С его именем связана постройка Адрианова вала поперек всей Британии, а также линии укреплений между Дунаем и Рейном. Девятый вал римской экспансии уже миновал, и преемнику Адриана пришлось побеспокоиться о защите западных границ Империи перед угрозой нашествия тевтонских и славянских племен.
Марк Аврелий Антонин (121—180) — одна из тех фигур в истории, о которых высказывают самые разные, часто противоречивые суждения. Некоторые критики воспринимают его как дотошного педанта, склонного вникать во все мелочи и детали. Он был не прочь исследовать всякие религиозные тонкости, и сам, в одеянии жреца, охотно совершал религиозные обряды, что было совершенно нестерпимо для простонародья. Они также негодуют по поводу того, что Марк Аврелий якобы оказался не в состоянии сдерживать порочные наклонности своей жены Фаустины.
Его семейные неурядицы, правда, не подтверждены ничем достаточно основательным, но несомненно, что в приличном доме не появилась бы на свет такая слишком «необычная» личность, как его сын Коммод (161—192). С другой стороны, Марк Аврелий, бесспорно, был императором, преданным своему долгу правителя. Он прилагал все силы, чтобы поддерживать в обществе порядок в следовавшие один за другим годы неурожая, наводнений и голода, восстаний, набегов варваров и в конце его правления — ужасной эпидемии чумы, которая опустошила всю Империю.
В соответствующей статье «Британской энциклопедии» так говорится о Марке Аврелии: «По его собственному мнению, он был слугой всех. Судебные тяжбы граждан, возрождение нравственности общества, забота о подростках, сокращение бюрократических издержек, ограничение гладиаторских игр и зрелищ, забота о состоянии дорог, восстановление сенаторских привилегий, контроль за тем, чтобы в магистраты избирались только достойные, даже регулирование уличного движения — все эти и бессчетное множество других обязанностей настолько поглощали его внимание, что император, несмотря на слабое здоровье, проводил в трудах весь свой день, с утра до поздней ночи. Его положение, несомненно, требовало присутствия на играх и зрелищах, но и в этих случаях он был занят чтением или читали ему, или же он делал заметки. Марк Аврелий был одним из тех людей, которые убеждены, что ничего нельзя делать поспешно и что мало какие преступления хуже бесполезной траты времени».

Но не его труды на благо Империи сохранили память о нем. Марк Аврелий был одним из величайших представителей стоической философии. Его «Размышления», которые он продолжал писать и в суде, и в походном лагере, вкладывая в свои слова столько человечности, приносят ему с каждым поколением новых почитателей и друзей.
Со смертью Марка Аврелия эта стадия единства и качественного управления подошла к концу. Приход к власти его сына Ком-мода ознаменовал собой начало эпохи волнений. Римская империя внутри своих владений жила в относительном мире уже два столетия. Но с этого момента начинается период правления бездарных императоров, затянувшийся на целое столетие. В это время границы Империи трещали по швам под натиском варваров.
Только нескольких из них можно считать умелыми правителями — такими были Септимий Север (193—211), Аврелиан (270—275) и Проб (276— 282). Септимий Север был карфагенянин, и его сестра так и не смогла овладеть латынью. Она и в Риме в домашнем кругу говорила на пуническом языке, отчего Катон Старший, должно быть, переворачивался в гробу.
Остальные императоры были по большей части авантюристами, слишком незначительными, чтобы выделять кого-то особо. Временами было даже по нескольку императоров, правивших в отдельных частях разрываемой внутренними противоречиями Империи. Отметим лишь тот факт, что во время великого нашествия готов в 251г. потерпел со своим войском поражение и был убит во Фракии император Деций (правил с 249 г.). Император Валериан (правил с 253г.), а вместе с ним и целый город — Антиохия оказались в руках Сасанидского царя Персии в 260г. Эти примеры очень показательны в том, насколько небезопасным стало внутреннее состояние всей римской системы и насколько сильно было внешнее давление на нее. Обратим внимание и на то, что император Клавдий (268—270), «победитель готов», одержал значительную победу над этим народом возле Ниша в современной Сербии (269) и умер, как Перикл, во время эпидемии чумы.
На протяжении этих веков разные эпидемии то и дело прокатывались по ослабевшей Империи. Их роль в ослаблении народов и изменении общественных условий еще предстоит как следует изучить нашим историкам. К примеру, Великая чума, продолжавшаяся со 164 по 180 г., охватила всю империю во время правления императора Марка Аврелия. Она, вероятно, не в последнюю очередь сказалась на дезорганизации жизни общества и подготовила почву для беспорядков, последовавших за приходом к власти Коммода. I и II вв. н.э. также были отмечены существенными переменами климата, которые стали причиной значительных миграций народов.
Но прежде чем мы перейдем к нашествиям варваров и попыткам некоторых императоров более поздней эпохи, Диоклетиана (284) и Константина Великого (306—337), выровнять кренившийся корабль Империи, нам следует сказать несколько слов о том, как жилось людям в Римской империи в два века ее процветания.
Читателю, нетерпеливо листающему страницы истории, эти два столетия порядка между 27 г. до н.э. и 180 г. н.э. могут показаться временем утраченных возможностей. Это была скорее эпоха величия, чем эпоха созидания, эпоха архитектуры и торговли, когда богатые богатели, а бедные становились беднее. Упадок все сильнее проявлялся и в мыслях, и в настроениях людей.
Тысячи городов были обустроены многокилометровыми акведуками (их величественные руины и по сей день поражают нас), соединялись друг с другом прекрасными дорогами. Возделанные поля раскидывались повсюду (ежедневно на эти поля сгоняли огромные армии рабов).
Многое за эти века изменилось в лучшую сторону. Со времен Юлия Цезаря нравы заметно смягчились, общество стало утонченнее и изысканнее. Можно даже сказать, что общество стало более терпимым и человечным. Это означало, что Рим поднялся на высокий уровень цивилизации, который задолго до него прошли Греция, Вавилон и Египет.
За время правления Антонинов были приняты законы о защите рабов от крайних проявлений жестокости, их запретили продавать в гладиаторские школы. И не только города строились значительно лучше, заметно шагнуло вперед декоративное искусство — правда, увидеть это можно было только в домах богатых. Грубые и непристойные празднества, травля людей животными на аренах, вульгарные зрелища на потеху городских низов — то, чем отмечены дни подъема римского общества,— уступили место более сдержанным и утонченным.
Стала богаче, красивее и дороже одежда — с далеким Китаем велась обширная торговля шелком. Тутовое дерево и шелкопряд еще не были в те времена завезены на Запад. Шелк под конец своего долгого путешествия по самым разным странам стоил на вес золота, однако торговцы шелком не знали отбоя от покупателей. На Восток в обмен на шелк постоянным потоком текли драгоценные металлы.
Гастрономия и искусство развлечения также не стояли на месте. Петроний (ум. в 66 н. э.) описывает в своем «Сатириконе» один такой пир, устроенный богатым вольноотпущенником, во времена ранних цезарей. Изысканные блюда, из которых одни отличались вкусом, другие же — способом приготовления или тем, из чего они приготовлены, превосходят все, на что способно даже смелое воображение наших дней. Гостей развлекают танцоры-канатоходцы, жонглеры и музыканты, яства перемежаются декламацией отрывков из Гомера и так далее.
По всей Империи обращала на себя внимание, как мы бы сказали теперь, «культура достатка». Книг было великое множество,
значительно больше, чем во времена Юлия Цезаря. Библиотеки стали предметом гордости. Состоятельные люди охотно хвалились своими библиотеками, даже если им было недосуг в заботах и трудах, которые приходят с богатством, удостоить свои книжные сокровища чего-то большего, чем беглый просмотр. Греческий язык распространялся на запад, а латынь — на восток. Если кто-то из знати, даже в самом отдаленном городке, где-нибудь в Галлии или Британии, чувствовал, что ему не хватает глубокой греческой культуры, на выручку ему спешил ученый раб, высшая степень учености которого была гарантирована работорговцем.
Совершенно невозможно говорить о латинском искусстве и латинской литературе, как об отдельном явлении. Они во многом являются продолжением более значительной и протяженной во времени греческой культуры. От греческой культуры отпочковалась латинская ветвь. Ствол существовал, прежде чем выросла эта ветвь; продолжал он расти и лишившись этой ветви.
Изначальный импульс латинского ума в литературе, еще до подражания греческим образцам, выразился в форме «сатуры» — сатиры. Сатура походила на современное варьете: грубая брань вперемешку с пантомимой и музыкой. Некое подобие бардов, «ваты», развлекали латинских поселян непритязательными, зачастую непристойными частушками, разыгрывали сатирические диалоги. Римляне знали также торжественные речитативы, погребальные песни и религиозные литании.
Сатура в письменном виде развивалась в виде сборников рассказов прозаической и стихотворной формы, и далее — как более пространные прозаические произведения. Значительная часть латинской литературы утрачена, многое в ней, вероятно, не показалось средневековым монахам-переписчикам достойным сохранения. Но ширилось копирование книг, и читателей становилось все больше, а следом шло и повсеместное распространение прозаической литературы, из которой до наших дней дошло лишь несколько фрагментов.
Римлянам времен поздней республики и начала Империи, несомненно, была хорошо знакома художественная проза. «Сатирикон» Петрония, датируемый временем Нерона,— прекрасный тому пример. Каждый, кто когда-либо писал прозу, не может не отметить той высокой техники, которая отличает это произведение. Сотни подобных книг, вероятно, продавались и переходили из рук в руки в те дни. И прежде чем сочинение, подобное «Сатирикону», стало возможным, не одно поколение авторов должно было проторить для этого дорогу.
Духу сатуры многим обязаны поэтические сатиры Горация (65—8 до н. э.) и Ювенала (ок. 60—127), развивавшиеся в другом направлении. Подобные сочинения также были хорошо знако-
мы римским читателям и во множестве представлены в их библиотеках. Начиная с III в. до н. э. и далее, греческое влияние несло с собой в качестве образца греческую комедию, и латинскую комедию можно назвать скорее латинизацией греческого прообраза, чем оригинальным жанром. Читатель, который захочет сравнить их, может обратиться к произведениям Плавта (ок. 250—184 до н. э.) и Теренция (ок. 195—159 до н. э.), римских авторов комедий.
Латинская литературная традиция в особенности замечательна своим неповторимым прозаическим стилем — выразительным и в то же время простым и ясным. В его становлении не последнюю роль сыграли сочинения Катана Цензора. Сравнивая «Записки о галльской войне» Юлия Цезаря с Фукидидом, нельзя не отметить отличающей их широты и доступности изложения.
Престиж греческой образованности классического типа был так же высок в Риме Антонина Пия, как и в Оксфорде и Кембридже викторианской Англии. Греческого ученого встречали с тем же невежественным почтением, сочетавшимся с деловитым пренебрежением.
Греки писали очень много научных исследований, а также критических работ и комментариев. Правда, все так восхищались греческим слогом, что от греческого духа этих научных работ почти не осталось и следа. Научные наблюдения Аристотеля ценились так высоко, что никто не пытался возродить метод его наблюдений для продолжения дальнейших исследований!
С греческим оратором Демосфеном своими речами состязался в красноречии Цицерон. Катулл (87—54 до н. э.) в своих сердечных излияниях также учился на лучших греческих образцах и следовал им. И раз у греков были свои эпические поэмы, римляне чувствовали, что им нельзя отставать. К тому же сам век Августа был веком величественных подражаний. Превосходно справившись с этой задачей, Вергилий (70—19 до н. э.) скромно, но решительно поставил свою «Энеиду» в один ряд с «Одиссеей» и «Илиадой». С лучшими элегическими и лирическими поэтами Греции вполне выдерживают сравнение Овидий (43 до н. э.— ок. 18 н. э.) и Гораций.
Одновременно с Золотым веком латинской литературы не прекращался свободный и полноводный поток греческой литературы. И много после того, как импульс латинской литературы исчерпал себя, греческий мир продолжал обильно плодоносить. Без каких-либо значительных перерывов греческая литература влилась в раннехристианскую. Мы уже рассказывали о блистательных интеллектуальных начинаниях Александрии и упадке сравнительно с прежним величием Афин. Если наука в Александрии впоследствии угасла, ее литература ничуть не уступала рим-
ской. В Александрии продолжали усердно переписывать книги, без них был немыслим дом любого состоятельного человека.
Продолжали трудиться историки и биографы. Полибий (ок. 200—120 до н. э.) рассказал о завоевании Римом Греции. Свои неподражаемые «Сравнительные жизнеописания» великих людей составил Плутарх. Множество переводов делалось в это время с латыни на греческий, и наоборот.
Сравнивая два столетия пика возможностей Рима, I и II вв. н. э., с двумя столетиями греческой и эллинистической жизни, начиная с 460 г. до н. э. (со времени Перикла в Афинах), что более всего поражает, так это полное отсутствие науки в Риме. Нелюбознательность богатых римлян и римских правителей была еще более монументальной, чем их архитектура.
Можно было ожидать, что хотя бы в одной области знаний — в географии — римляне окажутся энергичными и предприимчивыми. Их политические интересы диктовали необходимость постоянно изучать, как обстоят дела за пределами их владений. Но подобных исследований так никогда и не предпринималось. Практически нет литературы, из которой мы бы узнали о римлянах-путешественниках, как нет и наблюдательных, интересных очерков, подобных тем, что оставил Геродот о скифах, африканцах и так далее. В латинской литературе нет ничего, что можно было бы сравнить с описаниями Индии и Сибири, которые мы встречаем в ранней китайской литературе. Римские легионы одно время были в Шотландии, но мы не находим никакого более-менее обстоятельного повествования о пиктах или бриттах, тем более — попыток узнать, а что же лежит за морями, которые омывают эти земли. Исследования, подобные тем, что предпринимались Ганноном или моряками фараона Нехо, по всей видимости, выходили за пределы римского воображения.
Возможно, это было результатом того, что после разрушения Карфагена почти прекратилось судоходство из Средиземного моря в Атлантику через Гибралтарский пролив. Римлян, по-видимому, не интересовало, что за люди ткут шелковые ткани, готовят специи или собирают янтарь и жемчуг, которыми изобилуют их рынки. А ведь все пути для такого исследования были открыты, проторенные тропы вели хоть на край света, лишь бы кто-то из искателей потрудился туда забраться.
«Самые отдаленные страны Древнего мира посылали все, что было у них ценного, искушенному в роскоши Риму. Леса Скифии поставляли ценные меха, янтарь везли с берегов Балтики к Дунаю, и варвары только диву давались, сколь велика та цена, которую римляне были готовы платить за такой бесполезный товар. Неиссякаемым спросом пользовались вавилонские ковры и другие произведения ремесленников Востока. Но самый важный маршрут заморской торговли шел из Аравии и Индии. Каждый год, примерно ко времени летнего солнцестояния, флотилия из ста
двадцати кораблей отплывала из Миосформоса, египетского порта на Красном море. Подгадывая ко времени сезонных муссонов, она пересекала океан примерно за сорок дней. Целью плавания, как правило, был Ма-лабарский берег Индии или остров Цейлон. Там прибытия этих кораблей уже ожидали торговцы из самых отдаленных стран Азии. Возвращение торговой флотилии в Египет обычно приурочивали к декабрьским или январским месяцам. И как только их богатый груз перевозили на верблюдах от Красного моря к Нилу, а затем спускали по реке до Александрии, он без промедления отправлялся в столицу Империи» .
Римские торговые склады постоянно находились в Южной Индии, две когорты были расположены в Кранганоре, на Малабарском берегу, также там был и храм Августа.
Однако Рим удовлетворялся лишь тем, что пировал, взимал дань, богател и развлекался гладиаторскими боями, не предпринимая ни малейших попыток узнать что-либо об Индии, Китае, Персии или Скифии, о Будде или Зороастре, о гуннах, неграх, обитателях Скандинавии, либо разведать секреты западных морей.
Когда мы осознали, насколько сама атмосфера в обществе не располагала к подобным поискам, становится понятным, почему Риму во времена своего процветания не удалось развить подобие физической или химической науки, то есть добиться практических знаний о природе. Еще сложнее представить, чтобы в этом мире вульгарного богатства, порабощенного знания и бюрократического правления могла дальше развиваться астрономия или философия Александрии. Большинство врачей в Риме были греками, значительное их число было рабами. Богатые римляне не понимали того, что купленный разум — это испорченный разум. И причина этого безразличия к науке не в том, что у римлян отсутствовала склонность к изучению природы; оно было обусловлено исключительно общественными и экономическими условиями.
Начиная со средних веков и до настоящего времени, Италия дала великое множество выдающихся научных умов. И одним из наиболее замечательных ученых — уроженцев Италии, был Лукреций (ок. 96—55 до н. э.), писавший вдохновенно и проницательно. Он жил во времена Мария и Юлия Цезаря.
Это был удивительный человек, из той же породы, что и Леонардо да Винчи (тоже итальянец) или Ньютон. Он написал объемистую латинскую поэму «О природе вещей», в которой с поразительной интуицией предугадал строение материи, а также раннюю историю человечества. Осборн** в своем «Древнекаменном веке» охотно цитирует длинные отрывки из Лукреция о перво-
См.: Гиббон Э. Истории упадка и крушения Римской империи.
Осборн Г. (1857—1935) — американский палеонтолог.
бытном человеке, настолько они хороши и, что интересно, вполне современны. Но это был единичный талант, зерно, которое не дало плода. Римская наука с самого начала была мертворожденной в удушающей атмосфере богатства и военной агрессии. Подлинное отношение Рима к науке олицетворяет не Лукреций, но тот римский солдат, который во время штурма Сиракуз пронзил мечом Архимеда.
И если физическая и биологическая науки поникли и увяли на каменистой почве римского процветания, политическая и социальная науки вообще не смогли зародиться. Политическая дискуссия представляла собой угрозу для императора, социальные или экономические исследования угрожали интересам богатых.
Поэтому Рим, пока катастрофа не обрушилась на него, так и не удосужился заняться проверкой своего общественного здоровья, не поинтересовался ценой, которую он платит за свой неуступчивый официоз. Как следствие, никто не осознавал, чем грозит Империи отсутствие духовного единства, способного удержать ее от развала. Никто тем более не потрудился в эти два века воспитать общие представления, которые заставили бы людей работать и сражаться за Империю,— тогда люди отстаивали бы то, что им по-настоящему дорого.
Но правители Римской империи не желали, чтобы их граждане с воодушевлением отстаивали что бы то ни было. Богатые приложили все силы, чтобы обитатели Империи превратились в покорных и безвольных рабов, и были довольны полученным результатом. Римские легионы сплошь состояли из германцев, бриттов, нумидийцев и так далее. До самого конца богатые римляне продолжали оплачивать наемников-варваров, пребывая в уверенности, что те защитят их от врагов извне и ненадежной бедноты внутри державы.
Как мало было сделано римлянами в образовании, видно из того, что они все же смогли сделать. По словам Г. Стюарта Джонса, «Юлий Цезарь даровал римское гражданство учителям «свободных наук». Веспасиан обеспечил постоянным доходом греческих и латинских учителей ораторского искусства в Риме. И в дальнейшем императоры, особенно Антонин Пий, расширили эти благотворительные начинания на провинции. Образование не осталось без внимания и местных властей. Из писем Плиния Младшего мы узнаем, что их стараниями и на их пожертвования общественные школы были открыты в городах Северной Италии. Но хотя образованность была широко распространена в эпоху Империи, подлинного интеллектуального процесса на самом деле не было. Август, правда, собрал вокруг себя самых заметных литераторов своего времени, и дебют новой монархии совпал с Золотым веком римской литературы. Но ему недолго суждено было продлиться. Начало христианской эры увидело триумф классической строгости и первые приметы упадка, которые неотвратимо ожидают те литературные начинания, которые обращены скорее в прошлое, чем в будущее».
Диагноз этого интеллектуального упадка мы находим в «Трактате о возвышенном» одного феческого автора, писавшего, возможно, во II—IV вв. н. э. Вполне возможно, что это был Лонгин Филолог (III в. н. э.), как считает Гиббон. Одна очевидная примета духовной слабости римского мира указана у него вполне отчетливо.
Процитируем Гиббона: «Возвышенный Лонгин, уже в более поздний период, при дворе сирийской царицы Зенобии, где еще жив был дух древних Афин, оплакивает вырождение, уже вполне приметное в его современниках. Их чувства стали грубее, они утратили свою отвагу и подавили свои таланты. «Таким же образом,— говорит он,— как некоторые дети остаются карликами, если их детские конечности скованы слишком долго, так и наш слабый ум, опутанный обычаями и безропотным послушанием, более не способен развиваться или достичь тех величественных пропорций, что так восхищают нас у древних. Им выпало жить, когда правителем был народ, и писать столь же свободно, как и жить».
Но этот критичный взгляд выделяет только один момент из тех, что сдерживали творческую активность римлян. Узда, которая держала энергию Рима в состоянии постоянного инфантилизма — его двойное рабство, как политическое, так и экономическое. Гиббон приводит рассказ о жизни и деятельности Герода Аттика (101—177), который жил во времена Адриана. По нему можно судить, насколько мала была доля простого гражданина во внешнем величии того времени.
Этот Аттик имел огромное состояние и развлечения ради облагодетельствовал разные города огромными архитектурными строениями. Афины получили ипподром и театр, отделанный кедром, с причудливой резьбой — он решил выстроить его в память о своей жене. Театр был построен в Коринфе, Дельфы получили ипподром, Фермопилы — термы, Канузию был дарован акведук, и так далее, и так далее. Невольно поражаешься этому миру рабов и простонародья, где, не спрашивая их и без какого-либо участия с их стороны, этот богач демонстрировал свое чувство «вкуса». Многочисленные надписи в Греции и Азии по-прежнему сохраняют имя Герода Аттика, «патрона и благодетеля», который не оставил без внимания ни одного уголка Империи, словно вся Империя была его имением.
Герод Аттик не ограничивался только величественными зданиями. Он был также и философом, хотя до наших дней не сохранился ни один из примеров его мудрости. Он выстроил для себя огромную виллу возле Афин, и там философы были желанными гостями. Патрон был высокого мнения о них до тех пор, пока им удавалось почтительно выслушивать его рассуждения и не дерзить в ответ.
Мир, совершенно очевидно, не прогрессировал в эти два столетия римского процветания. Но был ли он счастлив в своем за-
стое? Есть безошибочные признаки того, что значительная масса людей, насчитывавшая около ста миллионов, не знала счастья и под видимостью внешнего величия в действительности испытывала жестокие страдания. Правда, в пределах Империи не случалось значительных войн и завоеваний, большинство населения почти или совсем не знало голода, меча и пожара. Но, с другой стороны, оставались жесточайшие притеснения со стороны чиновников и еще более — со стороны не знавших удержу богачей. Эти притеснения сказывались на свободе каждого. Жизнь великого большинства тех, кто не был богачом или чиновником, либо прихлебателем богача или чиновника, была наполнена изнурительным трудом, монотонной, настолько неинтересной и несвободной, что едва ли современному человеку удастся это представить.
Три момента стоит отметить особо, подтверждающих, что этот период был периодом массовых страданий. Первый из них — это невероятная апатия населения Империи, безразличие к ее политике. Оно с полным безразличием наблюдало, как один претендент на императорский трон сменял другого. Никто этим не интересовался —люди уже утратили всякую надежду. Когда впоследствии варвары хлынули на просторы Империи, некому было, кроме легионов, противостоять им. Пришельцев не встретили народным восстанием. Повсюду, куда приходили племена варваров, они были меньшинством. Едва ли бы им удалось совладать с народом, если бы тот оказал сопротивление.
Но люди не стали сопротивляться. Очевидно, большинство римского населения не воспринимало Римскую империю как то, за что стоит сражаться. Для рабов и простонародья приход варваров был связан с ожиданиями большей свободы и меньших унижений, чем те, что доставляли напыщенные имперские чиновники или выматывающий труд на чужом поле. Грабежи и поджоги дворцов, сопровождавшиеся резней их владельцев, едва ли пугали римские низы так, как они ужасали богатых и образованных людей. Но именно глазами последних мы видим, как происходило крушение римской имперской системы. Огромное множество рабов и простонародья, вероятно, сами присоединялись к варварам, у которых не было расовых или патриотических предрассудков. Скорее, они готовы были принять каждого желающего в свои ряды. Но нет сомнения и в том, что во многих случаях римское население обнаруживало, что варвары приносили еще большие страдания, чем сборщик налогов и работорговец. Это открытие, однако, происходило слишком поздно, чтобы сопротивляться или восстанавливать старый порядок.
В качестве второго симптома, который также говорит о том, что жизнь была небольшой ценностью для рабов, бедноты и большинства населения в эпоху Антонинов, нужно отметить постоянную депопуляцию, вымирание Империи. Люди отказывались иметь детей. Можно предположить, что они шли на это потому, что их дома больше не служили им безопасным прибежищем, потому что у рабов не было уверенности, что муж с женой не будут разлучены, потому что дети не приносили больше ни гордости, ни оправданных ожиданий. В современных государствах население увеличивается больше всего за счет рождаемости в деревне, за счет более-менее уверенного в завтрашнем дне крестьянства. Но в Римской империи крестьянин, мелкий землевладелец, был либо вечным должником, либо запутывался в сети ограничений, становясь несвободным крепостным, коло-
ном. Или же его ожидала вполне определенная участь: оставить свое поле, не выдержав конкуренции с массовым рабским трудом.
Третий признак того, что этот период показного процветания был наполнен глубокими страданиями и духовным брожением, можно увидеть в распространении новых религиозных течений, охвативших всю Империю. Мы уже говорили о том, как в маленькой Иудее целый народ проникся убеждением, что жизнь в целом неправильна, что она не приносит должного удовлетворения и что-то в ней необходимо исправить. Духовные искания иудеев, как мы знаем, сосредоточились вокруг представлений об Обетовании Единого Праведного Бога и пришествии Спасителя, или Мессии.
Несколько иные идеи в это время имели хождение в римском обществе. Это на самом деле были различные варианты ответа на один вопрос: «Что нам нужно сделать, чтобы спастись?». Неприятие, отвращение к жизни, как она есть, вполне естественно заставляли людей задумываться о посмертной жизни. Возможно, там их ждет награда за все несчастья и несправедливости, которые они претерпели здесь, в этой жизни. Вера в посмертное воздаяние — могучий наркотик, которому по силам снять боль от земных страданий. Религия египтян уже давно была проникнута предчувствием и ожиданием бессмертия. Мы видели, насколько важным было это представление в александрийском культе Сераписа и Исиды. Древние мистерии Деметры и Орфея, мистерии средиземноморских народов, возродились в теокразии с этими новыми культами.
Вторым массовым религиозным движением был митраизм, развившийся из зороастризма. Оба они уходят корнями к древнему арийскому прошлому. Истоки зороастризма, в частности, прослеживаются еще во времена единого индоиранского народа — до того, как он разделился на персов и индийцев. Здесь у нас нет возможности разбирать сколько-нибудь подробно митраистские мистерии*. Скажем лишь, что Митра был богом света, «Солнцем Праведности», на алтарях его всегда изображали закалывающим священного быка. В жертвенной крови священного быка было заключено зерно новой жизни.
Культ Митры, вобравший в себя также множество привнесенных элементов, пришел в Римскую империю примерно во времена Помпея Великого и начал очень активно распространяться при Цезарях и Антонинах. Как и религия Исиды, он обещал бессмертие. Его последователями были по большей части рабы, солдаты и угнетенные низы общества. В своей обрядовости, в возжигании свечей перед алтарем и т. д., он имел некоторое внешнее сходство с христианством — третьим великим религиозным движением римского мира.
См.: Легг Э. Предшественники и соперники христианства
Христианство также было учением о бессмертии и спасении и также поначалу распространялось главным образом среди униженных и несчастных. Некоторые современные авторы осуждающе называют христианство «религией рабов». И это действительно так. Христианство шло к рабам, ко всем угнетаемым и притесняемым. Христианство смогло дать им надежду и вернуть уважение к себе, так что они, не зная страха, стояли за свою веру, подвергаясь преследованиям и мучениям. Но о происхождении и особенностях христианства мы подробнее расскажем в следующей главе.
Мы уже говорили о том, что художественная культура Рима была не более чем ответвлением великой греческой культуры. В наследство ей досталось все, чем были богаты Греция, а также Передняя Азия, Вавилон и Египет. Но в определенных направлениях культура Римской империи имеет собственные неповторимые признаки, в первую очередь в архитектуре.
Римская империя стала эпохой в истории, которая отмечена массивностью, простором и огромными размерами построек. Главным вкладом Рима в архитектуру были цемент и повсеместное использование арок. Где бы ни появлялись римские легионы, приходили цемент и арка. Использование цемента давало возможность сооружать просторные купола и своды, которые затем отделывались мрамором. Перенятый у греков богатый коринфский ордер был изменен и усложнен и использовался в сочетании с аркадами. Аркада — это типично римская архитектурная черта. То же можно сказать и о склонности римских зодчих строить круглые стены зданий и поэтажно располагать арки.
Везде, куда приходили римляне, они оставляли амфитеатры, триумфальные арки, улицы с колоннадами, акведуки и великолепные дворцы. Римляне повсюду прокладывали качественные дороги с крепким покрытием и прекрасные мосты. И в наши дни итальянец — это самый лучший строитель дорог в мире.
Развитие архитектуры Рима не носило такого самобытного и последовательного характера, как в Египте и Греции. Ее ранние усилия следовали традициям, заложенным еще этрусками. Первые дома в Риме строились в основном из дерева, облицованного терракотой. Постепенно камень вытеснил дерево. Но с наступлением Империи в Рим пришел архитектор-грек, и он не преминул воспользоваться новыми возможностями и новыми материалами, которые были предоставлены ему. Римская архитектура стала результатом не столько развития, сколько рывка. И вырвавшись вперед, она пошла дальше семимильными шагами.
Энергичная скульптура, тоже греческая в своей основе, шла следом за римскими орлами. Общество богатых неизбежно требует и множества портретов. Портретная живопись, а также портретные бюсты и статуи, которые не перестают восхищать нас своей неповторимой индивидуальностью, достигли своего наивысшего расцвета в период поздней Республики и первых цезарей.
Живопись также не утратила прежней энергии и силы. Помпеи и Геркуланум, погибшие в извержении Везувия, дали возможность современному миру собственными глазами увидеть, каким разнообразным и прекрасным было изобразительное искусство I столетия до н. э. Эти города служили местом отдыха состоятельных, но не самых богатых людей, и изящество предметов повседневного быта, которые они сохранили для нас, свидетельствует, по каким меркам создавалась более изысканная домашняя утварь, не дошедшая до нашего времени.
В чем ранняя Римская империя затмила все предшествовавшие цивилизации, так это в мозаике. Изделия из стекла риской эпохи также отличались невиданными прежде красотой и мастерством, главным образом в работах греческих и восточных мастеров.
Потрясения и беспорядки, которые начались в Римской империи в конце II в., существенно сказались на задержке художественной продуктивности. Портретная живопись продолжила развитие, со временем ожила и архитектура. Но после III в. скульптура, отличавшаяся прежде живым натурализмом, под влиянием Востока приобрела более скованные и условные черты.
Римская имперская система была крайне нездоровым политическим образованием. Давайте теперь отметим основные факторы, которые обусловили несостоятельность римской имперской системы.
Ключ ко всем ее просчетам лежит в отсутствии свободной духовной активности и организации, которая способствовала бы накоплению, развитию и приложению знаний. Рим уважал богатство и презирал науку. Он отдал бразды правления богачам, оставаясь в уверенности, что знающих людей, когда в них возникнет потребность, можно будет купить по сходной цене на невольничьем рынке. Как следствие Империя была потрясающе невежественной и ограниченной. Она не могла предвидеть ровным счетом ничего.
Римская империя была лишена стратегической дальновидности, так как оставалась совершенно несведущей в географии
и этнологии. Она ничего не знала о том, как обстоят дела за пределами ее владений в Европе, в Центральной Азии и на Востоке. Империи было довольно того, что она удерживала свои рубежи по Рейну и Дунаю; она не прикладывала никаких усилий, чтобы романизировать Германию. Но достаточно взглянуть на карту Европы и Азии, на которой показаны границы римских территорий, чтобы убедиться — Германия, как неотъемлемая составляющая, жизненно необходима для безопасности Западной Европы. Исключенная из римских границ, Германия стала тем клином, который только и ждал удара гуннского молотка, чтобы развалить все на части.
Более того, римляне из-за нежелания продвинуть границы далее на север оставили Балтийское и Северное моря северянам — викингам Скандинавии и фризского побережья. В этом регионе они были вольны оттачивать свое мореходное мастерство и набираться опыта. А Рим упрямо шел своим путем, не желая замечать, как растет новое опасное пиратство на севере.
О непредусмотрительности римлян говорит и то, что они оставили средиземноморские морские пути в неразвитом состоянии. Когда впоследствии варварам удалось пробиться к теплым морям, ни в одной хронике не упоминается, что из Испании, Африки или Азии для спасения Италии и Адриатического побережья по морю быстро перебрасывались войска. Вместо этого мы видим, что вандалы стали хозяевами Западного Средиземноморья — без единого морского сражения!
У Евфрата римлян остановили подвижные отряды конных лучников. Было ясно, что легион в своем прежнем виде, каким он показал себя в войнах в Италии, Галлии или Греции, неэффективен на широкой, открытой со всех сторон степной равнине. И не нужно особой проницательности, чтобы понять: однажды, рано или поздно, кочевые племена восточной Европы или Парфии непременно постараются испытать Империю на прочность. Но римляне и спустя двести лет после Цезаря полагались по старинке на свои закованные в броню когорты. Несмотря на всю их выучку, строевые порядки римлян легко окружала, заходя в тыл, и рвала в клочья неуловимая конница кочевников. Империю ничему не научило даже сокрушительное поражение Красса при Каррах.
Поражает также неспособность римского империализма придумать что-либо новое в способах коммуникации и транспорта. Их сила, единство их державы явно зависели от быстроты передвижения войск и подкреплений из одной части Империи в другую. Республика строила великолепные дороги; Империя ничего не сделала, чтобы улучшить их. За двести лет до Антонинов Герои Александрийский сконструировал первую паровую машину. Замечательные свидетельства подобных зачатков науки пылились на
полках библиотек в богатых особняках по всей Империи. Но гонцы и войска Марка Аврелия все так же медленно тащились по дорогам Империи, как и армии Сципиона Африканского за три столетия до них.
Римские авторы оплакивали нравы своего изнеженного века. Это была их любимая песня. Они признавали, что свободные обитатели лесов, степей и пустынь были более выносливыми, более отчаянными воинами, чем их сограждане. Но самое простое решение — противопоставить варварам боеспособные войска, набранные из огромных масс городской бедноты,— никогда не приходило им в голову. Вместо этого римляне вербовали в легионы самих варваров, обучали их искусству ведения войны, гоняли их по всей империи — и, наконец, те возвращались с хорошо усвоенными уроками в свое родное племя.
Учитывая эти явные признаки государственной недальновидности, не стоит удивляться, что римляне совершенно проглядели куда более тонкую материю — душу своей Империи и не прикладывали никаких усилий, чтобы подготовить или привлечь простой народ для осознанного участия в ее жизни. Подобное обучение народа, конечно же, шло вразрез с представлениями богачей и имперских чиновников. Они превратили религию в свое орудие; науку, литературу и образование они перепоручили заботам рабов, которых выращивали, натаскивали и продавали, как собак или лошадей. Невежественные, напыщенные и жестокие, проходимцы от финансов и собственности — создатели Римской империи распоряжались ею по своему усмотрению, пока семена бури, которые они посеяли, прорастали в самой Империи и за ее пределами.
Ко II—III вв. перегруженная, обремененная чрезмерными налогами имперская машина уже трещала по швам, и ее окончательное крушение было лишь вопросом времени.
Необходимо, говоря о ситуации в Римской империи, взглянуть также на мир за ее северными и восточными пределами, на мир великой равнины, которая почти безраздельно простиралась от Голландии через Германию и Россию до гор Центральной Азии и Монголии. Мы также уделим внимание еще одной империи, которая развивалась параллельно Римской,— Китайской империи. В этот период она представляла собой гораздо более мощное морально и интеллектуально, более стойкое и единое государство, чем когда-либо знали римляне.
«Обычная практика,— говорит Е. Г. Паркер,— даже среди наших наиболее образованных людей в Европе, пускаться в велеречивые рассуждения о том, что римляне были «повелители мира», «привели все нации под европейское правление» и так далее, когда в действительности речь идет только об одном уголке Средиземноморья или символических вылазках в Персию и Галлию. Кир и Александр, Дарий и Ксеркс, Цезарь и Помпеи — все они совершали очень интересные походы, но, по большому счету, их нельзя ставить на одну доску с кампаниями, касавшимися значительно большей части человечества, которые происходили на другом краю Азии. То, чего удалось достичь западной цивилизации в области науки и культуры, никогда не интересовало Китай. С другой стороны, китайцы добились успехов в исторической и критической литературе, в этикете, изысканности одеяний, а также создали административную систему, которой могла бы позавидовать Европа. Одним словом, история Дальнего Востока не менее интересна, чем история Дальнего Запада. Ее только нужно суметь прочитать. Если мы сами презрительно отмахиваемся от тех масштабных событий, которые происходили на Татарской равнине, не стоит осуждать китайцев за то, что они не интересуются тем, что происходило в малозначительных, как им кажется, государствах, которыми были усеяны берега Средиземного и Каспийского морей. В нашем же понимании это и был практически весь мир, который мы знаем в Европе»*.
Мы уже упоминали о Ши Хуан-ди, который сплотил под своей властью империю пусть и значительно меньшую, чем Китай в нынешних его границах, но все же огромную и многолюдную, протянувшуюся от Хуанхэ до Янцзы. Он стал правителем государства Цинь в 246 г. до н. э., императором в 220 г. до н. э. и правил до 210 г. до н. э. За эту треть века он успешно проделал во многом ту же работу по сплочению своих земель, что и Август в Риме два столетия спустя. С его смертью последовал период династических неурядиц, продолжавшийся четыре года, и затем (206 г. до н. э.) установилась новая династия Хань, правившая на протяжении двухсот двадцати девяти лет.
Первая четверть столетия христианской эры в Китае была отмечена волнениями, вызванными появлением узурпатора. Затем так называемая Поздняя (Младшая) Хань восстановила мир и спокойствие в стране и правила еще два столетия. Во времена Антонинов по всему Китаю прошла опустошительная эпидемия чумы, затянувшаяся на одиннадцать лет, которая ввергла страну в беспорядки. Эта же эпидемия, как мы отмечали, сыграла не последнюю роль в столетии общественных потрясений, охвативших Западный мир (см. раздел 1). Но пока этого не произошло, более чем четыреста лет Китай жил в целом мирной жизнью и хорошо управлялся. Этот период могущества и процветания, определивший во многом культурные и политические традиции Китая, сложно сопоставить с чем-то подобным в опыте Западного мира.
См.: Паркер Е. Г. Тысячелетие татар.
Только первый из правителей Хань продолжил политику Ши Хуан-ди, направленную против образованного класса. Его преемник вернул на их прежнее место классические тексты. Прежняя сепаратистская традиция была уже сломлена, и единство образования, как он видел, могло обеспечить единство Китая. Пока римский мир оставался слеп к необходимости создания единой духовной системы, способной сплотить общество, ханьские императоры были заняты построением всеобщей системы образования и ученых степеней, охватывавших бы весь Китай. Китайскому обществу в итоге удалось сберечь единство и преемственность в этой огромной и все время расширявшейся страны, вплоть до нашего времени. Бюрократы Рима имели самое разнородное происхождение и традиции; бюрократы Китая были и по-прежнему остаются скроенными по одной обшей мерке, порождением одной и той же традиции. Со времен Хань Китай испытал немало превратностей в своей политической судьбе, но никогда не терял свой характер. Его разделяли, и он всегда возвращался к своему единству, его завоевывали, но Китай неизменно поглощал и ассимилировал своих завоевателей.
Возвращаясь к нашей теме, самым важным последствием объединения Китая при Ши Хуан-ди и Ханях стало его ответное воздействие на неоседлые племена, кочевавшие вдоль северных и западных границ Империи. Все несколько неспокойных столетий до времени Ши Хуан-ди племена хунну, или гуннов, занимали Монголию и обширные районы Северного Китая, беспрепятственно вторгаясь в Китай и вмешиваясь в политику китайских правителей. Обретя новые силы и новое государственное устройство, китайская цивилизация стала в корне менять сложившиеся отношения с кочевниками.
Мы уже упоминали при нашем знакомстве с истоками китайской цивилизации этих гуннов. Необходимо теперь вкратце рассказать, кто они были и чем жили.
Употребляя слово «гунн», мы вступаем на достаточно зыбкую почву. Когда речь шла о скифах, мы отмечали, что непросто четко различить киммерийцев, сарматов, мидян, персов, парфян, готов и другие, более или менее кочевые и более или менее арийские народы, которые свободно перемещались по великой дуге между Дунаем и Центральной Азией. Пока одни волны ариев двигались на юг, перенимали и развивали цивилизации, другие арийские народы становились более подвижными и приспособленными к существованию в условиях кочевья.
Они учились жить в условиях походного шатра, повозки и стада, питаться преимущественно молоком и утратили те незначительные земледельческие навыки, даже собирательство, которые у них были. Становлению кочевого уклада в этих краях способствовали
и медленные перемены климата, из-за которых болота, леса и лесостепи Южной России и Центральной Азии сменялись степями. Перед кочевыми народами, с одной стороны, открывались бескрайние степные просторы, где можно было пасти огромные стада. С другой стороны, в их жизнь вошла необходимость постоянной сезонной миграции между зимними и летними пастбищами.
Эти народы имели только самые зачаточные политические формы; они с легкостью разделялись, не менее легко и смешивались. Разные племена имели сходные обычаи и образ жизни — вот почему так сложно, почти невозможно провести между ними четкую разделительную черту.
В случае монголоидных народов на север и северо-восток от Китайской империи все очень похоже на ситуацию с арийскими кочевниками. Можно не сомневаться, что хунну, гунны, и более поздние народы, которых назвали монголами, это во многом один и тот же народ. В дальнейшем от этого кочевого монголоидного населения отделились тюрки и татары. Калмыки и буряты — это еще более поздние ответвления от того же ствола. Поэтому под словом «гунн» мы будем понимать все эти племена, с той же вольностью, с какой мы говорили о «скифах» на Западе.
Сплочение Китая стало серьезной проблемой для этих гуннских народов. Прежде их орды в периоды перенаселения наводняли собой пространства на юге, вливаясь в раздираемый беспорядками Китай, словно вода, которая впитывается губкой.
Теперь на пути у них была Великая китайская стена; а кроме того — крепкая власть и хорошо обученная армия отрезали их от плодородных равнин. Эта стена сдерживала гуннов, но она не мешала экспансии китайцев. Их население многократно возросло в эти столетия мира. Они заселяли новые пространства, принося с собой, где это позволяла почва, плуг и дом. Они распространились на запад — в Тибет, на север и северо-запад — до границ пустыни Гоби.
Китайцы приходили на земли, занятые кочевьями, пастбищами и охотничьими угодьями гуннов в точности так же, как белые люди Соединенных Штатов шли на запад, на нетронутые просторы североамериканских индейцев. Несмотря на ответные набеги и нападения кочевников, они были столь же непобедимы. За ними был перевес в численности и сильное, способное постоять за себя государство. И даже без его поддержки земледельческая цивилизация Китая обладала огромной силой проникновения и расширения. Более трех тысяч лет продолжается ее неустанное и постепенное распространение.
Часть гуннов была цивилизована и ассимилирована китайцами. Те гунны, что обитали севернее, были остановлены, а их избыточная энергия обращена на запад. Южные гунны смешались с основным населением Империи.
Если читатель взглянет на карту Центральной Азии, он увидит, что обширные и труднопреодолимые горные барьеры разделяют южные, западные и восточные азиатские народы. От центрального горного массива, Тибета, отделяются три великие горные системы: Гималаи на юг, Куньлунь на восток и на север, Тянь-Шань на северо-восток, соединяясь с горами Алтая. Дальше на север простирается огромная равнина, которая все еще продолжает оттаивать и подсыхать. Между Тянь-Шанем и горным массивом Куньлунь находится область реки Тарим, где реки не впадают в море, но заканчиваются в болотах и сообщающихся друг с другом озерах. Бассейн реки Тарим в прошлом был значительно плодороднее, чем сейчас.
Горный барьер на запад от бассейна Тарима труднодоступен, но его нельзя назвать непроходимым. Множество дорог ведут по горным склонам в Среднюю Азию. Туда можно пройти либо вдоль западных предгорий Куньлуня, либо на запад по долине Тарима через Кашгар (где эти дороги сливаются) и дальше — через горы к Коканду, Самарканду и Бухаре. Эти земли со всей неизбежностью стали местом встречи арийских и монголоидных народов.
Мы уже рассказывали о том, как Александр Великий подошел к одной стороне этого барьера в 329 г. до н. э. Высоко в горах Туркестана одно из озер по-прежнему хранит его имя. Неудивительно, ведь в Центральной Азии почти любую руину готовы приписать «Искандеру», настолько жива память о его походе! После того как эти края на непродолжительное время оказались в самом центре творимой истории, они на какое-то время опять отступили в тень. Когда же свет истории еще раз загорелся над этим регионом, на первый план выходит уже не западная, но восточная сторона Центральноазиатского горного массива.
Еще дальше на восток Ши Хуан-ди остановил гуннов и отгородил Китай от них стеной. Какая-то часть этого народа осталась на севере Китая, и этому остатку предстояло слиться в единое целое с китайским народом при Ханях, но значительная их часть повернула на запад.
Родственный гуннам народ — юэчжи — был вытеснен гуннами с восточных на западные окраины Куньлуня и двинулся в III— II вв. до н. э., как выяснилось недавно, впереди гуннов. Перейди горный барьер, они оказались в прежде арийском регионе Запарного Туркестана.
Юэчжи завоевали Бактрийское царство, еще сохранявшее следы эллинизации, и смешались с его арийским населением. Позднее, уже единым народом, так называемые индоскифы прошли через Хайберский перевал и завоевали северные районы Индии вплоть до Бенареса (100—150 гг. н. э.). Этим нашествием были стерты последние остатки влияния греков в Индии.
Этот мощный бросок на запад монголоидных народов был, вероятно, не первым, когда избыточное население устремлялось в западном направлении. Юэчжи — первые из монголоидных кочевников, кто оставил о себе память в истории. Следом за ними двигались гунны. Гуннов теснила на север мощная китайская династия Хань. В правление величайшего из монархов Хань, У-ди (140—87 гг. до н. э.), гуннов покорили или вытеснили на север, полностью освободив от них весь Восточный Туркестан. Долину реки Тарим теперь обживали многочисленные китайские переселенцы, и на запад пошли торговые караваны с шелком, нефритом, китайскими лакированными изделиями в обмен на золото и серебро Армении и Рима.
Юэчжи оставили о себе память в истории, но исторические хроники почти ничего не сообщают о том, как шли на запад другие многочисленные гуннские народы. С 200 г. до н. э. по 200 г. н. э. Китайская империя уверенно противостояла кочевым племенам и отвоевывала у них земли. Это вызывало постоянный отток избыточного кочевого населения на запад. Китайцы не стали создавать для себя кордонов — пределов для своей экспансии, как это сделали римляне на Рейне и Дунае.
Столетие за столетием волны кочевников под китайским натиском устремлялись на юг, поначалу в направлении Бактрии. Парфяне I столетия до н. э., вероятно, сочетали в себе скифский и монгольский элементы. «Поющие стрелы», которые уничтожили армию Красса, в начале появились, по всей видимости, на Алтае и Тянь-Шане.
После I столетия до н. э. линия наибольшего притяжения и наименьшего сопротивления для потока кочевых народов пролегала какое-то время вдоль северного берега Каспия. За столетие или около того вся область, известная как Западный Туркестан, была «монголизирована» и остается такой по сей день. Второй существенный натиск Китая на кочевников начался около 75 г. н. э. и только ускорил их отток в западном направлении. В 102 г. китайцы отправили из своего передового лагеря лазутчиков на Каспий (или, как говорят некоторые исследователи, к Персидскому заливу), чтобы более подробно узнать об устройстве римского государства. Но, выслушав их сообщения, они решили не следовать дальше.
К 1 в. н. э. кочевые монгольские народы появились и на восточных рубежах Европы. Они уже основательно перемешались с северными кочевниками и с неоседлыми арийскими племенами Каспийско-Памире кого региона. Между Каспийским морем и Уралом к тому времени уже обитали гуннские народы. На запад от них были аланы, вероятно, также монгольский народ с нордическим элементом. Именно аланы сражались с Помпеем, когда
тот вошел в Армению в 65 г. до н. э. Пока что эти народы продвинулись западнее других в этом новом наступлении монгольских племен и не предпринимали попыток пробиться дальше на запад до IV столетия. На северо-западе осели финны, родственный монголам народ, который уже давно вышел к самим берегам Балтики.
Западнее гуннов, за Доном, обитали уже собственно нордические племена, готы. Готы распространились на юго-восток из своих исконных земель в Скандинавии. Это был тевтонский народ; на нашей карте, на которой мы отмечали пути расселения ранних арийских народов, отмечено, как готы пересекли Балтику.
Готы продолжали двигаться на юго-восток по рекам России — в этом им пригодилось умение строить и управлять лодками, полученное на Балтике. Нет сомнения, что они значительно смешивались со скифским населением, пока шли до берегов Черного моря. В I в. н. э. готы делились на две основные ветви: остготы, или восточные готы, заселили земли между Доном и Днепром; вестготы, или западные готы, осели западнее Днепра. Все первое столетие на великих равнинах царило затишье, но продолжали появляться новые племена, росла их численность. II и III вв., очевидно, были периодом довольно влажным, и кочевники не испытывали недостатка в пастбищах. Далее, в четвертом и пятом веках, климат стал суше, обильные в прошлом пастбища оскудели, и дикая степь снова пришла в движение.
В первое столетие христианской эры Китайская империя была достаточно сильна, чтобы изгнать со своей территории и отбросить от своих северных рубежей избыток кочевого монгольского населения. Набравшись сил, покорив северную Индию и смешавшись там с арийскими кочевниками, монгольские племена, словно лавина, обрушились на ослабевшую Римскую империю.
Далее нас ожидает рассказ об этом нашествии и о попытках немногих великих людей отсрочить окончательное ее крушение. Но прежде скажем несколько слов о том, что представляли собой и как жили эти варварские монгольские народы, устремившиеся на запад — от границ Китая к Черному и Балтийскому морям.
В Европе и теперь принято вслед за римскими авторами писать о гуннах и народах, следовавших за ними, как о невероятно жестоких, бесчеловечных варварах. Но те свидетельства, которые оставили нам римляне, нельзя считать беспристрастными. Римлянин мог клеветать на своего недруга с легкостью, которой позавидовал бы современный пропагандист. Он мог говорить о пунийцах, как о воплощении вероломства, и при этом самым отвратительным образом предавать Карфаген. Обвинения того или этого народа в прирожденной жестокости были прелюдией
и оправданием чудовищного избиения, порабощения и грабежа со стороны римлян. У римлян была вполне современной страстью к самооправданию. Вспомним, что эти рассказы о дикости и страшных зверствах гуннов исходили от людей, основным развлечением которых были гладиаторские бои, а единственным ответом всем недовольным и восставшим — медленная и мучительная смерть на кресте. От первых дней и до последних Римская империя уничтожила, должно быть, сотни тысяч людей таким способом. Значительная часть населения Империи, которая могла бы жаловаться на варварство со стороны нападавших, состояла из рабов, подвластных любым прихотям и желаниям своих владельцев. Следует помнить обо всем этом, прежде чем сокрушаться о том, что Рим заполонили варвары.
Факты же говорят о том, что гуннские народы, по всей видимости, были восточным эквивалентом древних ариев. Несмотря на глубокие расовые и языковые отличия, они легко и успешно смешивались с остатком кочевых и полукочевых арийских народов на север от Дуная и Персии. Вместо того чтобы убивать, они принимали их в свои ряды и заключали смешанные браки с представителями народов, которых покоряли. Кочевники-монголы обладали качеством, обязательным для всех народов, которым суждено политическое доминирование — толерантной ассимиляцией.
Они позже, чем первобытные арии, начали свое переселение, и их кочевой уклад был более развит, чем у ариев. Кочевник-гунн рос вместе с лошадью. Монгольские племена научились ездить верхом где-то между 1200 и 1000 гг. до н. э. Удила, стремена, седло — все это далеко не примитивные приспособления, без них не обойтись, если человеку и лошади предстоит многие и многие дни проводить в пути. Не стоит забывать, как недавно в жизни человека появилась езда верхом. В целом человек провел в седле не более чем три тысячи лет.
Конечно же, эти азиатские народы были совершенно неграмотны и не создали великого искусства. Но не будем спешить с выводом, что это были примитивные варвары, застрявшие на том уровне, который давно оставила позади земледельческая цивилизация. Это не так. Они также развивались, только в другом направлении — более свободными, оставаясь проще духовно и, несомненно, в более близких отношениях с ветром и небом.
Первые большие нашествия германских племен на Римскую империю начались в III в., вместе с упадком центральной власти. Мы не станем утомлять читателя перечислением спорных назва-
ний, отличительных черт и запутанных взаимоотношений различных германских племен. Даже историкам порой стоит больших трудов не путать их друг с другом, тем более что самих германцев не слишком интересовало, отличают их друг от друга или нет.
Нам известно, что в 236 г. народ, который называли франками, прорвал границу на Нижнем Рейне; и еще один народ, алеманны, заполонили Эльзас. Более серьезный рывок на юг совершили готы. Мы уже отмечали, как этот народ расселился в южной России и их деление по Днепру на западных и восточных готов. Осев на побережьях Черного моря, они вспомнили свои былые навыки мореходов. Не исключено, что путь миграции готов из Швеции в южном направлении пролегал по течению полноводных рек. Даже в наши дни вполне возможно добраться на лодках, за исключением некоторых участков, где лодки нужно тащить волоком, прямо из Балтики через Россию до Черного или Каспийского морей. Вскоре готы полностью отобрали у Рима господство над восточными морями.
В результате участились пиратские нападения готов на берега Греции. А в 247 г., переправившись через Дунай, огромные полчища готов уже с суши двинулись на Балканы, разгромили римские войска и убили самого императора Деция (251) на территории современной Сербии. Провинция Дакия навсегда исчезла из римской истории. В 269 г. император Клавдий разбил готов возле Ниша в Сербии, но в 276 г. они снова вышли в море и принялись грабить Понт. Вполне характерно для всеобщего безвластия тех времен, что легионам Галлии удалось совладать с франками и алеманнами, избрав себе отдельного императора Галлии и проделав всю работу самостоятельно.
Затем какое-то время варваров удавалось сдерживать, и в 276 г. император Проб оттеснил франков и алеманнов снова за Рейн. Об общей атмосфере надвигающейся угрозы красноречиво свидетельствует тот факт, что император Аврелиан (270—275) обнес крепостной стеной Рим, который оставался открытым и безопасным городом все ранние годы Империи.
В 321 г. готы снова были за Дунаем, разоряя земли современной Сербии и Болгарии. Их выгнал Константин Великий, о котором нам еще предстоит говорить в следующей главе. Примерно к концу его правления теснимые готами вандалы, народ близкородственный готам, получил позволение перейти Дунай и занять Паннонию, часть современной Венгрии на запад от Дуная.
К середине IV в. гуннские народы на востоке снова стали агрессивны. Они уже давно покорили аланов и сделали своими данниками остготов, восточных готов. Вестготы, западные готы, последовали примеру вандалов и начали вести переговоры о разрешении перейти через Дунай на римскую территорию. Были долгие споры, на каких условиях разрешить им переселиться, и разъяренные вестготы пошли в наступление. Возле Адрианополя они разбили войска императора Валента, который был убит в этом сражении. В результате им было позволено поселиться на территории нынешней Болгарии. Армия вестготов формально стала частью римской армии, хотя вестготы сохранили своих вождей, главным из которых был Аларих. Это демонстрирует уже вполне свершившуюся «варваризацию» Римской империи. Готу Алариху с римской стороны противостоял Стилихон, вандал из Паннонии. Легионами Галлии теперь командовал франк, а импе-
ратор Феодосии I (правил в 379—395 гг.) был испанцем, которого поддерживали войска, набранные из готов.
Империя необратимо распадалась на Восточную, говорившую по-гречески, и Западную, латинскую половины. Феодосию Великому наследовали два его сына, Аркадий в Константинополе и Гонорий в Равенне. Восточный император был марионеткой в руках Алариха, а западный — Стилихона.
Гунны впервые появились в пределах Империи, как вспомогательные войска, нанятые Стилихоном. В этой борьбе Востока и Запада, под натиском восточных племен на Западную Римскую империю, ее границы продолжали все больше и больше сжиматься. (Если вообще можно говорить о какой-то границе между вольными варварами за ее пределами и нанятыми варварами внутри!) Новые вандалы, снова готы, аланы, свевы свободно проходили на запад, живя за счет грабежа захваченных земель. Среди наступившего всеобщего смятения наконец настал и кульминационный момент для одряхлевшей Империи. Гот Аларих, беспрепятственно войдя в Италию, после короткой осады захватил Рим (410).
Примерно около 425 г. вандалы (которые до того находились в восточной Германии) и часть аланов (которых мы прежде упоминали как обитателей юго-восточной России) пересекли Галлию и Пиренеи, смешались и осели на юге Испании. Паннония уже была в руках гуннов, а Далмация — готов. Славяне появились и осели в Богемии и Моравии. В Португалии и на север от вандалов в Испании осели вестготы и свевы. Галлию поделили вестготы, франки и бургунды. В Британию вторглись нижне-германские племена ютов, англов и саксов; под их натиском британским кельтам с юго-запада острова пришлось бежать за море. Бритты переселились в нынешнюю французскую Бретань. Принято говорить о 449 г., как о начале англо-саксонского вторжения, но вероятно, что оно началось раньше.
В 429 г., поссорившись с имперской властью, вандалы юга Испании под предводительством своего короля Гейзериха (Генсериха) сели на корабли, переправились в Северную Африку и овладели Карфагеном. Обеспечив себе господство на Средиземном море, они затем захватили и разграбили Рим (455). Вандалы не обошли стороной и Сицилию, основав королевство в западной Сицилии, которое продержалось столетие (вплоть до 534). На момент своего максимального расширения (477), это королевство вандалов вместе с Северной Африкой включало в себя также Корсику, Сардинию и Балеарские острова.
Факты и цифры, которые известны нам об этом королевстве вандалов, очень ясно показывают, какова была подлинная природа варварских вторжений. Перед нами не завоевания того рода, когда победивший народ занимает место другого. Мы имеем
дело с чем-то совершенно иным, с социальной революцией, начавшейся и скрытой под внешней видимостью иноземного вторжения. Весь народ вандалов — мужчины, женщины и дети, которые переправились из Испании в Африку,— численно не превышал восьмидесяти тысяч человек (нам в деталях известно, сколько понадобилось кораблей для этого переселения).
В то время как вандалы все еще были в Африке, у гуннов появился великий вождь Аттила. На равнинах к востоку от Дуная расположился его стан, откуда он правил своими племенами. На какое-то время в подчинении у Аттилы оказалась огромная по размерам империя гуннских и германских племен, и его правление простиралось от Рейна до Центральной Азии.
Аттила на равных вел переговоры с китайским императором. Десять лет он помыкал Равенной и Константинополем. Гонория, внучка Феодосия II — одна из тех увлекающихся молодых дам, вокруг которых было столько шума в истории,— оказавшись в заточении из-за своего романа с одним из придворных, отправила свое кольцо Аттиле и призвала вождя гуннов стать ее мужем и освободителем. Напасть на Восточную империю убеждал Аттилу и вандал Гейзерих, которому пришлось иметь дело с союзом восточного и западного императоров. Аттила отправился походом на юг, дошел до самых стен Константинополя, полностью разрушив по пути, как пишет Гиббон, семьдесят городов, и заставил императора заключить с ним мир на крайне невыгодных для того условиях. Судя по всему, эти условия не включали освобождение Гонории и ее союз с ее избавителем.
Теперь сложно понять после стольких веков, каковы были мотивы этого. Аттила продолжал говорить о ней как о своей обрученной невесте и использовал их отношения как повод для агрессии на Империю. В последовавших затем переговорах некоему Приску выпало сопровождать константинопольское посольство в лагерь гуннского правителя. Сохранились фрагменты описания этого путешествия, которые оставил Приск; они позволяют нам взглянуть на лагерь и на то, как жил великий завоеватель.
Это посольство было необычно уже по своему составу. Возглавлял его честный дипломат Максим, который совершенно искренне взялся выполнять данное задание. В полной тайне от него и некоторое время от Приска выполнял свое настоящее поручение Вигилий, переводчик посольства. При дворе Феодосия ему приказали устроить с помощью подкупа убийство Аттилы.
Эта маленькая экспедиция выступила из Ниша. Дунай они пересекли на плоскодонных лодках, вырубленных из цельного ствола дерева. Припасы для экспедиции поступали из деревень, которые лежали у них на пути, и посланники вскоре отметили, насколько отличается обычный рацион местных жителей от привычного. Приск упоминает о меде, который им подносили вместо
вина, о просе вместо пшеницы, а также о напитках, которые обитатели этих мест варили из ячменя. По пути посланникам в знак уважения несколько раз предлагали принять временных жен.
Столица Аттилы представляла собой просторный лагерь или поселок, а не город. Только одно здание в нем было из камня — баня, построенная по образцу римской. Основная масса людей привычно устраивалась в хижинах и шатрах. Аттила и его приближенные жили в деревянных хоромах, обнесенных частоколом, вместе со своими многочисленными женами и слугами.
Повсюду на всеобщее обозрение были выставлены трофеи, захваченные в походах, но сам Аттила не отступал, как и подобало кочевнику, от простоты. Ел он из деревянных чаш и тарелок и даже не прикасался к хлебу. Он также чуждался праздности, суд вершил на открытом воздухе перед воротами своего дворца и привычно держался в седле.
Обычай собираться на празднества в пиршественном зале, присущий одинаково ариям и монголам, был все еще силен, и эти празднества, по обыкновению, сопровождались неумеренными возлияниями. Приск рассказывает, как барды пели перед Аттилой. Они «пели песни, сочиненные ими, чтобы прославить его отвагу и его победы. Глубокая тишина стояла в зале, внимание гостей было зачаровано гармонией голосов, в которых оживала память об их подвигах, чтобы сохраниться на долгие века. Воинственный блеск то и дело вспыхивал в глазах соратников предводителя гуннов, которым не терпелось принять участие в новых битвах; слезы на глазах стариков выдавали искреннее сожаление, что те более не могут разделить опасности и славу ратных дел. За этим представлением, которое можно назвать школой воинской доблести, следовал фарс, унижающий достоинство человеческой природы. Поочередно скифский и мавританский шуты вызывали громкий смех у зрителей своими уродливыми телами, смехотворным одеянием, своими кривляньями, бессмысленной болтовней и странным, невразумительным смешением латыни, готского и гуннского языков. Зал то и дело отзывался на все увиденное взрывами громогласного хохота. Посреди этого разнузданного веселья один Аттила неизменно сохранял мрачное достоинство, ни разу не выказав своих чувств» .
Хотя Аттила был извещен о тайном задании Вигилия — ему признался в этом тот, кому Вигилий предлагал стать убийцей,— он позволил посольству беспрепятственно вернуться, отправив с ним в Константинополь дары: множество лошадей и т. д. Затем он направил своего посланника к Феодосию II, чтобы передать императору согласно преданию следующие слова: «Феодосии, сын славного и почитаемого родителя; также и Аттила принадлежит к благородному народу. Аттила в своих деяниях не отступает от достоинства, которое он унаследовал от своего отца Мунжука. Но Феодосии запятнал честь своего отца. Согласившись же платить дань, низвел себя до положения раба. Справедливость тре-
Иосиф Флавий.
бует, чтобы он почитал того, кто волею судьбы и благодаря своим достоинствам возвысился над ним, вместо того чтобы, как низкий раб, втайне замышлять недоброе против своего повелителя».
На этот вызов ответом была демонстрация раболепной покорности. Император попросил прошение и откупился от Аттилы огромными подношениями.
В 451 г. Аттила объявил войну Западной империи и вторгся в Галлию. Пока ему противостояли только имперские войска, он нигде не встретил сопротивления, беспрепятственно захватил и разграбил большинство городов Франции, продвинувшись на юг вплоть до Орлеана. Затем франки, вестготы и имперские силы объединились против него. Упорная и кровопролитная битва около Труа (451), в которой с обеих сторон было убито свыше 150 тысяч человек, положила конец вторжению и спасла Европу от повелителя монголов. Этот разгром, правда, ни в коей мере не подорвал людских ресурсов Аттилы. Он обратил свои взоры на юг и вторгся в северную Италию. Он сжег Аквилею и Падую, разграбил Милан, но согласился на мир, уступив мольбам папы Льва I. Умер Аттила в 453 году.
После этого гунны, или те народы, которых так называли в Европе, исчезают из нашей истории. Они растворились среди соседних народов. Вероятно, гунны уже представляли собой смесь различных народов, притом преимущественно арийских, чем монгольских. Примерно через сто лет с востока в Венгрию пришел еще один гуннский или смешанный народ, авары, но их снова прогнал на восток Карл Великий в 791—795 гг. Мадьяры, современные венгры, переселились на запад позднее. Они были тюрко-финским народом. Венгерский язык принадлежит к финно-угорской группе урало-алтайских языков. Мадьяры жили на Волге в VI в. Они переселились в Венгрию в IX—X вв...
Но мы слишком забегаем вперед в нашей истории, и нам следует возвращаться в Рим.
В 493 г. гот Теодорих стал королем Рима. К тому времени уже семнадцать лет, как не было римского императора. Так, среди полного общественного упадка и разрухи наступил конец рабовладельческого «мирового владычества» римских богачей и божественных цезарей.
Несмотря на то что по всей Западной Европе и Северной Африке римская имперская система лежала в руинах, никто не давал кредитов, не производил предметов роскоши, а деньги были припрятаны до лучших времен — традиция цезарей продолжа-
лась в Константинополе. У нас уже был случай упомянуть две выдающиеся фигуры среди поздних цезарей, Диоклетиана (284— 305) и Константина Великого (306—337). Именно Константину мир обязан тем, что столица Империи была перенесена в Константинополь.
Уже в ранний период Империи сказалось невыгодное положение Рима как ее центра из-за неумения римлян использовать морские пути. Разрушение Карфагена и Коринфа погубило и мореплаванье на основных путях Средиземноморья. Для народа, который не умел пользоваться морем, иметь административным центром Рим означало, что каждый легион, каждый чиновник или правительственный указ должны проехать пол-Италии на север, прежде чем повернуть на восток или на запад. Как следствие почти все более энергичные императоры переносили свою столицу в какой-нибудь из меньших, но более удобно расположенных городов. Сирмий (на реке Сава), Милан, Лион и Никомедия (в Вифинии) были среди таких вспомогательных столиц. Равенна, расположенная на севере Адриатики, стала столицей последних римских императоров при Аларихе и Стилихоне.
Именно Константин Великий принял решение обосноваться на Босфоре и перенести туда центр имперской власти. Мы уже обращали внимание на существование такого городка, как Византии,— Константин решил сделать его своей новой столицей. Византии сыграл свою роль в истории интригана Гистиея, он также отбросил от своих стен Филиппа Македонского. Если читатель внимательно взглянет на нашу карту, он увидит, что в руках нескольких выдающихся императоров как центр народа, обладающего сплоченностью, единодушием и еще мореходным талантом (история, увы, не наделила византийцев хотя бы одним из этих качеств), местоположение Константинополя исключительно выгодно. Его галеры могли бы подниматься по течению рек в глубь России и отрезать пути нашествия варваров. Все удобные торговые пути на восток проходили через Константинополь, и при этом он сам был на выгодном расстоянии, чтобы влиять на Месопотамию, Египет, Грецию и все более-менее цивилизованные регионы мира в тот период. И даже при правлении неумелых и бездарных императоров, при дезорганизованных общественных условиях обломок Римской империи с центром в Константинополе смог продержаться еще почти тысячу лет.
Константин Великий совершенно очевидно намеревался сделать его центром неразделенной Империи. Но, учитывая способы передвижения той эпохи, географические условия Европы и Западной Азии не способствовали существованию единого центра управления. Если Рим был обращен лицом к Западу вместо Востока и поэтому ему не удалось пройти за Евфрат,— Константино-
поль, в свою очередь, оказался безнадежно далеко от Галлии. Ослабленная средиземноморская цивилизация, поборовшись какое-то время за Италию, проглядела растущую силу Запада и сосредоточилась лишь на том, что было остатками старой империи Александра Македонского. Греческий язык, остававшийся языком широких народных масс этого региона, вернул себе и прежний государственный статус — который, впрочем, и не был никогда серьезно подорван официальным использованием латыни. Об этой «Восточной» или Византийской империи принято говорить, как о продолжении римской традиции. На деле же это более походило на возобновление традиций империи Александра.
Латинский язык не имел за собой той интеллектуальной мощи, не имел той литературы и науки, которые бы делали его незаменимым для образованного человека, чтобы таким образом утвердиться в своем превосходстве над греческим. Ни один официальный язык не устоит в соперничестве с языком, который может предложить преимущества великой литературы и энциклопедической информации. Агрессивные языки должны приносить свои плоды, а плоды греческого были несравнимо больше, чем плоды латыни. Восточная империя была с самого момента разделения грекоязычной и являлась продолжением, пусть и деградировавшим, эллинистической традиции. Ее интеллектуальным центром была теперь не Греция, а Александрия. Ее духовная жизнь больше не была жизнью свободно мысливших и открыто выражавших свои мысли граждан: Аристотеля из Стагир и афинянина Платона. В Восточной империи тон задавали педантичные и политически бессильные люди. Ее философия была высокопарным и бесплодным бегством от реальности, а ее наука оказалась мертворожденной. И все же она была греческой, а не латинской.
Мы видим, как на значительных территориях Западной империи изменилась и продолжала изменяться латинская речь. В Галлии франки учились галльской разновидности латыни и постепенно привыкали говорить на этом языке. В Италии под влиянием германских пришельцев, лангобардов и готов, латынь видоизменилась в различные итальянские диалекты. В Испании и Португалии народная латынь стала испанским и португальским языками. Эта латынь, лежащая в основе языков этих регионов, еще раз напоминает нам, насколько незначительными численно были все эти франки, вандалы, авары, готы и подобные им германоязычные пришельцы. Можно смело утверждать: то, что произошло с Западной империей, было не столько завоеванием и вытеснением одних народов другими, сколько политической и социальной революцией.
Латинскую в своей основе речь сохранили также округ Вале в южной Швейцарии и кантон Граубюнден (ретороманский язык).
Что еще более примечательно — в Дакии и Малой Мезии, значительная часть которых к северу от Дуная стала современной Румынией (то есть Романией), также сохранилась латинская речь, несмотря на то, что эти области были поздно присоединены к Империи и рано утрачены.
В Британии латынь была сметена нашествием англов и саксов, их различные диалекты были корнями, из которых впоследствии вырос английский язык.
Но в то время, когда разгром римской общественной и политической структуры был полностью завершен, когда на востоке она была отброшена к более старой и сильной эллинистической традиции, а на западе ее раздробленные фрагменты начинали жить новой, своей собственной жизнью,— единственное, что не погибло и продолжало расти,— это традиция мировой Империи Рима и верховной власти цезаря. Оторвавшись от реальности, легенда получила полную свободу распространяться по свету. Представление о величественном, умиротворяющем римском владычестве над миром — теперь, когда его нельзя было проверить на практике,— постепенно овладело воображением людей.
Еще со времен Александра мысль человека постоянно возвращалась к идее политического единства всего человечества. Все эти своевольные вожди, предводители и короли варваров, совершавшие набеги на угасавшую, но все еще обширную империю, знали, что эти пространства объединил некий царь, более могущественный, чем они. Более того, этот великий царь дал единый подлинный закон всем своим народам. Они также были готовы поверить, что однажды наступит время, и такой Цезарь, царь над царями, вернется, чтобы восстановить свое прежнее главенство. Титул цезаря они почитали и завидовали ему куда больше, чем своим собственным титулам.
История европейских наций с той поры — это в значительной степени история королей и авантюристов, выдававших себя за такого цезаря или императора. Мы расскажем о некоторых из них в свое время. Сам же «цезаризм» стал настолько всеобщим понятием, что мировая война 1914—1918 гг. свергла с престола ни больше ни меньше как четырех цезарей — германского и австрийского кайзеров (цезарей), русского царя (снова цезарь) и еще одну совершенно фантастическую фигуру — болгарского царя. Французского «императора» Наполеона III свергли раньше, в 1871 году.

Книга шестая
ХРИСТИАНСТВО И ИСЛАМ
Глава двадцать восьмая
ВОЗНИКНОВЕНИЕ ХРИСТИАНСТВА И ПАДЕНИЕ ЗАПАДНОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ
1. Иудея на рубеже христианской эры.
2. Учение Иисуса из Назарета. 3. Новые универсальные религии. 4. Распятие Иисуса. 5. Доктрины, прибавленные к учению Иисуса. 6. Преследования христиан. 7. Константин Великий.
8. Христианство становится официальной религией.
9. Как выглядела Европа к 500 г.
10. Христианство — хранитель знаний.
11. Византийское искусство

1
Прежде чем говорить о христианстве, которое с этого момента начинает играть важную роль в нашей истории и которое открыло людям глаза на новые возможности общечеловеческого единства, нам следует вернуться назад на несколько столетий и рассказать о том, как обстояли дела в Палестине и Сирии — странах, где эта религия возникла и сделала первые шаги. Это поможет нам понять характерные особенности христианства.
Мы уже обсуждали основные факты, касающиеся истоков еврейской нации и ее традиций, еврейской диаспоры, говорили об изначально неоднородном происхождении евреев и о том, как у них постепенно складывалось представление о едином справедливом Боге, правящем землей, который связан с еврейским народом особым обещанием сохранить и прославить его. Это представление, закрепленное в иудаизме, является любопытным сочетанием широты теологических воззрений и ревностного этнического патриотизма. Иудеи ждали своего особенного спасителя, Мессию, который должен был спасти человечество, восстановив легендарную славу Давида и Соломона и поставив, в конечном итоге, весь мир — для его же блага — под уверенный контроль еврейского народа.
С уменьшением политического веса семитских народов после того, как Карфаген ушел в небытие вслед за Тиром, а Испания ста-
ла римской провинцией, эта мечта только росла и крепла. Можно не сомневаться, что финикийцы, рассеянные по Испании, Африке и всему Средиземноморью, говорившие на языке, близкородственном еврейскому, лишившись своих исконных политических прав, стали прозелитами иудаизма. Во времена Мухаммеда были арабские племена, принявшие иудейскую веру, а в IX в. н. э. в южной России жил тюркский народ — хазары, которые также исповедовали преимущественно иудаизм.
Иудаизм — это возрождение политического идеала многих рассеянных, утративших государственность народов, преимущественно семитских. Именно к финикийцам, а также к вавилонским арамеям, влившимся в состав еврейского народа, восходят финансовые и торговые традиции евреев. В результате этих слияний и ассимиляции — повсеместно по городам Римской империи и далеко за ее пределами на восток — торговали и процветали еврейские общины, сохраняя тесную связь друг с другом благодаря одной Библии и единой религиозной и образовательной организации. Основная часть еврейского народа никогда не была в Иудее и не из Иудеи родом.
Эта взаимосвязь между иудейскими общинами давала им огромные финансовые и политические преимущества. Они могли накапливать ресурсы, могли мобилизовать, если понадобится, своих соплеменников, могли их и утихомирить. Они никогда не отличались такой многочисленностью или цивилизованностью, как греки, расселившиеся по всему античному миру, но зато им была присуща солидарность и сплоченность одноплеменников и единоверцев. Грек враждовал с греком, еврей всегда был готов помочь еврею. Куда бы ни направлялся еврей, он везде встречал людей одной с ним веры и традиции. Он мог рассчитывать на кров, стол, денежную поддержку или защиту в суде. И правители повсюду перед лицом этой солидарности были вынуждены считаться с этим народом, как с источником поддержки и кредита либо как источником неприятностей. Именно поэтому евреи сохранились как отдельный народ, в то время как эллинизм, не делая различий, нес свет всему человечеству.
Мы не можем детально пересказывать здесь историю той небольшой части еврейства, которая продолжала жить в Иудее. Эти иудеи вернулись к своей прежней неспокойной жизни, пытаясь обрести мир на перекрестке больших дорог. В древние времена они были между Сирией и Ассирией на севере и Египтом на юге. Теперь на севере у них были Селевкиды и Птолемеи на юге. Когда же ушли Селевкиды, вместо них пришли римские легионы. Независимость Иудеи всегда была чем-то относительным и даже спорным.
В «Иудейских древностях» и «Иудейской войне» Иосифа Флавия (37 — ок. 100 н. э.), писателя скучного, многословного и раздражающе патриотичного, читатель откроет для себя в деталях последовательность смены их правителей, первосвященников, а также узнает о Маккавеях, Иродах и так далее. Они по большей
части были правителями восточного типа, коварными, лживыми, запятнанными кровью. Иерусалим трижды брали за этот период и дважды — разрушали храм. Именно благодаря поддержке несравнимо более могущественной диаспоры это маленькое государство не оказалось полностью стерто с лица земли. Лишь в 70 г. н.э. Тит, приемный сын и наследник императора Веспасиана, после длительной и упорной осады взял Иерусалим и разрушил и город, и храм. Он сделал это, пытаясь уничтожить еврейство, но в действительности только сделал его сильнее, лишив единственного уязвимого места.
В продолжение всех пяти столетий войн и гражданских волнений, прошедших от возвращения евреев из Вавилонского пленения и до разрушения Иерусалима, евреи упорно сохраняли свои уникальные черты. Еврей твердо оставался монотеистом, не желая знать других богов, кроме одного истинного Бога. В Риме, как и в Иерусалиме, он мужественно выступал против поклонения кому-либо из божественных цезарей. И как только мог, продолжал беречь свой завет со своим Богом. Никакое рукотворное изображение нельзя было вносить в Иерусалим — даже римские штандарты с орлами приходилось оставлять за его стенами.
Иудейская идеология за эти пять веков породила два расходящихся течения. Крайней религиозностью и нетерпимостью ко всему чужому отличались, если можно так выразиться, «праворадикальные» фарисеи. Их крайняя ортодоксальность выражалась в придирчивом соблюдении мельчайших деталей закона, воинствующем патриотизме и национальной исключительности. Иерусалим однажды (170 г. до н. э.) оказался в руках Селевкидского правителя Антиоха IV потому, что евреи не стали защищать его в день субботы, когда запрещена всякая работа. По той причине, что иудеи не предприняли попытки в субботу разрушить осадный вал, Иерусалим смог взять Помпеи Великий.
Этим ограничительным тенденциям противопоставляло себя другое, «левое» течение в иудаизме, открытое эллинистическому влиянию, среди которого наиболее заметными были саддукеи, не верившие в бессмертие души. Эти иудеи с более широкими взглядами были настроены на смешение и ассимиляцию с греками и эллинизированными народами, жившими рядом с ними. Они были готовы принимать прозелитов и тем самым «делиться своим Богом и его обетованием с остальным человечеством. Но что они приобретали в своем великодушии, то они теряли в правоверности. Мы уже отмечали, что эллинизированные иудеи Египта утратили еврейский язык и им пришлось переводить свою Библию на греческий.
В правление императора Тиберия в Иудее появился великий учитель, который пришел для того, чтобы освободить напряжен-
ное осознание праведности и безусловной единственности Бога и нравственного долга человека перед Богом, которые были силой правоверного иудаизма, от примеси алчной национальной исключительности, с которой это осознание парадоксально смешивалось в еврейском разуме. Это был Иисус из Назарета — скорее посеявший зерно христианства, чем основавший христиан скую религию.
Почти единственными источниками, из которых мы можем получить сведения о личности Иисуса, являются четыре Евангелия, которые уже существовали спустя несколько десятилетий после его смерти, а также ссылки на обстоятельства его жизни в посланиях ранних христианских проповедников. Первые три Евангелия — от Матфея, Марка и Луки — многие ученые считают происходящими от более ранних документов. Евангелие св. Иоанна намного самобытнее, оно имеет сильную теологическую окраску эллинистического типа. Библейская критика склонна расценивать Евангелие св. Марка как самое достоверное из свидетельств о личности и подлинных словах Иисуса. Но все четыре Евангелия единодушно показывают нам одну и ту же определенную личность. Убедительность их изложения может иметь в основе лишь подлинные события; в этом они сходны с ранними повествованиями о жизни Будды. Несмотря на все их чудеса и невероятные домыслы, приходится признать: такой человек действительно был, эту часть истории нельзя было придумать.
Личность Гаутамы Будды теперь почти неразличима, если пытаться разглядеть ее в позолоченных идолах позднего буддизма, в сидящем со скрещенными ногами изваянии. Возникает чувство, что и энергичный облик Иисуса значительно искажен теми условностями и неправдоподобием, которые неверно понятое благочестие наложило на его образ в современном христианском искусстве. Иисус был учителем-бессребреником, странствовавшим по пустынной, выжженной солнцем Иудее, жившим случайным подаянием; однако его всегда изображают спокойным, аккуратно причесанным, в одежде без единого пятнышка, в положении стоя и с какой-то неподвижностью в нем, словно бы он не ходил, а скользил по воздуху. Этот налет неправдоподобия отдалил Иисуса от многих, неспособных отделить суть евангельских событий от орнаментальных и не всегда оправданных добавлений неразумных последователей.
Вполне может быть, что начальные части Евангелий также являются прибавлениями подобного рода. Чудесные обстоятельства, предшествовавшие рождению Иисуса, яркая звезда, указавшая путь мудрецам с востока, которые пришли поклониться ему в его колыбели, избиение по приказу Ирода младенцев мужского пола в Вифлееме, как следствие этих предзнаменований, бег
ство в Египет,— многие авторитеты относят все это к подобным домыслам. Они ничего не дают для понимания учения, но отнимают у него значительную часть силы и воздействия, которые оно обретает, как только мы освобождаем его от этих добавок. Таковы и противоречивые генеалогии, приводимые Матфеем и Лукой, в которых делается попытка вывести род Иосифа, отца Иисуса, напрямую от царя Давида, словно это может прибавить чести Иисусу или кому-нибудь другому — иметь своим предком такого человека. Включение этих генеалогий тем более странно и бессмысленно, что согласно Евангелиям Иисус вовсе и не сын Иосифа, а был чудесным образом зачат от Святого Духа.
Если мы отбросим все эти усложняющие прибавки, перед нами предстает личность вполне человеческая — искренняя и страстная, склонная к порывам гнева, пришедшая с новым, простым и глубоким учением: с вестью о любящем Боге Отце и пришествии Царства Небесного. Это был человек, обладавший исключительным личным обаянием. Иисус притягивал последователей и наполнял их души любовью и смелостью. Слабые и робкие воодушевлялись и исцелялись в его присутствии. Но сам он, вероятно, не отличался крепостью сложения — судя по тому, как быстро принесли ему смерть крестные муки. По преданию, он потерял сознание, когда ему пришлось, как было заведено, нести свой крест на лобное место. Когда Иисус начал учить, ему было около тридцати лет. Три года он ходил по стране, проповедуя свое учение, а затем пришел в Иерусалим и был обвинен в том, что пытается установить в Иудее какое-то неслыханное царство. По этому обвинению он был приговорен к смерти и распят вместе с двумя разбойниками. Задолго до того, как умерли эти двое, закончились и его страдания.
Теперь это очевидно, что Евангелия лишь с очень большой оговоркой подтверждают основную часть богословских суждений, которые составляют доктрину христианства. Читатель сам может убедиться в том, что в этих книгах не содержится явного утверждения некоторых доктрин, которые христианские проповедники всех конфессий считают отправной точкой для спасения. В Евангелиях они могут найти только косвенную и иносказательную поддержку. Кроме нескольких спорных мест, сложно найти в Евангелиях слова, действительно принадлежащие Иисусу, в которых он излагал бы учение об искуплении и требовал от своих последователей участия в каких-либо ритуалах и жертвоприношениях или иных формах священнического служения.
Мы вскоре увидим, как спустя некоторое время христианство оказалось раздираемо на части спорами о природе Троицы. Но нет достоверных свидетельств, что апостолы Иисуса были знакомы с этой доктриной. Не претендовал Иисус и на то, чтобы назы-
ваться «Христом», или не считал свою причастность божественной природе тем, чему следует придавать первостепенное значение. Поражает его повеление ученикам (Мф. 16:20): «Тогда (Иисус) запретил ученикам Своим, чтобы никому не сказывали, что Он есть Иисус Христос». Сложно понять это запрещение, если предположить, что он считал этот факт основополагающим для спасения.
Соблюдение иудейской субботы, перенесенное на воскресенье — митраистский день Солнца,— является важной чертой многих христианских обрядов. Но Иисус намеренно нарушил это правило и сказал, что не человек для субботы, а суббота для человека. Он не сказал ни слова о почитании своей матери Марии в облике Исиды, Царицы Небесной. Многому из того, что является непременным атрибутом христианства в поклонении и обряде, он не придавал значения. Некоторые скептично настроенные авторы даже заявляют опрометчиво, что Иисуса вообще нельзя назвать христианином. Чтобы пролить свет на эти бросающиеся в глаза расхождения с его учением, читателю следует обратиться к своим собственным религиозным ориентирам. Здесь мы просто напоминаем про эти неувязки в связи с теми трудностями, которые из них вытекают, но нам незачем подробно распространяться об этом.
Совершенно очевидна первостепенная значимость, которую Иисус придавал учению о том, что он называл Царством Небесным, и его сравнительная незначительность в обряде и доктрине большинства христианских церквей.
Это учение о Царстве Небесном, которое было основным для Иисуса и которому отведена столь малая роль в христианских верованиях,— безусловно, одно из наиболее революционных учений, которые когда-либо затрагивали и изменяли человеческое сознание. Неудивительно, что мир в то время оказался не в состоянии раскрыть подлинное его значение и в испуге отшатнулся от него, почувствовав в нем небывалый вызов устоявшимся обычаям и институтам человечества. И стоит ли удивляться тому, что ученики и новообращенные, будучи не в силах побороть этот страх перед новым, вернулись впоследствии к знакомым представлениям о храме и алтаре, жреце и магии, свирепом божестве и жертвоприношении и продолжили жить по старинке, ненавистью и выгодой, соперничеством и гордыней. Ибо учение о Царстве Небесном в том виде, в каком его преподал Иисус, было не более и не менее, как решительным и бескомпромиссным приказом полностью изменить и очистить жизнь нашего борющегося рода, очиститься снаружи и изнутри. Чтобы познакомиться с тем, что сохранилось от этого мощного учения, читателю следует обратиться к Евангелиям; здесь же мы сосредоточимся лишь на том потрясении, которое вызвало это учение в мире устоявшихся идей.
Иудеи были убеждены, что Бог, единый Бог всего мира, был праведным, но они видели в нем также торговца, заключившего с их праотцем Авраамом сделку — и очень выгодную для них сделку — о том, что он в конечном итоге приведет их к мировому господству. Какое разочарование и злобу вызывали, должно быть, у них слова Иисуса, отвергающие то, что казалось им гарантированным. Бог, учил он, не торгуется, и не будет ни избранного народа, ни любимцев в Царстве Небесном. Бог — это любящий отец для всех живущих, и он так же не оказывает никому предпочтения, как не делает этого солнце, одинаково сияющее всем. И все люди братья — будь то грешники или возлюбленные сыновья — для этого божественного отца. В притче о милосердном самарянине Иисус обличил природную склонность каждого из нас превозносить свой народ и преуменьшать праведность другой веры и другой расы. Своей притчей о работниках он отверг самовольные притязания евреев на обладание неким исключительным правом на Бога. Со всеми, кого Бог принимает в свое царство, учил Иисус, он обращается равно, потому что его щедрость не знает границ. Но с каждого из нас, как следует из притч о зарытом таланте и о двух лептах вдовы, он спросит сполна. В Царстве Небесном не знают привилегий, не дают отсрочек и не принимают оправданий.
Но не только ревностный племенной патриотизм иудеев был задет словами Иисуса. Они не менее рьяно охраняли и семейные традиции, а Иисус учил, что все косные запреты патриархальной семьи будут сметены великим потоком божественной любви. Все Небесное Царство должно стать единой семьей своих последователей. Мы читаем (Мф. 12:46—50):
«Когда же Он еще говорил к народу, Матерь и братья Его стояли вне дома, желая говорить с Ним.
И некто сказал Ему: вот, Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою.
Он же сказал в ответ говорившему: «Кто Матерь Моя? и кто братья Мои?
И, указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: Вот матерь Моя и братья Мои;
Ибо кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, сестра и матерь».
Иисус нанес удар не только по патриотизму и семейным связям во имя братства всех людей в Боге. Совершенно очевидно, что его учение отвергало и все хитросплетения экономической системы, всякое частное богатство и личную выгоду. Все люди принадлежат Царству, все их имущество принадлежит Царству; единственно возможная праведная жизнь для всех людей — это служение божьей воле всем телом и всей душой. Снова и снова он разоблачает стремление копить богатство, отгораживаться от жизни в своем маленьком мирке.
«Когда выходил Он в путь, подбежал некто, пал пред Ним на колени и спросил Его: Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?
Иисус сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог.
Знаешь заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не обижай, почитай отца своего и мать.
Он же сказал Ему в ответ: Учитель! все это сохранил я от юности моей.
Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал ему: одного тебе недостает: пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, последуй за Мной, взяв крест.
Он же, смутившись от сего слова, отошел с печалью, потому что у него было большое имение.
И, посмотрев вокруг, Иисус говорит ученикам Своим: как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие!..
Удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царствие Божие» (А/к. 10:17—25).
Более того, в его великом пророчестве о Царстве, в котором все люди должны соединиться в Боге, Иисус был не слишком терпим и к торгашеской праведности формальной религии. Еще одна значительная часть его записанных высказываний направлена против дотошного соблюдения правил набожности.
«Собрались к Нему фарисеи и некоторые из книжников, пришедшие из Иерусалима;
И увидевши некоторых из учеников Его, евших хлеб нечистыми, то есть неумытыми руками, укоряли.
Ибо фарисеи и все Иудеи, держась предания старцев, не едят, не умывши тщательно рук;
И пришедши с торга, не едят не омывшись. Есть и многое другое, чего они приняли держаться: наблюдать омовение чаш, кружек, котлов и скамей.
Потом спрашивают Его фарисеи и книжники: зачем ученики Твои не поступают по преданию старцев, но неумытыми руками едят хлеб?
Он сказал им в ответ: хорошо пророчествовал о вас, лицемерах, Исайя, как написано: «люди сии чтут Меня устами, сердце же их далеко отстоит от Меня;
Но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим»;
Ибо вы, оставивши заповедь Божию, держитесь предания человеческого, омовения кружек и чаш, и делаете многое другое, сему подобное.
И сказал им: хорошо ли, что вы отменяете заповедь Божию, чтобы соблюсти свое предание?» (Мк. 7:1—9).
Но Иисус призывал не только к нравственной и социальной революции; его учение имело и явный политический аспект. Он действительно говорил, что его царство не от мира сего, что оно в сердцах человеческих, а не на троне. Но не менее ясно и то, что когда это царство будет установлено в сердцах людей, внешний мир революционно преобразится.
Как бы ни искажала его слова слепота и глухота сердец его слушателей, совершенно очевидно, что от них не укрылась его решимость начать революцию этого мира. По некоторым из вопросов, которые задавали Иисусу, и по его ответам мы можем предположить, куда склонялась значительная часть его учения,
оставшаяся не записанной. Направленность его политических выпадов очевидна, например, в эпизоде с динарием.
«И присылают к Нему некоторых из фарисеев и иродиан, чтобы уловить Его в слове.
Они же пришедши говорят Ему: Учитель! мы знаем, что Ты справедлив и не заботишься об угождении кому-либо, ибо не смотришь ни на какое лице, но истинно пути Божию учишь; позволительно ли давать подать кесарю, или нет? давать ли нам, или не давать?
Но Он, зная их лицемерие, сказал им: что искушаете Меня? принесите Мне динарий, чтобы Мне видеть его.
Они принесли. Тогда говорит им: чье это изображение и надпись? Они сказали Ему: кесаревы.
Иисус сказал им в ответ: отдавайте кесарю кесарево, а Божие Богу» (Мк. 12:13-17).
Противодействие, которым были встречены его слова, а также обстоятельства его суда и казни ясно показывают, что современники Иисуса воспринимали его учение как открытый призыв — и это действительно было так — изменить, перестроить всю человеческую жизнь. Но даже его ученики не смогли охватить в полной мере глубину и значимость этого призыва. Они были одержимы древней иудейской мечтой о царе, Мессии, который свергнет эллинизированных Иродов, прогонит римлян и восстановит легендарную славу Давида. Они упустили сущность его учения, хотя она была такой простой и однозначной. Очевидно, они думали, что Иисус просто решил таинственно и оригинально обставить свое восхождение к власти, на иерусалимский престол. Они приняли его за царя, еще одного царя в бесконечной череде царей, с тем лишь отличием, что это был царь-чудотворец, проповедующий невозможные добродетели.
«Тогда подошли к Нему сыновья Зеведеевы Иаков и Иоанн и сказали: Учитель! мы желаем, чтобы Ты сделал нам, о чем попросим.
Он сказал им: что хотите, чтобы Я сделал вам?
Они сказали Ему: дай нам сесть у Тебя, одному по правую руку, а другому по левую в славе Твоей.
Но Иисус сказал им: не знаете, чего просите; можете ли пить чашу, которую Я пью, и креститься крещением, которым Я крещусь?
Они отвечали: можем. Иисус же сказал им: чашу, которую Я пью, будете пить, и крещением, которым Я крещусь, будете креститься;
А дать вам сесть у Меня по правую сторону и по левую — не от Меня зависит, но кому уготовано.
И, услышав, десять начали негодовать на Иакова и Иоанна.
Иисус же, подозвав их, сказал им: вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими;
Но между вами да не будет так: а кто хочет быть большим между вами, да будет вам слугою;
И кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом;
Ибо и Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (Мк. 10:35—45).
Должно быть, эти слова порядком остудили рвение тех, кто ожидал должного вознаграждения за свои старания и перенесенные тяготы в следовании за ним. Они не могли поверить, что это трудное учение о царстве служения и было величайшей для них наградой. Даже после крестной смерти Иисуса его ученики, пережив первый приступ смятения, смогли убедить себя, что все его деяния вполне соответствуют представлениям старого мира помпезности и привилегий. Придет то время, говорили они себе, когда Иисус воскреснет и установит свой трон в Иерусалиме, теперь уже с нерушимым величием и славой. Они думали, что его жизнь была стратегической игрой, а смерть — одной из ее уловок.
Он был слишком велик для своих учеников. Если вслушаться в его простые и ясные слова, не удивительно, что все те, кто был богат и знатен, с ужасом увидели, как их мир впервые покачнулся от его учения. Возможно, жрецы, правители и богачи поняли его лучше, чем последователи. Иисус обличил все те маленькие личные выгоды, которыми они смогли окружить свое служение обществу, в свете всеобъемлющей религиозной жизни. Он был, словно охотник, выгнавший человечество из берлоги, в которой оно успело удобно устроиться. В ослепительном сиянии его царства не было места собственности или привилегиям, гордыне или превосходству, не было иных побуждений и, конечно же, не было другой награды, кроме любви. Не удивительно, что ослепленные и испуганные люди гнали его от себя. Даже его ученики отворачивались в испуге, когда он не ограждал их от этого света. Нет ничего удивительного в том, что священнослужители отчетливо осознали, что между священством и этим человеком невозможно сосуществование, что кто-то из них должен уйти. Нет ничего удивительного в том, что потрясенные римские солдаты, столкнувшись лицом к лицу с чем-то, превосходящим их понимание, грозившим всем их представлениям, укрылись за жестоким смехом, увенчали его шипами и, издеваясь, называли цезарем. Ведь принять его всерьез — означало шагнуть в странную и тревожную жизнь, отказаться от привычек, овладеть инстинктами и порывами, чтобы испытать невероятное счастье...
И разве есть что-то удивительное в том, что этот Галилеянин и по сей день слишком велик для наших маленьких сердец?
В подлинном учении Иисуса было многое, что невозможно было принять богачу, жрецу, торговцу, имперскому чиновнику или любому почтенному гражданину без революционных изменений в своем образе жизни. Но в то же время в этом учении не
было ничего, что не принял бы с готовностью последователь фактического учения Гаутамы, что помешало бы первоначальному буддисту стать последователем Иисуса, а также ничего, что удержало бы личного ученика Иисуса принять все, чему учил Будда.
Давайте также обратим внимание на следующий отрывок из сочинений Мо Ди, китайца, жившего примерно в V в. до н. э., когда в Китае преобладали учения Конфуция и Лао-цзы, еще до пришествия буддизма в эту страну. Иначе как «назарейским» его трудно назвать:
«Взаимная вражда государства с государством, взаимная неприязнь между семьями, один человек грабит другого. Правителю недостает доброжелательности, а министру — преданности. Между отцом и сыном нет больше чуткости и сыновнего долга — это, и подобное этому, губит империю. Порождается все недостатком взаимной любви. Если только одна эта добродетель станет общей для всех, властители, любяшие друг друга, не будут знать поля боя, главы семей не будут враждовать, люди не будут заниматься воровством, правители и министры будут великодушны и преданны. Отцы и сыновья будут едины в отцовской любви и сыновнем долге, братья будут жить в гармонии и с легкостью примиряться. Все люди полюбят друг друга, и тогда сильный не будет преследовать слабого, многие не будут притеснять немногих, богатый не будет принижать бедного, и неискренний — обманывать доверчивого».
Это в высшей степени родственно учению Иисуса из Назарета, только выраженному в политических терминах. Мысли Мо Ди подходят очень близко к Царству Небесному.
Эта идентичность по существу — самый важный исторический аспект великих мировых религий. Они были в своих истоках совершенно не похожи на культы жреца, алтаря и храма, культы, в которых поклонялись многочисленным, но ограниченным богам и которые сыграли столь существенную роль на ранних стадиях развития человечества до VI в. до н. э. Новые мировые религии, начиная с VI в. до н. э. и далее, были в своей основе религиями сердца, религиями безграничного, открытого всем неба. Они упразднили всех разноликих богов, которые служили многообразным нуждам людей с тех времен, когда страх и надежда заставили сплотиться первые разрозненные общины. И впоследствии, когда мы перейдем к исламу, мы обнаружим в третий раз, как снова возникает та же фундаментальная идея о необходимости безраздельной преданности всех людей единой Воле. Наученный опытом христианства, Мухаммед не уставал повторять, что сам он всего лишь человек, и тем самым защитил сущность своего учения от искажений и неправильного истолкования.
Мы говорим об этих великих религиях человечества, которые появились в период между персидским завоеванием Вавилона и гибелью Римской империи, как о соперниках,— но именно их изъяны, их поверхностные и вторичные напластования вызвали это соперничество. Мы должны обращать внимание не на то, как
одна из них подавляет другую, и не на новую разновидность, которая вытеснит их обоих, но на истину, которая светится в религиях, если убрать наносное — что сердца всех людей и, следовательно, все жизни и институты народов должны быть подчинены общей Воле, правящей ими.
В 30 г. н. э., когда императором в Риме был Тиберий, а прокуратором Иудеи — Понтий Пилат, незадолго до праздника Пасхи, Иисус из Назарета прибыл в Иерусалим. Возможно, он оказался здесь впервые. До этого он в основном проповедовал в Галилее и чаще всего в окрестностях города Капернаума. В самом Капернауме он проповедовал в синагоге.
Его вход в Иерусалим стал мирным триумфом. В Галилее к Иисусу стекались огромные толпы народа — временами ему приходилось учить их, стоя в лодке, на водах Галилейского озера, так напирала толпа на берег,— но слава шла впереди него и уже достигла столицы. Великое множество людей вышло из Иерусалима ему навстречу. Совершенно ясно, что они не понимали направленности его учения и разделяли общее убеждение, что некими чарами своей праведности Иисус ниспровергнет установившийся общественный порядок. Он въехал в город на осленке, которого позаимствовали для него его ученики. Толпа неотступно следовала за ним, ликуя и приветствуя его криками «осанна!», «спасение!».
Иисус с учениками направился к храму. Во дворе храма было тесно от столов менял и клеток, в которых торговцы держали голубей: их покупали и затем отпускали благочестивые посетители храма. Этих торговцев от религии он и его последователи изгнали и опрокинули их столы. Пожалуй, это был единственный случай, когда Иисус применил силу.
Неделю он проповедовал в Иерусалиме, постоянно находясь в окружении своих последователей, что затрудняло властям его арест. Затем иудейская верхушка собралась, чтобы решить, как разделаться раз и навсегда с этим удивительным пришельцем. Иуда, один из его учеников, видимо, разочарованный этим безрезультатным «взятием» Иерусалима, обратился к иудейскому священству, предложив свой совет и помощь в аресте Иисуса. За эту службу он получил в награду тридцать серебряных монет.
У первосвященника и иудеев вообще было немало причин опасаться этой бескровной революции, которая все больше распространялась по улицам возбужденного города: например, римляне могли неправильно понять происходящее или воспользоваться этим как предлогом для насилия над всем иудейским на-
родом. Поэтому первосвященник Каиафа, стремясь продемонстрировать свою лояльность римлянам, не стал медлить с судом над безоружным Мессией, а священнослужители и иерусалимские ортодоксы выступили главными обвинителями.
О том, как Иисус был схвачен в Гефсиманском саду, как его судили и приговорили к смерти, как издевались и насмехались над ним римские солдаты, как Иисуса распяли на Кресте, на вершине холма, называемого Голгофой,— обо всем этом с непревзойденным величием рассказывают Евангелия.
Революция завершилась полным провалом. Ученики Иисуса все как один покинули его. Петр, когда на него указали, как на одного из них, сказал в ответ — «я не знаю этого человека». Не таким им виделся финал их великого пришествия в Иерусалим. Свидетелями последних часов Иисуса, его жажды и агонии на Кресте были только несколько женщин и самых близких друзей. К концу этого мучительно долгого дня покинутый всеми учитель поднял голову и в последнем усилии громко воскликнул: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» — и умер, а эти слова, словно эхо, продолжают звенеть в веках, оставаясь постоянной загадкой для верующих в него.
Души учеников на какое-то время погрузились в беспросветный мрак. Затем заговорили, поначалу осторожно, потом более открыто, что тела Иисуса не нашли в той гробнице, куда его положили, и что сначала один из них, затем другой видели его живым. Вскоре они уже утешали себя, что он воскрес из мертвых, что он явил себя многим и видимым образом вознесся на небеса. Впоследствии появились и свидетельства тех, кто воочию видел, как Иисус, в своем земном теле, взошел на небо — к Богу. Они уже знали, что наступит время, и он придет еще раз, в величии и славе, чтобы судить все человечество. Недолго осталось ждать, говорили они себе, скоро Иисус вернется к ним. Ожили с новой силой их былые мечтания о скоротечном, земном величии, и как-то само собой позабылось, как он учил мерить все несравнимо большей мерой Царства Божия, которую он все-таки успел им оставить.
История начала христианства — это история борьбы между подлинным учением и духом Иисуса из Назарета и ограниченностью, преувеличениями и непониманием тех малограмотных людей, которые любили его и последовали за ним из Галилеи и стали теперь носителями и распространителями его послания человечеству. В Евангелиях и Деяниях Апостолов представлено неровное и достаточно фрагментарное изложение событий этого периода,
но можно не сомневаться, что в целом — это честное свидетельство о том, что происходило в те дни.
Назареи, как называли ранних последователей Иисуса, оставались поначалу в полном смятении, не зная, к какому из двух течений примкнуть. С одной стороны, было учение самого Иисуса, с другой — истолкования и добавления его учеников. Назареи какое-то время следовали наставлениям Иисуса о полном самоотречении: у них было общее имущество, они не знали никакой иной зависимости между собой, кроме любви.
И все же они построили свою веру на рассказах о сверхъестественном воскресении Иисуса, его вознесении и обещании вернуться. Мало кто из них понимал, что изменение своей собственной природы само по себе является наградой, что в этой преображенной природе и заключается Царство Небесное. За их нынешние страдания, считали они, их наградят в грядущем властью и господством во время скорого второго пришествия. Теперь они все уже отождествляли Иисуса с предсказанным Христом, Мессией, которого так долго ждал еврейский народ. Они нашли у еврейских пророков предсказания крестной смерти Мессии — Евангелие от Матфея особенно настойчиво возвращается к этим предсказаниям. Возрожденное этими надеждами, подкрепленное праведной жизнью многих верующих, учение назареев стало очень быстро распространяться в Иудее и Сирии.
И вскоре появился второй великий учитель, которого многие современные исследователи склонны считать подлинным основателем христианства — Савл из Тарса, или Павел. Савл было его иудейское имя, а Павел — римское. Он был римский гражданин и человек гораздо большей образованности и меньшей духовности, чем был, как это видится, Иисус.
По рождению он, вероятно, был иудей, хотя некоторые еврейские авторы отрицают это, но несомненно, что учился он у иудейских учителей. Павел также был сведущ и в тонкостях эллинистической теологии, его основным языком был греческий. Некоторые классические филологи считают его греческий неудовлетворительным. Он и в самом деле пользовался не греческим языком Афин, но греческим Александрии; для его стиля характерны свобода и сила. Профессор Гилберт Мюррей называет его греческий «очень хорошим». «На апостола Павла оказал влияние философский жаргон эллинистических школ и стоицизма. Но его мастерство высокого стиля языка удивительно».
Будущий апостол Павел был религиозным мыслителем и учителем задолго до того, как впервые услышал об Иисусе из Назарета. Из новозаветного повествования мы узнаем, что вначале он был непримиримым критиком, антагонистом и активным гонителем назареев.
Автору этой книги не удалось обнаружить, чтобы где-либо обсуждались возможные религиозные идеи Павла до того, как он
стал последователем Иисуса. А ведь они должны были стать отправной точкой, если не основанием, его новых взглядов. Их фразеология, бесспорно, придала окраску его новым воззрениям. Мы в той же степени ничего не можем сказать и об учении Гамалиила, который упоминается как иудейский учитель, «при ногах» которого воспитывался Павел. Также мы не знаем, какие именно из языческих учений были ему знакомы.
Вполне вероятно, что на взгляды Павла мог оказать влияние митраизм — он пользуется выражениями, удивительно похожими на те, которые были в ходу у приверженцев митраизма. Всякий, кто станет читать его Послания параллельно с Евангелиями, несомненно, заметит, что его сознание проникнуто идеей, которая вовсе не так заметна в евангельской передаче высказываний и поучений Иисуса,— идеей жертвующей собой личности, которая предлагает себя Богу в искупление греха. Иисус проповедовал новое рождение человеческой души; то, что проповедовал Павел, было старой религией жрецов, алтаря и жертвенного пролития крови. Иисус был для него пасхальным агнцем, человеческой жертвой, незапятнанной и безгрешной, из древней традиции, которая повсеместно встречается в религиях смуглых европейских народов. Павел так быстро и успешно вошел в ряды назареев, потому что он принес им полностью удовлетворяющее их объяснение катастрофы распятия. Это было блестящее пояснение того, что вызывало прежде крайние затруднения.
Павел никогда не видел Иисуса. Его знание об Иисусе черпалось из пересказов его первых учеников. Вполне очевидно, что он многое принял от духа Иисуса и его учения о новом рождении, но Павел перестроил все это в теологическую систему, очень утонченную и искусную, воздействие которой и по сей день остается по преимуществу лишь интеллектуальным. Веру назареев, которую он застал как непосредственное учение о цели и способе жизни, он превратил в доктрину о веровании. Он пришел к назареям, которые жили в духе и с надеждой, а оставил их христианами с зачатками вероучения.
Читателю, желающему подробностей, следует обратиться к Деяниям Апостолов и Посланиям св. ап. Павла, повествующим о его миссионерских путешествиях и проповедях. Он был человеком огромной энергии, он обращался со словом веры к слушателям в Иерусалиме, Антиохии, Афинах, Коринфе, Эфесе и Риме. Возможно, он был также и в Испании. Обстоятельства его смерти доподлинно неизвестны, но, как говорят, он был убит в Риме во времена правления Нерона. Огромный пожар уничтожил значительную часть Рима, и вину за это возложили на новую секту. Несомненно, в той быстроте, с которой распространялось христи-
анское учение, больше всего трудов и заслуг апостола Павла, чем кого-либо другого из ранних христиан.
Не прошло и двух десятилетий со смерти Иисуса на Кресте, как на новую религию были вынуждены обратить свое внимание римские наместники в некоторых провинциях. Хотя христианство и получило от ап. Павла теологию, оно сохранило многое из той революционности и простоты, которыми отличалось живое учение Иисуса. Христианство стало терпимее к собственности, оно принимало в свои ряды состоятельных приверженцев, уже не настаивая на том, чтобы они роздали все свои богатства, а ап. Павел призывал примириться с институтом рабства («рабы, будьте покорны своим хозяевам»). Но в отношении некоторых фундаментальных установлений римского мира оно оставалось непримиримым. Христианство не признавало божественности цезарей — даже немым жестом у алтаря христиане не соглашались оказывать божественные почести императору, а ведь для них это было делом жизни или смерти. Они осуждали также и гладиаторские бои.
Безоружное, но наделенное огромной силой пассивного сопротивления, христианство поначалу воспринималось как неприкрытый бунт, направленный если не на экономические, то на политические устои имперской системы. Первые свидетельства о христианах, которые мы встречаем в нехристианской литературе,— это переписка растерянных римских чиновников, озадаченных той странной проблемой, которую поставило перед ними это сопротивление, заражавшее все большие массы прежде совершенно покорных людей.
Мы многого не знаем об этих людях — ранних христианах первых двух столетий христианской эры. Они шли в самые отдаленные уголки империи, проникали в самые дальние края известного тогда мира, но мы очень мало знаем об идеях, обрядах и порядках, установившихся в их среде. У них еще не было догматического вероучения, и можно не сомневаться, что их верования и взгляды существенно различались в разных местах во весь этот период, пока христианство окончательно не оформилось. Но какими бы ни были эти местные различия, везде, как мы видим, христиане были вдохновляемы духом Иисуса. Повсюду их встречала открытая враждебность и активные выступления против них со стороны язычников, но именно те обвинения, которые выдвигали против них, свидетельствуют о том, что христиане продолжали жить достойной жизнью.
На протяжении этого времени неопределенности не обошлось без существенного влияния и взаимообмена, своего рода теокразии между христианским культом и почти столь же популярным и широко распространенным культом Митры, а также культом Сераписа-Исиды-Гора. Из первого христиане, по всей видимос-
ти, позаимствовали воскресенье, день солнца, как главный день поклонения, вместо иудейской субботы, использование множества свечей во время религиозной церемонии, легенду о поклонении пастухов. Митраизму принадлежат идеи и образы, которые отличают некоторые христианские секты и в наши дни, например, «омытый кровью» Христос, а также представление о Христе как о жертве крови.
Не стоит забывать, что распятие на кресте — казнь, сопровождающаяся едва ли большим пролитием крови, чем повешение, и выражение, что Христос «пролил свою кровь» за все человечество, является по меньше мере неточным. Даже если учесть, что его бичевали, что он носил венец из терниев и что его бок был пронзен копьем, вряд ли можно сказать, что это вызвало «реки крови». Но митраизм как раз и строился вокруг древних, забытых теперь таинств Митры, приносящего в жертву священного быка. Во всех митраистских святилищах, видимо, находилось изображение Митры, закалывающего своего быка. Из раны обильно лилась кровь, и из этой крови проистекала новая жизнь.
Приверженец митраизма в буквальном смысле омывался в крови священного быка и таким образом «перерождался». Во время инициации он становился под помостом, на котором закалывали быка, и кровь текла прямо на него. Здесь мы явно имеем дело с примитивным кровавым жертвоприношением, связанным с временем сева, которое было одной из первичных религиозных практик ранних храмовых цивилизаций.
Вклад александрийского культа в христианские представления и практики был еще более существенным. В образе Гора, который был одновременно сыном Сераписа и тождествен Серапису, христианство нашло очень показательное сходство. Вполне естественным для христианства было перенять, почти незаметно для самого себя, практические методы массовых религий того времени. Его священники стали брить головы, появляться в одеяниях, характерных для египетских жрецов, потому что, как им казалось, именно так и следует выделяться священнослужителю.
Одно заимствование влекло за собой другие. И как-то само собой произошло, что первоначальное революционное учение оказалось погребено под этими привычными добавлениями. Мы уже пытались изобразить, как был бы удивлен Гаутама Будда, оказавшись в Тибете и увидев, как поклоняются его изображениям в Лхасе. Можно только догадываться, как был бы потрясен какой-нибудь ревностный назарей, который так хорошо знал своего учителя, уставшего от странствий под палящим солнцем Галилеи, если бы, перенесясь в наши дни, он посетил, скажем, мессу в соборе св. Петра в Риме и узнал, что освященная облатка на алтаре — не что иное, как его умерший на кресте учитель.
Если судить в мировых масштабах, то нет многих религий, она одна, и совершенно неизбежно, что все религиозные верования, существовавшие в мире на тот момент, все философские и религиозные системы знакомились и контактировали с христианством, обмениваясь идеями и формулировками. Надежды ранних назареев отождествили Иисуса с Христом; блестящий ум Павла придал его жизненному пути сакральное значение. Иисус призывал мужчин и женщин к гигантскому предприятию — отказавшись от эгоизма, родиться заново в царстве любви. Но следуя путем наименьшего сопротивления, слабый неофит обставил этот очевидный призыв, этот неистовый замысел нагромождением интеллектуальных теорий и церемоний, сохранив под ними свое прежнее я. Насколько проще орошать себя кровью, чем очиститься от злобы и соперничества, поднести Богу свечи, а не сердце, выстричь тонзуру на голове, оставив в неприкосновенности путаницу мыслей под ней!
В первые века христианской эры мир полнился различными религиозными и философскими способами бегства от жизни. Мы не станем здесь сравнивать отличительные черты неоплатонизма, гностицизма, учения Филона Александрийского и прочих подобных учений, буйным цветом распустившихся на александрийской почве. Но это был тот мир, в котором жили ранние христиане. Сочинения Оригена, Плотина и Августина красноречиво свидетельствуют, насколько неотвратим был подобный взаимообмен в то время.*
Иисус называл себя Сыном Божьим и также Сыном Человеческим, но для него важным было не то, кто и что он, а его учение о Царстве. Павел и его последователи, заговорив о божественной природе Иисуса, о том, что он был больше, чем просто человек — правы они были или ошибались,— открыли широкое поле для дальнейшей полемики. Был ли Иисус Богом? Или Бог создал его? Был ли он един с Богом или отличен от Бога? Не дело историка давать ответы на такие вопросы, но он не может не вспомнить о них и о том, с какой неизбежностью они появлялись, поскольку они оказали огромное влияние на дальнейшую жизнь народов западного мира. КIV в. христианской эры мы видим, что все христианские общины так взбудоражились и перессорились из-за этих запутанных, малопонятных определений
Филон Александрийский (прибл. 25 до н. э.— 50 н. э.), религиозный мыслитель, синтезировавший в своих воззрениях иудаизм и эллинизм; Ориген (185— 254), христианский мыслитель, близкий платонизму; Плотин (ок. 204—270), величайший представитель неоплатонизма; Августин (354—430), христианский богослов, один из «отцов церкви».
природы Бога, что почти совсем потерялось из виду куда более простое учение о милосердии, служении ближнему и братолюбии, которое принес им Иисус.
Основными течениями, которые выделяют историки, были ариане, савеллиане и тринитарии. Ариане следовали учению Ария (нач. IV в.), утверждавшего, что Иисус был меньше, чем Бог. Савеллиане учили, что Отец и Сын — аспекты, разные состояния единого и неделимого Бога; Бог является Создателем, Спасителем и Утешителем так же, как один человек может быть отцом, опекуном и постояльцем. Тринитарии, выдающимся лидером которых был Афанасий Великий (295—373), учили, что Отец, Сын и Святой Дух являются тремя различными Ипостасями, но единым Богом.
Большинство полемистов со стороны тринитариев, а в основном сохранились именно их сочинения, обвиняют своих оппонентов, и, по всей видимости, не без оснований, в мотивах низменных и не имеющих отношения непосредственно к доктрине. Но делается это таким образом, что благородство их собственных побуждений также вызывает сомнения. Ария, к примеру, обвиняют, что он стал на сторону еретиков потому, что его не назначили епископом Александрии. Эта борьба мнений перемежалась бунтами, отлучениями от церкви, ссылками, пока ей не был положен конец вмешательством властей.
Все эти тонкости в определении природы Божественного оказались самым тесным образом переплетены с политикой и начинавшим усиливаться сепаратизмом провинций. Даже жены, которые хотели досадить своим мужьям, дельцы, поссорившиеся с конкурентами,— и те стремились придать скандалу видимость противостояния на почве религии. Большинство варваров, вторгшихся на территорию Империи, были арианами — вероятно, их простодушная натура плохо усваивала хитросплетения учения тринитариев.
Легче всего скептически посмеяться над этими диспутами. Но даже если нам кажется, что эти попытки досконально определить, как Бог соотносится с самим собой, самонадеянны и просто чудовищны с интеллектуальной и нравственной точек зрения, мы вынуждены признать, что под этими утонченными догматическими формулировками зачастую лежало искреннее стремление к истине, пускай и неверно понятой. Обе стороны дали подлинных мучеников. А рвение, которое они вкладывали в эту полемику, пусть оно зачастую проявлялось не лучшим образом, превратило христианские секты в энергичных пропагандистов и учителей. И тот факт, что история христианства IV и V вв. состоит по большей части из этих неприглядных противоречий, не должен заслонять от нас того, что дух Иисуса продолжал жить
и облагораживал многие сердца христиан. Текст Евангелий, пусть он и подвергся переделке в этот период, не был уничтожен, и Иисус из Назарета в своем неподдельном величии продолжал учить с евангельских страниц. Эти противоречия не помешали всем христианам выступить единым фронтом против гладиаторских боев и против унизительного поклонения идолам и божест венному цезарю.
В той степени, в какой христианство отвергало божественность цезаря и имперские институты, его следует расценивать как движение мятежное и разрушительное, и таким оно воспринималось большинством императоров до Константина Великого. Оно столкнулось с открытой враждебностью и, наконец, систематическими попытками подавить его. Деций (195—251) был первым императором, который организовал официальные гонения на христиан, а великой эрой мучеников было время Диоклетиана (303 и последующие годы). Гонения Диоклетиана были, несомненно, кульминацией борьбы старой идеи бога-имератора против уже мощной и многочисленной организации, отвергавшей его божественность. Диоклетиан реорганизовал монархию в сторону крайнего абсолютизма, отменив последние пережитки республиканских институтов. Он был первым императором, полностью окружившим себя благоговейным этикетом восточного монарха. Логика этого шага требовала от него полного истребления той системы, которая открыто отвергала его. Пробным камнем для христиан стало требование их гонителей принести жертву императору.
«Хотя Диоклетиан, по-прежнему не склонный к пролитию крови, сдерживал ярость Галерия, предлагавшего, чтобы каждого, кто откажется совершить жертвоприношение, немедля бы сожгли живьем,— наказания, наложенные на упрямых христиан, можно было полагать достаточно суровыми и действенными. Постановили их церкви во всех провинциях Империи разрушить до основания и выносить смертный приговор всем, кто дерзнет проводить тайные собрания с целью совершения религиозных обрядов. Философы, которые теперь приняли на себя неблагодарную роль направлять слепое рвение гонителей, взялись усердно изучать природу и дух христианской религии. И так как им стало известно, что умозрительное учение этой веры излагалось в писаниях пророков, евангелистов и апостолов, они, вероятнее всего, предложили властям, чтобы епископы и пресвитеры передали все свои священные книги в руки магистратов, которым было приказано, под страхом самой суровой кары, сжигать их у всех на виду торжественным образом. Тем же указом имущество церкви было сразу
Галерий (242—311) — приемный сын и соправитель Диоклетиана.
же конфисковано и по частям продано с торгов, поступило в имперскую казну, было даровано городам и корпорациям или же присвоено ненасытными царедворцами. После таких действенных мер, принятых, чтобы искоренить веру и истребить руководство христиан, сочли необходимым подвергнуть самым нестерпимым лишениям тех упрямцев, которые и далее будут отвергать религию природы, Рима и своих предков. Людям незнатного происхождения, как было объявлено, отказывалось во всяких почестях и общественном положении, рабов навсегда лишали надежд на свободу, и все христиане как один объявлялись вне закона. Судьям повелели заслушивать и разбирать все дела, направленные против христиан, самим же христианам возбранялось жаловаться в судах на какие-либо притеснения, которым они подвергались... Но этот указ, едва он был вывешен на самом видном месте в Никомедии, сразу же оказался сорван руками одного христианина, выражавшего при этом самыми грубыми словами свое презрение, равно как и отвращение к таким нечестивым и деспотичным правителям. Подобное преступление, даже по самым мягким законам, приравнивалось к государственной измене и каралось смертью, а если его совершил человек образованный и с положением, то это только усугубляло его вину. Он был сожжен или, скорее, изжарен на медленном огне, а его палачи, усердствовавшие в том, чтобы поквитаться с ним за оскорбление, нанесенное императорам, испробовали все жесточайшие пытки. Но им не удалось ни сломить его самообладания, ни даже согнать с его лица спокойную и вызывающую улыбку, которая, несмотря на предсмертную агонию, оставалась на его лице».
Так со смерти этого неизвестного мученика начались великие гонения. Но, как указывает Гиббон, можно сомневаться, насколько жестоки они были на самом деле. Он определяет общее число жертв этих гонений примерно в две тысячи человек, противопоставляя его множеству христиан, замученных их же собратьями-христианами в эпоху Реформации. Гиббон питал сильные предубеждения в отношении христиан, и в данном случае он, видимо, склонен преуменьшать их стойкость и страдания. Во многих провинциях исполнение этого указа, несомненно, встречало серьезное сопротивление. Но охота за копиями Святого Писания, а также систематическое разрушение христианских церквей все-таки имели место. Были пытки и казни, как и тюрьмы, переполненные христианскими епископами и пресвитерами. Не следует забывать, что христианская община к тому времени уже составляла весьма значительную часть населения и что многие влиятельные чиновники, обязанные проводить в жизнь императорский указ, сами принадлежали к вере, объявленной вне закона.
Галерий, управлявший восточными провинциями, был в числе ярых гонителей, но под конец, на смертном одре (311), и ему стала очевидна безрезультатность его атаки на такое многочисленное сообщество и он издал новый указ о веротерпимости, суть которого Гиббон излагает следующим образом:
См.: Гиббон Э. История упадка и разрушения Римской империи.
«Среди важных забот, коими мы были поглощены, усердствуя ради блага и сохранности Империи, нашим намерением было исправить и восстановить естественный порядок, соответственно закону и заведенным у римлян обычаям. В особенности мы стремились обратить на путь истины и природы христианское поверье, дерзнувшее отвергать религию и обычаи, установленные отцами. Самонадеянно презирая законы и обыкновения древности, они измыслили для себя нелепые правила и воззрения, повинуясь лишь своим прихотям, собрав самое разнородное общество со всех краев Империи. Указы были изданы нами, чтобы принудить их к поклонению богам, но эти христиане предпочли подвергнуть себя опасности и гонениям. Многие из них приняли смерть, но остались еще упорствующие в своих нечестивых заблуждениях, лишившие себя возможности отправления религиозных обрядов со всем сообществом. Мы намерены распространить и на этих несчастных блага нашего общеизвестного милосердия. Мы позволяем христианам, таким образом, свободно исповедовать свои взгляды и собираться в своих молельнях, не опасаясь нашего неудовольствия, предполагая, что они всегда будут сохранять должное почтение к установившимся законам и властям. Другим предписанием мы ставим в известность о нашем решении судей и магистраты, и мы ожидаем, что такое снисхождение позволит христианам возносить молитвы божеству, которому они поклоняются, для спокойствия и процветания нашего, их собственного и Республики».
Еще несколько лет — и на императорский престол взошел Константин Великий, сначала как соправитель (306), а затем как единоличный правитель, и самые худшие испытания для христиан останутся в прошлом. Если христианство было мятежной и деструктивной силой в отношении языческого Рима, внутри своего сообщества оно было силой объединяющей и организующей. На этот факт не мог не обратить внимание гений Константина. Дух Иисуса, несмотря на все догматические раздоры, нес взаимопонимание христианским общинам по всей Империи и далеко за ее пределами. Новая вера шла к варварам, преодолевая все границы, в Персии и Центральной Азии у нее также были последователи. Только христианская вера могла дать надежду на нравственную сплоченность, и Константин сумел разглядеть это в нагромождении ограниченности, корысти и карьеризма, среди которого ему предстояло править. Она, и только она, имела все средства и все возможности собрать воедино волю народа, без которой Империя расползалась на части, как истлевший лоскут.
В 312 г. Константину пришлось сражаться за Рим и за свое положение с Максенцием. Он первым приказал изобразить крест на своих знаменах и щитах и во всеуслышание объявил, что Бог христиан сражался за него и даровал ему полную победу в битве у Мильвиева моста возле Рима. Этим шагом он отрекся от всех тех претензий на божественность, которые тщеславие Александра Великого впервые принесло в западный мир. Под рукоплескания и с энергичной поддержкой христиан он стал монархом еще более абсолютным, чем даже Диоклетиан.
Еще через несколько лет христианство стало официальной религией Империи, а в 337 году, уже на смертном одре, Константин принял крещение.
Константину Великому принадлежит в истории место не менее значимое, чем Александру Македонскому или Октавиану Августу. О его характере и личной жизни нам известно очень мало: современные ему историки не сохранили для нас живых, личных подробностей о нем. Мы можем лишь прочесть, как поносили его враги, сравнив это с неприкрыто льстивыми панегириками. Но никто из писавших о нем не дает нам живого портрета, Константин для них — символ, знак своей эпохи. Враждебный ему Зосим* утверждает, что Константин (как и Саргон I) был незаконнорожденным — его отец был знатным полководцем, а мать, Елена, содержала постоялый двор в Нише. Гиббон, однако, придерживается мнения, что он родился в законном браке.
Как бы то ни было, его рождение не давало ему никаких преимуществ, и только талант Константина проложил ему путь наверх. Он был малограмотен, греческий знал плохо или даже совсем его не знал. По всей видимости, он действительно изгнал своего старшего сына Криспа и приказал казнить его по наветам мачехи, Фаусты. Но, как сообщается, когда впоследствии он убедился в невиновности Криспа, приказал казнить и Фаусту — по одной версии, ее заживо сварили в ее ванне, а по другой — раздели и бросили на растерзание диким зверям в безлюдных горах. Впрочем, есть вполне заслуживающие доверия документы, утверждающие, что она пережила своего мужа-императора. Но даже если ее и казнили, три ее сына вместе с двумя племянниками все равно были объявлены наследниками Константина.
Если личность Константина Великого для нас остается словно скрытой за дымкой столетий, если обстоятельства его домашней жизни не говорят ни о чем, кроме какой-то смутной трагедии, мы все же можем догадаться о том, чем жил и о чем думал этот человек. Это была очень одинокая жизнь, особенно в последние его годы. Константин Великий был более самодержцем, чем кто-либо из императоров до него, но можно понять это и так, что у него было меньше совета и помощи. Класс людей, надежный и думающий о благе общества, не сохранился; ни сенат,
* Зосим (конец V в.) — позднеримский историк, резко критиковавший политику Константина I и Феодосия I.
ни собрания не разделяли и не развивали планов императора. Насколько глубоко он понимал уязвимость своей Империи для внешних вторжений, насколько ему был очевиден ее окончательный крах, который приближался, мы можем только догадываться. Константин сделал своей фактической столицей Никомедию в Вифинии, Константинополь за Босфором еще строился, когда он умер. Как и Диоклетиан, он, должно быть, понимал, насколько непрочны внешние границы его владений, поэтому он пристально следил за тем, как обстоят дела за их рубежами, особенно на территориях нынешних Венгрии, Южной России и Черноморского региона. Константин реорганизовал бюрократическую машину Империи, написал для Империи новые законы и постарался установить династию.
Он без устали трудился над переустройством своей державы; с хозяйственным упадком он пытался справиться, насаждая своего рода кастовую систему. В этом он продолжил работу своего великого предшественника Диоклетиана. Он попытался превратить крестьян и мелких земледельцев в подобие касты, запретив им оставлять свои земельные участки. Фактически он сделал попытку превратить их в крепостных. Приток рабов за счет захвата новых земель, как прежде, прекратился: Империя теперь была не агрессором, но сама вынуждена была отражать агрессию. Константин пытался найти выход из этого положения с помощью крепостного хозяйствования. Его созидательные усилия потребовали и беспрецедентно тяжелых налогов. Все это говорит об одиноком и мощном уме, способном управлять людьми и народами. Константин первым понял очевидность того, насколько необходима его Империи объединяющая моральная сила, если он хочет удержать ее от развала. Именно в этом и заключается его неповторимая роль в истории.
После того как он обратился к христианству, он осознал, сколь непримиримы теологи в своих раздорах. Император приложил огромные усилия, чтобы сгладить эти противоречия, чтобы общество получило цельное и гармоничное учение. По его инициативе в 325 г. в Никее, небольшом городке в Вифинии, был проведен всеобщий церковный собор. Церковный историк Евсевий* оставил нам любопытное описание этого странного собрания, где председательствовал сам император, хотя он еще даже не был крещен. Это был его не первый церковный собор: он уже председательствовал (314) на подобном собрании в Арле.
* Евсевий Кесарийский (ок. 260—339) — христианский историк, автор пане гирического «Жития Константина».
Константин занял свое место на золотом троне посреди зала собрания в Никее. Учитывая, что он плохо понимал греческий, можно предположить, что его роль сводилась лишь к наблюдению за неистовыми гримасами и жестами выступавших, за интонацией их возбужденных речей. Собрание проходило бурно. Когда слово взял старый ересиарх Арий, святитель Николай ударил его по лицу, а затем многие стали выбегать из зала, деланно затыкая пальцами уши, словно не в силах выносить тех ересей, которые изрекал старик. Поневоле представляешь себе, как великий император, глубоко обеспокоенный судьбой своей Империи и твердо решивший покончить с церковными раздорами, склоняется к переводчикам с вопросом, что же означают все эти крики.
Взгляды, которые возобладали в Никее, нашли свое отражение в Никейском Символе Веры, формулировки которого были строго троичны, и сам император поддержал позицию тринитариев. Но впоследствии, когда Афанасий слишком серьезно взялся за Ария, он изгнал Афанасия из Александрии, а когда Александрийская церковь отлучила Ария, он заставил вернуть его в лоно церкви.
Эта дата, 325 год, очень удобна для нашей истории. Это дата первого всеобщего, Вселенского собора всего христианского мира (на соборе в Арле была представлена лишь западная его часть). Она знаменует вхождение западного общества в эпоху христианской церкви и христианства, как они понимаются в наши дни. На этом первом Вселенском соборе было дано точное определение христианского вероучения в Никейском Символе Веры.
Здесь необходимо остановиться на глубоких различиях между этим окончательно сложившимся христианством Никеи и учением Иисуса из Назарета. Все христиане полагают, что последнее полностью содержится в первом, но этот вопрос вне нашей компетенции. Что совершенно очевидно, так это то, что учение Иисуса из Назарета было профетическим учением нового типа, берущее свое начало от еврейских пророков. Оно не было жреческим, оно не имело освященного храма и алтаря. У него не было ритуалов и церемоний. Его подношением Богу было «сердце сокрушенное и смиренное». Его единственной организацией были странствующие проповедники и основной функцией — распространение учения.
Но полностью оперившееся христианство IV в., хоть оно и сохранило своим ядром учение Иисуса в Евангелиях, было по сути религией жреческого типа, знакомого миру уже тысячи лет. Цен-
тральным звеном его тщательно разработанного ритуала был алтарь, а основным богослужебным действием — жертвоприношение, или месса, которую совершал священнослужитель. Оно быстро обрастало разветвленной организацией дьяконов, священников и епископов.
Но если христианство и приобрело чрезвычайное внешнее сходство с культами Сераписа, Амона или Бела-Мардука, нам следует помнить, что у его священнослужителей были существенно новые черты. В христианстве не имелось изображений Бога, которым приписывали божественное происхождение, как у жречества прежних времен. Не было, как раньше, главного храма, в котором обитало божество,— Бог христиан был везде. У него не было священных мест или священных рощ. Все его алтари были посвящены невидимой Троице. Даже в его наиболее архаичных аспектах было в христианстве что-то совершенно новое.
Также нам не следует упускать из виду той роли, которую играл император в закреплении доминирующего понимания христианства. Не только Никейский собор, созванный Константином Великим, но и все великие соборы, два в Константинополе (381 и 533), Эфесский (431) и Халкидон-ский (451) созывались по настоянию императоров. Совершенно очевидно, что многое в истории христианства этого периода несет на себе отпечаток личности Константина Великого в той же мере или даже в большей, чем Иисуса. Константин был, как мы бы сказали, типичным авторитарным правителем. Последние остатки римского республиканского устройства исчезли уже во времена Аврелиана и Диоклетиана. Насколько хватало сил и способностей, он старался, пока еще было время, перестроить обезумевшую империю, работая без советников, без общественного мнения и не чувствуя необходимости в такого рода поддержке и контроле.
Идея подавления всякой оппозиции и всякой свободной мысли через единый догматический устав для всех верующих — это совершенно автократическая, самодержавная идея. Так может действовать только правитель-одиночка, который чувствует, что для его успеха ему совершенно необходимо избавиться от всякой оппозиции и критики. История Церкви, подпавшей под его влияние, становится теперь историей непримиримой и жестокой борьбы с ересями, последовавшей за жестким и ультимативным требованием единомыслия. Он императора Константина Церковь переняла склонность к авторитаризму и бесконтрольности, наращиванию своей собственной организации и развитию параллельно с имперским.
Вторым великим самодержцем, который также сыграл не последнюю роль в том, что вселенское христианство приобрело отличительно авторитарный характер, был Феодосии I, Феодосии Великий (ок. 349—395). Он запретил всем неортодоксальным христианам проводить собрания, передал их церкви тринитариям и разрушил языческие храмы по всей Империи. В 390 г. он приказал разрушить огромную статую Сераписа в Александрии. Никто
не имел права на конкуренцию с христианством, никто не мог оспаривать единомыслие церкви.
К V в. христианский мир стал шире, прочнее и устойчивее, чем любая из империй, потому что христианство не было просто навязано людям, оно стало частью их сознания.
Христианский мир протянулся далеко за пределы самых отдаленных окраин империи, в Армению, Персию, Эфиопию, Ирландию, Германию, Индию и Туркестан. «Хотя христианство и образовывалось приходами, разбросанными на огромных пространствах, оно мыслилось как единое тело Христа, как народ Христа. Это идеальное единство находило самое многообразное выражение. Сношения между различными христианскими общинами были очень активны. Христианин, отправляясь в путь, был всегда уверен в радушии и гостеприимстве своих собратьев-христиан. Письма и послания свободно проделывали путь от одной церкви к другой. Миссионеры и странствующие проповедники постоянно переходили от одной общины к другой. В широком обращении были также документы различного рода, включая Евангелия и апостольские послания. Так, различными способами находило свое проявление чувство единства христиан; и развитие самых отдаленных частей христианского мира следовало, более или менее близко, одному общему образцу» .
Христианский мир сохранял, по крайней мере, формально, традицию этого всеобщего духовного единения до 1054 г., когда западная латинская церковь отделилась от изначальной греческой церкви, «ортодоксальной», или православной. Поводом для этого разделения стало прибавление латинянами двух слов к Символу Веры. В старом Символе Веры утверждалось, что «Святой Дух исходит от Отца». Латиняне добавили свое Filioque, «и от Сына», и отлучили греков от своего церковного сообщества, потому что те не приняли этого новшества.
Но еще до этого времени, к началу V столетия, христиане в Сирии, Персии, Центральной Азии (церкви были в Мерве, Герате и Самарканде), а также христиане Индии отделились по подобной же причине. Эта исключительно интересная азиатская церковь известна в истории как несторианская**, ее влияние достигло Китая. Египетская и эфиопская церкви также отделились очень рано. Задолго до формального разделения латинской и греческой половин основных церквей, вслед за распадом Империи произошло аналогичное отделение региональных церквей. Условия, в которых они существовали, были отличны с самого начала. В то время как греческая Восточная империя еще держалась и константинопольский император по-прежнему главенствовал
* «Энциклопедия Британника», ст. «История Церкви», с. 336.
** От имени патриарха Нестория (381—451), лишенного сана за «еретические» взгляды; главное отличие несторианства — в отрицании врожденной божественности Иисуса: он не родился мессией, но стал им.
в своей церкви, латинская часть империи, как мы уже говорили, рухнула, оставив Западную церковь без какого-либо имперского контроля.
Более того, церковная власть в Византийской империи была разделена между архиепископами или патриархами Константинополя, Антиохии, Александрии и Иерусалима, тогда как на западе власть была сосредоточена в руках одного патриарха Рима, или Папы. Римский архиепископ всегда признавался первым среди патриархов, что вдохновляло папские притязания на исключительную, квазиимператорскую власть. С окончательным падением Западной империи Римский Папа принял древний титул понтифика, который принадлежал императорам, и стал верховным первосвященником латинской традиции. Над христианами Запада его главенство признавалось всегда, но с самого начала его приходилось навязывать на Востоке, в юрисдикциях остальных четырех патриархов.
Представление о светской власти Церкви было преобладающим уже в IV в. Св. Августин, гражданин города Гиппон в Северной Африке, выразил эти политические идеи, развивавшиеся Церковью, в своей книге «О граде Божьем». Эта книга непосредственно направлена на возможность построения в мире теократически организованного царства. Такой город, излагает Августин,— это «духовное общество избранных верных», но отсюда один шаг к политическому истолкованию этой идеи. Церковь, писал Августин, должна править миром, над всеми народами, стать верховной властью над обширным сообществом светских государств.
В последующие годы эти представления развились в определенную политическую систему и доктрину. По мере того как варварские народы переходили к оседлому образу жизни и становились христианами, Папы начали претендовать на верховенство над их королями. За несколько столетий Папа превратился в теории и до некоторой степени на практике в первосвященника, цензора, судью и божественного монарха христианского мира. Его влияние простиралось на Западе гораздо дальше пределов старой империи, в Ирландии, Норвегии, Швеции и по всей Германии.
Свыше тысячи лет эта идея единства христианского мира, христианских держав, как своего рода обширной амфиктионии, члены которой даже в военное время удерживались от многих крайностей представлением о своем братстве и верности одной церкви, доминировала в Европе. История Европы, начиная с V и по XV столетие, это в значительной степени история крушения этой великой идеи мирового правления Церкви и попыток воплощения ее на практике.
Мы уже рассказывали в предыдущей главе об основных вторжениях варварских народов. Мы можем теперь сделать краткий обзор политического членения Европы к концу V столетия. Никаких следов Западной Римской империи, как отчетливого политического образования, не сохранилось: она была полностью разгромлена. Во многих частях Европы в представлении людей Римской империей продолжала оставаться греческая Восточная империя. Император в Константинополе по крайней мере в теории все еще считался римским императором.
В Британии варварские германские племена англов, саксов и ютов покорили восточную часть Англии. Бритты все еще удерживали запад острова, но их постепенно оттесняли в Уэльс и на Корнуолл. Англосаксы, похоже, были самыми безжалостными и агрессивными из всех варваров-завоевателей; там, где они брали верх, их язык вытеснял кельтскую или латинскую речь — пока еще не известно, какую именно,— которой пользовались бритты. В то время англосаксы еще не были крещены.
Большая часть Галлии, Голландии и земель по течению Рейна находилась под властью энергичного, уже христианизированного и гораздо более цивилизованного королевства франков. В долине Роны разместилось королевство бургундов. Испания и некоторые территории на юге Франции были под властью вестготов; северо-западную оконечность Пиренейского полуострова удерживали свевы.
О королевстве вандалов в Африке мы уже рассказывали. Италия же, по своему населению и обычаям все еще римская, попала под власть остготов. В Риме больше не было императора. Теодорих I (454—526) был первым из династии готских королей, его владения простирались вдоль Альп в Паннокию и на юг в Далмацию и Сербию.
К востоку от этого готского королевства безраздельно правили императоры Константинополя. Болгары в это время все еще были монголоидным племенем кочевников в регионе Волги и Дона. Славянские племена только начали осваивать земли к северу от Черного моря, прежде принадлежавшие вестготам. Тюрко-финских венгров еще не было в Европе. Лангобарды жили пока к северу от Дуная.
VI в. отмечен возобновлением сил и экспансии Восточной империи в период правления императора Юстиниана (527—565). Земли королевства вандалов были возвращены в 534 г., готы были изгнаны из Италии в 553 г. Но как только умер Юстиниан (565), лангобарды вторглись в Италию и осели на землях нынешней Ломбардии. Равенна, Рим, Южная Италия и Северная Африка остались все же под контролем Восточной империи.
Таким было политическое положение мира, в котором складывались представления о христианской державе. Повседневная жизнь того времени, конечно же, проходила на очень низком физическом, интеллектуальном и нравственном уровне. Часто говорят, что Европа в VI и VII веках вернулась к варварству, но это не передает всей реальности ситуации. Более правильным будет сказать, что цивилизация Римской империи вошла в ста-
дню крайней деморализации. Варварство — это общественное устройство элементарного типа, упорядоченное в своих пределах. Но Европа в ее политической раздробленности являла собой отсутствие всякого общественного порядка. Ее мораль была не моралью племени, но моралью городских трущоб. В первобытном племени дикарь знал, что он принадлежит к общине, жил и вел себя соответственно. Обитатель трущоб живет и действует, не соизмеряя свою жизнь с чем-то большим, чем собственные желания.
Очень медленно, исподволь христианство начало восстанавливать чувство общины, учить людей тому, как сплотиться вокруг идеи христианского мира. Общественная и экономическая структура Римской империи была в руинах. Ее цивилизация была цивилизацией богатства и политической власти, которая поддерживалась угнетением и порабощением значительных масс людей. Она представляла собой зрелище показного величия и роскошной утонченности, но под этой прекрасной наружностью были жестокость, ограниченность и стагнация. Она должна была распасться, ее место необходимо было освободить, чтобы что-то лучшее могло заменить ее.
«Темные века» были не просто веком войны и грабежа, но и веком голода и эпидемий. Мир не знал еще никакой эффективной санитарной системы, а миграции того времени были способны разрушить любой гигиенический баланс, установившийся в прежние времена. Набеги Атиллы на север Италии привели к вспышке малярии в 452 г. Конец правления Юстиниана отмечен великой эпидемией бубонной чумы (565), которая во многом повлияла и на ослабление защиты Италии от лангобардов. В 543 г. десять тысяч человек умерло в один день в Константинополе. Чума свирепствовала в Риме и в 590 г. VII в. также был веком эпидемий чумы. Английский монах Беда (672—735), один из немногих писателей того времени, пишет о чуме в Англии в 664, 672, 678 и 683 гг. — не меньше чем четыре эпидемии за двадцать лет! Гиббон увязывает юстинианову эпидемию с великой кометой 531 г. и с частыми и сильными землетрясениями в его правление. «Многие города на востоке обезлюдели, а в некоторых областях Италии плоды в садах и урожай на полях остались неубранными». Он утверждает, что «видимым образом пошло на убыль и без того малочисленное население некоторых из лучших стран на земле».
Многим в те темные века казалось, что свет знания и все то, что делает жизнь привлекательной, исчезает навсегда.
Было ли большинству населения в этих условиях запустения и нестабильности хуже, чем при изнурительных порядках имперской системы, сейчас невозможно сказать. Вероятно, в разных местах были свои особенности, правление жестоких самозванцев в одном регионе и относительно терпимые условия в другом, голод в одном году и богатый урожай в следующем. Грабители теперь были на каждом шагу, но исчезли сборщики нало-
гов и кредиторы. Короли, подобные тем, что правили Франкским и Готским королевствами, были поистине королями-призраками для большинства своих так называемых подданных. Жизнь отдельных областей замкнулась в собственных границах, торговля и сообщение между ними почти прекратились. Большие и не очень территории попадали под власть какой-нибудь энергичной личности, которая провозглашала себя графом или герцогом на основании традиции поздней империи либо получала это право от короля. Такая местная знать собирала вокруг себя банды наемников и первым делом строила для себя укрепления. Часто с этой целью перестраивались уже существовавшие здания. Колизей в Риме, арена многих кровопролитных гладиаторских боев, был превращен в крепость, также и амфитеатр в Арле. Подобная участь постигла величественный мавзолей Адриана в Риме.
В пришедших в упадок зловонных городах, больших и малых, ремесленники, согнувшиеся над своей работой, обслуживали нужды окрестных земледельцев, стараясь заручиться поддержкой и защитой кого-либо из местной знати.
10
Исключительно важная роль в работе по восстановлению общественной структуры, которая велась в VI и VII вв. после катастрофического упадка IV и V вв., была взята на себя христианскими монашескими орденами, которые начали появляться в Западном мире.
Монастыри существовали в мире и до христианства. Еще до Иисуса из Назарета, в трудный для иудейского народа период, существовала секта ессеев, которые жили своими общинами отдельно от остальных, придерживаясь суровых правил уединения, чистоты и самоотвержения. Буддизм также создал обособленные общины, в которых люди, уйдя от мира с его суетой и торгашеством, могли жить религиозным поклонением.
Сама история Будды, как мы рассказывали ее, говорит о том, что подобные представления были широко распространены в Индии задолго до буддизма и что в конечном итоге Будда отказался от крайностей аскетизма. Довольно рано в истории христианства возникло сходное движение, отказавшееся от мирского соперничества и повседневной жизни людей. Особенно в Египте великое множество мужчин и женщин уходило в пустыню. Там они жили в пещерах или расщелинах скал уединенной жизнью молитвы и созерцания, в полной нищете, питаясь случайным подаянием тех, кого привлекала их святость. Эти жизни так и остались бы незамеченными историками — они по самой своей природе оторваны от истории, если бы не то изменение, которое эта монашеская тенденция претерпела среди более энергичных и практичных европейцев.
Одна из центральных фигур в истории развития монашества в Европе — святой Бенедикт, который жил между 480 и 547 гг.
Он родился в Сполето в Италии и был способным молодым человеком из хорошей семьи. Тень времени лежала на нем, и так же, как когда-то Будда, он обратился к религиозной жизни, поначалу предавшись суровой аскезе. В пятидесяти милях от Рима находится городок Субиако — там, в отрогах Апеннин, среди густой растительности, лежал в развалинах дворец, построенный еще при императоре Нероне. Дворец, выстроенный в дни навсегда ушедшего процветания, возвышался над искусственным озером, образованным запруженными водами реки. Бенедикт решил обосноваться в этом месте. В одной из пещер на высоком утесе, возвышавшемся над потоком, он устроил себе келью — в настолько недоступном месте, что еду для него спускал на веревке преданный последователь. Три года Бенедикт провел в этой пещере. Лишь слава о нем распространялась по округе — так же, как и слава Будды за тысячу лет до него при подобных обстоятельствах.
Как и в случае с Буддой, жизнь св. Бенедикта изобилует историями о его подвигах и чудесах, придуманных недалекими и легковерными учениками. Впоследствии, как мы видим, он больше не занимается самоистязанием, но руководит объединением из двенадцати монастырей, в которых нашло приют множество людей. К св. Бенедикту отправляют молодежь на воспитание, весь характер его жизни изменился.
Из Субиако он перебрался южнее, на Монте-Кассино, одиноко стоящую прекрасную гору в окружении величественных возвышенностей, на полпути между Римом и Неаполем. Интересно отметить, что там, в VI в. н. э. он обнаружил храм Аполлона и священную рощу, а вся округа по-прежнему продолжала совершать обряды в этом святилище. Первыми трудами Бенедикта на новом месте были труды миссионерские: много сил он потратил, чтобы убедить простодушных язычников разрушить свой храм и срубить свою рощу.
Монастырь, который он заложил на Монте-Кассино, стал знаменитым и влиятельным еще при жизни своего основателя. В рассказах о жизни в этом монастыре еще различима подлинная духовность Бенедикта, хотя к ней оказались примешаны домыслы падких на чудеса монахов — об изгнанных демонах, учениках, ходивших по воде, и мертвых детях, воскрешенных к жизни. Особенно интересны те истории, в которых св. Бенедикт осуждает умерщвление плоти и крайности аскетического подвига. Он холодно отнесся к новому способу достижения святости, который придумал для себя один отшельник, приковавшийся цепью к скале в узкой пещере. «Разбей свою цепь,— написал ему Бенедикт,— ибо подлинный служитель Божий прикован не железом к камню, но праведностью к Христу».
Не менее важным моментом, отличающим бенедиктинский монашеский устав, был акцент на необходимости тяжелого физического труда. Через напластование легенд слышен отголосок тех трений, которые у него были с учениками и послушниками из патрициев. Не делая ни для кого исключения, Бенедикт принуждал их к труду, разрушая их иллюзии о беззаботной простоте и прислуге из собратьев низшего класса, которые те питали относительно монастырской жизни.
И третьей примечательной стороной личности Бенедикта было его политическое значение. Он хотел примирить готов и римлян. Тотила, его готский
* Тотила, король остготов; дважды (в 546 и 550) захватывал Рим, но в итоге потерпел поражение от византийцев.
король, обращался к нему за советом и находился под огромным влиянием Бенедикта. Когда Тотила отобрал Неаполь у греков, готы не стали подвергать его жителей насилию, и даже с пленными солдатами их обращение было человечным. Когда Велизарий, полководец Юстиниана, за десять лет до того овладел этим городом, он отпраздновал свой триумф всеобщей резней.
Монашеская организация Бенедикта была очень значительным начинанием Западного мира. Одним из его выдающихся последователей был Папа Григорий Великий (540—604), первый монах, который стал Папой (590). Он был одним из наиболее одаренных и энергичных Пап, отправлял успешные миссии к необращенным народам, в частности к англосаксам. Папа Григорий правил в Риме как независимый король, набирал армии, заключал договоры. Именно под его влиянием бенедиктинский устав приняло почти все латинское монашество.
Тесно связано с этими двумя именами в истории становления монашества, которое от эгоистического аскетизма перешло к облагораживанию общества, также имя Кассиодора (490—583). Он был значительно старше Папы Григория и на десять лет моложе Бенедикта. Подобно им, Кассиодор принадлежал к патрицианской семье, переселившейся в Италию из Сирии. Он сделал заметную карьеру при дворе готских королей. Когда между 545 и 553 гг., падение готских королей и великая чума расчистили путь нашествию варваров-лангобардов, Кассиодор нашел прибежище в монашестве. Он основал монастырь в своем поместье и приучал монахов к труду совершенно так же, как это делал Бенедикт. Следовали или нет при этом его монахи бенедиктинскому уставу, который примерно в это же время складывался в Монте-Кассино, мы не знаем. Но неоспоримым остается влияние Кассиодора на развитие этого великого ордена тружеников, учителей и ученых. Очевидно, что он сам был глубоко потрясен всеобщим упадком образования и возможной утратой всей учености и древней литературы. Он руководил трудами своих собратьев по сохранению и восстановлению старых рукописей. Он собирал древние манускрипты, которые переписывались в его монастыре. Он изготовлял солнечные и водяные часы и подобные им устройства — это был последний луч экспериментальной науки в сгущавшейся тьме. Кассиодор также написал историю готских королей. Что еще важнее, Кассиодор написал школьные учебники по искусствам и грамматике. Вероятно, он оказал еще большее влияние, чем святой Бенедикт, на превращение монашества в мощный инструмент восстановления социального порядка в Западном мире.
Распространение монастырей бенедиктинского типа в VII и VIII вв. было очень значительным. Повсюду мы встречам их как центры просвещения, где восстанавливали и поддерживали стандарты земледелия, сохраняли некое подобие элементарного
образования, распространяли полезные ремесла, переписывали и сохраняли книги, являя обществу образец социального устройства. Восемь веков, начиная с этого времени, европейская монашеская система сохраняла ростки цивилизации в мире, который, в противном случае, погрузился бы в хаос. Тесно связанными с монастырями бенедиктинцев были школы, из которых позднее выросли средневековые университеты. Школы римского мира к тому времени уже полностью исчезли в общем социальном распаде. Это было время, когда очень немногие священники в Британии или Галлии могли читать Евангелия или свои служебные книги. Только постепенно ученость возвращалась в мир. Но когда она была восстановлена, это была уже не принудительная работа ученого раба, но религиозное служение особого класса преданных этому занятию людей.
На Востоке также имел место перерыв в образовательной преемственности, но его причиной были не столько общественные беспорядки, сколько религиозная нетерпимость, и этот перерыв не был настолько полным. Юстиниан закрыл и распустил малочисленные, интеллектуально деградировавшие философские школы в Афинах (529), но сделал он это в первую очередь для того, чтобы уничтожить соперника своей новой школы, которую он открыл в Константинополе, находившейся под непосредственным императорским контролем.
Новая латинская ученость формировавшихся западных университетов не имела собственных учебников и литературы, и ей пришлось, несмотря на сильную теологическую неприязнь, опираться главным образом на латинскую классику и латинские переводы греческой литературы. Ей пришлось сохранить из этой прекрасной литературы значительно больше, чем она намеревалась.
11
После переноса столицы империи в Византии в мир пришел новый тип архитектуры и новый дух искусства. Византийское искусство достигло наивысшего развития при императоре Юстиниане (527—565), о котором мы расскажем в следующей главе. Пережив непродолжительный период упадка, византийское искусство снова расцвело к XI в. Оно по-прежнему живо в художественной традиции Восточной Европы.
Византийский стиль выражал тяготение нового официального христианства к сдержанности и символизму. Восточные особенности, в частности египетские и персидские тенденции, оказались наложенными на классическую традицию. Откровенность и грациозность уступили место величественности.
Характерной чертой декора является своеобразная жесткость. Гибкость греческой и римской живописи и скульптуры осталась в прошлом, на их месте мы видим мозаики, плоские, симметричные, изображающие только стоящие прямо фигуры, обращенные лицом к нам. Почти нигде мы не видим профиля, перспективы или движения. Художник тогда словно осуждал и даже остерегался изображений человеческого тела, которое обожествляли греки. Так стремились достичь возвышенности и отстраненного величия. Огромные мозаичные фигуры Бога Творца, Богородицы, величественных святых будто нависают над зрителем с просторных куполов, где их изобразила рука художника.
Живопись и книжная иллюстрация демонстрируют такую же величественную скованность. Скульптура же пришла в полный упадок, ярко раскрашенные переплетения резного орнамента заменили собой скульптурные изображения. Работы по золоту, серебру и эмали выполнялись с невиданным прежде совершенством. Ткани из Византии часто имели откровенно персидский узор. Впоследствии заметным стало и влияние ислама, с его полным запретом изображать телесные формы.
Музыка также стала громоздкой и многозначительной. В первые века христианства музыка была скорее энергичной и проникновенной, чем сложной, и происходила скорее из семитских, чем греческих источников. В позднеримскую эпоху светская музыка откровенно осуждалась. «Девушка-христианка,— говорил св. Иероним*,— не должна знать, что такое лира или флейта».
Пение псалмов с инструментальным сопровождением христиане переняли из иудейского богослужения, но у христиан оно свелось почти исключительно к песнопениям более или 'менее организованных хоров. Общепринятым было антифонное пение. Собравшаяся в храме паства исполняла гимны — в унисон, конечно же, поскольку пению по голосам в то время еще не научились. Пение в хоре было почти единственной отдушиной для подавляемых эмоций. Появилось великое множество духовных гимнов на греческом и латыни, некоторые из них сбереглись и до наших времен. Св. Григорий, этот великий церковный организатор, о котором мы еще будем говорить в следующей главе, в VI в. многое сделал и для установления канонов литургической музыки.
* Иероним (347—419) — христианский писатель и переводчик-полиглот; заново перевел Библию на лат. яз. с текста оригинала (так называемая «Vulgata»).
Глава двадцать девятая
ИСТОРИЯ АЗИИ ВО ВРЕМЯ УПАДКА ЗАПАДНОЙ И ВИЗАНТИЙСКОЙ ИМПЕРИЙ
1. Юстиниан Великий. 2. Сасанидская империя
в Персии. 3. Упадок Сирии при Сасанидах.
4. Первая весточка от ислама. 5. Зороастр и Мани.
6. Гуннские народы в Центральной Азии и Индии.
7. Династии Хань и Тан в Китае. 8. Интеллектуальные
особенности Китая. 9. Раннее китайское искусство.
10. Путешествия Сюань-Цзана

1
Европейские писатели со своей западнической предвзятостью склонны слишком преуменьшать мощь Восточной империи, которая сплотилась вокруг Константинополя. Эта империя воплощала в себе традицию более древнюю, чем римская. Начиная с VI в., ее официальным языком был принят греческий и стало ясно, что перед нами всего лишь номинальное ответвление Римской империи. В действительности это Греческая империя, о которой мечтал Геродот и которую основал Александр Великий.
Она называла сама себя «Римской», а свой народ — римлянами, «ромеями». И по сей день современный новогреческий язык иногда называют ромейским. Константин Великий не знал греческого, и Юстиниан говорил на нем с сильным акцентом. Но эти поверхностные явления не могут изменить того факта, что эта империя в своей сути была греческой, с прошлым в шесть столетий ко времени Константина Великого, и когда собственно Римская империя полностью развалилась за четыреста лет, эта греческая «Римская империя» простояла еще более одиннадцати веков — с 306 г., начала императорства Константина Великого, до 1453 г., когда Константинополь был взят турками-османами.
И пока на Западе происходило полное разложение общественной системы, на Востоке подобного развала не было. Города, большие и малые, процветали, наделы в деревнях старательно обрабатывались, продолжалась торговля. На протяжении многих веков Константинополь был крупнейшим и богатейшим городом мира.
Мы не станем тратить время на пересказ того, кто и когда правил этой империей, на имена и причуды императоров, на их преступления и интриги. Как и большинство монархов крупных государств, не они направляли движение своих империй, это империи увлекали их за собой. Мы уже говорили о Константине Великом (306—337), упоминали Феодосия Великого (379—395), которому удалось на непродолжительное время объединить прежнюю Римскую империю, а также о Юстиниане I (527—565). В дальнейшем мы еще будем говорить о византийском императоре Ираклии (610—641).
У Юстиниана, как и у Константина, возможно, текла в жилах славянская кровь. Он был человеком великого честолюбия и великих организаторских способностей. Ему повезло и в том, что он взял в жены женщину не меньших, если не больших дарований. В молодости будущая императрица Феодора была актрисой сомнительной репутации.
Но честолюбивые усилия императора Юстиниана восстановить былое величие Империи привели к тому, что он истощил налогами свои ресурсы. Как мы уже рассказывали, он отвоевал провинцию Африку у вандалов и большую честь Италии у готов. Он также вернул в состав Империи юг Испании. Юстиниан построил величественный и прекрасный храм святой Софии в Константинополе, основал университет и издал свод законов, так называемый кодекс Юстиниана. Этому следует противопоставить то, что он закрыл школы в Афинах.
В это время великая эпидемия чумы опустошала весь мир, и после его смерти возобновленная и расширенная его усилиями Империя лопнула, как мыльный пузырь. Большая часть его итальянских завоеваний была утрачена с нашествием лангобардов. Италия в те времена лежала в полном запустении. Летописцы лангобардов утверждают, что они пришли на пустовавшие земли. Авары и славяне двинулись из придунайских земель к Адриатике. Так славяне осели на землях Сербии, Хорватии и Далмации, став предками нынешних южных славян. Более того, началась упорная и изматывающая борьба Византии с Сасанидской империей.
Но прежде чем рассказать об этой борьбе, в которой персы были трижды близки к тому, чтобы взять Константинополь, и которая завершилась поражение персов у Ниневии (627), необходимо сжато обрисовать историю Персии с парфянских времен.
Мы уже не раз сравнивали краткие четыре столетия римского империализма и упорную живучесть империализма Междуречья
Тигра и Евфрата. Мы имели возможность бегло взглянуть на эллинизированные Бактрийскую и Селевкидскую монархии, которые на протяжении трех веков процветали в восточной половине покоренных Александром территорий, и рассказали, как в Месопотамии появились парфяне в последнем столетии до нашей эры. Мы описывали битву при Каррах и конец Красса. С этого момента и на протяжении двух с половиной веков на востоке правила парфянская династия Аршакидов, противостоящая Риму. Сирия и Армения оказались в приграничном положении; эти границы сдвигались то на запад, то на восток, по мере того как одна из сторон становилась сильнее.
В 226 г. в Персии произошло восстание, и Аршакидская династия уступила место более энергичной Сасанидской, представленной коренными персами. Первым из ее правителей был царь Ардашир I. В одном аспекте империя Ардашира представляла собой любопытную аналогию империи Константина Великого столетие спустя. Ардашир предпринял попытку консолидировать ее, установив религиозное единство, и сделал государственной древнюю персидскую религию Зороастра, к которой мы позднее еще вернемся.
Эта новая Сасанидская империя сразу же проявила агрессивный характер, и при Шапуре I (241—272), сыне и преемнике Ардашира, захватила Антиохию. Мы уже говорили, что император Валериан был тогда разгромлен персами (260) и взят в плен. Но возвращаясь после своего победоносного марша в Малую Азию, Шапур пал от руки Одената, арабского правителя Пальмиры — крупного торгового центра, расположенного в одном из оазисов Сирийской пустыни.
На непродолжительное время при Оденате и затем при его вдове Зенобии Пальмира превратилась во влиятельное государство, балансировавшее между двумя империями. В 272 г. его взял император Аврелиан, который в цепях увез Зенобию, чтобы отпраздновать свой триумф в Риме.
На протяжении всего этого времени война между Персией и Восточной Римской империей опустошала Малую Азию не меньше чумы. Этот период также был временем быстрого распространения христианства, которое первоначально преследовалось персидскими правителями. После христианизации Рима персидский монарх остался единственным «божественным» правителем на земле, и он видел в христианстве не более чем пропаганду своего византийского соперника. Константинополь привычно выступал в защиту христиан, а Персия — зороастрийцев. В договоре 422 г. одна империя согласилась терпимо относиться к зороастризму, а другая — к христианству.
В 484 г. от православной церкви откололись христиане Востока, сплотившись вокруг несторианской церкви, которая, как мы уже отмечали, посылала своих миссионеров по всем уголкам Центральной и Восточной Азии. Это отделение от Европы, освободившее епископов Востока от власти византийских патриархов, сняло с несторианской церкви подозрения в политической неблагонадежности и послужило причиной абсолютной толерантности к христианству в Персии.
При Хосрове I (531—579) наступил последний период мощи Сасанидской империи.
Хосров был современником Юстиниана, и его правление было вполне сопоставимо с правлением константинопольского императора. Хосров провел налоговую реформу, восстановил ортодоксальный зороастризм, расширил границы своей державы в Южную Аравию (Йемен), которую избавил от правления эфиопских христиан, продвинул свои северные границы в Западный Туркестан и провел несколько войн с Юстинианом. Слава о нем как о просвещенном монархе была так велика, что когда Юстиниан закрыл философские школы в Афинах, последние греческие философы нашли себе пристанище при его дворе. Они хотели найти в нем царя-философа; эту иллюзию в свое время питали Конфуций и Платон. Однако атмосфера ортодоксального зороастризма пришлась этим философам еще меньше по вкусу, чем ортодоксального христианства, и в 549 г. Хосров милостиво позволил им вернуться в Грецию, оговорив особым пунктом в своем договоре с Юстинианом, чтобы их не преследовали ни за их языческую философию, ни за их временное увлечение Персией.
Именно в связи с Хосровом мы узнаем, что в Центральной Азии появился новый гуннский народ, тюрки, которые сначала вступили в союз с ним, а затем с Константинополем.
Хосрова II (591—628), внука Хосрова I, ожидали самые невероятные колебания фортуны. В самом начале своего правления он добился удивительных успехов в борьбе против Византийской империи. Трижды (в 608, 615 и 626 гг.) его войска доходили до Халкидона, от которого рукой подать до Константинополя. Он занял Антиохию, Дамаск и Иерусалим (614) и из Иерусалима увез в свою столицу Ктесифон крест, о котором говорили, что это был подлинный крест, на котором распяли Иисуса. Хотя существует версия, что тот же или еще один из подлинных крестов был уже перевезен в Рим.
В 619 г. Хосров II захватил Египет. Этому победному шествию положил конец император Ираклий (610), который принялся восстанавливать подорванную военную мощь Константинополя. Какое-то время Ираклий избегал решительного сражения, накапливая мощь. Он вышел на поле боя в 623 г., когда уже чувствовал, что ему по силам справиться с персами. Персы дали несколько неудачных сражений, кульминацией которых стала битва при Ниневии (627). Но ни у одной из сторон не хватало сил, чтобы окончательно сокрушить противника.
В 628 г. Хосров II был низложен и убит своим сыном Кавадом. Спустя год две истощенные империи были вынуждены примириться, вернувшись к своим старым границам. Персы возвратили крест Ираклию, который с пышными церемониями восстановил его на прежнем месте в Иерусалиме.
Вот так выглядят основные события в истории соседних Персидской и Византийской империй. Что для нас более интересно, хотя и не так просто поддается изложению,— это те перемены, которые происходили в жизни широких масс населения этих великих империй в то время. Автору удалось найти немного описаний великой чумы, которая опустошала мир во II—IV вв. н. э. Несомненно, эти эпидемии резко уменьшали численность населения и серьезно расшатывали общественный порядок — как нам известно, это произошло с Римской и Китайской империями.
Сэр Марк Сайке оставил нам «Последнее наследие калифа» — живописное описание жизни Ближнего Востока того периода, который мы рассматриваем. Рассказывая о первых веках нашей эры, он пишет: «Несмотря на самую отвратительную тиранию пьяниц, самодуров, сумасшедших, дикарей и покинутых женщин, которые время от времени держали в своих руках бразды правления, многолюдное население Месопотамии и Сирии продолжало процветать. Огромные каналы и дамбы поддерживались в порядке, торговля и архитектура процветали, несмотря на частые нашествия враждебных армий и постоянную смену правителей. Приход армии неприятеля иногда воспринимался с удовлетворением, если была уверенность в его победе и в том, что поставки для его армии будут оплачены.
Но набеги с севера**, по всей видимости, были смертоносны. Поселянам в таком случае приходилось укрываться за городскими стенами, откуда они могли наблюдать дым пожарищ, который говорил о разрушении и ущербе, причиненном кочевниками. До тех пор, однако, пока в неприкосновенности оставались каналы (они строились, конечно же, с максимальным тщанием и прочностью), кочевники не могли нанести непоправимого ущерба...
В Армении и Понте условия жизни были совершенно противоположны. Это были горные районы, населенные свирепыми племенами, возглавляемыми влиятельной местной знатью под властью царя, чья власть была неоспорима, в то время как в долинах и на равнинах миролюбивый земледелец предоставлял им необходимые экономические ресурсы...
Сайке М. (1879—1919) — английский дипломат и путешественник
** Туранцев из Туркестана или аваров с Кавказа.
Киликия и Каппадокия были полностью подчинены греческому влиянию, с многочисленными богатыми и высоко цивилизованными городами, также располагавшими и значительным торговым флотом. Проход от Киликии к Геллеспонту и все Средиземноморское побережье были усеяны богатыми городами и греческими колониями, космополитичными по духу и языку, со всеми теми местными амбициями, которые так присущи греческому характеру. Греческое влияние распространялось от Карий к Босфору и вдоль побережья вплоть до Синопа на Черном море, где постепенно сходило на нет.
Сирия представляла собой причудливый, словно лоскутное одеяло, узор княжеств и городов-государств, начиная с почти варварских государств Каркемиша и Эдессы (Урфа) на севере. На юг от них находился Гиераполь, с огромными храмами и жрецами-правителями. Ближе к берегу более плотное население теснилось вокруг независимых городов Антиохии, Апамеи и Эмесы (Хомс).
В это же время среди пустыни великий торговый город Пальмира поражал всех богатствами и величием, оставаясь нейтральным местом торговли Парфии и Рима. Между Ливаном и Анти-ливаном мы обнаруживаем в самой вершине своей славы Гелио-поль (Баальбек), сохранившиеся руины которого даже теперь вызывают наше восхищение... Мы видим чудесные города Герасу и Филадельфию (Амман), которые связывались крепкими мощеными дорогами, а воду к ним подводили гигантские акведуки...
Сирия по-прежнему настолько богата остатками этого времени, что совершенно несложно представить, как выглядела эта цивилизация. Искусства Греции, завезенные уже давно, развились в непомерное величие, подавлявшее чернь. Богатство отделки, непомерность трат, нарочитость богатства — все это говорит о вкусах сластолюбивых и артистичных семитов.
Вокруг больших городов сельское население, должно быть, жило примерно той же жизнью, что и в наши дни, в глинобитных хижинах или домах из кирпича-сырца. На отдаленных пастбищах бедуины приглядывали за своими стадами в полной свободе, подчиняясь только набатейским царям (их столицей была Петра) из своего же собственного народа, или служили проводниками и охранниками торговых караванов.
А за пределами земель пастухов лежала выжженная пустыня, служившая непроницаемой преградой в обороне Парфянской империи, где за Евфратом расположились великие города Ктесифон, Селевкия, Хатра, Нисибин, Харран и сотни других, чьи имена теперь забыты. Население этих крупных городов зависело от огромных зерновых богатств Месопотамии, щедро орошаемой в те времена каналами. Давно миновало величие Вавилона и Ассирии, наследники Персии и Македонии уступили место Парфии, но люди

<<

стр. 2
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

>>