<<

стр. 4
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Нам следует помнить, что общее количество убитых во время террора достигло нескольких тысяч, и среди этих тысяч наверняка было большое число активных противников Республики, которых она, в соответствии со всеми стандартами того времени, должна была уничтожить. Среди них были такие предатели и вредители, как Филипп, герцог Орлеанский из Патс-Руаяля, проголосовавший за казнь Людовика XVI. Британские генералы сгубили больше человеческих жизней в первые дни так называемого наступления у Соммы в июле 1916 г., чем погибло за весь период Французской революции от ее начала и до конца.
Пока во Франции царил террор, в Британии и Америке было казнено намного больше людей за различные преступления против собственности, часто преступления вполне тривиальные, чем было приговорено к смертной казни Революционным трибуналом за измену государству. Конечно, это были простые люди, но они, по-своему, тоже жестоко пострадали. В 1789 г. в Массачусетсе была казнена через повешение девушка за то, что силой отобрала шляпку, туфли и пряжки у другой девушки, которую она встретила на улице.
Филантроп Говард (ок. 1773 г.) обнаружил, что в английских тюрьмах содержалось довольно много совершенно невиновных людей, которых судили и оправдали, но которые были не в состоянии заплатить вознаграждение тюремщику. И тюрьмы эти были заведениями грязными, над ними не было эффективного контроля. В ганноверских владениях Его Британского Величества короля Георга III все еще применялись пытки. Применялись они и во Франции, пока не было создано Национальное собрание. Подобные вещи являются характерными для той эпохи.
Нет письменных свидетельств, что французские революционеры кого-то намеренно подвергали пыткам во время террора. Несколько сотен французских дворян попали в яму, которую они сами вырыли для других. Это было трагично, но по масштабам всемирной истории это не было большой трагедией. Простой человек во Франции был более свободным, лучше обеспеченным материально и более счастливым во время «террора», чем в 1787 году.
История Республики после лета 1794 г. превращается в запутанную историю политических групп, стремившихся к самым разным политическим целям — от радикальной республики до роялистской реакции. У них было общее желание выработать какое-то четкое рабочее соглашение, даже ценой значительных уступок. Имела место серия восстаний якобинцев и роялистов — похоже, в Париже тогда существовал целый класс, как сказали бы сегодня, хулиганов, всегда готовых принять участие в стычках и грабежах на чьей угодно стороне. Тем не менее Конвент сформировал правительство — Директорию в составе пяти человек,— которое консолидировало Францию на пять лет. Последнее наиболее серьезное восстание, вспыхнувшее в октябре 1795 г., было решительно и умело подавлено перспективным молодым генералом Наполеоном Бонапартом.
Директория достигла крупных военных успехов за границей, но во внутренних делах не проявила необходимого творческого подхода. Ее члены были слишком озабочены выгодой и престижем кабинета в выработке системы, которая должна была прийти им на смену, и слишком корыстны, чтобы справиться с задачей финансовой и экономической перестройки, которую требовало состояние Франции. Достаточно упомянуть лишь два имени: Карно, который был честным республиканцем, и Баррас, который был известным мошенником. Их пятилетнее правление явилось своеобразной прелюдией к этой истории больших перемен. Они воспринимали происходящее реалистически. Пропагандистское усердие привело французские армии в Голландию, Бельгию, Швейцарию, Южную Германию и Северную Италию. Повсеместно изгоняли королей и учреждали республики.
Но пропагандистское рвение, которое побуждало Директорию к действиям, не могло помешать присвоению богатств освобожденных народов для облегчения финансового бремени французского правительства. Эти войны все меньше становились священными войнами за свободу и все больше уподоблялись агрессивным войнам, которые вел прежний режим. Последней характерной чертой великой монархии, от которой должна была избавиться Франция, была ее внешняя политика. При Директории она оставалась все такой же агрессивно-активной, будто никакой революции и не было.
13
Спад этого революционного прилива, прилива, который создал великую Американскую республику и угрожал поглотить все европейские монархии, был уже не за горами. Это выглядело так, будто нечто огромное вырвалось из глубин серой повседневности, сделало гигантское усилие и на некоторое время выдохлось. Это усилие смело много устаревшего и плохого, но много плохого и несправедливого все же осталось. Оно решило много проблем, но стремление к братству и справедливому миропорядку столкнулось с еще более серьезными проблемами, существование которых только обнаружилось.
Ушли в прошлое некоторые привилегии, многие социальные тирании, в основном было покончено с религиозными преследованиями. Когда эти черты прежнего режима исчезли, показалось, будто они и не имели никогда особого значения. А имело значение то, что, несмотря на завоевание права голоса и расширение этого права, несмотря на страстные протесты и огромные усилия, простые люди все еще не были свободными и не пользовались равным правом быть счастливыми. Те большие надежды и дух нового мира, которые принесла революция, остались нереализованными.
Однако эта волна революции смогла осуществить многое из того, что было тщательно продумано до ее прихода. И спад революционного прилива начался не из-за отсутствия движущей силы, а из-за отсутствия хорошо продуманных и завершенных идей. Многие явления, угнетавшие человечество, были уничтожены навсегда. Но теперь, когда эти явления стали частью прошлого, обнаружилось, насколько неготовыми были люди к тем созидательным возможностям, которые у них появились в результате устранения этих явлений. Кроме того, периоды революций есть периоды действия; в эти периоды люди собирают урожай идей, выросший во время промежуточной фазы, и оставляют убранные поля для нового сезона роста — они не могут внезапно дать созревшие новые идеи для решения непредвиденных проблем.
Уход с исторической сцены короля и господина, священника и инквизитора, землевладельца, сборщика податей и надсмотрщика впервые в истории оставил массы людей лицом к лицу с определенными базовыми аспектами социальной структуры и общественных отношений, которые ранее они воспринимали как должное и о необходимости тщательного анализа которых они никогда не догадывались.
Институты, существование которых, казалось, было обусловлено самой природой вещей, явления, вроде бы столь же неотвратимые, как рассвет или приход весны, оказались искусствен-
ными, контролируемыми (несмотря на свою ошеломляющую сложность), и теперь — когда старые порядки были упразднены и уничтожены — возникла срочная необходимость этими институтами и явлениями управлять. Новый порядок столкнулся с тремя проблемами, к решению которых он оказался совершенно не готов: частная собственность, деньги и международные отношения.
Давайте подробно рассмотрим эти три проблемы и зададимся вопросом: что они собой представляют и как они появились в нашей жизни?
Идея собственности возникает из воинственных инстинктов биологических видов. Задолго до того, как люди стали людьми, их предок, человекообразная обезьяна, уже был собственником. Примитивная собственность — это то, за что всегда будет сражаться дикое животное. Собака и ее кость, тигрица и ее логово, ревущий олень и его стадо — вот яркие и простые примеры собственности. Трудно представить себе более бессмысленный термин в социологии, чем термин «примитивный коммунизм». Древний человек из родового племени раннего палеолита отстаивал свое право собственности на своих жен, дочерей, орудия, на видимый им окружающий мир. Если в видимый им окружающий мир вторгался чужой человек, то он дрался с ним и если мог,— убивал его.
У первобытного дикаря и современного необразованного человека — ибо следует помнить, что современного человека и примитивного дикаря разделяют всего лишь четыреста поколений — нет ограничений на сферу собственности. Твоим может стать все, что ты можешь добыть в борьбе: женщины, пленники, пойманное животное, лесная поляна, каменоломня и т. д. По мере того как общество увеличивалось и появилось подобие законов, ограничивающих междоусобную борьбу, люди выработали грубые и действенные методы регулирования права собственности.
Человек мог владеть тем, на что он первым предъявил право, что он первым захватил или изготовил. Считалось вполне естественным, что должник, неспособный вернуть долг, становился собственностью кредитора. Таким же естественным считалось то, что после заявления прав на участок земли человек может взимать плату с любого, кто захочет этим участком воспользоваться. Далеко не сразу, по мере того, как люди стали открывать для себя преимущества организованной жизни, пришло понимание того, что неограниченная собственность на что-либо является источником многих проблем.
Теперь уже трудно проследить социальные конфликты ранних цивилизаций, однако рассказанная нами история Римской республики демонстрирует, как общество медленно приходило к пониманию того, что проблема долгов может стать источником конфликтных ситуаций в обществе и поэтому существовавшая долговая система должна быть отвергнута, что неограниченная собственность на землю тоже является источником социальных проблем. Мы видим, что в поздней Вавилонии право на владение рабами было жестко ограничено. И наконец, в учении великого революционера. Иисуса из Назарета, содержится прежде не слыхан-
ная атака на собственность. Он говорил, что легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому попасть в Царство Небесное.
Непрерывная и упорная критика крупной собственности велась повсеместно в течение последних двадцати пяти или тридцати веков. Через девятнадцать столетий после Иисуса из Назарета мы видим, как весь христианский мир убедили в том, что человек может вообще обходиться без собственности. В этом отношении в общественном сознании произошел переворот. Кроме того, идея о том, что «человек может делать со своей личной собственностью все, что угодно», явно подверглась значительному пересмотру относительно некоторых типов собственности.
Но мир конца XVIII столетия пребывал лишь на стадии постановки этого вопроса. Одним из первоначальных побуждений было стремление защитить собственность от жадности и расточительности королей и посягательств высокопоставленных авантюристов. Революция была начата именно в защиту частной собственности. Но ее уравнительные лозунги привели к критике той самой частной собственности, в защиту которой эта революция началась. Как люди могут быть свободными и равными, если многим из них негде приютиться и нечего есть, а богатые перестанут кормить их и предоставлять им жилище, если те не будут на них трудиться? Понятно, что беднота протестовала, иногда доходя в своих протестах до крайностей.
Ответом якобинцев на эту проблему было «распределение». Они хотели сделать собственность всеобщей. Пытаясь прийти к той же самой цели иным путем, они, в своем XVIII в., уже были социалистами, или, скорее, коммунистами,— которые хотели «отменить» частную собственность вообще. Вся собственность должна была принадлежать государству.
Только в XIX столетии люди начали понимать, что собственность является не простой однородной величиной, а огромным комплексом, состоящим из различных типов собственности, отличающихся по своей значимости и общественной важности, что многие вещи (например, человеческое тело, достижения артиста, одежда, зубные щетки) являются, в своей основе, неискоренимо личной собственностью и что существует большое число объектов — например железные дороги, заводское оборудование, здания, парки, прогулочные катера,— из которых каждый требует очень тщательного рассмотрения для определения того, в каких пределах и с какими ограничениями он может быть передан в частную собственность, а также насколько эффективно его можно использовать в общественном секторе, где им будет управлять государство, сдавая этот объект для пользования в общественных интересах.
Столь же неопределенными, как и представления людей о собственности, были их представления о денежном обороте. В этом отношении как Американская, так и Французская республики столкнулись с серьезными проблемами. Здесь мы тоже имеем дело с очень сложным явлением, представляющим собой запутанный узел обычаев, условностей, законов и ментальных привычек, который порождает проблемы, не поддающиеся простым решениям, в то время как решение этих проблем является жизненно важным для человеческого общества.
Действенность вознаграждения, которое человек получает за один день своей работы, имеет, несомненно, важнейшее значение для работы социального механизма. В человеческой истории рост доверия к драгоценным металлам и монетам постепенно превратился в почти повсеместную уверенность в надежных деньгах, имеющих везде покупательную способность. Едва установившись, эта уверенность была подвергнута серьезным испытаниям действиями правительств, девальвировавших деньги и вводивших бумажные облигации вместо настоящих металлических монет. Как только происходили какие-либо серьезные политические и социальные сдвиги, механизм денежного обращения начинал работать напряженно и с перебоями.
Соединенные Штаты и Французская республика с самого своего начала столкнулись с финансовыми затруднениями. Оба правительства занимали деньги и выпускали бумажные облигации для погашения процентов, больших, чем они могли себе позволить. Обе революции привели к бесконтрольным государственным расходам и займам, с одной стороны, и к фактическому уменьшению налогооблагаемого национального богатства в результате прекращения производства и работ в сельском хозяйстве—с другой. Оба правительства, будучи не в состоянии расплачиваться золотом, прибегли к выпуску бумажных денег, обещая в качестве их обеспечения целинные земли (в Америке) или недавно конфискованные церковные земли (Франция).
В обоих случаях объем выпущенных бумажных денег значительно превышал уровень доверия людей к новым видам их обеспечения. Золото было изъято из обращения и припрятано различными хитрецами или же уходило за границу для оплаты импорта; и люди были вынуждены пользоваться вместо монет различными купюрами и банкнотами неопределенной и постоянно убывающей ценности.
Несмотря на сложную природу денег, их практическое воздействие и общественные функции, которые они призваны выполнять, можно вкратце объяснить простым и понятным способом. Деньги, которые человек получает за свою работу (умственную или физическую) или от продажи имеющей какую-либо потребительскую ценность собственности, должны в конечном счете обладать способностью приобретать ему для личного поль-
зования эквивалентное количество потребительских товаров. (Выражение «потребительские товары» надо понимать в самом широком смысле, как включающее в себя даже такие вещи, как путешествие, лекция, театральное представление, предоставление жилья за деньги, медицинские услуги и т. п.) Когда каждый член общества уверен в этом, а также в том, что деньги не утратят своей покупательной способности, тогда денежное обращение — и распределение товаров посредством торговли — находится в здоровом и удовлетворительном состоянии. В такой и только в такой ситуации люди будут работать с воодушевлением.
В современной войне взрыв одного крупного снаряда, даже если он не попадает в цель, уничтожает такое количество труда и материалов, приблизительным эквивалентом которого является уютный домик или стоимость отпуска длиной в год для одного человека. Если же снаряд попадает в цель, то к сокращению количества потребительских товаров следует прибавить еще и разрушение того объекта, в который попадает снаряд. Каждый снаряд, разрывавшийся во время мировой войны, понемногу уменьшал покупательную способность каждой валюты во всех уголках мира. Если же в период падения производства потребительских товаров происходит еще и рост объема денежной массы,— а это почти всегда необходимо для нужд революционных или находящихся в состоянии войны правительств,— то рост цен и падение ценности денег, выплаченных в виде зарплаты, будут еще более интенсивными.
К тому же правительства, находящиеся в столь стесненных обстоятельствах, обычно прибегают к денежным займам — иными словами, выпускают ценные бумаги, обеспеченные желанием и способностью всего общества платить налоги.
Конечным следствием полностью деморализованных денег будет прекращение всех работ и всей торговли, которые нельзя перевести на оплату натурой или по бартеру. Люди будут согласны работать только за еду, одежду, жилище и за оплату натурой. Немедленным следствием частичной деморализации денег являются рост цен и возрастание степени риска при торговых операциях; рабочие становятся подозрительными и раздражительными. В подобных обстоятельствах человек предприимчивый желает избавиться от денег как можно быстрее; за свой товар он требует максимума и снова покупает товар как можно быстрее, чтобы избавиться от этой бренной субстанции — бумажных денег. Все, кто имеет фиксированный доход и денежные сбережения, терпят убытки в результате роста цен, а те, кто живет на одну зарплату, начинают, с растущим негодованием, замечать, что реальная ценность их зарплаты постоянно снижается.
Большинство финансистов и спекулянтов того времени играли роль прибрежных грабителей потерпевших крушение судов —
никакого явного злого умысла здесь не было, зато была абсолютная уверенность в собственной правоте при полном одобрении сообщников. Целью каждого умного человека было накопить максимальное количество имеющего потребительскую ценность богатства, а потом — и только потом — приступить к какой-то деятельности по обеспечению политической стабильности, которая с выгодой гарантирует ему право собственности на эти накопления. Таковы были характерные черты неблагоприятной экономической атмосферы: подозрительность, лихорадочность, жадность и спекуляции...
В третей области, относительно которой у революции не было сформировавшихся идей,— в области международных отношений — суждено было произойти событиям, которые, во взаимодействии с финансовыми и экономическими неурядицам и смутой и неразберихой, озабоченностью людей обескураживающей неустойчивостью их частной собственности и денежных сбережений и доходов, привели к катастрофическим результатам.
Не успев родиться, республика начала воевать. В течение некоторого времени новобранцы воевали с прежде невиданным патриотизмом и энтузиазмом. Но так не могло продолжаться долго. Директория обнаружила, что руководит страной-агрессором, терпящей невыносимую нужду и лишения дома, но обладающей захваченными в ходе военных действий зарубежными территориями, где было много ощутимого богатства, а также материальных и финансовых ресурсов.
На захваченные территории Франция пришла как освободительница, как учитель республиканизма для всего человечества. Голландия и Бельгия стали Батавской республикой, Генуя со всей Ривьерой — Лигурийской республикой. Северная Италия — Цезальпинской республикой, Швейцария была переименована в Гельветическую республику, Рим и Неаполь были провозглашены республиками. Сплоченные вокруг Франции, эти республики задумывались как созвездие свободы, идущее в авангарде всего человечества. Такова была идеальная сторона. А в это же самое время французское правительство, а также отдельные французские частные лица во взаимодействии с правительством занимались опустошительной эксплуатацией ресурсов этих освобожденных стран.
Таким образом, через десять лет после созыва Генеральных штатов новая Франция начала приобретать черты Франции старой. Она более энергична, более деятельна; она носит простую шапку свободы вместо короны; у нее новая армия — но дезорганизованный флот; у нее появились новые богачи вместо богачей прежних, новое крестьянство, работающее даже тяжелее, чем прежде, и платящее больше налогов; у нее новая внешняя политика, поразительно напоминающая осужденную и отвергнутую старую... Но золотой век уже закончился.

Глава тридцать шестая
КАРЬЕРА НАПОЛЕОНА БОНАПАРТА
1. Семья Бонапарта на Корсике.
2. Бонапарт — генерал Республики.
3. Наполеон, первый консул, 1799—1804 гг.
4. Наполеон I, император, 1804—1814 гг. 5. Сто дней.
6. Карта Европы в 1815 году. 7. Стиль ампир

1
И вот мы подошли к одной из самых ярких личностей современной истории, личности авантюриста и завоевателя, жизнь которого с необычайной выразительностью демонстрирует универсальный конфликт между эгоизмом, тщеславием, личными амбициями и более слабыми и неопределенными заботами об общем благе. На фоне смятения, невзгод и надежд, на фоне воюющих и прилагающих огромные усилия Франции и Европы, на фоне этого предвещающего бурю ужасного рассвета появляется этот зловещий маленький архаический персонаж, жесткий, крепко сбитый, способный, беспринципный, подражательный и опрятно вульгарный.
Наполеон родился в 1769 г. на полуварварском тогда острове Корсика. Его довольно прозаический отец-юрист был сначала корсиканским патриотом, выступавшим против Французской монархии, старавшейся подчинить Корсику, а затем перешел на сторону завоевателя. Его мать происходила из более крепкой Породы людей: она была страстной патриоткой, женщиной сильной и властной. (Она секла розгами своих сыновей; как-то она высекла Наполеона, когда ему было уже шестнадцать.)
У него были многочисленные братья и сестры, и его семья настойчиво преследовала французские власти требованиями вознаграждений и работы. За исключением Наполеона, это была самая обычная «голодная» семья. Умный, страстный и властный Наполеон унаследовал от своей матери романтический корсиканский патриотизм.
Под патронажем французского губернатора Корсики он получил образование сначала в военной школе в Бриенне, а затем в военной школе в Париже, откуда пошел служить в артиллерию в 1785 г. Юноша проявил недюжинные способности в математике и истории, у него была феноменальная память, он вел обширные записные книжки, которые сохранились до наших дней. Эти записные книжки не свидетельствуют о каком-то исключительном интеллекте, они содержат выписки из оригинальных сочинений — о самоубийстве и на другие, присущие подростковому возрасту, темы.
Наполеон рано попал под магическое влияние Руссо, развил в себе чувствительность и презрение к соблазнам цивилизации. В 1786 г. он написал памфлет против швейцарского пастора, который подверг нападкам Руссо. Он мечтал о независимой Корсике, свободной от французов. Благодаря революции он стал пламенным республиканцем и сторонником нового французского режима на Корсике. В течение нескольких лет, вплоть до падения Робеспьера, он оставался якобинцем.
Вскоре Наполеон заработал репутацию полезного и способного офицера, а с помощью младшего брата Робеспьера он получил свою первую возможность отличиться в Тулоне. Роялисты сдачи Тулон британцам и испанцам, и флот коалиции занял его гавань. Бонапарту поручили командовать артиллерией, и под его руководством французы вынудили союзников покинуть порт и город.
Он был назначен командующим артиллерией в Италии, однако не успел приступить к своим обязанностям, ибо за смертью Робеспьера могла последовать его собственная: его взяли под арест как якобинца, и некоторое время ему угрожала гильотина. Эта угроза миновала. Он был задействован как командующий артиллерией во время неудавшегося рейда на Корсику, а затем вернулся в Париж (1795 г.), представляя собой довольно жалкое зрелище.
Мадам Жюно в своих «Мемуарах» пишет, что в то время у него было худое лицо и неряшливый внешний вид. «Его плохо причесанные и плохо ухоженные волосы ниспадали на его серую шинель», перчаток он не носил, а сапоги его были плохо смазаны.
Это было время упадка и реакции после жестокостей якобинской диктатуры. В Париже звезда Свободы меркла перед «Меркурием, Марсом и Венерой» — финансами, униформой и социальным шармом. Лучшие из простых людей были в войсках, далеко за пределами Франции. Мы уже упоминали о последнем восстании роялистов в 1795 г. Наполеону посчастливилось быть
в это время в Париже, и с началом этого восстания у него появилась вторая возможность отличиться. Он спас Республику, которой теперь управляла Директория.
Его способности произвели огромное впечатление на Карно, наиболее честного из членов Директории. Более того, Наполеон женился на хорошенькой молодой вдове — мадам Жозефине де Богарне, которая имела большое влияние на Барраса. Возможно, оба этих фактора помогли ему стать командующим в Италии.
Мы не имеем здесь возможности рассказать о его великолепных кампаниях в Италии (1796—1797), но пару слов о том настроении, с которым осуществлялось это вторжение в Италию, мы сказать обязаны, потому что оно ярко иллюстрирует двуличие Франции и Наполеона и то, как революционный идеализм постепенно уступал место практическим потребностям.
Бонапарт заявил итальянцам, что французы пришли освободить их от цепей — и это было правдой! Наполеон докладывал Директории: «В этой стране мы соберем 20 000 000 франков в виде контрибуции и конфискаций; это одна из самых богатых стран в мире». Своим солдатам он заявил: «Вы голодны, вы почти раздеты... Я веду вас в плодороднейшую равнину мира. Там вы найдете большие города, богатые провинции, честь, славу, богатства...»
Все мы имеем такую смешанную природу; однако эти пассажи, написанные молодым человеком двадцати семи лет, свидетельствуют о том, что налет возвышенного идеализма стерся у него в необычайно раннем возрасте.
Его успех в Италии был впечатляющим и полным. Он хотел пойти на Италию, потому что это была крайне привлекательная задача; он поставил под угрозу свое положение в армии, отказавшись взять на себя скучные обязанности по руководству операцией против повстанцев в Вандее.
Наполеон был большим поклонником «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха, а также римской истории, и его крайне активное воображение было занято мечтами о возрождении восточных завоеваний Римской империи. Он убрал со своего пути Венецианскую республику, разделив ее между Францией и Австрией, оставив за Францией Ионические острова и венецианский флот. Это мирное соглашение, Кампоформийский мир, оказалось неудачной сделкой для обеих сторон.
Молодая республика Франция содействовала уничтожению республики древней — Наполеон настоял на своей точке зрения вопреки сильным протестам во Франции — и Австрия получила Венецию, где в 1918 г. ей суждено было истечь кровью. Существовали также секретные статьи договора, согласно которым как Франция, так и Австрия должны были спустя некоторое время завладеть южногерманскими территориями. Но ум Наполеона
был занят не только натиском Рима в восточном направлении. Это была страна Цезаря — и Цезарь оказался плохим примером для удачливого генерала не очень стабильной республики.
Цезарь вернулся в Рим из Галлии героем и завоевателем. Его подражатель должен был вернуться из Египта и Индии — Египет и Индия должны были стать его Галлией. Предвестники провала были налицо. Путь в Египет и Индию лежал через море, а британцы, несмотря на два недавних матросских бунта, были сильнее на море, чем французы. Более того, Египет был частью Турецкой империи, в те дни далеко не последней державы. Тем не менее Наполеон убедил Директорию, ослепленную его итальянскими подвигами, дать ему разрешение на поход. Армада отправилась из Тулона в мае 1798 г., захватила Мальту, удачно избежала встречи с британским флотом и прибыла в Александрию. Он быстро выгрузил на берег свои войска и в результате битвы у подножия пирамид стал хозяином Египта.
Основные силы британского флота находились в то время в Атлантике у порта Кадис, однако адмирал отобрал соединение из своих лучших кораблей под командованием вице-адмирала Нельсона — такого же военного гения на море, как и Наполеон на суше — для того, чтобы найти французскую флотилию и вступить с ней в бой. В течение некоторого времени попытки Нельсона найти французский флот были тщетными; наконец вечером 1 августа он обнаружил его на якорной стоянке в Абукирском заливе. Он застал французов врасплох; многие были на берегу, а на флагманском корабле происходило совещание. У него не было морских карт, поэтому входить на мелководье в сумерках было небезопасно.
Французский адмирал посчитал, что противник не начнет атаку раньше, чем утром, и поэтому не спешил с возвращением своих людей на корабли, пока не стало слишком поздно. Нельсон тем не менее нанес удар сразу — вопреки советам некоторых своих капитанов. Только один корабль сел на мель и, таким образом, обозначил мелкое место для остального флота. Нельсон начал атаку в два ряда кораблей на закате, и французы оказались между двух огней. Сражение началось, когда уже стемнело; бой грохотал и гремел в ночной темноте, которая вскоре осветилась пламенем пылающих французских кораблей, а затем — взрывом французского флагманского корабля «Орион»... До полуночи сражение на Ниле закончилось, флот Наполеона был уничтожен, а сам Наполеон отрезан от Франции.
Эта египетская экспедиция была, пожалуй, самой безрассудной военной операцией, которую знала история. Наполеон был вынужден остаться в Египте в тот момент, когда турки уже начали концентрировать против него свои силы, а в его армии нача
лась эпидемия чумы. Несмотря на это, он продолжал воплощать свои восточные планы. Он одержал победу под Яффой и, не имея достаточного количества провианта, приказал убить всех пленных. Затем он попытался овладеть Акрой, где против него была использована его же осадная артиллерия, захваченная на море британцами. Потерпев неудачу, он возвратился в Египет, где одержат блестящую победу над турецкими войсками при Абукире, а затем бросил свою армию — она продержалась до 1801 г., когда сдалась англичанам — и тайком пробрался во Францию (1799 г.), едва избежав пленения британским крейсером у берегов Сицилии.
Этого провала было достаточно, чтобы дискредитировать любого генерала,— если бы об этом провале было что-либо известно. Но те же самые британские военные корабли, которые чуть было не взяли в плен Наполеона, помогли ему тем, что лишали французский народ возможности узнать правду о ситуации в Египте. Он мог цветисто разглагольствовать о битве при Абукире и скрыть неудачу при Акре. Именно тогда дела у Франции шли не очень хорошо. В различных регионах она потерпела несколько военных поражений; значительная часть Италии — Италии, завоеванной Бонапартом,— была утрачена, и это заставило людей вспомнить о нем как о единственном и естественном спасителе в данной ситуации.
Кроме того, процветало казнокрадство, и кое-что в этом отношении стало достоянием общественности — Франция переживала очередной финансовый скандал. Наполеон казнокрадом не был, а общество пребывало в том состоянии моральной усталости, когда возникает потребность в сильной и честной личности, гениальном кудеснике-целителе, который сделает все для всех. Люди убедили себя, что этот производящий благоприятное впечатление молодой человек с жестким выражением лица, который чудесным образом так вовремя вернулся из Египта, и есть та необходимая им сильная и честная личность — новый Вашингтон.
Думая скорее о Юлии Цезаре, чем о Вашингтоне, Наполеон откликнулся на потребность своего времени. Был разработан и осуществлен тщательно спланированный заговор с целью замены Директории тремя консулами — могло показаться, что римская история была в то время повальным увлечением,— из которых главным должен был стать Наполеон.
История реализации этого заговора является слишком сложной, чтобы уделить ей место в нашей книге: имел место разгон нижней палаты (Совета пятисот) в стиле Кромвеля, и именно в этом деле Наполеон утратил присутствие духа. Депутаты кричали на него, и он явно был напуган. Он чуть не упал в обморок, запинался и вообще не мог говорить, но положение спас его брат Люсьен, который впустил солдат и разогнан Совет. Этот небольшой сбой не повлиял на окончательный успех плана. В Люксембургском дворце обосновались три консула со специальными полномочиями для пересмотра конституции.
Вновь обретя самонадеянность и будучи уверенным в поддержке народа, Наполеон круто обошелся со своими коллегами по консульству. Была разработана конституция, в соответствии с которой главное исполнительное должностное лицо следовало называть первым консулом. Первый консул имел огромные полномочия. Понятно, что им должен был стать Наполеон — так было записано прямо в конституции. По истечении десяти лет первый консул подлежал переизбранию или замене. Ему должен был помогать Государственный совет, который он же и назначал. Государственный совет должен был инициировать законы и направлять свои предложения в два органа — Законодательный корпус (который мог голосовать, но не обсуждать) и Трибунат (который мог обсуждать, но не голосовать).
Эти два органа комплектовались сенатом, который назначали консулы, путем отбора кандидатов из особой общественной прослойки, «выдающихся людей Франции», которых избирали «выдающиеся люди департаментов», которые, в свою очередь, избирались «выдающимися людьми коммун», которых избирали обычные избиратели. Право голоса при избрании «выдающихся людей коммуны» было всеобщим. Это был единственный «пережиток» демократии в этой ошеломляющей пирамиде.
Новая конституция в основном была совместным творением почтенного философа Сийеса, который был одним из трех консулов, и Бонапарта. А Франция настолько устала от бед и забот, настолько уверены были люди в достоинствах и способностях этого посланного, казалось, самой судьбой человека, что когда в начале XIX в. эта конституция была представлена на общенациональное голосование, то она прошла 3011 007 голосами «за» при 1562 голосах «против». Франция всецело вверила себя Бонапарту и приготовилась быть спокойной, счастливой и победоносной.
Это, вне всякого сомнения, была историческая возможность, ранее никому не выпадавшая. Это было положение, в котором человек мог склониться в страхе перед собой и всецело отдаться служению Богу и людям. Старый порядок вещей умер или умирал; незнакомые новые силы витали над миром в поисках формы и направления; перспектива всемирной республики и мира во всем мире будоражила многие беспокойные умы. В руках Наполеона была Франция — инструмент, которым он мог пользоваться на свое усмотрение, словно изящным мечом, стремящимся к миру, но всегда готовым к войне. В этой великой возможности было все, кроме благородного воображения. Не обладая этой чертой, На-
полеон не мог придумать ничего лучшего, чем взобраться на вершину этой великой возможности, словно молодой петух на навозную кучу.
Его карьера в качестве первого консула была, возможно, наименее бесславным периодом его деятельности. Он лично занялся военными делами, которые при Директории шли из вон рук плохо, и завершил сложную военную кампанию в Северной Италии победой при Маренго (1800 г.). Это была победа, которая в определенный момент чуть не обернулась катастрофой. В декабре того же года генерал Моро, посреди снега, грязи и вообще отвратительной погоды, нанес сокрушительное поражение австрийской армии при Гогенлиндене. Если бы эту победу одержал Наполеон, то она считалась бы одним из самых характерных и ярких его подвигов. Она сделала возможным столь необходимый для Франции мир.
В 1801 г. были подписаны предварительные условия мирного соглашения с Англией и Австрией. Мирное соглашение с Англией, Амьенский договор, было заключено в 1802 г., и у Наполеона появилась возможность посвятить себя созидательной государственной деятельности, которая была столь необходима Франции и, следовательно, Европе. В результате войны территория страны значительно увеличилась, мирное соглашение с Англией восстановило колониальную империю Франции и обеспечило ей такое надежное положение, о котором Людовик XIV и мечтать не смел. Теперь Наполеон мог спокойно создавать и укреплять новый социальный строй, творить современное государство, призванное стать светочем и источником вдохновения для Европы и всего мира.
Но он и не собирался делать ничего подобного. Его ограниченное, чисто подражательное воображение было заполнено мечтами о том, чтобы стать новым Цезарем. Он втайне стремился стать настоящим императором, с короной на голове и всеми соперниками, однокашниками и друзьями — у его ног. Титул императора не мог прибавить ему полномочий сверх тех, которыми он уже пользовался, но этот титул мог обеспечить нечто большее — восхищение его матери.
Можно ли было ожидать иной реакции от человека, подобного Наполеону, на представившуюся ему восхитительную творческую перспективу? Но сначала Франция должна была стать процветающей. Для голодной Франции император был бы явно неуместным бременем. Наполеон приступил к осуществлению старого плана дорожного строительства, одобренного еще Людовиком XV; он создавал систему каналов в подражание каналам английским; он реорганизовал полицию и обеспечил безопасность внутри страны и, подготавливая сцену для своей личной драмы, вознамерился придать Парижу облик Рима — с классическими арками
и колоннами. Он воспользовался ранее существовавшими великолепными планами развития банковского дела. Во всех этих начинаниях он шел в ногу со своим временем; они все равно были бы реализованы — с меньшим деспотизмом, с меньшей централизацией,— даже если бы его никогда не было. Кроме того, Наполеон решил ослабить республиканцев, фундаментальные принципы которых он собирался упразднить. Он призвал эмигрантов вернуться в страну, при условии, что они представят убедительные гарантии уважения к новому режиму. Многие из них хотели вернуться на таких условиях и забыть о Бурбонах.
Кроме того, Наполеон заключил важный примирительный договор, конкордат с Римско-католической церковью. Она должна была поддерживать его, а он должен был восстановить власть Рима в церковных приходах. Он считал, что без религии Франция никогда не станет послушной и управляемой, никогда не потерпит новой монархии.
«Разве может быть порядок в стране,— говорил он,— без религии? Общество не может существовать без имущественного неравенства, которое, в свою очередь, не может существовать без религии. Когда один человек умирает от голода рядом с другим человеком, который страдает от обжорства, то примириться с этим можно только тогда, когда есть власть, которая заявляет: "На то есть воля Божия: в этом мире должны быть богатые и бедные, но в мире ином и в жизни вечной неравенство будет проявляться по-иному"».
Наполеон считал, что религия — и особенно ее поздняя римско-католическая разновидность — является великолепным инструментом для того, чтобы держать в повиновении простых людей. В свои ранние якобинские дни он отвергал ее по этой же самой причине.
Еще одним большим достижением, характеризующим диапазон его воображения и его понимание человеческой сущности, было учреждение ордена Почетного Легиона — прекрасно просчитанной программы награждения французов кусочками ленты с целью отвлечения амбициозных людей от подрывной деятельности.
И ко всему прочему, Наполеон заинтересовался пропагандой христианства. Вот его точка зрения на использование Христа в политических целях:
«Я желаю восстановить институт зарубежных миссий; ибо зарубежные миссионеры могут очень пригодиться мне в Азии, Африке и Америке, потому что я велю им заниматься разведывательной деятельностью во всех посещаемых ими странах. Неприкосновенность их одеяния не только послужит им защитой, но и поможет скрыть их деятельность по добыванию политической и коммерческой информации. Глава миссионерского учреждения будет теперь пребывать не в Риме, а в Париже».
Это были идеи скорее жуликоватого торговца, чем государственного деятеля. Его отношение к образованию демонстрировало такое же непонимание возникающих перед ним новых реа-
лий. Он почти полностью игнорировал начальное образование, оставив его на попечение местных властей; его планы предусматривали, что учителя будут оплачиваться за счет гонораров ученых; он явно не желал, чтобы простые люди получали образование, ибо не имел ни малейшего представления о том, зачем оно им нужно; зато он был заинтересован в учреждении технических училищ и высших учебных заведений, потому что государство нуждалось в услугах умных, талантливых и хорошо образованных людей.
Это был полный отход от важного образовательного плана, составленного для Республики маркизом Кондорсе в 1792 г., который предусматривал всеохватывающую систему бесплатного образования для всей страны. Медленно, но неуклонно проект Кондорсе воплощается в жизнь; великие страны во всем мире вынуждены заниматься его реализацией во все более полном объеме, и поэтому нас не интересуют ухищрения Наполеона в этой области. Что же касается образования матерей и жен рода человеческого, то вот образчик наполеоновской мудрости:
«Я думаю, что мы не должны обременять себя какими-либо планами относительно образования молодых женщин; нет лучшего воспитания, чем то, которое дадут им их матери. Общественное образование им не нужно, потому что им никогда не придется заниматься общественной деятельностью. Хорошие манеры — это все, что им нужно, а замужество — это все, к чему они стремятся».
Столь же сурово обошелся первый консул с женщинами и в «Кодексе Наполеона». Жена, например, не имела права распоряжаться принадлежащей ей собственностью; она всецело зависела от своего мужа. Этот гражданский кодекс был, в основном, творением Государственного совета.
В кодексе было собрано воедино, исправлено и разъяснено обширное беспорядочное нагромождение законов, старых и новых. Как и все, что создал Наполеон, его кодекс обеспечивал немедленную практическую отдачу, он трактовал явления и связи между ними таким образом, чтобы люди сразу же приступали к работе над ними без всяких дальнейших обсуждений. Однако немедленная практическая отдача замедлялась тем, что кодекс часто давал неверную трактовку вещам и связям между ними. Этот кодекс обладал интеллектуальной энергией, но в нем отсутствовала интеллектуальная глубина. Существующее положение вещей он трактовал как должное.
Повсюду вокруг Наполеона происходил процесс возрождения базовых идей цивилизованного общества и принципов человеческого сотрудничества, но он так этого и не понял. Он примирился с этим периодом перемен и попытался сохранить его навсегда. Долгое время Франция была опутана этой смирительной рубашкой образца начала XIX в., которую навязал ей Наполеон.
Он жестко регламентировал статус женщин, статус трудящихся, статус крестьян — сложно было выбраться из созданной им сети жестких формулировок.
Так Наполеон — своим безжалостным, трезвым и ограниченным умом — решил быстро и эффективно взять под контроль Францию. И этот процесс установления и ужесточения контроля был лишь частью более обширных планов, занимавших его.
В 1802 г. Наполеон добился, чтобы его провозгласили пожизненным первым консулом с правом назначения наследника, а его явное стремление аннексировать Голландию и Италию, несмотря на содержавшиеся в мирном договоре обязательства не делать этого, привело к тому, что Амьенский мир с самого начала трясло, как в лихорадке. Поскольку его планы неизбежно спровоцировали бы войну с Англией, ему следовало подождать, чего бы это ни стоило, пока он не сделает свой флот более сильным, чем английский.
В распоряжении Наполеона были обширные ресурсы для кораблестроения, британское же правительство было слабым, и для того, чтобы изменить соотношение сил на море, достаточно было трех или четырех лет. Но несмотря на свой суровый опыт кампании в Египте, он так и не осознал важности военно-морского флота. В 1803 г. оккупация Наполеоном Швейцарии ускорила кризис, и снова разразилась война с Англией. В Англии главой правительства вместо слабого Эддингтона стал сильный Питт (1759—1806). Завершающая часть истории Наполеона связана с этой войной.
В период Консульства первый консул весьма активно содействовал увеличению состояния своих братьев и сестер. Это было вполне по-человечески, в корсиканских клановых традициях, и это помогает нам лучше понять, как он относился к своей должности и тем возможностям, которые перед ним открылись. Существенным фактором в появлении Наполеона как исторической фигуры было желание удивить, ошеломить и подчинить себе воображение членов семьи Бонапарта и их соседей. Он продвигал по службе своих братьев самым смехотворным образом — ибо были они людьми весьма посредственными. Но был один хорошо знавший его человек, который не был ни удивлен, ни ошеломлен. Этим человеком была его мать. Он посылал ей деньги на расходы, чтобы она приводила в изумление соседей; он упрашивал ее жить на широкую ногу, как и подобало матери столь удивительного сына, которого боялся весь мир.
Но и в тридцать два года он не смог ни изумить, ни обмануть добропорядочную госпожу, которая высекла Посланника Судьбы, когда ему было шестнадцать, за то, что он строил гримасы своей бабушке. На него могла молиться вся Франция, но его мать не питала никаких иллюзий. Она откладывала деньги, которые он ей присылал; она, как и раньше, продолжала вести домашнее хозяйство. «Когда все это закончится,— говорила она,— ты будешь рад, что я скопила немного денег».
Мы не будем подробно рассказывать о том, какие действия предпринял Наполеон, чтобы стать императором. Его коронация представляла собой самое необычное возрождение этой традиции, которое только можно себе представить. Цезарь больше не был примером для подражания — ведь Наполеон стал теперь Карлом Великим. Его короновали на императорство совсем не в Риме, а в Париже, в соборе Нотр-Дам; для проведения церемонии из Рима специально привезли Папу Пия VII; а в кульминационный момент Наполеон I схватил корону, отстранил Папу и сам себя короновал. Наставление Карла Великого сыну Людовику наконец дало плоды. В 1806 г. Наполеон возродил еще одну славную античную традицию и, все еще следуя примеру Карла Великого, увенчал себя железной короной в Ломбардии в Миланском соборе.
Теперь четыре дочерние республики Франции должны были стать королевствами: в 1806 г. он назначил брата Луи в Голландию, а брата Жозефа — в Неаполь. Но история зависимых королевств, которые он создал в Европе, слишком сложна и неоднозначна для нашего «Очерка», несмотря на то, что такое свободное обращение с границами государств в конечном счете способствовало объединению Италии и Германии.
Пакт между новым Карлом Великим и новым Львом продержался совсем недолго. В 1807 г. Наполеон начал запугивать Папу Римского и в 1811 г. фактически сделал его пленником в Фонтенбло. В этом явно не было необходимости. Эти действия Наполеона лишь восстановили против него Католическую церковь и ее прихожан, а его коронация восстановила против него либеральное общественное мнение. Он уже не был представителем как старого, так и нового. Новое он предал; старое не смог завоевать. Он представлял теперь лишь самого себя.
Явно не было особой необходимости и в такой внешней политике, которая ввергла Европу в новый период войн. Слишком рано поссорившись с Великобританией, он собрал в Булони (1804 г.) большую армию для завоевания Англии, несмотря на неблагоприятную военно-морскую ситуацию. Он даже учредил медаль и соорудил в Булони колонну в ознаменование триумфа своего запланированного вторжения. В чисто «наполеоновской» манере планировалось хитростью отвлечь британский флот, переправить сконцентрированную в Булони армию через пролив на плотах и лодках и захватить Лондон до того, как британский флот успеет вернуться. В то же самое время его агрессивные действия в Южной Германии неуклонно подталкивали Австрию и Россию к антинаполеоновской коалиции с Британией. В 1805 г.
британские адмиралы Колдер и Нельсон нанесли два смертельных удара по надеждам на победу, которые питал Наполеон. В июле Колдер нанес тяжелое поражение французскому флоту в Бискайском заливе; в октябре Нельсон уничтожил объединенный флот Франции и Испании в Трафальгарской битве. В этом победном сражении Нельсон геройски погиб на корабле «Виктория». В результате Наполеону пришлось иметь дело с безжалостным противодействием Британии, недостижимой и несокрушимой, способной наносить ему удары по всему побережью Европы.
В течение нескольких лет всю правду о смертельной ране Трафальгара прятали от французской общественности. Говорилось только, что «после того, как мы опрометчиво ввязались в сражение, мы потеряли в результате шторма несколько линейных кораблей». После победы адмирала Колдера Наполеон быстро убрал свою армию из Булони, перебросил ее через Европу и сокрушил австрийцев под Ульмом и Аустерлицем.
В этих неблагоприятных обстоятельствах Пруссия вступила в войну с Наполеоном и потерпела полное и окончательное поражение в Йена-Ауэрштедском сражении (1806 г.). Австрия и Пруссия были сокрушены, но Россия все еще оставалась участником военных действий, и следующий год был посвящен этому упорному и труднодостижимому противнику.
Мы не можем во всех подробностях проследить трудности Польской кампании против России; Наполеону пришлось туго в сражении при Пултуске, которое он объявил блестящей победой, и снова — под Эйлау. Затем русские потерпели поражение под Фридландом (1807 г.). До этих пор Наполеон никогда не ступал на землю России, русские были все еще такими же непобедимыми, как и британцы. И тут неожиданно Наполеону крупно повезло. Сочетая хвастовство, хитрость и лесть, ему удалось уговорить молодого и амбициозного царя Александра I — тому было всего тридцать лет — заключить альянс. Два императора встретились в Тильзите на плоту посредине реки Неман и пришли к взаимопониманию.
Во время воспитания при дворе Екатерины II Александр сильно проникся либеральными идеями и был всецело за свободу, образование и новый порядок в мире,— но только под его владычеством. «Он бы с радостью всех освободил,— сказал один из его первых соратников,— при условии, что все будут совершенно свободно делать именно то, что он пожелает». Он заявил также, что отменил бы крепостное право даже ценой своей головы,— но только при условии большей цивилизованности. По его словам, он объявил войну Франции потому, что Наполеон был тираном, и для того, чтобы освободить французский народ. После Фридланда он увидел Наполеона в ином свете. Эти двое встретились через одиннадцать дней после поражения русских — Александр, несомненно, пребывал в состоянии разговорчивой экзальтации, характерной для людей его склада, когда они внутренне готовы к переменам.
Для Наполеона эта встреча наверняка была исключительно лестной и приятной. Это была его первая встреча с другим императором на принципах равенства. Фантазия обоих высоко воспарила над плотом в Тильзите. «Что есть Европа?» — спросил Александр.— «Мы есть Европа». В этом же духе они обсуждали ситуацию в Австрии и Пруссии, они мысленно разделили между собой Турцию, они заговорили о завоевании Индии и вообще — большей части Азии, а также о том, что Россия отберет у Швеции Финляндию. Они игнорировали тот неприятный факт, что большую часть поверхности Земли составляют моря, а на море британский флот не имел себе равных. Рядом была Польша, готовая восстать и превратиться в страстного союзника Франции, если бы только Наполеон этого захотел. Однако он был безразличен к Польше. Это был день перспектив, которые не имели перспективы. Но Наполеон все же скрыл свое дерзкое желание жениться однажды на русской княжне, настоящей принцессе. Это, как он убедился в 1810 г., было желание преждевременное.
После Тильзита произошло заметное ухудшение личных качеств Наполеона: он стал склонен к непродуманным действиям, ему все больше стало недоставать терпения в преодолении преград, все чаще и чаще он вел себя, как ниспосланный судьбой властелин мира, все чаще проявлял нетерпимость ко всем, кто попадался на его пути.
В 1808 г. он совершил очень крупную ошибку. Испания была его преданным союзником, полностью под его контролем, но он счел нужным низложить испанского короля из династии Бурбонов, чтобы заменить его своим братом Жозефом, правившим в Сицилии. Португалию он к тому времени уже завоевал и планировал объединить два королевства — Испанию и Португалию — в одно. В результате испанцы восстали в порыве патриотического негодования, окружили французскую армию под Байленом и вынудили ее капитулировать. Это был ошеломляющий сбой в непрерывной череде французских побед.
Британцы незамедлительно воспользовались возможностью, которую предоставило им это восстание. Английская армия под командованием сэра Артура Уэллесли (впоследствии герцога Веллингтона) высадилась в Португалии, разгромила французов под Вимиеро и вынудила их к отступлению из Испании. Известия об этих военных провалах вызвали сильное возбуждение в Германии и Австрии, а русский царь занял более неуступчивую позицию по отношению к своему союзнику.
В Эрфурте состоялась новая встреча этих двух властелинов, на которой царь гораздо меньше, чем ранее, поддавался обворожительным уловкам Наполеона. Прошло четыре года шаткого французского «господства», когда границы на карте Европы тре-
петали, словно белье на ветру. Личная империя Наполеона увеличилась за счет открытой аннексии Голландии, большей части Западной Германии, Италии и восточного побережья Адриатики. Но теперь, одна за другой, французские колонии переходили в руки британцев, а британские армии на испанском полуострове вместе со своими испанскими союзниками медленно теснили французов на север. Наполеон уже начал надоедать всей Европе; его противниками были теперь не только монархи и министры, но и целые народы.
Пруссаки, после катастрофы под Йеной в 1806 г., принялись наводить порядок в собственной стране. Под руководством барона фон Штейна они устранили свой феодализм, отменили привилегии и крепостное право, создали систему народного образования и способствовали значительному росту патриотизма, фактически достигнув, причем без внутреннего противостояния, всего того, чего добилась Франция в 1789 г. К 1810 г. уже существовала новая Пруссия — ядро новой Германии. И теперь Александр, явно вдохновленный мечтами о мировом господстве, снова предстал как поборник свободы.
В 1810г. возникли новые трения, вызванные противодействием Александра брачным амбициям Наполеона. Ибо Бонапарт решил развестись со своей старой подругой Жозефиной по причине ее бездетности, дабы обеспечить «преемственность» своей «династии». Наполеон, чьи планы расстроила отвергшая его русская княжна, а фактически — Александр, обратил свой взгляд на Австрию и женился на эрцгерцогине Марии Луизе. Австрийские государственные деятели раскусили Наполеона. С величайшей готовностью предоставили они ему свою принцессу. Пойдя на этот брак, Наполеон стал пленником династической системы. Он мог стать творцом нового мира, но предпочел стать зятем мира старого.
В последующие два года дела шли все хуже и хуже. Он уже не был лидером революции и неотъемлемой ее частью. Он больше не являлся воплощением нового мира — он был просто еще одним деспотом, причем более грубого пошиба. Он оттолкнул от себя всех свободомыслящих людей, он настроил против себя Церковь. Когда встал вопрос о его свержении, то короли и якобинцы выступили, как одно целое.
Британия была его непримиримым врагом; Испания клокотала от гнева', вполне понятного ему, как корсиканцу: достаточно было лишь разрыва с Александром, чтобы эта основанная на блефе и фальшивых декорациях империя зашаталась и рухнула. И этот разрыв произошел. Александр всегда питал к Наполеону крайне противоречивые чувства: он завидовал ему как сопернику, но презирал как выскочку. Более того, в Александре было нечто вроде смутного и сентиментального величия. Проникшись религиозным мистицизмом, он вынашивал концепцию исторической роли России и своей собственной роли: сокрушить Наполеона
и тем самым принести мир Европе и всему миру. Однако установление мира в Европе представлялось ему вполне совместимым с аннексией Финляндии, большей части Польши и значительной части Османской империи. И особенно ему хотелось возобновить торговлю с Британией, против которой его настроил Наполеон. Ибо наполеоновская «континентальная блокада», призванная удушить Британию путем недопущения британских товаров ни в одну из стран Европы, привела к полной дезорганизации торговли в Германии и озлоблению купеческого класса.
Разрыв отношений произошел в 1811 г., когда Александр вышел из континентальной блокады. В 1812 г. огромная масса армий общей численностью до 600 000 человек под верховным командованием нового императора двинулась на Россию. Французы составляли лишь около половины этой группировки; остальную часть ее составляли союзники и представители покоренных народов. Это была армия-конгломерат, наподобие армий Дария или царя Кавада.
Война в Испании все еще продолжалась — Наполеон и не пытался ее прекратить. В общей сложности на ней было задействовано четверть миллиона людей из Франции. Он пробился через Польшу и Россию к Москве до наступления зимы — русские армии, в основном, избегали сражений,— и еще до того, как зима сомкнула вокруг него свое кольцо, его положение стало откровенно опасным. Он захватил Москву, надеясь, что это заставит Александра заключить мир. Александр заключать мир не захотел, и Наполеон оказался в том же положении, что и Дарий на землях скифов 2300 лет тому назад.
Русские, так и не потерпев поражения в решающем сражении, делали набеги на его коммуникации, изматывали его армию —- в этом им помогали болезни; еще до захвата Москвы потери Наполеона составили 150 000 человек. Однако у него не было мудрости Дария, и он не захотел отступать, В течение длительного времени зима была достаточно теплой — у него был шанс спастись бегством. Вместо этого он оставался в Москве и строил фантастические планы. Во всех его прежних азартных играх с судьбой ему чудесным образом везло: он безнаказанно сбежал из Египта, британские победы на море спасли его от сокрушительного поражения в Британии. Теперь он снова попал в опасный переплет, но на этот раз ему не суждено было выйти сухим из воды. Может, он и перезимовал бы в Москве, но русские выкурили его оттуда: они подожгли город, и пожары почти полностью уничтожили его.
Лишь в конце октября, когда было уже слишком поздно, он решил повернуть назад. Он сделал неудачную попытку прорваться и выйти на новый юго-западный путь отступления, однако ему и остаткам его «великой армии» пришлось возвращаться теми же местами, которые он опустошил во время своего наступления. От дружественных территорий их отделяли огромные расстояния. Зима не торопилась с приходом. Целую неделю «великая армия» с трудом пробиралась через грязь; затем ударили сильные морозы, появились первые снежинки, а потом — снег, снег, снег...
Постепенно разлагалась дисциплина. Голодная армия рассредоточилась в поисках провианта, а затем вовсе распалась на шайки мародеров. Крестьяне, стремясь защитить себя, восстали против них, устраивали на них засады и убивали; огромная масса легкой кавалерии преследовала их, подобно скифам. Это отступление было одной из величайших трагедий в истории.
Наконец Наполеон со своим штабом и кучкой охранников и помощников снова появился в Германии, но уже без армии, а лишь в сопровождении беспорядочных и деморализованных толп. «Великая армия», отступлением которой командовал Мюрат, организованно дошла до Кенигсберга, но ее численность составляла теперь тысячу человек, а не шестьсот тысяч. Из Кенигсберга Мюрат отступил в Познань. Прусский контингент сдался русским; австрийцы ушли домой на юг. И повсюду рассеявшиеся беглецы — оборванные, истощенные и обмороженные — распространяли весть о катастрофе.
Магия Наполеона почти улетучилась. С крайней поспешностью он возвратился в Париж. На обломках своей мировой империи он объявил призыв новобранцев и начал формировать свежие армии. Против него выступила Австрия (1813 г.); вся Европа горела желанием восстать против этого фальшивого поборника свободы, который оказался обыкновенным узурпатором. Он предал новый порядок, а порядок старый, который он спас и возродил, теперь уничтожил его. Восстала Пруссия, а в Германии началась национально-освободительная война.
К его врагам присоединились шведы, а позже взбунтовалась Голландия. Мюрат сплотил около 14 000 французов вокруг своего дисциплинированного ядра, и это войско продолжило отступать через Германию. Это выглядело так, как будто человек вошел в клетку со львами, которых накормили усыпляющим снадобьем, и обнаружил, что действие этого снадобья уже прекращается. Наполеон, собрав новые силы, принял на себя обязанности главнокомандующего и выиграл весной крупное сражение под Дрезденом. Затем на некоторое время он, казалось, сломался интеллектуально и морально. Безудержная раздражительность сменялась состоянием пассивности. Он не сделал ничего или почти ничего для того, чтобы развить успех под Дрезденом.
В сентябре в окрестностях Лейпцига состоялась «Битва народов», после которой саксонцы, до этого оказывавшие ему поддержку, перешли на сторону союзников. Конец года стал свидетелем того, как французов загнали обратно во Францию. В 1814 г. кампания вошла в завершающий этап. Франция подверглась вторжению с востока и с юга. Шведы, немцы, австрийцы и русские пересекли Рейн; британцы и испанцы перешли через Пиренеи. И снова Наполеон сражался блестяще, но уже безрезультатно. Армии, двигавшиеся с востока, не столько победили, сколько протолкнулись мимо него, и в марте Париж пал. Немногим позже в Фонтенбло император отрекся от престола.
В Провансе, когда его увозили из страны, его жизни угрожала толпа роялистов.
Это был естественный и неизбежный конец карьеры Наполеона. Наконец он был побежден. И если бы в организации дел человеческих и правда была хоть какая-то мудрость и закономерность, то нам пришлось бы рассказывать о концентрации человеческих знаний и воли для решения задачи, реализацию которой прервала его карьера — задачи создания всемирной системы справедливости и свободы предпринимательства вместо обанкротившегося старого порядка.
Но ни о чем подобном нам рассказывать не придется. Знания и мудрость явно отсутствовали на большом совете стран коалиции. А присутствовал там расплывчатый гуманизм и мечтательное тщеславие царя Александра, потрясенные Габсбурги из Австрии, обозленные Гогенцоллерны из Пруссии, аристократические традиции Британии, все еще дрожавшей от страха перед революцией, на чьей совести был рабский труд детей на фабриках и украденное у простых людей право голоса.
Народы на этом Конгрессе представлены не были, там были одни лишь монархи и министры иностранных дел. Едва Конгресс успел собраться, как дипломаты принялись заключать тайные сделки и соглашения за спинами друг друга. После пышного церемониального визита правителей-союзников в Лондон ничто не могло сравниться с Венским конгрессом по помпезности и великолепию.
Социальный аспект Конгресса был очень сильным: повсюду было много хорошеньких дам, звезд на униформах хватило бы на целую галактику, проводились бесконечные ужины и балы, остроумные речи и блестящий юмор лились широким потоком. Самой яркой фигурой на этом собрании был некий Талейран, один из соратников Наполеона, человек весьма талантливый. До революции он был духовным лицом, а после революции предложил насильственную конфискацию имений Церкви; теперь он способствовал возвращению Бурбонов.
Союзники растрачивали бесценное время в препирательствах, вызванных их все увеличивавшейся жадностью; во Францию возвратились Бурбоны. С ними пришли и все остальные эмигранты, исполненные желания мстить и восстанавливать прежний строй. На смену одному большому эгоисту, уже свергнутому, пришла толпа эгоистов более мелких. Новый король был братом Людовика XVI; он взял титул Людовика XVIII, как только узнал, что его маленький племянник (Людовик XVII) умер в Тампле. Он был неуклюж и склонен к подагре; может, он и не был злым человеком, но он был символом прежней системы; с его приходом над всеми появившимися во Франции нововведениями нависла угроза ликвидации. Это было не освобождение, а лишь новая форма тирании — тирании угрюмой и скучной вместо тирании деятель ной и блестящей.
Неужели у Франции не было иного будущего? Особую нетерпимость Бурбоны проявляли к ветеранам наполеоновской армии, а Франция тогда была полна возвратившимися военнопленными, над которыми теперь нависла опасность. Наполеон был изолирован в своей собственной утешительной империи на острове Эльба. Его все еще надлежало величать императором, за ним был сохранен определенный статус. На таком отношении к своему поверженному противнику настоял царь Александр — то ли из благородства, то ли из прихоти. Габсбурги отобрали у Наполеона императрицу — она охотно вернулась в Вену — и он никогда ее больше не видел.
Проведя на Эльбе двенадцать месяцев, Наполеон решил, что Франция уже устала от Бурбонов; он умудрился избежать встречи с британскими судами, патрулировавшими его остров, и снова появился во Франции в Канне, чтобы в последний раз сыграть в азартную игру с судьбой. Его продвижение к Парижу представляло собой триумфальное шествие; ему бросали под ноги белые кокарды Бурбонов. И на сто дней, те самые «Сто дней», он снова стал властелином Франции.
Его возвращение создало неловкую ситуацию для каждого честного француза. С одной стороны был этот предавший республику авантюрист, с другой — угрюмая туша восстановленной власти прежней династии. Союзники и слышать не хотели о каких-либо дальнейших экспериментах с республикой; вопрос стоял так: либо Бурбоны, либо Наполеон. Стоит ли удивляться тому, что Франция, в массе, поддержала Наполеона? К тому же он возвратился с обещаниями стать другим человеком: больше не будет деспотизма, он будет уважать конституционный порядок.
Он собрал армию, сделал несколько попыток заключить мир с союзниками; убедившись в безрезультатности этих попыток, он тут же нанес удар по британцам, голландцам и пруссакам в Бельгии, надеясь нанести им поражение до того, как на помощь им придут австрийцы и русские. И ему это почти удалось. Он разбил пруссаков под Линьи, но не до конца; а затем потерпел сокрушительное поражение под Ватерлоо (1815) от упорных британцев под командованием Веллингтона, когда пруссаки под командованием Блюхера ударили по его правому флангу на исходе дня. Битва при Ватерлоо окончилась разгромом; она лишила Наполеона какой-либо поддержки и какой-либо надежды. Франция снова отвернулась от него. Все, кто ранее присоединились к нему, теперь старались вовсю, подвергая его нападкам, скорее исправить свою ошибку. Временное правительство в Париже приказало ему покинуть страну и дало ему на то двадцать четыре часа.
Он попытался сбежать в Америку, однако порт Рошфор, куда он успел добраться, находился под наблюдением британской эс-
кадры. Франция, уже лишившаяся иллюзий и так опасно для него ставшая роялистской, преследовала его с особым рвением. Он поднялся на борт британского фрегата «Беллерофон», требуя принять себя, как беженца, однако с ним обошлись как с пленником. Его увезли в Плимут, а из Плимута прямо на одинокий тропический остров Святой Елены.
Там он и оставался до самой своей смерти от рака в 1821 г. Он занимался, в основном, подготовкой своих мемуаров, направленных на то, чтобы представить в выгодном свете основные события своей жизни, а два приставленных к нему человека записывали его высказывания и то впечатление, которое он на них производил.
Эти работы пользовались во Франции и в Европе большой популярностью. Священный союз монархов России, Австрии и Пруссии (к которому призывали присоединиться и других монархов) действовал под обманчивым впечатлением, что, сокрушив Наполеона, союзники сокрушили и революцию, повернули вспять колесо истории и навсегда восстановили великую монархию.
Утверждают, что основополагающий документ Священного союза был составлен под влиянием баронессы фон Крюденер, которая была чем-то вроде духовного наставника русского императора. Этот документ начинался словами: «Во имя святейшей и неделимой Троицы» — и обязывал монархов-участников договора, «которые для своих подданных и своих армий есть словно отцы для семейств» и «считают друг друга соотечественниками», поддерживать друг друга, защищать истинную веру и понуждать своих подданных укрепляться на основе христианских добродетелей. Христос, говорилось в документе, есть истинный король всех христианских народов — король, как можно заметить, очень похожий на меровингского короля, при котором настоящими властелинами были его дворцовые управители.
Британский король не имел полномочий подписывать этот документ. Римского I lany и султана не пригласили; остальные же европейские монархи, включая короля Франции, присоединились. Но король Польши не подписал этот документ, потому что в Польше не было короля: Александр, явно в порыве отвлеченного благочестия, аннексировал большую часть Польши. В 1818 г. к Священному союзу присоединилась Франция; в 1822 г. из него вышла Англия.
В Европе начался период спокойствия и застоя. Многие люди в те безнадежные дни были склонны даже Наполеона рассматривать с благосклонностью и соглашаться с его претензией на то, что он, утверждая себя, неким непостижимым образом способствовал утверждению революции во Франции. Его культ, как культ чего-то мистического и героического, заметно вырос после его смерти.
На протяжении почти сорока лет идея Священного союза, а также ряд последующих конгрессов и конференций способствовали сохранению шаткого мира в истощенной войной Европе. Два основных фактора помешали тому, чтобы этот мир стал полным и всеобщим, и подготовили почву для периода войн 1854—1871 гг. Первым было стремление королевских дворов воссоздать несправедливую систему привилегий и подавление свободомыслия в печати и образовании. Вторым была порожденная дипломатами в Вене запутанная система границ между государствами.
Стремление монархии возвратиться к прежним условиям наиболее ярко и быстро проявилось в Испании. Здесь была восстановлена даже инквизиция. На противоположном берегу Атлантики испанские колонии последовали примеру Соединенных Штатов и взбунтовались против европейской системы великих держав, когда Наполеон посадил своего брата Жозефа на испанский трон в 1810 г.
Вашингтоном Южной Америки стал генерал Боливар (1783— 1830). Испания была не в состоянии подавить этот бунт, он тянулся столько же, сколько продолжалась Война за независимость Соединенных Штатов, и наконец Австрия выступила с предложением, в соответствии с духом Священного союза, чтобы европейские монархи помогли Испании в ее борьбе.
Против этого в Европе выступила Британия, но быстрые и решительные действия президента Соединенных Штатов Монро предотвратили этот проект монархической реставрации. Он заявил, что любое распространение европейской системы в Западном полушарии будет рассматриваться как враждебный акт. Так возникла доктрина Монро, которая держала систему великих держав за пределами Америки в течение почти ста лет и дала возможность новым государствам Латинской Америки самим определять свои исторические судьбы. Но если испанская монархия и потеряла свои колонии, то в Европе она могла, по крайней мере при поддержке Священного союза, творить то, что ей заблагорассудится. В 1823 г. народное восстание в Испании было жестоко подавлено французской армией, которая получила мандат Европейского конгресса, и одновременно Австрия подавила революцию в Неаполе.
В 1824 г. Людовик ХVIII умер, и его преемником стал тот самый граф д'Артуа, который, как мы знаем, пребывал возле границ Франции в 1789 г. в качестве эмигранта; он стал королем Карлом X. Карл вознамерился уничтожить свободу прессы и университетов, а также восстановить абсолютистское правление; в качестве компенсации дворянам за сожженные дворцы и конфискации 1789 г. была выделена сумма в миллиард франков. В 1830 г. Париж
восстал против этого воплощения прежнего режима и заменил его на Луи Филиппа, сына того самого Филиппа, герцога Орлеанского, который был казнен во время террора. Другие континентальные монархии, перед лицом одобрения этой революции Великобританией и сильного либерального движения в Австрии и Германии, не посмели вмешаться в эти события. В конце концов Франция осталась монархией. Луи Филипп (1830—1848) оставался конституционным королем Франции в течение восемнадцати лет. Он был свергнут в 1848 г., году, очень богатом на события в Европе, о которых мы расскажем в следующей главе.
Таким вот сложным и противоречивым был европейский мир после Венского конгресса.
Конгресс уничтожил Голландскую республику и соединил воедино протестантов-голландцев с франкоязычными католиками прежних испанских (австрийских) Нидерландов и основал Нидерландское королевство. Немецкоязычным австрийцам он передал не только старинную республику Венецию, но и всю Северную Италию до самого Милана. Австрийская империя, и без того представлявшая собой взрывоопасную смесь из таких непохожих друг на друга народов, как немцы, венгры, чехи, словаки, югославы, румыны, а теперь и итальянцы, стала еще более взрывоопасной, чем в 1772 и 1795 годах. Франкоязычную Савойю он объединил с остатками Италии, восстановив тем самым королевство Сардинию. Католический и республикански настроенный польский народ в основном перешел под власть менее цивилизованного православного царя, а некоторые важные районы Польши отошли к протестантской Пруссии.
Конгресс также подтвердил власть царя над совершенно чуждыми финнами. Очень несхожие норвежцы и шведы были объединены под властью одного короля. Германия была оставлена в особенно опасном состоянии неразберихи. Пруссия и Австрия лишь частично входили в Германский союз, включавший в себя множество мелких государств. Король Дании присоединился к Германскому союзу в силу своих немецкоязычных владений в Гольштейне. В этот же союз вошел и Люксембург, хотя его правитель был также королем Нидерландов, а многие из его подданных говорили по-французски.
В 1830 г. франкоязычная Бельгия, взбудораженная тогдашней революцией во Франции, взбунтовалась против своего насильственного объединения с голландцами в королевстве Нидерланды. Великие державы, напуганные возможностью возникновения республики или французской аннексии, поспешили разрядить ситуацию и дали Бельгии монарха, Леопольда I из Саксен-Кобург-Готской династии. Кроме того, в 1830 т. в Италии и Германии вспыхнули восстания, закончившиеся поражением, а восстание в российской части Польши обрело серьезный размах. Целый год продержалось республиканское правительство в Варшаве в своей борьбе против Николая I, который стал преемником Александра в 1825 г. Однако в итоге это восстание было подавлено с невиданной жестокостью. Польский язык был запрещен, а вместо Римско-католической церкви было введено православие в качестве государственной религии...
Взрывообразный выход наружу реальной карты мира, произошедший в 1821 г., получил в конечном счете поддержку Англии, Франции и России. Этим взрывом было восстание греков против турок. Шесть лет они вели отчаянную борьбу, в то время как Европа занимала позицию наблюдателя. Против такой бездеятельности протестовало либеральное общественное мнение; к повстанцам присоединялись добровольцы из всех европейских стран, и наконец Британия, Франция и Россия предприняли совместные действия. Французы и англичане уничтожили турецкий флот в Наваринском сражении, а царь вторгся в Турцию. По Адрианопольскому мирному договору (1829) Греция получила свободу, однако ей не позволили возродить свои древние республиканские традиции. Для Греции нашли немецкого короля, некоего принца Отгона из Баварии,— его божественное право было поставлено под сомнение, и он был изгнан в 1862 г. В придунайские провинции (ныне Румыния) и Сербию (часть Югославского региона) были назначены христианские губернаторы. Это явилось частичным признанием реальной политической карты, но еще немало крови пролилось, прежде чем турок окончательно изгнали из этих стран. Немногим позже естественная политическая карта утвердилась в Италии и Германии.
Попытка Наполеона возродить Римскую империю очень наглядно отразилась в архитектуре, одежде, мебели и живописи того периода. Во всех этих сферах делались попытки возродить формы и дух имперского Рима. Казалось, что женские прически и женская одежда попали на улицы прямо из музеев; колоннады и триумфальные арки словно пришли, грузно раскачиваясь, из прошлого и заняли самые видные места в крупных городах. Париж обрел свою Триумфальную арку, а Лондон — в подражание — свою Мраморную арку. Здания в стиле барокко и рококо, как продолжение стиля Возрождения в строительстве, уступили место более строгим фасадам. Выдающимся скульптором того периода был итальянец Какова (1757—1822). Художник Давид (1748—1825) воспевал обнаженные тела в героических ситуациях, а художник Энгр (1780—1867) увековечил принцесс Бонапарта в виде римских матрон и богинь. Статуи в общественных местах Лондона являются изображениями тогдашних крупных государственных деятелей и монархов в виде римских сенаторов и императоров. Когда в Соединенных Штатах отбирали эскиз для государственной печати, то выбрали, конечно же, орла, а в когтистые лапы ему вручили молнию Юпитера.
Глава тридцать седьмая
РЕАЛЬНОСТЬ И ФАНТАЗИИ XIX ВЕКА
1. Механическая революция. 2. Связь механической революции с революцией индустриальной. 3. Брожение идей, 1848 г.
4. Развитие идеи социализма. 5. Издержки социализма как проекта организации человеческого общества.
6. Как дарвинизм повлиял на религиозные
и политические воззрения. 7. Идея национализма.
8. Всемирная выставка 1851 г. 9. Карьера Наполеона III.
10. Линкольн и Гражданская война в Америке. 11. Русско-турецкая война и Берлинский конгресс.
12. Вторая схватка за колониальную империю.
13. Индийский прецедент в Азии. 14. История Японии.
15. Завершение периода заморской экспансии.
16. Британская империя в 1914 г. 17. Живопись, скульптура и архитектура в XIX в. 18. Музыка в XIX в. 19. Роман становится доминирующей формой в литературе

1
Карьера и личность Наполеона I явно занимают непропорционально большое место в исторической литературе XIX в. Его фигура имела незначительное влияние на широкое поступательное движение человечества; он представлял собой историческую паузу и явился напоминанием о скрытых пороках, как бактерия некоего инфекционного заболевания. Даже если рассматривать его как разновидность такого заболевания, то и здесь он был посредственностью: он убил намного меньше людей, чем эпидемия гриппа в 1918 г., и вызвал гораздо меньшие политические и социальные потрясения, чем чума во времена Юстиниана.
Такой исторической паузе суждено было произойти, как и суждено было появиться столь пестрой карте Европы после Венского конгресса, потому что не существовало продуманной системы идей, на основании которых можно было создавать новый мир.
Но даже европейский Священный союз нес в себе элемент прогресса. Он отверг наконец индивидуализм макиавеллиевских монархий и провозгласил создание гражданского или по крайней мере европейского сообщества. Поделив мир между королями, он все-таки сделал жест уважения в сторону единения человечества и служения Богу и человеку.
Насущной задачей человечества, которую оно должно решить, прежде чем приступить к созданию новой и долговременной социальной и политической доктрины, задачей, над которой все еще бьется, с многочисленными перерывами и посреди многих зол и беспорядков, ум человеческий,— была и есть задача разработки и применения науки собственности как базиса для свободы и социальной справедливости; науки денежного обращения для обеспечения и сохранения эффективной экономической среды; науки государственного управления и коллективных действий, с помощью которой в каждом сообществе люди смогут научиться гармонически отстаивать свои общие интересы; науки мировой политики, посредством которой можно будет положить конец расточительным и жестоким войнам между расами, народами и государствами и поставить под общий контроль общие интересы человечества; всемирной системы образования для стимулирования воли и заинтересованности людей в их деятельности на общее благо.
Настоящими творцами истории в XIX в., людьми, чьи достижения будут определять человеческие жизни на столетие вперед, были те, кто внес свой вклад в решение этой пятиединой творческой задачи. По сравнению с такими людьми министры иностранных дел, «государственные деятели» и политики представляются не более чем кучкой хулиганистых, а иногда и склонных к умышленным поджогам и воровству школьников, которые играют, время от времени проказничая, посреди скопления материалов на большой стройке, цели которой они не понимают.
И пока в течение всего XIX в. раскрепощенные Возрождением умы Западной цивилизации бились над решением все еще нерешенной задачи созидательной социальной и политической перестройки, по миру прокатилась волна коренных изменений в возможностях человека и в материальных условиях его жизни, изменений, появившихся благодаря научным достижениям раскрепощенного разума.
Предсказания Роджера Бэкона стали частью реальности. Знания и опыт, накопленные благодаря непрерывной деятельности людей, которые двигали вперед науку, наконец начали приносить понятные простым людям результаты. Наиболее очевидным из практических научных результатов стал паровой двигатель. Первые паровые двигатели XVIII в. представляли собой насосы, ис-
пользовавшиеся для откачки воды из недавно открывшихся угольных шахт. Эти угольные шахты обеспечивали коксом металлургическую промышленность, в которой прежде использовался древесный уголь.
А Джеймс Уатт (1736—1819), изготовитель математических приборов из Глазго, усовершенствовал паровой двигатель-насос и приспособил его в качестве привода для различных механизмов. Первый такой двигатель был установлен на хлопкопрядильной фабрике в Ноттингеме в 1785 г.
В 1804 г. Тревитик приспосбил двигатель Уатта к потребностям транспорта и создал первый локомотив. В 1825 г. была открыта для движения первая в мире железная дорога между Стоктоном и Дарлингтоном. К середине XIX в. сеть железных дорог покрыла всю Европу.
Произошло резкое изменение в том, что длительное время оставалось неизменным в жизни человека — в максимальной скорости наземного транспорта. После катастрофы в России Наполеон добрался до Парижа из-под Вильно за 312 часов. Это была поездка протяженностью в 1400 миль. Во время этого путешествия ему оказывали всевозможное содействие, и он в среднем передвигался со скоростью пять миль в час. Это была та же самая максимальная скорость передвижения, с которой добирались от Рима до Галлии в I в. н. э. или от Сард до Суз в IV в. до н. э.
И тут произошла невероятная перемена. Железные дороги уменьшили продолжительность поездки для обычного пассажира до менее чем двух суток. Иными словами, они сократили расстояния между основными европейскими городами примерно в десять раз. Они дали возможность одной и той же администрации охватывать своей деятельностью территории вдесятеро большие, чем ранее. В Америке преимущества железной дороги сказались незамедлительно. В Соединенных Штатах, которые протянулись от океана до океана, это означало возможность постоянного доступа к Вашингтону из любой, даже самой отдаленной точки континента. Это означало единство, поддерживаемое на таком уровне, который в отсутствие железных дорог был бы невозможен.
Если какое-то изобретение на ранних стадиях и обогнало паровоз, то это был пароход. В 1802 г. по каналу, соединяющему реку Клайд (Великобритания) с Северным морем, ходил пароход «Шарлотта Дандес»; а в 1807 г. американец по имени Фултон пустил по реке Гудзон севернее Нью-Йорка коммерческий пароход «Клермонт» с силовыми установками британского производства. Первый появившийся на море пароход также был американским. Он назывался «Феникс» и курсировал между Нью-Йорком (Хобокеном) и Филадельфией.
Американским был и первый пароход (он был также оснащен парусами), который пересек Атлантику. Назывался он «Саванна» (1819). Все они были колесными судами, а колесные суда не приспособлены к плаванью в штормовую погоду. Лопасти колес довольно быстро ломаются, и корабль лишается возможности двигаться. Винтовой пароход появился не сразу. Много трудностей
предстояло преодолеть, прежде чем стало возможным практическое применение винта. Только в середине века водоизмещение морских пароходов сравнялось с водоизмещением парусников. После этого развитие морского транспорта пошло быстрыми темпами. Впервые у людей появилась возможность пересекать моря и океаны с определенной долей уверенности относительно даты прибытия. Трансатлантический переход, бывший ранее сомнительным предприятием, длившимся несколько недель, а то и месяцев, значительно сократился по времени и в 1910г. был доведен быстроходными судами до менее чем пяти дней, причем с почти точным часом прибытия. На всех морях и океанах время пребывания в пути сократилось, а надежность коммуникаций возросла.
Одновременно с развитием пародвижимого транспорта на суше и на море еще одним, и очень впечатляющим, прибавлением к возможностям общения между людьми стали исследования различных электрических явлений, осуществлявшиеся учеными Вольтом, Гальвани и Фарадеем.
В 1835 г. появился электрический телеграф. В 1851 г. между Францией и Англией был проложен первый подводный кабель. За несколько лет телеграфная система распространилась по всему цивилизованному миру, и новости, ранее медленно ехавшие от населенного пункта к населенному пункту, стали распространяться практически мгновенно по всей Земле.
Эти новые реалии — первая железная дорога и электрический телеграф — были для человеческого воображения середины ХГХ в. наиболее впечатляющими и революционными из открытий, однако они представляли собой лишь наиболее очевидные, еще не совершенные, первые плоды куда более обширного процесса. Технические знания и технологии развивались необычайно быстро и в необычайно широких масштабах по сравнению с любой другой эпохой.
Поначалу намного менее заметным в повседневной жизни, но в конечном счете — гораздо более важным было распространение власти человека на различные структурные материалы. До середины XVIII в. железо выплавлялось из руды с помощью древесного угля, обрабатывалось мелкими партиями, а затем с помощью ковки ему придавалась нужная форма. Оно являлось рабочим материалом для искусного умельца. Качество обработки в огромной степени зависело от опыта и ловкости отдельного железных дел мастера.
В таких условиях наибольший вес обрабатываемого железа достигал (в XVI в.) самое большее двух или трех тонн. (Существовал совершенно определенный верхний предел — вес пушки.) Доменная печь появилась в XVIII в. и была усовершенствована с началом использования кокса.
Только в XVIII в. появилось прокатное листовое железо (1728) и прокаточные брусья и болванки (1783). Паровой молот Несмита появился лишь в 1839 г.
Из-за своей металлургической отсталости древний мир не мог использовать пар. Паровой двигатель, даже примитивный двигатель-насос, было невозможно создать прежде, чем появилось листовое железо. Современному человеку эти первые двигатели кажутся жалкими и несовершенными изделиями из скобяной лавки, но они представляли собой тот максимум прогресса, которого смогла достичь тогдашняя металлургическая наука.
Только в 1856 г. появилась бессемеровская технология, а незадолго после этого — мартеновская технология, с помощью которых сталь и любой сорт железа можно было плавить, очищать и лить прежде неслыханным образом и в невиданных масштабах. В наши дни в электрической плавильной печи можно видеть тонны расплавленной стали, бурлящей, словно молоко в кастрюле.
Железные дороги и всевозможные паровые двигатели были лишь первыми успехами новых металлургических методов. Вскоре в гигантских масштабах появились суда из железа и стали, огромные мосты и новые методы строительства с применением стали. Постепенно люди поняли, что проектировали железные дороги с явно недостаточной шириной колеи и что можно, расширив ее, обеспечить большую устойчивость и комфорт при поездках.
Огромный корабль или здание со стальным каркасом не есть, как им представляется, всего лишь увеличенными вариантами небольшого корабля или какого-то древнего строения; они отличаются своим внешним видом, более экономно и надежно сработаны, в них используются более легкие и прочные материалы, они были созданы не по прецеденту и не на глаз — их появление явилось результатом хитроумных и сложных расчетов.
Мы привели эти конкретные практические примеры прогресса человечества в сталелитейной металлургии в качестве иллюстрации. Такую же историю можно рассказать о металлургии меди и олова, а также многих других металлов (из них упомянем лишь два — никель и алюминий), о существовании которых стало известно лишь в XIX веке.
Именно в обеспечении и расширении контроля над веществами, над различными видами стекла, камнями, отделочными материалами и т. п., над цветом и структурой заключается огромный успех механической революции. Многие из первоначальных способов применения этих даров науки были вульгарными, нелепыми, глупыми или ужасными. Художники и оформители лишь только приступили к работе с бесконечным множеством появившихся в их распоряжении веществ.
Параллельно с расширением механических возможностей возникла и выросла новая наука — наука об электричестве. Только в восьмидесятых годах XIX в. эта отрасль начала приносить результаты, столь впечатляющие для невежественного ума. Внезапно появился электрический свет и электрическая тяга; а превращение сил и возможность направлять энергию (которую, по усмотрению, можно преобразовывать в механическое движение, свет или тепло) по медному проводу, словно воду по трубе, стали понятны и доступны обычным людям.
В этом великом распространении знаний ведущую роль играли сначала британцы и французы; однако немцы, при Наполеоне приученные к покорности, проявили в научных исследованиях такое рвение и упорство, что вскоре догнали этих лидеров. Английская наука создавалась в основном англичанами и шотландцами за пределами традиционных центров образования.
Мы уже рассказывали, как в Англии после Реформации университеты перестали пользоваться популярностью у широкой общественности и превратились в образовательные заповедники для крупной знати и мелкопоместного дворянства, оплоты официальной Церкви. В них преобладала напыщенная и бездумная классическая претенциозность, и они оказывали господствующее влияние на школы для среднего и верхнего слоев общества.
Единственным допустимым знанием было некритическое текстуальное знание подборки латинских и греческих авторов, а показателем хорошего стиля была насыщенность цитатами, ссылками и стереотипными выражениями. Поэтому первоначально развитие британской науки происходило вопреки формальной образовательной структуре и в условиях откровенной враждебности со стороны преподавательского состава и духовенства.
Над французским образованием тоже довлела классическая традиция иезуитов; следовательно, немцам было проще организовать группу исследователей, весьма небольшую по сравнению с масштабом стоящих задач, однако превосходящую небольшие коллективы британских и французских исследователей и экспериментаторов. И хотя эта экспериментально-исследовательская деятельность делала Британию и Францию наиболее богатыми и могущественными странами в мире, она не делала богатыми и могущественными тех, кто этой деятельностью занимался. В искреннем человеке науки всегда есть нечто не от мира сего; он слишком занят своими исследованиями, чтобы еще и планировать, как на этом заработать деньги.
Поэтому вполне естественно, что экономическая эксплуатация его открытий легко становится добычей людей корыстных. Мы видим, что каждая новая фаза научно-технического прогресса создавала в Великобритании свое поколение богатых людей,
которые хоть и не проявляли такого же страстного желания, как схоласты и клерикалы, преследовать и убить курицу, несущую национальные золотые яйца, но вполне спокойно относились к тому, что это приносящее прибыль существо живет впроголодь.
В этом отношении немцы были несколько умнее. «Образованные» немцы не проявляли такой горячей ненависти к новому знанию. Они разрешали ему развиваться. Опять же, немецкий деловой человек и промышленник не испытывал такого презрения к человеку науки, как его британский конкурент. Немцы рассматривали знание как культурное растение, которое дает тем больший урожай, чем лучше его удобрить. Поэтому они предоставляли людям науки определенную свободу действий; их общественные расходы на научные исследования были относительно большими, и эти расходы окупались многократно.
Ко второй половине XIX в. немецкий язык, благодаря деятельности немецких ученых, стал обязательным для каждого, кто занимался наукой и стремился идти в ногу с последними достижениями в своей области. В некоторых отраслях, особенно в химии, Германия далеко опередила своих западных соседей. В Германии научные достижения шестидесятых и семидесятых начали сказываться в восьмидесятых годах XIX в., и немцы обеспечили себе более быстрый технический и промышленный рост, чем Британия и Франция.
Сама же механическая революция началась с того, что истощились запасы леса для чугунолитейных заводов Англии. Это привело к использованию угля, использование добываемого в шахтах угля привело к появлению простого насосного двигателя, усовершенствование Уаттом насосного двигателя и приспособление его для привода машин привело к появлению локомотива и парохода.
Это был первый этап значительной промышленной экспансии — через использование пара. Второй этап механической революции начался с использования науки об электричестве для решения практических проблем, а также развития электрического освещения, электрической силовой передачи и тяги.
Третий этап начался в восьмидесятых годах, когда был создан новый тип двигателя, в котором вместо силы расширения пара стали использовать силу расширения воспламеняющейся смеси. Полученные таким образом легкие двигатели с высоким коэффициентом полезного действия стали применяться в автомобилях, а затем были доведены до такой степени легкости и эффективности, что обеспечили практическую реализацию полета, о теоретической возможности которого давно было известно.
В этой сфере важнейшее значение имела деятельность братьев Райт в Америке. Еше в 1897 г. профессор Лэнгли, из Смитсоновского института в Вашингтоне, создал летающую машину — однако не настолько мощную, чтобы поднять в воздух человека. Его следующее изобретение — полномерный аэроплан — не про-
шел первых испытаний, однако после многочисленных доработок был успешно поднят в воздух пилотом Кертисом через несколько лет. К 1909 г. самолет стал пригоден для того, чтобы на нем передвигались люди.
С доведением до совершенства железнодорожного и автомобильного транспорта наступила некоторая пауза в сокращении времени поездок, однако самолет предоставил новые возможности для сокращения времени, необходимого для перемещения из одной точки земной поверхности в другую. В XVIII в. расстояние между Лондоном и Эдинбургом преодолевалось за восемь дней пути; в 1918 г. британская Комиссия по гражданскому воздушному транспорту объявила, что поездка из Лондона в Мельбурн, составляющая половину путешествия вокруг Земли, будет занимать через несколько лет те же самые восемь дней.
Эти достижения представляют собой лишь один аспект процесса углубления и расширения человеческих возможностей. Например, земледельческая наука и сельскохозяйственная химия добились в XIX в. столь же важных успехов. Люди научились так удобрять почву, что стало возможным убирать с одной и той же площади урожай вчетверо и впятеро больший, чем в XVIII в. Еще более впечатляющих успехов добилась медицинская наука: средняя продолжительность жизни увеличилась, возросла ежедневная работоспособность, снизилась смертность, вызванная общим неудовлетворительным состоянием здоровья.
Все эти достижения обеспечили столь разительную перемену в жизни человечества, что можно говорить о наступлении нового периода в истории. Механическая революция была осуществлена всего за столетие с небольшим. За это время человек добился больше успехов в улучшении материальных условий своего существования, чем за весь долгий период между эпохой палеолита и эпохой земледелия или между правлением фараона Пепи в Египте и правлением Георга III.
Возник новый гигантский материальный каркас человеческих отношений. Понятно, что он требует значительной реорганизации наших социальных, экономических и политических методов. Но эта реорганизация стала возможна лишь благодаря достижениям механической революции, и процесс реорганизации находится в своей начальной стадии.
, Во многих исторических работах проявляется тенденция смешивать два понятия: то, что мы охарактеризовали, как механическую революцию, которая была явлением совершенно новым для человеческого опыта и явилась следствием прогресса в научной сфере, новым шагом вперед, аналогичным изобретению земле-
делия или открытию металлов, и то, что имеет совершенно иное происхождение, что уже имело исторический прецедент — промышленную революцию.
Эти два процесса происходили одновременно, постоянно оказывая друг на друга влияние, но по происхождению и сути своей они были разными явлениями. Даже если бы не было угля, пара и различных механизмов, нечто вроде промышленной революции все равно произошло бы; однако в этом случае это явление в гораздо большей степени напоминало бы социальные и финансовые процессы в последние годы Римской республики. Снова повторилась бы история с лишенными земли свободными крестьянами, артельным трудом, крупными имениями, крупными финансовыми состояниями и разрушительными для общества финансовыми процессами.
Даже фабричный способ производства возник до появления электричества и машин. Фабрики были продуктом не механизации, а «разделения труда». Выполнявшие заученные движения и жестоко эксплуатируемые рабочие занимались изготовлением таких вещей, как дамские шляпы, картонные коробки и мебель, раскрашивали географические карты, книжные иллюстрации и тому подобное еще до того, как для промышленных процессов стали применять водяное колесо.
Фабрики существовали в Риме уже во времена Августа. Например, на фабриках, принадлежавших продавцам книг, новые книги диктовались сидевшим рядами копировальщикам. Внимательный читатель произведений Дефо и политических памфлетов Филдинга обратит внимание на то, что в Британии идея сгонять в кучу неимущих людей и организовывать предприятия, где они коллективно зарабатывали бы себе на жизнь, находилась в стадии реализации уже в конце XVII в. Еще в «Утопии» (1516) Томаса Мора содержатся откровения по этому поводу. Так что промышленная революция была явлением социальным, а не механическим.
Механическая революция, как процесс научных изобретений и открытий, была новым фактором человеческого опыта и продолжалась независимо от своих возможных социальных, политических, экономических и промышленных последствий. Промышленная революция, с другой стороны, как и большинство аспектов человеческой деятельности, претерпевала и претерпевает все более глубокие изменения, вызванные постоянными переменами в условиях человеческого существования, являющихся результатом механической революции. И основное отличие между накоплением богатств, разорением мелких фермеров и мелких бизнесменов, а также эпохой крупных капиталов в последние столетия Римской республики и весьма похожей концентрацией капитала в XVIII и XIX вв. заключается в глубоких различиях в характере труда, обусловленных механической революцией.
В эпоху ранних цивилизаций значительная часть человечества была занята выполнением нудной, чисто механической работы. На раннем этапе своего внедрения механизмы с силовым приводом не обещали, казалось, никакого избавления от отупляющего физического труда. Крупные партии людей использовались при прокладке каналов, строительстве железнодорожных насыпей, плотин и т. п. В огромных масштабах возросла численность шахтеров. Но количество оборудования и выпуск товаров увеличились в еще более крупных масштабах. И по мере того как продолжалось XIX столетие, все прочнее утверждалась простая логика новой ситуации.
Человеческие существа как источник простой и недифференцированной энергии больше не требовались. Выполняемая человеком механическая работа могла быть лучше и быстрее выполнена машиной. Человеческое существо требовалось теперь только там, где существовала необходимость в избирательном и интеллектуальном подходе. Труженик, бывший основой всех предыдущих цивилизаций, существо, воплощавшее послушание, человек, ум которого не был востребован, стал лишним в процессе производства благ человечества.
Это касалось и таких древних отраслей, как сельское хозяйство и добыча полезных ископаемых, и совсем новых металлургических технологий. При вспашке, посевных работах и сборе урожая проворные машины заменили собой труд десятков людей. Здесь Америка обогнала Старый Свет. Римская цивилизация была создана дешевым трудом деградировавших человеческих существ; современная цивилизация воссоздается за счет дешевой механической энергии. В течение ста лет энергия дешевела, а труд дорожал. И если механизмы появились в шахте лет через двадцать после своего изобретения, то это случилось лишь потому, что в течение этого времени люди обходились дешевле, чем машины. В графствах Нортамберленд и Дарем, на ранней стадии добычи угля в шахтах, труд людей ценился так дешево, что никто обычно не подсчитывал, сколько людей погибало при авариях в шахтах. Для изменения такого положения дел требовалось профсоюзное движение.
Однако общая тенденция к замене человеческого труда более производительным машинным трудом стала крайне важным фактором в жизни человеческого общества. Основной заботой богачей и правителей в старых цивилизациях было обеспечение нужного количества тружеников. Иного источника богатства просто не существовало. По мере того как продолжалось XIX столетие, умные и деятельные люди все лучше понимали, что простой человек должен теперь стать чем-то большим, чем просто «трудягой». Ему надо было дать образование — хотя бы для того, чтобы обеспечить его «промышленную эффективность». Он должен был осознать свое предназначение.
Вторая половина XIX в. была периодом быстрого прогресса народного образования во всем мире, который разделял ценнос-
ти Западной цивилизации. В образовании высших слоев общества аналогичного процесса не наблюдалось: какое-то продвижение, конечно, было, но совершенно несоизмеримое — и поэтому пропасть, прежде разделявшая образованных читателей и неграмотные массы, превратилась в немногим большее, чем едва уловимая разница в образовательных уровнях.
В основе этого процесса лежала механическая революция, явно не зависящая от социальных условий, однако неумолимо требующая полного устранения неграмотности населения повсюду в мире.
В данном «Очерке» мы не забыли рассказать о постепенном формировании класса простых людей с собственными объединяющими устремлениями и идеями. Пишущий эти строки убежден, что массовые движения «простых людей», охватывающие значительные пространства, стали возможны лишь в результате пропагандистского воздействия религий — христианства или ислама — с их настоятельным требованием индивидуального самоуважения.
Механическая революция не только требовала всеобщего образования, она вела к появлению крупных капиталов и крупномасштабной реорганизации промышленности, призванных дать простым людям новую и непривычную систему идей вместо обычного, чреватого неприятностями непослушания и стихийных бунтов, присущих необразованному простонародью.
Мы уже рассказывали о том расколе, который внесла промышленная революция в среду класса производителей — класса, до этого второстепенного и пестрого по своему составу. Она расколола его на две части: работодателей, ставших достаточно богатыми, чтобы слиться с представителями финансовой, торговой и землевладельческой элиты, и наемных работников, по своему статусу все больше уподоблявшихся участникам артельного и сельского труда. В то время как социальное положение промышленного наемного работника ухудшалось, социальное положение сельского работника улучшалось благодаря появлению сельскохозяйственной техники и увеличению производительности его труда.
В середине XIX в. Карл Маркс (1818—1883), немецкий еврей, обладавший обширной и разносторонней эрудицией, указывал на то, что формирование рабочего класса неуклонно растущей группой собственников-капиталистов создавало новую классовую структуру общества, которая пришла на смену прежней, более сложной классовой системе.
Собственность, бывшая эквивалентом власти, сосредоточивалась в руках относительно немногих, в руках богатых и влиятельных людей, представителей класса капиталистов; одновременно происходило невиданное сплочение рабочих, обладавших малой собственностью или без таковой вообще, которых он называл
«экспроприированными» или «пролетариатом»,— неверно используя это слово,— и которые, как он считал, неизбежно должны были выработать «классовое сознание» в результате конфликта их интересов с интересами богачей.
Эти классы, поначалу не связанные ничем, кроме общего обнищания, претерпевали теперь совместное снижение или повышение уровня жизни, были вынуждены читать одни и те же книги и переносить одни и те же неудобства. Во всем мире все более очевидным становилось чувство солидарности между всеми малоимущими и нищими людьми, направленное против класса, который накапливает в своих руках прибыли и богатство.
Отмирали прежние различия — различия между ремесленником и сельскохозяйственным работником, между рабочим и служащим, между бедным представителем духовенства и директором начальной школы, между полицейским и водителем автобуса. Все они покупали одну и ту же дешевую мебель и жили в похожих друг на друга дешевых домах; их сыновья и дочери тесно общались друг с другом и создавали общие семьи; у рядовых членов общества все меньше оставалось надежд добиться успеха и пробиться в его верхние слои.
Определение общих закономерностей в развитии идей, которое происходило во время механической и промышленной революций XIX в., является очень трудной задачей. Но мы должны приступить к ее решению, если собираемся определить связь между прошлым и тем, что происходит сейчас.
Удобства ради разделим сто лет между годом 1814 и 1914 годом на два основных периода.
Сначала идет период 1814—1848 гг., когда значительный массив либеральной мысли и литературы существовал лишь в ограниченных кругах, но когда в воззрениях общей массы людей еще не произошло крупных перемен. В течение всего этого периода общество жило, если можно так выразиться, старым интеллектуальным капиталом, оно строило свою жизнь в соответствии с основными идеями революции и контрреволюции. Основными либеральными ценностями были свобода и некий расплывчатый эгалитаризм; ценностями консервативными были монархия, официальная религия, социальные привилегии и послушание.
До 1848 г. духу Священного союза, духу Меттерниха с трудом удавалось препятствовать возвращению Европейской революции, которую Наполеон предал и приостановил. С другой стороны, в Америке, как Северной, так и Южной, революция празд-
новала победу, и либерализм XIX в. господствовал безраздельно. Британия была страной противоречий — ни полностью реакционной, ни полностью прогрессивной, страной как Кромвеля, так и «веселого монарха» Карла, антиавстрийской, антибурбонской, антипапской, но все же несколько репрессивной. Мы уже рассказывали о ряде первых либеральных бурь в Европе около 1830 года. В 1832 г. парламентская реформа, значительно расширив избирательное право и частично восстановив представительный характер палаты общин, разрядила ситуацию в Британии.
Около 1848 года произошла вторая и более серьезная серия восстаний, свергнувших Орлеанскую монархию и установивших Вторую республику во Франции (1848—1852), поднявших Северную Италию и Венгрию против Австрии, поляков в Познани против немцев и заставивших Папу спасаться бегством от римских республиканцев.
В Праге состоялась весьма интересная Панславянская конференция, ставшая предвестником многих территориальных изменений 1919 г. Она была разогнана после того, как восстание в Праге подавили австрийские войска. Восстание в Венгрии имело более ожесточенный характер и продолжалось в течение двух лет. Его выдающимся руководителем был Лайош Кошут; потерпев поражение и пребывая в изгнании, он тем не менее продолжал вести активную пропаганду за свободу своего народа.
В конечном итоге все эти восстания потерпели неудачу; существовавшая система зашаталась, но выстояла. Несомненно, что в основе этих революций лежало серьезное социальное недовольство, однако, за исключением восстания в Париже, у них не было четкой формы. Этот ураган 1848 года в отношении остальной Европы можно лучше всего охарактеризовать как бунт естественной политической карты против искусственных построений дипломатов Венского конгресса и против системы подавления, которую эти построения предусматривали.
Можно сказать, что история Европы с 1815 по 1848 г. явилась в целом продолжением истории Европы с года 1789 по год 1814. В этой композиции не было по-настоящему новых мотивов. На первом месте была борьба, причем часто борьба безрассудная и неорганизованная, простых людей против системы великих держав, которая угнетала жизнь человечества и препятствовала его прогрессу.
Но после 1848 г., с 1848 по 1914 г., в то время, как продолжались изменения политической карты, в результате которых возникли объединенная Италия и объединенная Германия, начался новый этап в процессе ментальной и политической адаптации к новым знаниям и новым материальным возможностям человечества. В разум среднего европейца произошло великое вторже-
ние новых социальных, религиозных и политических идей. В последующих разделах мы рассмотрим происхождение и природу этого вторжения. Оно заложило основу нашей современной политической мысли, однако в течение длительного времени не оказывало существенного влияния на политику. Политика продолжала существовать по старым принципам, но пользовалась все меньшей поддержкой в разуме и совести людей.
Мы уже рассказывали о том, как мощный интеллектуальный процесс подорвал основы великой монархии во Франции перед 1789 г. Похожий подрывной процесс происходил повсюду в Европе в период великих держав с 1848 по 1914 гг. По всему социальному организму распространились глубокие сомнения в правильности этой системы государственного правления и в оправданности неограниченных свобод для многих форм собственности в экономической системе.
А затем разразилась величайшая и наиболее опустошительная война в истории, и поэтому до сих пор невозможно определить силу и размах новых идей, накопленных за эти шестьдесят шесть лет. Мы пережили катастрофу даже большую, чем наполеоновская катастрофа, и сейчас, в 1930 г., находимся в периоде застоя, который соответствует периоду 1815—1830 гг. Наш 1830 и 1848 гг. еще впереди. Их приход покажет нам, на каком этапе мы находимся.
Мы проследили на страницах этой истории постепенное развитие идеи собственности от первых неограниченных претензий сильного человека на право владеть всем до осознания того, что братство людей есть нечто превосходящее преследование личных интересов. Поначалу в общества более крупные, чем племенные, людей загонял страх перед монархом или божеством. И только в последние три, самое большее четыре тысячи лет появились четкие свидетельства того, что идея добровольного самоотречения ради более высокой цели стала приемлемой для людей или что подобные взгляды кто-то провозглашал.
Затем мы видим, как на поверхности общественной жизни, словно солнечные пятна на склоне холма в ветреный весенний день, стали распространяться представления о том, что в самоотречении заключается счастье большее, чем в любом личном триумфе или достижении, что жизнь человечества является чем-то другим, более значительным и более важным, чем просто сумма отдельных человеческих жизней. Мы видим, что в учениях Будды, Лао-цзы и ярче всего в учении Иисуса из Назарета эта идея превратилась в маяк и ослепительно засверкала, разгоняя мрак.
Несмотря на все отклонения и искажения, христианство никогда полностью не отказывалось от преданности общему благу во имя Господа, которое заставляет личную помпезность монархов и правителей выглядеть подобно наглости разодетого слуги, а великолепие богатства и связанные с ним удовольствия — как добыча грабителей. Ни один человек, живущий в обществе, затронутом такой религией, как христианство или ислам, уже не может быть полностью рабом. В этих религиях есть некое неистребимое свойство, понуждающее людей судить своих хозяев и осознавать свою ответственность перед миром.
По мере того как люди ощупью продвигались от жестокой эгоистической жадности и инстинктивной агрессивности родовой общины раннего палеолита к этому новому состоянию умов, они стремились выразить эту перемену в мыслях и целях весьма по-разному. Они вошли в противоречие и конфликт с прежними идеями, проявили естественную тенденцию к открытому противостоянию этим идеям и часто бросались из одной крайности в другую.
Первая половина XIX в. была свидетелем целого ряда экспериментов по созданию пробных человеческих обществ нового типа. Одними из наиболее важных в историческом смысле были эксперименты и идеи Роберта Оуэна (1771—1858), хозяина прядильной фабрики в Манчестере. Его обычно рассматривают как родоначальника современного социализма; именно в связи с его деятельностью впервые появилось слово «социализм» (около 1835 г.).
Роберт Оуэн, без сомнения, был весьма компетентным бизнесменом: он осуществил ряд нововведений в хлопкопрядильной промышленности и еще в молодом возрасте заработал себе приличное состояние. Его глубоко волновала бессмысленная растрата человеческого потенциала его рабочих, и он решил улучшить условия их жизни и труда, а также отношения между работодателем и работником. Сначала он попытался осуществить эти планы на своей фабрике в Манчестере, а затем — в Нью-Ланарке (Шотландия), где он был управляющим предприятия, на котором были заняты около двух тысяч человек.
В период между 1800 и 1828 гг. он добился очень многого: был сокращен рабочий день, улучшены санитарные условия труда; он отказался от приема на работу совсем маленьких детей, улучшил подготовку своих рабочих, обеспечил выплату пособия по безработице в периоды торговой депрессии, учредил систему школ и превратил Нью-Ланарк в образец просвещенного индустриализма, в то же время сохранив его высокую рентабельность.
Он занимался активной публицистической деятельностью, защищая большую часть человечества от обвинений в невоздержанности и недальновидности, которые распространялись для оправдания экономических несправедливостей того времени. Он утверждал, что люди в основном являются продуктом воспитывающей их среды — тезис, который сегодня уже не нуждается в особых доказательствах,— и занимался активной пропагандой тех воззрений, которые нашли свое подтверждение в Нью-Ланарке.
Он критиковал своих коллег-промышленников за их эгоистическое безразличие, и в 1819 г., в основном его усилиями, был принят Фабричный акт — первая попытка предотвратить самые вопиющие проявления жадности и недальновидности предпринимателей, пользовавшихся тяжелым материальным положением своих работников. Некоторые из содержащихся в этом законе ограничений не могут в наши дни не вызвать изумления. Кажется невероятным, что когда-то существовала необходимость защищать маленьких детей девяти (!) лет от фабричного труда или ограничивать номинальный рабочий день взрослых до двенадцати часов.
Люди чересчур склонны изображать промышленную революцию так, будто она привела к порабощению и изнурению бедных маленьких детей, которые до нее жили свободно и счастливо. Это является искажением истории. Еще на заре цивилизации маленькие дети бедняков вынуждены были выполнять любую посильную для них работу. Фабричная система просто сконцентрировала этот несовершеннолетний труд и придала ему систематический, открытый и скандальный характер.
Фабричная система вступила в противоречие с растущим пониманием подобной несправедливости. Британский Фабричный акт 1819 г., каким бы слабым и недостаточным он нам ни казался, стал для детей своего рода Великой хартией вольностей. С его появлением начался процесс защиты детей бедняков сначала от наемного труда, а затем от голода и неграмотности.
Мы не можем здесь подробно изложить историю жизни и деятельности Оуэна. Он понимал, что его работа в Нью-Ланарке была лишь испытанием небольшой действующей модели. То, что можно сделать для одной промышленной общины, утверждал он, можно сделать и для всех промышленных общин по всей стране. Он выступал за переселение рабочих в небольшие города, образцом для которых служил бы Нью-Ланарк.
Казалось, на некоторое время он пленил воображение всего мира. «Тайме» и «Морнинг Пост» выступали в поддержку его предложений; одним из посетителей Нью-Ланарка был великий князь Николай, который стал преемником царя Александра I; его верным другом был герцог Кентский, сын Георга III и отец королевы Виктории.
Но все недоброжелатели перемен и все те (а таких всегда много), кто завидовал его работникам, а также те работодатели, которые боялись его проектов, ждали удобного случая, чтобы нанести Оуэну контрудар; и этот случай представился им в его религиозных высказываниях, враждебных официальному христианству. Таким образом, им удалось его дискредитировать. Однако Оуэн продолжал экспериментировать и воплощать в жизнь свои проекты,
главным из которых была коммуна «Новая Гармония» в штате Индиана (США), куда он вложил большую часть своего капитала. Партнеры выкупили его долю в Нью-Ланаркском предприятии в 1828 году.
Эксперименты и предложения Оуэна охватывали множество сфер, их нельзя свести к какому-то единому рецепту переустройства. В нем не было ничего от доктринера. Его Нью-Ланаркский эксперимент был первым из целого ряда «доброжелательных предприятий» во всем мире.
Порт Санлайт лорда Леверхалма. Борнвилл братьев Кэдбери и предприятия Форда в Америке являются более современными примерами и еще одним шагом вперед к коммунизму. Идеи Оуэна о создании государственных поселений были, по сути, тем, что мы сегодня называем государственным социализмом. Его американский опыт и поздние писания указывают на формирование у него более завершенных социалистических взглядов и более решительный отход от существовавшего положения дел.
Загадка денег явно занимала ум Оуэна. Он понимал, что нельзя рассчитывать на реальную экономическую справедливость, пока за работу платят деньгами, ценность которых колеблется. Это было бы то же самое, что рассчитывать на пунктуальность при колеблющейся продолжительности часа.
Относительно раннего социализма Оуэна следует еще отметить, что поначалу он совсем не был «демократическим». Демократическая идея была привнесена в него позже. В основе его лежала благотворительность, его ранняя форма была патриархальной; он был тем, чему рабочих должны были научить либерально настроенные работодатели и лидеры. Первый социализм не был движением рабочих, это было движение хозяев. На протяжении всей его истории идеология социализма в основном была творением не рабочих, а представителей других слоев общества. Маркса характеризуют как «аристократа», Энгельс был коммерсантом, Ленин — членом семьи, владевшей земельной собственностью.
Одновременно с деятельностью Оуэна в Америке и Британии имели место другие и совершенно независимые явления, которым в конечном счете суждено было сблизиться с его социалистическими идеями. В течение длительного времени английское законодательство запрещало объединения, имевшие целью ограничение торговли, объединения, направленные на искусственное поднятие цен или зарплаты посредством согласованных действий. Эти запреты не оказывали особо негативного влияния до тех пор, пока в XVIII в. изменения в сельском хозяйстве и промышленности не привели к появлению огромных масс рабочих, живущих впроголодь и конкурирующих за частичную занятость.
В этих новых условиях рабочие многих отраслей промышленности очутились в невыносимо тяжелом положении. Они были вынуждены противодействовать друг другу; каждый день и каждый час никто не знал, на какие еще уступки работодателю мог пойти
его товарищ и какие дальнейшие снижения зарплаты или повышения норм выработки могут за этими уступками последовать.
Объединение против попыток продать свой труд по сниженной цене стало для рабочих жизненной необходимостью, хоть оно и было тогда незаконным. Поначалу подобные соглашения приходилось осуществлять и контролировать с помощью тайных обществ или же клубов, учреждаемых для совершенно других целей — социальных клубов, похоронных обществ и им подобных, призванных замаскировать объединения в защиту заработной платы. То, что эти ассоциации были незаконными, располагало их к насилию; они проявляли крайнюю враждебность к штрейкбрехерам и «отступникам», которые не желали к ним присоединяться, и очень круто обходились с предателями.
В 1824 г. палата общин осознала необходимость разрядить напряженность в данной ситуации и признала за рабочими право создавать объединения для осуществления «коллективных соглашений» с хозяевами. Это обеспечило профсоюзам значительную степень свободы в их развитии. Поначалу очень неповоротливые и примитивные организации с весьма ограниченными полномочиями, профессиональные союзы постепенно окрепли и превратились в настоящее четвертое сословие страны, разветвленную систему органов, представляющих интересы огромного числа промышленных рабочих.
Впервые возникнув в Британии и Америке, они, с различными национальными особенностями и в условиях различных законодательств, распространились на Францию, Германию и все общества западного типа.
Поначалу возникшее для поддержания надлежащего уровня зарплаты и ограничения невыносимой продолжительности рабочего дня, профсоюзное движение было на своем раннем этапе чем-то совершенно отличным от социализма. Профсоюзный деятель пытался получить максимум из существующей капиталистической системы и существующих условий найма. Социалист же предлагал изменить саму систему.
Творческое воображение Карла Маркса и его способность к обобщению способствовали тому, что между этими двумя движениями возникла взаимосвязь. В этом человеке присутствовало очень сильное ощущение истории; он одним из первых понял, что старые общественные классы, существовавшие еще со времен начала цивилизации, находятся в процессе распада и перегруппировки.
Присущее Марксу, как еврею, коммерческое чутье очень помогло ему в понимании сути антагонизма между трудом и собственностью. А тот факт, что он родился и вырос в Германии — где, как мы уже говорили, тенденция класса окостеневать и пре-
вращаться в касту была более очевидной, чем в любой другой европейской стране,— сыграл важную роль в его предположении о том, что трудящиеся уже начали вырабатывать классовое сознание и становиться коллективным антагонистом тех классов, которые накапливали собственность. Ему представлялось, что профсоюзное движение как раз и является примером развития классового сознания рабочих.
Каким, спрашивал он, будет исход «классовой борьбы» между капиталистами и пролетариатом? Как он предполагал, дельцы-капиталисты, из-за присущей им жадности и агрессивности, будут накапливать власть над капиталом в руках все меньшего и меньшего числа людей, пока наконец не сконцентрируют средства производства, транспорт и тому подобное до такой степени и в такой форме, что их смогут захватить рабочие, классовое сознание которых будет развиваться адекватно процессу организации и концентрации промышленности.
Они завладеют этим капиталом и станут использовать его в своих интересах. Это будет социальной революцией. В результате ее будут восстановлены индивидуальная собственность и свобода, основой для чего будут общественная собственность на землю и управление обществом как совокупностью крупных производственных сфер, организованных и сконцентрированных капиталистом-частником. Это будет конец «капиталистической» системы, но не конец системы капитализма. На смену частнособственническому капитализму придет капитализм государственный.
Последующая история социализма является переплетением британской традиции Оуэна и немецкой традиции «классового сознания» Маркса. Течение, получившее название «фабианский социализм», то есть интерпретация социализма английским Фабианским обществом, импонировало здравомыслящим людям всех классов. «Ревизионизм» в немецком социализме действовал в том же направлении. Но в целом, именно Маркс оппонировал взглядам Оуэна, в результате чего социалисты во всем мире рассчитывали в своих планах только на организацию трудящихся, которая обеспечит ударную силу, способную вырвать контроль над политической и экономической жизнью общества из рук безответственных частных собственников.
Таковы основные черты проекта под названием «социализм». Его недостатки и незавершенность мы обсудим в нашем следующем разделе. Неизбежным, наверно, было то, что социализм подвергся значительным искажениям и упрощениям под влиянием сомнений и дебатов, а также различных сект и школ; они являются симптомами роста, словно прыщи на юношеском лице. В этой работе мы можем бросить лишь беглый взгляд на разницу между государственным социализмом, который управляет экономикой страны через свою систему политического правления, и более поздними направлениями синдикализма и отраслевого социализма, при которых большая доля управления всеми отраслями промышленности будет у рабочих каждой профес-
сии — включая директоров и управляющих — в каждой отрасли. Такой «профсоюзный социализм» действительно является новым типом капитализма, при котором собрание рабочих и служащих в каждой отрасли промышленности заменит собой частных капиталистов, владеющих этой отраслью. Коллективным капиталистом становится промышленный персонал.
5
Система марксистских воззрений указывает на концентрацию революционных сил в современном мире. Эти силы будут постоянно стремиться к революции. Но Маркс явно поспешил с предположением о том, что революционный импульс обязательно приведет к появлению упорядоченного общества нового и лучшего образца. Революция может остановиться на полпути и привести просто к разрушению. Ни одно из социалистических течений пока еще четко не определило предполагаемый им тип государственного правления.
Большевики в своем русском эксперименте руководствовались фразой «диктатура пролетариата», а Сталин оказался таким же деспотом, как и столь же благонамеренный царь Александр 1.
В своем кратком описании Французской революции мы постарались показать, что революция не может учредить ничего, что не было бы уже продумано заранее и воспринято широкой общественностью. Французская революция, столкнувшись с неожиданными трудностями в экономике, денежной системе и международных отношениях, деградировала к эготизму нуворишей Директории, а в конечном итоге — к эготизму Наполеона.
Постоянно поддерживаемые законность и планирование более необходимы во времена революционные, чем в обычные скучные времена, потому что во время революции общество гораздо быстрее скатывается к обычной неразберихе при господстве людей, склонных к насилию и беспринципности.
Мы уже обсуждали взаимосвязь между социальным развитием и ограничением идеи собственности. Существуют несколько интеллектуальных школ, пропагандирующих ограничение собственности в той или иной степени. Коммунизм предлагает отменить собственность вообще или, иными словами, все сделать общим. С другой стороны, современный социализм,— которому больше подошло бы название «коллективизм»,— делает четкое различие между личной собственностью и собственностью коллективной. Суть предложений социалистов заключатся в том, что земля, а также все естественные средства производства, транспорт и распределение должны находиться в коллективной собственности. В этих рамках должны быть обеспечены максимум свободы частной собственности и неограниченная свобода личности. При условии
эффективного управления вряд ли можно сомневаться, что в наше время нашлось бы много желающих оспаривать подобное предложение. Но социализм никогда не утруждал себя тщательной проработкой этой необходимой предпосылки эффективного управления.
Опять же, что это за общество, в котором предполагается наличие коллективной собственности,— государство, город, округ, нация или человечество? Социализм не дает на это четкого ответа. Социалисты весьма свободно обращаются с термином «национализация», но в данном «Очерке» мы уже подвергали идеи «нации» и «национализма» определенной критике. Если социалисты против того, чтобы отдельная личность предъявляла права на шахту или большой участок сельскохозяйственных угодий, как на свою собственность, с ограничением или запретом для других людей их использовать, в том числе и для извлечения прибыли, то почему они должны позволять отдельной нации монополизировать шахты, торговые пути или природные богатства на своей территории в ущерб остальному человечеству?
В этом вопросе в социалистической теории явно существует большая путаница. И если человеческой жизни не суждено превратиться в непрерывный массовый митинг всего человечества, то каким образом общество должно назначать чиновников для управления своими делами? В конце концов, частный владелец земли или предприятия является своего рода общественным распорядителем в той степени, в какой его право собственности одобрено и защищено обществом. Вместо зарплаты или гонорара он получает право извлекать прибыль.
Единственным веским основанием для лишения его права собственности является то, что идущее на смену частному собственнику новое управление будет более эффективным, прибыльным и более удобным для общества. Но, оказавшись не у дел, он будет в такой же претензии к обществу, как и тот рабочий, которого он когда-то уволил, заменив каким-то новоизобретенным механизмом.
Это проблема управления, являясь серьезным и обоснованным препятствием для немедленной реализации социализма, порождает еще более сложную проблему человеческих объединений. Как нам обеспечить наилучший способ управления обществом и максимум добровольного сотрудничества людей в этом направлении? Эта проблема крайне сложна в психологическом смысле, однако абсурдно считать, что она является неразрешимой. В подобных вопросах должен существовать некий оптимальный способ решения. И если эта проблема является разрешимой, то одинаково абсурдно было бы предполагать, что она уже решена. Эта проблема требует выработки наилучших методов в следующих сферах и их полного взаимодействия:
Образование. Подготовка индивида к пониманию общественной жизни и добровольному участию в ней.
Информация. Непрерывное правдивое освещение общественных дел, чтобы индивид мог вырабатывать относительно них собственное суждение и одобрять их. С этим непосредственно связано формулирование простых, ясных и приемлемых для всех законов.
Представительство. Отбор представителей и доверенных лиц для содействия коллективным интересам в гармонии с волей всего общества и на основе образования и правдивой информации.
Исполнительная власть. Назначение должностных лиц и обеспечение средств, которые гарантировали бы их ответственность перед обществом, но в то же время не препятствовали разумным инициативам.
Научно-исследовательская деятельность. Систематический анализ текущих дел и законодательства с целью обеспечения информации, на основании которой люди могли бы делать правильные выводы и с их помощью постоянно совершенствовать организацию общества.
Таковы пять аспектов этой обширной проблемы. В окружающем нас мире мы видим сиюминутные средства во всех этих сферах, средства, плохо скоординированные друг с другом и сами по себе неудовлетворительные. Мы видим, что плохо организованная система образования финансируется крайне скупо, ее работа усложняется вмешательством и противостоянием религиозных организаций; мы видим, что информация для общества подается в основном продажной прессой, зависимой от рекламодателей и спонсоров; мы видим, что из-за фарсовых избирательных методов никого не представляющие политики возвращаются во власть, подобно наследственным правителям или случайным завоевателям; повсюду исполнительная власть в той или иной степени находится под влиянием или контролем групп богатых авантюристов, а политическая и социальная наука, а также общественная критика все еще являются участью преданных своему делу эксцентричных индивидуумов, а не официальной и почетной функцией в государстве.
Необходимо проделать огромный объем интеллектуального труда, дискуссий и образовательной работы в течение многих лет, а может десятилетий или столетий — кто знает? — прежде чем на всей нашей земле появится новый порядок, спланированный так, как планируются железные дороги или суда, работающий так же четко, как почта или телеграф. И пока новый по рядок не объединит человечество своей системой, жизнь людей, как мы вскоре продемонстрируем на примере европейских войн после 1854 года, будет становиться все более нестабильной, опасной, несчастной и чреватой катастрофами, так как способы ведения войны будут становиться все более мощными и разрушительными благодаря достижениям непрерывной механической революции. «Труд, богатство и счастье человечества» — третья часть трилогии, включающая в себя данный «Очерк» и «Науку жизни»,— является предварительным обзором наличных условий, из которых должен возникнуть новый порядок.
В то время как порожденная успехами физической науки механическая революция разрушала складывавшееся веками традиционное социальное деление на классы и создавала новые идеалы и новые возможности для строительства справедливого человеческого общества и справедливого миропорядка, в сфере религиозной мысли происходили такие же важные и ранее не виданные перемены. Постоянной причиной этих религиозных пертурбаций, как и в случае механической революции, стал прогресс в области научных знаний.
Люди узнали о своем истинном положении в пространстве задолго до того, как они определили себя во времени. Мы уже упоминали о первых астрономах и рассказали, как Галилея заставили отказаться от утверждения о том, что Земля вращается вокруг Солнца. Его вынудила к этому Церковь, а Церкви пришлось сделать это по той причине, что любое сомнение в том, что наш мир является центром вселенной, якобы наносило смертельный удар по авторитету христианства.
Историческим фактом является то, что учение Иисуса из Назарета содержало в себе нечто совершенно новое и созидательное. Иисус проповедовал Царство Небесное в сердцах и мире людей. Насколько мы можем судить с нынешней исторической дистанции, в его учении не было ничего такого, что противоречило бы какому-либо открытию или факту в истории мира и человечества.
Но историческим фактом является также и то, что св. Павел и его последователи посредством различных дополнений создали новую доктрину, которая заменила собой простое и глубоко революционное учение Иисуса. Она содержала в себе весьма сложное толкование спасения, которого можно было достичь главным образом через веру и формальности, без какого-либо серьезного изменения привычек и занятий верующего. И в этом учении св. Павла содержались весьма определенные взгляды относительно истории мира и человечества.
Не дело историка — заниматься опровержением или пояснением этих религиозных взглядов; проблема их истинности — это дело теолога. Историка просто интересует тот факт, что официальное христианство во всем мире приняло точку зрения св. Павла, столь доходчиво изложенную в его посланиях, но почему-то совершенно отсутствующую в Евангелиях.
В соответствии с этой точкой зрения, суть религии обращена не в будущее, а в прошлое, и Иисус был не столько учителем удивительных новых вещей, сколько предопределенной, глубоко мистической и священной жертвой во искупление конкретного исторического акта неповиновения Создателю, который совер-
шили наши прародители Адам и Ева после того, как их соблазнил змей в Райском саду. На вере в это грехопадение как факт, а не на личности Иисуса из Назарета, на теориях Павла, а не на повелениях Иисуса, была построена христианская доктрина.
Мы уже отмечали, что это сказание об особом сотворении мира, об Адаме, Еве и змее является древним вавилонским сказанием или даже еще более древним шумерским сказанием и что еврейские священные книги были посредником, через который эта очень древняя и примитивная «гелиолитическая» легенда о змее попала в христианство. Везде, куда приходило официальное христианство, оно приносило с собой это предание. Оно просто привязало себя к нему.
Еще в конце XVIII в. весь христианский мир был обязан верить и действительно верил, что вселенная чудесным образом была сотворена словом Божьим несколько тысяч лет назад в течение шести дней — по утверждению епископа Асшера, в 4004 г. до Рождества Христова. (Во «Всемирной истории» в сорока двух томах, изданной в 1779 г. в Лондоне, обсуждается вопрос о том. является ли точная дата первого дня творения 21-м марта или 21-м сентября 4004 г. до Рождества Христова. Авторы склоняются к тому, что последняя дата является более вероятной.)
На этом историческом предположении основывалась вся религиозная структура Западной цивилизации и цивилизации западного типа; однако весь мир, его холмы, горы, устья рек и моря были переполнены доказательствами вопиющей абсурдности этого верования. Религиозная жизнь ведущих государств мира, хоть она и была очень активной и искренней, протекала в здании истории, построенном на песке.
В классической литературе часто встречается признание вполне здравой космогонии. Аристотель был знаком с основными принципами современной геологии, эти принципы встречаются в рассуждениях Лукреция; мы уже рассказывали, как четко и понятно Леонардо да Винчи (1452—1519) интерпретировал ископаемые останки. Великий француз Декарт (1596— 1650) смело рассуждал о том, что в самом начале наша планета была раскаленной, а датчанин Стено (1638—1686) приступил к собиранию ископаемых останков и описанию геологических слоев. Но лишь в конце XVIII в. систематическое изучение геологии достигло масштабов, достаточных для того, чтобы поставить под сомнение истинность библейской версии древнего шумерского предания.
Одновременно со «Всемирной историей», которая цитировалась выше, великий французский натуралист Бюффон (1707— 1788), писавший об эпохах природы (1778 г.), смело увеличивал возраст мира до 70 или 75 тысяч лет. Он разделил свою версию на шесть эпох, чтобы она хоть как-то соответствовала версии сотворения мира за шесть дней. Эти дни, утверждал он, были днями лишь фигурально; на самом деле это были эпохи. С помощью та-
кого ухищрения геология пыталась примириться с ортодоксальным религиозным учением, которое продержалось до середины XIX столетия.
Мы не можем уделить здесь внимание вкладу таких людей, как Хаттон, Плейфер и сэр Чарлз Лайелл, французы Ламарк и Кювье, в расшифровку и толкование «Летописи окаменелостей». Далеко не сразу сознание Западного мира стало готовым к восприятию двух будоражащих фактов: во-первых, чередование форм жизни в геологических отложениях не соответствовало деяниям шести дней творения; во-вторых, геологические отложения, в сочетании со множеством биологических фактов, противоречили библейскому утверждению об отдельном сотворении каждого вида и указывали на генетическую связь между всеми формами жизни, и этой связью был охвачен также и человек!
Важность этого последнего тезиса для существовавшей доктрины была очевидна. Если все животные и человек появились в результате подобной восходящей эволюции, значит, не было ни прародителей, ни Рая, ни грехопадения. А если не было грехопадения, то вся историческая структура христианства, легенда о первородном грехе как причине для искупления, на чем тогдашнее учение основывало христианские чувства и мораль, рухнули, как карточный домик.
Поэтому множество честных религиозных людей с чувством, близким к ужасу, следили за работой английского натуралиста Чарлза Дарвина (1809—1882).
В 1859 г. он опубликовал свой труд «Происхождение видов путем естественного отбора», убедительное, отличающееся непреходящей ценностью изложение той концепции изменения и развития видов, краткое описание которой мы дали во второй главе; а в 1871 г. он завершил изложение своих взглядов в работе «Происхождение человека», которая четко определила место человека в общей схеме развития остальных видов жизни.
Многочисленные свидетельства против ортодоксальной христианской космогонии вызвали возмущение и негодование простых интеллигентных людей в западных обществах. Разум многих инстинктивно и иррационально не мог смириться с новыми знаниями. Вся их моральная доктрина была построена на фальшивой истории; они были слишком старыми, чтобы пересмотреть свои взгляды; их моральные убеждения казались им практической истиной, с которой новая истина была несовместимой. Согласие с ней означало для них моральный крах всего мира. Но они пришли к моральному краху потому, что не согласились с ней.
Особенно яростно противостояли новому учению английские университеты, которые по своей структуре были в основном клерикальными. В семидесятых и восьмидесятых годах XIX в. по
всему цивилизованному миру бушевали ожесточенные споры. Об уровне дискуссии и фатальном невежестве Церкви можно судить по описанию в «Книге для заметок» Хэккета заседания Британской ассоциации по развитию науки в 1860 г., на котором епископ Уилберфорс следующим образом подверг нападкам Хаксли, выдающегося соратника Дарвина.
Глядя на «Хаксли с оскорбительной усмешкой, он попросил его объяснить, кто же, по его мнению, произошел от обезьяны — его дед или бабка? Хаксли повернулся к своему соседу и сказал: «Я принял его в свои руки от Господа». Затем он обратился к нам и произнес следующие ужасные слова: «Я не стыжусь, что моим предком была обезьяна, но мне стыдно быть сородичем человека, который использует свои таланты для сокрытия правды». (Другая версия гласит: «Я со всей определенностью заявляю, что человеку нет оснований стыдиться того, что его предком была обезьяна. Если бы у меня и был предок, которого мне следовало бы стыдиться, то это скорее был бы человек беспокойного и разностороннего ума, берущийся за научные вопросы, о которых он имеет смутное представление, с той лишь целью, чтобы затушевать их с помощью бессмысленной риторики и отвлечь внимание аудитории от подлинной обсуждаемой проблемы посредством красноречивых отступлений от темы и умелой апелляции к предрассудкам».)
Это была, несомненно, страстная речь, вызвавшая чрезвычайное возбуждение среди присутствовавших. Одна дама даже упала в обморок, пишет Хэккет... Таков был накал полемики.
Дарвиновское движение застало христианство врасплох, оно было для него совершенной неожиданностью. Формальное христианство столкнулось с очевидно доказанной ошибкой в своих теологических построениях. Священники и епископы с яростью набросились на Дарвина; делались глупые попытки запретить публикацию дарвиновских трудов, пропагандисты новых взглядов подвергались нападкам и дискредитации. Было .много разговоров на повышенных тонах об «антагонизме» религии и науки.
Конечно, во все века в христианском мире были скептики. Император Фридрих II был, несомненно, скептиком, в XVIII в. Гиббон и Вольтер открыто выступали против христианства, а их сочинения оказали влияние на некоторых немногочисленных читателей. Но то были люди единственные в своем роде... Теперь же в христианском мире почти все стали скептиками. Это новое противоречие затронуло каждого, кто прочитал хотя бы одну книгу или услышал умный разговор. Выросло новое поколение молодых людей, столкнувшихся с крайней озлобленностью защитников христианства, которые боролись за свое дело, забыв о чести и справедливости. Новые научные достижения опровергали ортодоксальную теологию, но возмущенные теологи твердили, что удар был нанесен по самой религии.
Непосредственные результаты воздействия этого великого спора на воззрения и образ жизни людей из богатых и влиятельных классов были воистину пагубными. Новая биологическая на-
ука так и не предложила ничего конструктивного взамен прежних моральных устоев. Началось настоящее разрушение морали.
Общий уровень общественной жизни в пределах этих классов в начале XX в. был намного выше, чем в начале XVII, однако в одном отношении — в отношении бескорыстия и совестливости этих классов — более поздняя эпоха явно уступала более ранней. В XVII в. в среде деятельных и владевших собственностью классов процент людей, которые искренне молились, которые, сотворив зло, вновь старались обрести душу, людей, готовых страдать и жертвовать во имя того, что казалось им правильным, был гораздо выше, чем в первые годы XX в.
После 1859г. произошла настоящая утрата веры. Подлинное золото религии во многих случаях было выброшено вместе со столь долго хранившим его изношенным кошельком и утрачено навсегда. Ближе к концу XIX в. грубая и искаженная версия дарвинизма везде стала основой мировоззрения великого множества «образованных» людей. Короли, собственники, правители и вожди XVII в. действительно считали в глубине души, что они господствуют по воле Бога; они действительно боялись его, они привлекали священников, чтобы те решали их проблемы в отношениях с Богом; когда они вели себя неподобающим образом, они старались о нем не думать. Но к началу XX в. старая вера королей, собственников и правителей уже поблекла в разъедающих лучах научной критики.
В конце XIX в. богатые и влиятельные люди считали, что они господствуют благодаря Борьбе за существование, в которой сильные и хитрые берут верх над слабыми и доверчивыми. А еще они верили, что должны быть сильными, энергичными, безжалостными, «практичными» и эгоистичными, потому что Бог был мертв. Им казалось, что он всегда был мертв. Подобные воззрения не имели ничего общего с новыми научными данными.
Вскоре эти люди вышли за рамки первых грубых и упрощенных интерпретаций дарвинизма, гласивших, что каждый человек — сам за себя. Они решили, что человек — это такое же социальное животное, как и индийская охотничья собака. То, что человек есть нечто гораздо большее, чем собака, они не замечали. По аналогии с собачьей стаей, где для общего блага необходимо запугивать и подчинять молодых и слабых, они считали, что и в человеческой стае крупные собаки должны запугивать и подчинять. Подобные воззрения породили пренебрежение к идеям демократии, преобладавшим в первой половине XIX в., и вызвали восхищение людьми властными и жестокими.
Весьма характерным для тех времен было то, что мистер Киплинг увел детей средних и высших классов британского общест-
ва назад в джунгли изучать «закон», а в своей книге «Стоки и компания» с явным удовольствием описал, как трое мальчиков подвергли пыткам двух других, обманув и связав своих беспомощных жертв, чтобы выведать их недобрые намерения.
Стоит поподробнее рассмотреть этот эпизод из книги «Стоки и компания», потому что он ярко характеризует политическую психологию Британской империи конца XIX в. Историю второй половины XIX в. нельзя понять, не уяснив того вывиха ума, который этот эпизод иллюстрирует. Два мальчика, которых подвергли пыткам,— это задиры, что уже является оправданием для их мучителей, подстрекаемых к продолжению насилия священником.
Ничто не может остановить то рвение, с которым они (и мистер Киплинг) принялись за работу. Перед тем как приступить к пыткам, необходимо, для оправдания, изобразить определенное моральное негодование — и все будет в порядке. Если на вашей стороне власти, то вас ни в чем нельзя будет обвинить. Такова простая доктрина этого типичного империалиста. Но каждый задира, в меру своих возможностей, также следовал этой доктрине с тех пор, как животное под названием «человек» стало достаточно разумным, чтобы проявлять сознательную жестокость.
И еще один важный момент в этой истории. И директор, и помогающий ему священник изображены как непосредственные участники этого дела. Они хотят, чтобы это издевательство произошло. Вместо того чтобы употребить свою власть, они используют этих мальчиков — героев в глазах мистера Киплинга,— чтобы наказать двух других. Директор и священник и слышать не хотят жалоб возмущенной матери. И все это мистер Киплинг представляет как ситуацию весьма желательную.
Здесь мы находим ключ к пониманию самой отвратительной, наиболее реакционной и в конечном счете гибельной идеи современного империализма — идеи молчаливого преступного сговора между законом и незаконным насилием. Как царизм в конечном итоге довел себя до катастрофы в результате тайного поощрения громил-черносотенцев, жестоко убивавших евреев и других людей, считавшихся враждебными царю, так и британское имперское правительство скомпрометировало свое доброе имя поощрением незаконного вторжения доктора Джеймсона в Трансвааль перед Англо-Бурской войной, похождений сэра Эдварда Карсона (впоследствии лорда Карсона) в Ирландии, о чем мы вскоре расскажем, и молчаливым попустительством британскому правительству Ирландии в так называемых «репрессиях», предпринимаемых приверженцами существующего режима против преступников, или предполагаемых преступников, из радикальной организации Шин фейн.
Творя подобные преступления против своих подданных, империи разрушают сами себя. Истинная сила правителей и империй заключается не в армиях и флотах, а в уверенности людей в их неизменной открытости, правдивости и законности. Как только правительство отходит от этого стандарта, оно становится не более чем «бандой у власти», дни которой сочтены.
Мы уже говорили о том, что существует естественная политическая карта мира, которая может служить основой для административно-географического разделения народов. Любой другой раздел мира, не основанный на этой естественной политической карте, неизбежно будет подобен плохо сидящему платью и приведет к напряженности, враждебности и восстаниям, направленным на изменение границ в рамках естественной политической карты.
Казалось бы, эти идеи не требуют доказательств, однако дипломаты в Вене этого понимать не хотели и считали себя вправе кромсать мир, как им заблагорассудится. Большинство катаклизмов и конфликтов, начавшихся в Европе после того, как мир пришел в себя после изнурительных наполеоновских войн, совершенно явно представляли собой попытки простых людей избавиться от «плохо сидевших» и часто абсолютно неприемлемых правительств.
В целом во всей Европе существовавшие в то время правительства были неадекватными, потому что они не были представительными в социальном смысле и поэтому тормозили производство и попусту растрачивали человеческие ресурсы. Но когда эти общие недостатки усугублялись еще и различиями в религии и национальной культуре между правителями и подданными (как в большей части Ирландии), различиями этническими и языковыми (как в австрийской Северной Италии и большей части Австро-Венгрии) или же различиями во всех этих аспектах (как в Польше и европейской части Османской империи), то взаимное озлобление неизбежно приводило к кровопролитию.
Европа представляла собой скверно отрегулированную систему правительственных машин. Напряжения, возникавшие из-за этой разлаженности, являлись направляющей силой «националистических» движений, сыгравших столь значительную роль в истории XIX столетия.
Что такое нация? Что такое национальность? Если наш очерк мировой истории что-либо и продемонстрировал, так это смешение рас и народов, нестабильность разделов между людьми, бурлящее разнообразие человеческих групп и человеческих объединяющих идей.
Утверждалось, что нация — это большая группа человеческих существ, считающих себя единым народом. Нам говорят, что Ирландия — это нация, но протестантский Ольстер наверняка так не считает; итальянцы не думали, что являются одним народом еще долго после того, как было достигнуто единство Италии. Когда пишущий эти строки был в Италии в 1916 г., люди говори ли: «Эта война сделает нас единой нацией».
Опять же, англичане — это нация, или они влились и стали частью «британской национальности»? Непохоже, чтобы шотландцы так уж сильно верили в существование этой «британской национальности». Нация не может быть расовым или языковым объединением, потому что шотландская «нация» состоит из гэ-лов («горцев») и «жителей низин» южной части Шотландии; основой нации не может быть ни общая религия (в Англии их десятки), ни общая литература, иначе почему Британия отделена от Соединенных Штатов, а Аргентинская республика — от Испании? Можно предположить, что нация — это фактически любое собрание, скопление или смешение людей, которые имеют несчастье обладать одним и тем же министерством иностранных дел для совершения коллективных действий, будто их нужды, желания и тщеславие являются куда более важными, чем благосостояние всего человечества.
Мы уже проследили, как макиавеллиевские монархии эволюционировали в способ правления их министерств иностранных дел, которые стали играть роль «держав». «Национальность», которая господствовала в политической мысли XIX в., была в действительности не более чем романтическим и эмоциональным преувеличением разногласий и трений, возникавших в результате конфликта между естественной политической картой и неадекватными политическими решениями в интересах подобных «держав».
На протяжении всего XIX в., и особенно во второй его половине, происходило интенсивное развитие национализма во всем мире. Все люди по природе своей являются борцами и патриотами, однако естественный трибализм людей в ХЕХ в. был неестественно преувеличен, доведен до раздражения и перевозбуждения и втиснут в рамки национализма.
Национализм преподавали в школах, о нем очень много писали в газетах, его доносили до сознания людей через проповеди, фельетоны и песни. Он стал чудовищным фоном, на котором разворачивалась вся общественная жизнь. Людей заставляли думать, что без национальности они будут выглядеть таким же неподобающим образом, как и без одежды на многолюдном собрании. Восточные народы, которые ранее о национальности не слышали, пристрастились к ней точно так же, как они пристрастились к западным сигаретам и шляпам-котелкам. Индия, эта галактика непохожих друг на друга рас, религий и культур — дравидских, монгольских и арийских,— тоже стала «нацией». Доходило до смешного, когда, например, молодому лондонскому еврею приходилось решать, к какой нации он принадлежит — британской или еврейской.
Карикатуры и политические шаржи сыграли значительную роль в сотворении культа этих новых и более важных родовых бо-
гов — ибо таковыми, по сути, являются современные «нации». Этот культ стал господствовать над сознанием людей XIX века. Если полистать страницы журнала «Панч», этой странноватой хроники британской души, которая ведется с 1841 г., там можно увидеть фигуры Британии, Ирландии, Франции и Германии, которые обнимаются, спорят, упрекают друг друга, ликуют и печалятся.
Преподнесение политики в подобной форме склонному к сомнениям сознанию широкой общественности очень помогало дипломатам продолжать свою игру в великие державы. Простому человеку, который не желал, чтобы его сына посылали на верную смерть за границу, разъяснялось, что это происходит не в результате обычного упрямства и жадности двух правительств, а является частью неизбежной и справедливой гигантской борьбы между двумя из этих величественных и таинственных божеств: Германия причинила зло Франции, или Италия проявляла мужество в борьбе с Австрией.
Смерть молодого парня перестала казаться возмутительной для здравого смысла; она обрела нечто вроде мифологического геройства. Бунт мог облекать себя в те же романтические одежды, что и дипломатия. Ирландия стала богиней Золушкой, Кэтлин най Хулиэн, исполненной душераздирающих обид, которым нет прощения; а молодая Индия уходила от своих реалий в поклонение «Бандэ Матарам»*.
Основной идеей национализма XIX в. было «законное стремление» каждой нации к суверенитету — требование каждой нации самой управлять собственными делами в пределах своей территории, не считаясь с другими нациями.
Изъяном в этой идее является то, что дела и интересы любого современного общества могут простираться до самых отдаленных уголков нашей планеты. Например, убийство в Сараево в 1914 г., приведшее к мировой войне, вызвало нужду среди индейских племен на полуострове Лабрадор, потому что в результате этой войны прекратилась торговля мехами, дававшая им возможность приобретать такие предметы первой необходимости, как ружья и патроны, без которых они не могли добыть достаточного количества пищи.
Поэтому мир независимых суверенных наций означает мир непрерывных ссор и обид, мир, в котором государства постоянно воюют или готовятся к войне. Но одновременно и в противо-
* Патриотическая песня «Приветствую тебя, Родина-мать!» по стихотворению индийского писателя Б. Чоттопадхайя (1838—1894), ставшая гимном национально-освободительного движения Индии.
вес проповеди национализма среди более сильных национальностей проводилась активная пропаганда иного набора идей — империализма, в соответствии с которыми за мощной и передовой нацией признавалось право господствовать над группой других, менее передовых и менее развитых политически наций или народов, национальность которых пребывала в стадии становления и которые, по мнению господствующей нации, должны быть благодарны ей за защиту и господство.
Эти две идеи — национальность и империя (как вершина национального успеха) главенствовали в европейской политической мысли и фактически доминировали в политической мысли всего мира в течение всей второй половины XIX в. Их господство привело почти к полному исчезновению какой-либо иной, более широкой концепции всеобщего блага. Это были правдоподобные, но ошибочные и опасные практические идеи. Они не предлагали ничего фундаментального и имеющего непреходящее значение для понимания природы человека. Они не смогли удовлетворить потребность в новых методах управления всемирными делами и обеспечения безопасности во всем мире, которую механическая революция делала все более настоятельной.
Эти идеи получили распространение потому, что у основной массы людей уже не было ни тех широких взглядов, которые может дать изучение мировой истории, ни того всеобъемлющего милосердия, которое может дать мировая религия. Об опасности, угрожающей всему порядку повседневной жизни, они не догадывались до тех пор, пока не стало слишком поздно.
8
После середины XIX в. этот мир новых возможностей и старых идей, мир молодого вина, играющего в старых бочонках дипломатии, был взорван целым рядом войн, которые разрушили хрупкие ограничительные перегородки Венского конгресса. Но по иронии судьбы новому периоду катаклизмов предшествовал праздник мира в Лондоне — Всемирная выставка 1851 г. Эта выставка заслуживает того, чтобы уделить ей немного места в нашем повествовании.
Вдохновителем этой выставки был герцог Альберт Саксен-Кобург-Гот-ский — племянник бельгийского короля германского происхождения Леопольда I, которого посадили на трон в 1831 г. и который был дядей по материнской линии молодой королевы Англии Виктории. Она стала королевой Англии в 1837 г. в возрасте восемнадцати лет. Двоюродные брат и сестра — они были одного и того же возраста — поженились в 1840 г. под покровительством своего дяди, и герцог Альберт стал принцем-консортом
британцев. Он был молодым человеком недюжинного ума и блестящего образования, и его явно шокировал тот интеллектуальный застой, в котором была тогда Англия.
Оксфорд и Кембридж, бывшие когда-то кузницей талантов, находились в процессе медленного восстановления после интеллектуального упадка второй половины XVIII в. Ни в одном из этих университетов ежегодное количество зачисленных не превышало четырехсот человек. Экзамены в основном представляли собой церемонию устного опроса. Кроме двух университетских колледжей в Лондоне (Лондонский университет) и одного в Дареме, это было все, что могла предложить Англия в плане университетского образования.
Именно по инициативе этого возмущенного молодого немца, женившегося на британской королеве, в 1850 г. была создана Университетская комиссия. И для содействия развитию Англии он занялся организацией первой международной выставки, которая предназначалась для того, чтобы дать возможность сравнить художественные и промышленные достижения различных европейских стран.
Этот замысел столкнулся с яростным сопротивлением. Палата общин предрекала, что в Англию нахлынут иностранные мошенники и революционеры, которые будут подрывать моральные устои народа и разрушать веру и добропорядочность в стране.
Выставка проводилась в Гайд-парке в большом здании из стекла и железа, которое впоследствии было возведено заново под названием Хрустальный дворец. В экономическом смысле она имела большой успех. Благодаря ей у многих англичан впервые появилась возможность узнать о том, что их страна не была единственной промышленной страной в мире и что коммерческий успех и процветание не были предопределенной свыше британской монополией. Выставка дала четкое представление о том, что Европа неуклонно восстанавливается после разрушительных наполеоновских войн и быстро догоняет Британию в торговле и промышленном производстве. Вскоре после этой выставки был создан Департамент по делам науки и искусства (1853г.), призванный, по возможности, восстановить утраченное Британией первенство в сфере образования.
Всемирная выставка 1851 г. дала обильную пищу для международных дебатов и выражения чувств. Она нашла свое отражение в сочинениях молодого поэта Теннисона, пытавшегося увидеть перспективу будущего:
Как умолкнут навсегда боевые барабаны. И знамена боевые свернут и сдадут в музей, Будет править на Земле человечество — Парламент, Все народы будут жить в Федерации людей.
Этот образ будущего оказался преждевременным. Под покровом обманчиво-мирного периода либерализма и поверхностного просвещения вызревали зерна нового урожая международных конфликтов. Номинально Франция была либеральной республикой. Но президентом ее был один из Бонапартов, племянник Наполеона I — личность весьма хитрая и предприимчивая, которой суждено было навлечь на Францию и Европу несчастья даже большие, чем удалось его дяде за полстолетия до того.
История Французской республики, пришедшей на смену Орлеанской монархии в 1848 г., была короткой и бурной. С самого начала она была омрачена неумелыми социалистическими экспериментами, приведшими к значительной экономической дезорганизации и панике в деловых кругах. Новый Наполеон Бонапарт, представляя себя как «надежного человека» либеральных взглядов, который восстановит доверие к власти и стабилизирует жизнь государства, смог обеспечить свое избрание на пост президента в октябре того же года. Как президент он поклялся быть верным демократической республике и считать врагом всякого, кто попытается изменить форму государственного правления. Через четыре года (в декабре 1852 г.) он стал императором Франции.
Поначалу он столкнулся с большим недоверием и подозрительностью королевы Виктории, или, точнее, барона Стокмара, друга и помощника короля Бельгии Леопольда, а также консультанта британской королевы и ее супруга в международных делах. Вся эта группа людей из Саксен-Кобург-Готской династии естественным образом была живо заинтересована в единстве и благосостоянии Германии на основе либеральных принципов, и они, конечно же, были встревожены этим возрождением бонапартизма. С другой стороны, лорд Палмерстон, британский министр иностранных дел, с самого начала был в хороших отношениях с этим узурпатором; он нанес оскорбление королеве тем, что отправлял дружелюбные послания французскому президенту, не предоставляя их ей на рассмотрение и не давая ей тем самым возможность проконсультироваться по поводу этих посланий со Стокмаром. Лорду Палмерстону пришлось подать в отставку. Но впоследствии Британский двор сменил свое отношение к новому авантюристу на более дружелюбное.
Первые годы его правления обещали скорее либеральную монархию, чем карьеру в стиле Наполеона I,— это было правление дешевого хлеба, больших общественных работ и большого количества выходных дней.
Новый Наполеон тепло высказывался в адрес идеи национализма, которая была весьма привлекательной для каждого либерального и образованного германца. В 1848 г. во Франкфурте на короткое время был создан общегерманский парламент — Национальное собрание, разогнанное в 1849 г. прусскими монархистами.
До 1848 г. все дворы крупных европейских держав, подписавших венские соглашения, были участниками своеобразного альянса, основанного на страхе перед второй и теперь уже всеобщей демократической революцией. После поражения революции 1848 г. и реставрации монархии во Франции этот страх прошел, и они снова принялись плести интриги и контринтриги в стиле периода, предшествовавшего 1789 г.,— при армиях и флотах более мощных, чем во времена наполеоновских войн. После шестидесятилетнего перерыва игра великих держав возобновилась с еще большим рвением и продолжалась до тех пор, пока не привела к катастрофе 1914 года.
В течение некоторого времени новый Наполеон вел себя весьма осторожно. Первый шаг сделал царь России Николай I. Он возобновил традиционный напор Петра Великого в направлении Константинополя. Николай изобрел фразу «больной человек Европы» для султана и его империи и под предлогом притеснения христианского населения в Османской империи в 1853 г. оккупировал дунайские провинции.
Это был настоящий возврат в прошлое в международном масштабе. Перед европейскими дипломатами возник «вопрос» совершенно в стиле XVIII в. Предполагалось, что замыслы России противоречат планам Франции в Сирии и угрожают средиземноморскому маршруту Британии в Индию. Результатом стал альянс Франции и Англии в поддержку Турции и война — Крымская война, окончившаяся поражением России. Могло показаться, что сдерживание России было скорее делом Австрии и Германии, однако министерствам иностранных дел Франции и Англии всегда не терпелось приложить руку к российским делам. В этой войне новый Наполеон увидел хорошую возможность укрепить свою непрочную дружбу с Британией и Британским двором, которые до этого держались от него в стороне.
Еще одним интересным актом в этой возрожденной драме великих держав было использование в своих целях императором Наполеоном III и королем небольшого Сардинского королевства на севере Италии проблем и тягот, порожденных разделом Италии, и в особенности — австрийским правлением на севере. Король Сардинии, Виктор Эммануил, предложил, как в прежние времена, Наполеону сделку: возврат провинций Ницца и Савойя в обмен на помощь. Предполагалось, что эти провинции отойдут к Франции, а Сардиния компенсирует их за счет Италии. Война
между Францией и Сардинией, с одной стороны, и Австрией, с другой,— началась в 1859 г. и окончилась через несколько недель. Австрийцы потерпели сокрушительные поражения под Маджентой и Сольферино. Но после угрозы со стороны Пруссии на Рейне Наполеон заключил мир, в результате которого Сардинское королевство пополнилось Ломбардией.
Следующим шагом в игре Виктора Эммануила и его премьер-министра Кавура стала поддержка повстанческого движения в Сицилии под предводительством великого итальянского патриота Гарибальди. Сицилия и Неаполь были освобождены, и вся Италия, за исключением Рима, оставшегося верным Папе, и Венеции, которую удерживали австрийцы, отошла к королю Сардинии. В 1861 г. в Турине собрался общеитальянский парламент, и Виктор Эммануил стал первым королем Италии.
Затем интерес в этой игре европейских дипломатов переместился в сторону Германии. Здравый смысл естественной политической карты уже дал о себе знать. В 1848 г. вся Германия, включая, конечно же, и немецкую Австрию, на некоторое время объединилась под руководством Франкфуртского парламента. Но подобный способ объединения был особенно оскорбительным для всех германских дворов и министерств иностранных дел: они не хотели объединения Германии волей ее народа, они хотели объединения Германии в результате королевских и дипломатических действий — подобно тому, как была объединена Италия.
В 1848 г. Германский парламент выдвинул требование, что населенные в основном немцами земли Шлезвиг-Гольштейна, входившие в Германский союз и находившиеся в унии с Данией, должны быть переданы Германии. Парламент приказал прусской армии занять эти провинции, но король Пруссии отказался повиноваться приказам Германского парламента и тем самым ускорил крах этого органа. А затем король Дании Кристиан IX, безо всякого видимого повода, кроме обычной прихоти королей, начал кампанию запугивания немцев, живших в этих двух герцогствах.
В то время прусскими делами в основном заправлял министр фон Бисмарк (1815—1898), представлявший собой тип политика XVIII в. Он понял, что этот конфликт открывает перед ним великолепные возможности. Он стал борцом за права немцев в этих герцогствах — напомним, что король Пруссии отказался взять на себя эту задачу в демократической Германии 1848 года — и убедил Австрию объединиться с Пруссией для военного вмешательства.
У Дании не было никаких шансов в борьбе против этих великих держав; они одержали над ней легкую победу и заставили ус тупить эти герцогства.
После этого Бисмарк затеял ссору с Австрией по поводу того, кому эти герцогства должны принадлежать. Тем самым он вызвал бесполезную и братоубийственную войну между немцами во славу Пруссии и ради господства династии Гогенцоллернов в Германии. И он объединил Германию под властью прусских Гогенцоллернов (1871 г.). Романтически настроенные немецкие литераторы представляют Бисмарка как великого деятеля, вынашивавшего идею единства Германии, однако на самом деле ничего подобного он не делал.
Единство Германии уже было фактически достигнуто в 1848 г. Оно было предопределено естественным ходом событий. Прусская монархия просто оттягивала неизбежную развязку, с тем чтобы объединение Германии выглядело, как заслуга Пруссии. И Германия после своего объединения стала выглядеть, не как современное цивилизованное государство, но явилась миру в облике архаического Бисмарка с огромными усами, в ботфортах, с мечом и в островерхом шлеме.
В этой войне Пруссии с Австрией союзником Пруссии была Италия, в то время как небольшие германские государства, боявшиеся осуществления замыслов Пруссии, воевали на стороне Австрии. Читателю, конечно же, интересно будет узнать, почему Наполеон III не воспользовался этой великолепной возможностью проявить себя в роли государственного деятеля и не вступил в войну ради собственных интересов. По всем правилам игры великих держав он должен был это сделать. Иначе он допускал в Европе появление опасного для Франции соперника в лице Пруссии. Ему следовало как-то противодействовать этому. Но Наполеон, к несчастью для себя, попал в ловушку по ту сторону Атлантики и как раз в то время не имел никакой возможности вмешаться.
Он поддался американскому искушению. Несовпадение интересов южных и северных штатов Северо-Американского союза, вызванное порожденными рабством экономическими различиями, в конечном счете привело к открытой гражданской войне. Более подробно мы расскажем об этой войне в следующем разделе; здесь же мы скажем только, что продолжалась она четыре года и окончилась новым объединением Соединенных Штатов. Эти четыре года вражды в республиканской Америке вызвали ликование реакционных элементов Европы. Британская аристократия открыто стала на сторону южан, а британское правительство позволило нескольким каперам, в частности «Алабаме», выйти из портов Англии для нападения на федеральные суда.
Наполеон III слишком поторопился сделать вывод о том, что Новый Свет уже пал к ногам Старого. До этих пор Соединенным Штатам удавалось предотвращать европейское вмешательство на Американском континенте. Это было, так сказать, твердым пра-
вилом американской политики. Наполеону показалось, что надежный щит доктрины Монро теперь забыт и заброшен, что великие державы снова могут вмешаться в американские дела и что именно в Америке можно вернуться к благословенным дням авантюристической монархии.
Предлогом для вмешательства стали определенные вольности, которые позволял себе мексиканский президент по отношению к собственности иностранцев. Совместный контингент французских, британских и испанских войск оккупировал Веракрус, однако планы Наполеона показались его союзникам слишком смелыми, и они вывели свои войска, когда стало ясно, что он замышляет, ни много ни мало, создание Мексиканской империи. После ожесточенной военной кампании он все же добился этого и сделал австрийского эрцгерцога Максимилиана императором Мексики в 1864 г. Однако фактически страной правили занявшие ее французские войска, и в Мексику хлынула толпа французских дельцов, чтобы заняться эксплуатацией шахт и других ресурсов.
Но в апреле 1865 г. Гражданская война в Соединенных Штатах окончилась, и небольшая группа завладевших Мексикой авантюристов-европейцев очутилась лицом к лицу с решительно настроенным победоносным правительством Соединенных Штатов, в распоряжении которого была большая и угрожающе выглядевшая армия. Французским империалистам была предъявлена четкая альтернатива — либо воевать с Соединенными Штатами, либо убираться из Америки. Фактически это был приказ уходить. Именно эта мексиканская авантюра и предотвратила вмешательство Наполеона III в войну между Пруссией и Австрией в 1866 г., и по этой причине Бисмарк легко пошел на конфликт с Австрией.
Пока Пруссия воевала с Австрией, Наполеон III пытался с достоинством выбраться из мексиканской переделки. Он затеял мелочную ссору с Максимилианом по надуманным финансовым причинам и вывел французские войска. После этого, по всем правилам королевской власти, Максимилиану следовало отречься от престола. Но вместо этого он бросился защищать свои права императора; он потерпел поражение от своих непокорных подданных, был взят в плен и расстрелян как нарушитель общественного порядка в 1867 г. Так в Новом Свете был восстановлен мир в соответствии с доктриной президента Монро.
И пока Наполеон был занят своей неудачно завершившейся американской авантюрой, Пруссия и Италия добились победы над Австрией (1866 г.). Правда, итальянцы потерпели жестокие поражения при Кустоце и в морском сражении у острова Лисса, но пруссаки нанесли австрийской армии столь сокрушительное поражение под Садовой, что Австрии пришлось немедленно капитулировать. К Италии отошла провинция Венеция, и так был
сделан еще один шаг к единству — за пределами королевства оставались лишь Рим, Триест и несколько небольших городов на северной и северо-западной границах; а Пруссия стала во главе Северо-Германского союза, в который не входили Бавария, Вюртемберг, Баден, Гессен и Австрия.
Эта прусская победа, устранение Австрии даже от номинального главенства в германских делах, эта реставрация идеи Фридриха Великого привели к открытому противостоянию Франции и Пруссии. Ожесточенное соперничество вышло наружу, соперничество, которое в конечном счете привело к невиданно жестокой по тем временам и опустошительной войне. Столкновение Франции и Пруссии стало вопросом времени. Обе страны обладали сильными армиями, но прусская была лучше подготовлена, была более дисциплинирована и эффективна.
Война чуть было не началась в 1867 г., когда Наполеон, освободившись от мексиканского бремени, вознамерился затеять ссору с Пруссией из-за Люксембурга. В 1870 г. война все-таки началась, причем совершенно в традициях XVIII в.: из-за спора по поводу кандидатов на пустующий трон Испании. Наполеон почему-то считал, что Австрия, Бавария, Вюртемберг и другие не входящие в Северо-Германский союз государства соединятся с ним против Пруссии. Он думал, наверное, что так случится потому, что ему так хотелось. Но с 1848 г., в том что касалось иностранного вмешательства, немцы уже были единым народом; Бисмарк просто воспользовался свершившимся фактом и навязал немцам династию Гогенцоллернов, что сопровождалось помпезностью и кровопролитием. Вся Германия выступила на стороне Пруссии против Франции.
В первых числах августа 1870 г. объединенные германские войска вторглись во Францию. Как оказалось, по численности, дисциплине, снаряжению и качеству управления они превосходили французские войска. Разгром Франции был быстрым и полным. После сражений у Гравелот и Сент-Прива одна французская армия под командованием Базена была отброшена к Ме-цу и там окружена, а 1 сентября другая армия, с которой был Наполеон, потерпела поражение и вынуждена была капитулировать под Седаном. Наполеон попал в плен. Париж остался без какого-либо прикрытия. Второй раз надежды и обещания бонапартизма привели Францию к катастрофе.
4 сентября Франция снова объявила себя республикой и, возродившись и воспрянув духом, приготовилась к борьбе за существование против торжествующего пруссачества. Несмотря на то что поражение французскому империализму нанесла объединенная Германия, заправляла всем Пруссия. Армия в Меце капи-
тулировала в октябре; Париж, после осады и обстрелов, пал в январе 1871 г. Франция попросила мира.
В Зеркальном зале Версаля, при большом скоплении военных униформ, король Пруссии был помпезно и торжественно объявлен императором Германии, а Бисмарку и армии Гогенцоллернов было поставлено в заслугу достижение единства Германии, которое на самом деле уже давно было обеспечено общим языком и литературой.
Последовавший за этим Франкфуртский мирный договор был миром на условиях Гогенцоллернов. Бисмарк воспользовался национальными чувствами в Германии, чтобы обеспечить поддержку южногерманских государств, но он не имел влияния на те главные силы, которые обеспечили победу ему и его коронованному хозяину. Сила, которая привела Пруссию к победе, была силой естественной политической карты Европы, настаивающей на единстве немецкоязычных народов. На востоке Германия уже грешила против этой естественной карты, управляя Познанью и другими районами Польши. Жадная после войны с Францией на новые территории, и особенно на новые железорудные шахты, Германия аннексировала значительную часть франкоязычной Лотарингии, включая Мец, и Эльзас, который, несмотря на свою немецкую речь, был в основном французским по своим симпатиям.
Конечно же, в этих аннексированных провинциях возникло противостояние между германскими правителями и французскими подданными; конечно же, обиды и злость покоренной Франции в Лотарингии эхом отзывались в Париже и подогревали страстное негодование французов.
О том, как все это обернулось великим Реваншем, мы расскажем позже...
Наполеон III спрятался от позора в Англии и умер там через год с небольшим после своего краха.
Таким был конец второго бонапартистского режима во Франции.
10
Это просто облегчение — от бедственных свершений авантюриста Бонапарта во Франции и временного триумфа Гогенцоллернов над народным движением в Германии перейти к куда более великой и значительной личности, личности Авраама Линкольна (1809—1865), вокруг которой можно удобно расположить события Гражданской войны в Америке.
Начало первой половины XIX в., бывшее в Европе эпохой реакции и реставрации монархий, в Америке было периодом бес-
прецедентного роста. Новые средства сообщения — пароход, железные дороги, а затем и телеграф — подоспели как раз вовремя и во многом способствовали миграции населения через континент. Если бы не эти механические средства, Соединенные Штаты еще долго не перевалили бы за Скалистые горы и западным побережьем владел бы совершенно другой народ.
Политики еще не вполне поняли зависимость территорий, охваченных государственными и административными границами, от имеющихся средств сообщения и от особенностей страны, связанных с транспортом. При наличии дорог и почты открытые пространства обычно объединяются под властью одного правительства. Препятствия в виде гор разделяли не только народы, но и правителей. Римская империя была империей столбовых дорог и колеса, ее территориальные разделы, территориальные потери и упадок произошли вследствие невозможности быстрого сообщения одной части империи с другой. Западная Европа, возникшая после наполеоновских бурь, разделилась на национальные государства настолько крупные, насколько их целостность могла быть обеспечена столбовыми дорогами и конной тягой, как самым быстрым способом сообщения.
Если бы в Соединенных Штатах единство людей, расселявшихся по Американскому континенту, обеспечивалось только конными повозками, немощеными дорогами и почтовой службой, то различия в местных экономических условиях наверняка привели бы к появлению различных типов общества. Огромные пространства усиливали бы различия в диалектах и политических симпатиях, неудобства, связанные с посещением конгресса в Вашингтоне, увеличивались бы при каждом смешении границы на запад, и это продолжалось бы до тех пор, пока Соединенные Штаты не превратились бы в конечном итоге в свободную лигу практически независимых и все более обособляющихся друг от друга государств. Затем начались бы войны за природные ресурсы, за выход к морю и так далее, и Америка стала бы второй Европой.
Но речной пароход, паровоз и телеграф подоспели вовремя и предотвратили это разделение; Соединенные Штаты первыми стали современным транспортным государством нового типа, более крупным, более мощным и более остро осознающим необходимость своего единства, чем какое-либо из ранее существовавших государств. Поэтому сейчас в Америке преобладает тенденция не увеличения различий, а ассимиляции, и граждане из различных районов США становятся все более подобными друг другу в языке, мышлении и привычках. Соединенные Штаты действительно нельзя сравнивать с европейскими государствами, вроде Франции и Италии. Они представляют собой новый и более крупный тип политической организации.
Ранее в мире уже существовали империи, по территории и населению сравнимые с Соединенными Штатами, но они представляли собой просто скопление различных платящих дань народов, объединенных лишь общим правлением. Единство Соединенных Штатов — свойство внутреннее. Оно выражает собой общность взглядов более чем двухсот миллионов людей. В Европе железные дороги способствовали конфликтам и трениям, новые изобретения облегчили нанесение удара для европейских армий и обеспечили им способность разрушения такой степени, что кажется, будто у Западной Европы уже нет иного выбора, кроме выбора между добровольным либо насильственным объединением под началом какой-либо господствующей державы, с одной стороны, и хаосом и уничтожением — с другой. Но все это лишь укрепило добровольное единство республиканской Америки. В Европу пар принес скученность и перенаселенность, в Америку — новые возможности.
Но на своем пути к нынешнему благополучию американский народ прошел через один период жестокого конфликта. Речные пароходы, железные дороги и телеграф, с их возможностями сообщения, появились все-таки слишком поздно для того, чтобы предотвратить назревающий конфликт между южными рабовладельческими штатами и свободным индустриальным Севером. Поначалу железные дороги и речные пароходы лишь обострили уже существовавшие различия.
Между двумя частями Соединенных Штатов существовало глубокое различие по духу и мировоззрению, и тенденция к объединению, усиленная новыми средствами сообщения, со всей остротой поставила вопрос о том, какой дух и какое мировоззрение должны преобладать — южные или северные. Возможности компромисса почти не существовало. Дух Севера был духом свободы и индивидуализма; дух Юга нес с собой крупные имения и самоуверенную знать, правящую огромной массой темнокожих подданных. Симпатии британского либерализма и радикализма были на стороне Севера; симпатии крупных британских землевладельцев и британского правящего класса были на стороне Юга.
Каждая превращаемая в новый штат территория, каждое новое прибавление к быстро растущей американской системе становились ареной конфликта двух идей: станет ли новая территория штатом свободных граждан или же должна преобладать система крупных поместий. После образования Миссури (1821 г.) и Арканзаса (1836 г.) в качестве рабовладельческих штатов эта проблема постепенно заняла центральное место во внутренних американских делах. С 1833 г. Американское общество противников рабства не только препятствовало распространению этого явления, но и проводило агитацию по всей стране за полную его от-
мену. Проблема переросла в конфликт из-за приема в Союз штата Техас. Первоначально Техас был частью республики Мексика, однако в основном он был колонизован американцами из рабовладельческих штатов. Он отсоединился от Мексики и объявил независимость в 1836 г. Последовала активная кампания за присоединение Техаса, он был аннексирован в 1844 г., а в 1845 г. был принят в Северо-Американский союз в качестве штата.
По мексиканским законам рабство в Техасе было запрещено, но теперь южане объявили Техас зоной рабства — и добились своего. Более того, война, возникшая из-за аннексии Техаса, привела к тому, что к Соединенным Штатам были присоединены Нью-Мексико и другие территории. В этих регионах было также разрешено рабство, а закон о беглых рабах увеличивал возможности поимки и возврата рабов, сбежавших в свободные штаты.
С другой стороны, развитие океанского судоходства способствовало растущему наплыву иммигрантов из Европы, в результате чего сильно увеличилось население северных сельскохозяйственных территорий, и Айова, Висконсин, Миннесота и Орегон получили статус штатов. Это дало возможность настроенному против рабства Северу контролировать как сенат, так и нижнюю палату. Занимавшийся выращиванием хлопка Юг, раздраженный возрастающей угрозой аболиционистского движения и испытывая страх перед господством северян в конгрессе, начал говорить об отделении от Союза. Южане мечтали о мексиканских и вест-индийских приобретениях на юге, о великой рабовладельческой державе, независимой от Севера и простирающейся от «линии Мейсона и Диксона» до Панамы.
В Канзасе противоречия достигли наивысшей точки. Проблема рабства ввергла территорию Канзаса в то, что фактически было гражданской войной между переселенцами из свободных и рабовладельческих штатов; эта война продолжалась до 1857 г. и окончилась победой противников рабства. Но лишь в 1861 г. Канзас получил статус штата. Распространение рабства было основным вопросом, стоявшим перед страной на президентских выборах 1860 года, а избрание президентом Авраама Линкольна, выступавшего против распространения рабства, подтолкнуло Юг к расколу Союза.
Южная Каролина приняла «постановление о сецессии» (выходе из состава Союза) и стала готовиться к войне. Миссисипи, Флорида, Алабама, Джорджия, Луизиана и Техас последовали за ней в самом начале в 1861 г. В Монтгомери, штат Алабама, собрался съезд, избравший Джефферсона Дэвиса президентом «Конфедеративных Штатов» Америки и принявший конституцию наподобие конституции Соединенных Штатов, которая, однако, открыто узаконивала «институт рабства негров».
Вот с такой политической ситуацией пришлось иметь дело Аврааму Линкольну как президенту Соединенных Штатов. Он был абсолютно типичным представителем нового сорта людей, появившегося после Войны за независимость. Его родители были совершенно обычными людьми; отец его до женитьбы не умел ни читать, ни писать, а мать его, как утверждают, была рождена вне брака. Она была женщиной исключительного ума и силы характера.
В молодые годы Линкольн был подобен дрейфующей частице в потоке двигавшегося на запад населения. Он родился в Кентукки (1809 г.), еще ребенком был перевезен в Индиану, а позже — в Иллинойс. В те дни в лесной глуши штата Индиана жизнь была крайне тяжелой; дом, в котором жил будущий президент, представлял собой обыкновенную бревенчатую хижину; школу он посещал от случая к случаю. Однако мать рано научила сына читать, и он стал ненасытным книгочеем.
К семнадцати годам Авраам превратился в рослого атлетического юношу, сильного борца и бегуна. В девятнадцать он отправился вниз по реке в Новый Орлеан, нанявшись матросом на плоскодонное судно. Некоторое время юноша работал служащим в магазине, добровольцем участвовал в ополчении против индейцев, занимался бизнесом в качестве хозяина лавки вместе с партнером-пьяницей и наделал долгов, которые смог полностью выплатить лишь через пятнадцать лет. Наконец, в возрасте около двадцати четырех лет, Линкольн получил работу помощника окружного землемера графства Сангамон. Эта работа, как он выразился, «давала возможность с трудом сводить концы с концами».
Все это время Линкольн очень много читал. Его первые книги — те книги, которые формируют мировоззрение,— были немногочисленными, но наверняка хорошими; юноша читал все, что мог достать; он хорошо знал Шекспира и Бернса, биографию Вашингтона, историю Соединенных Штатов и так далее. В нем было стремление к самовыражению, и с детства параллельно учебе он занимался сочинительством стихов, эссе и т. п. По большей части это были вещи незрелые и неоригинальные. Вскоре Линкольн заинтересовался политикой. В 1834 г., когда ему было всего двадцать пять, он был избран в законодательное собрание штата Иллинойс; он готовился к адвокатуре и получил право на адвокатскую практику в 1836 г. Некоторое время он работал скорее в правовой сфере, чем в политике.
Но проблема рабства напоминала о себе каждому здравомыслящему человеку в Соединенных Штатах. Вопросы рабства и сепаратизма, с каждым днем все более влияющие на жизнь общества, не могли не взволновать до глубины души этого рослого, способного, занимавшегося постоянным самообразованием и столь типичного для Среднего Запада человека. Эта проблема стояла особенно остро в штате Иллинойс, потому что выдающимся лидером сторонников распространения рабства был в конгрессе сенатор Дуглас от Иллинойса.
Между этими двумя людьми возникло личное соперничество; они оба ухаживали за дамой, которая позже стала миссис Линкольн. Дуглас был человеком больших способностей и влияния, и в течение нескольких лет Линкольн боролся с ним, выступая с речами и публикуя памфлеты, сначала в Иллинойсе, а затем во
всех восточных штатах, постепенно превращаясь в его наиболее грозного и в конечном итоге победоносного противника. Их завершающей схваткой была президентская кампания 1860 г., и 4 марта 1861 г. Линкольн торжественно вступил в должность президента, в то время как южные штаты уже начали активный процесс отделения и совершили акты агрессии.
Первым шагом сепаратистов был захват всех фортов и складов в пределах южных штатов. Эти федеральные опорные пункты были построены и находились на территориях, принадлежащих штатам, и эти штаты заявили, что имеют право «возвратить» свою собственность. Гарнизон форта Самтер оказал сопротивление, и война началась с обстрела этого форта 12 апреля 1861 г. В то время Америка имела лишь очень небольшую регулярную армию; она осталась верна президенту, и конфедераты первые боевые операции проводили с помощью добровольцев из южных штатов. Президент Линкольн немедленно призвал в армию 75 000 человек, и Теннесси, Арканзас, Северная Каролина и Виргиния сразу же перешли на сторону Конфедерации, которая уже подняла свой собственный флаг — «звезды и планки» вместо «звезд и полос».
Так началась Гражданская война в Америке. Она велась импровизированными армиями, которые постепенно увеличивались от нескольких десятков тысяч до сотен тысяч, пока наконец численность федеральных сил не превысила миллион человек. Боевые действия велись на обширной территории между Нью-Мексико и восточным побережьем. Основными целями были Вашингтон и Ричмонд (столица южан).
В нашу задачу не входит описание этой эпической борьбы, громыхавшей по холмам и лесам Теннесси и Виргинии и бурным потоком мчавшейся вниз по Миссисипи. Потери с обеих сторон, в том числе и бессмысленные, были ужасны. Наступление сменялось контрнаступлением; надежда сменялась отчаянием, возвращалась и снова уступала место разочарованию. Иногда казалось, что конфедераты вот-вот захватят Вашингтон; а затем над Ричмондом нависала угроза взятия федеральными войсками. Конфедераты, уступая по численности и имея гораздо меньший потенциал для ведения войны, воевали под командованием генерала Ли, обладавшего выдающимися способностями.
Качество генералитета северян было намного хуже. Длительное время Линкольн держался за генерала Макклеллана, «молодого Наполеона» — педантичного, медлительного и весьма посредственного. Одних генералов увольняли, других назначали, пока наконец под командованием Шермана и Гранта над истощенным войной Югом не была одержана победа. В октябре 1864 г. федеральная армия под командованием Шермана прорвала левый фланг конфедератов и прошла маршем по всей Конфедерации от
Теннесси через Джорджию к побережью, а затем через Южную и Северную Каролину вышла в тыл армий южан. Тем временем Грант сдерживал Ли под Ричмондом, пока не подошел Шерман.
2 апреля !865 г. войска конфедератов оставили Ричмонд; 9 апреля Ли и его армия капитулировали в Аппоматоксе. В течение месяца остатки армии сепаратистов сложили оружие, и Конфедерация перестала существовать.
Эти четыре года войны легли тяжким физическим и моральным бременем на народ Соединенных Штатов. Во многих штатах, например в Мэриленде и Кентукки, мнения по поводу войны резко поляризовались. Принцип автономии каждого штата был очень дорог сердцу многих людей, а получалось, что Север фактически навязывал Югу отмену рабства. Многие были против рабства, однако многие были и против вмешательства в свободное право каждого отдельного штата решать судьбу своих граждан. В штатах вдоль линии раздела между Югом и Севером родные и двоюродные братья и даже отцы и сыновья придерживались порой противоположных взглядов и оказывались в противостоящих друг другу армиях. Север знал, что воюет за правое дело, однако для большого количества людей эта правота не была полной и безоговорочной.
Но для Линкольна сомнений не существовало. Посреди этой неразберихи он сохранял трезвость ума. Он выступал за Союз; он выступал за мир во всей Америке. Он был противником рабства, но вопрос рабства был для него второстепенным. Главной его целью было предотвращение распада Соединенных Штатов на два противостоящих друг другу фрагмента. За четыре долгих года войны он проявил твердость убеждений и несгибаемую волю.
Когда на начальных стадиях войны конгресс и федеральные генералы принялись поспешно освобождать рабов, Линкольн выступил против и сдержал их энтузиазм. Он был сторонником поэтапного освобождения, которое сопровождалось бы компенсацией. Лишь в январе 1865 г. ситуация созрела до такой степени, что конгресс смог навсегда отменить рабство посредством поправки к конституции. Война уже окончилась, когда эта поправка была ратифицирована штатами.
По ходу этой затянувшейся войны в 1862 и 1863 гг. первые страсти и энтузиазм улетучились, и Америка прошла через все этапы усталости и отвращения к войне. Добровольный набор в армию сменился призывом, что отразилось на боевом духе как северян, так и южан. Война превратилась в длительную, жестокую и братоубийственную борьбу.
В июле 1863 г. в Нью-Йорке произошли выступления против призыва в армию, а Демократическая партия на севере стремилась выиграть президентские выборы за счет лозунга, гласивше-
го, что война окончилась провалом и должна быть прекращена. Фактически это означало бы победу южан. Для отмены призыва в армию велась тайная подрывная деятельность.
Позади этого высокого сухощавого человека в Белом доме были пораженцы, предатели, уволенные генералы, бесчестные партийные лидеры, сомневающиеся и уставшие люди, перед ним — безынициативные генералы и деморализованные войска; единственным его утешением было, наверное, то, что Джефферсон Дэвис в Ричмонде был не в лучшей ситуации.
Английское правительство повело себя не лучшим образом и позволило агентам конфедератов в Англии спустить на воду и укомплектовать три быстроходных пиратских корабля — наиболее известным из них стал «Алабама»,— которые начали охоту за судами Соединенных Штатов. Французская армия в Мексике попирала сапогами доктрину Монро. Из Ричмонда поступали расплывчатые предложения прекратить войну, отложить на время спорные вопросы и совместно, северянам с южанами, выступить против французов в Мексике. Но Линкольн и слышать не хотел о таких предложениях, если они не основывались на признании необходимости Союза. Американцы могли выступить против французов лишь как единый народ, а не как два народа.
Наконец в первые месяцы 1865 г. стало ясно, что победа близка, и он все свои силы направил на то, чтобы сделать капитуляцию наименее болезненной, а обхождение с побежденными — началом процесса примирения. Его девизом было слово «Союз». Вскоре он поссорился с экстремистами из собственного лагеря, которые настаивали на унизительных условиях мира.
Линкольн был свидетелем триумфа Союза. Он прибыл в Ричмонд на следующий день после его падения и узнал о капитуляции Ли. Возвратившись в Вашингтон 11 апреля, он в последний раз обратился с речью к народу. Ее темой было примирение и восстановление системы государственного правления в побежденных штатах. Вечером 15 апреля он посетил театр Форда в Вашингтоне. Когда он сидел и смотрел на сцену, его убил выстрелом в затылок некий актер по имени Бут, сторонник южан, который незамеченным проник в ложу.
И если работа по лечению ран затянулась, если Соединенные Штаты столкнулись с большим количеством проблем и большей ожесточенностью, чем ожидалось, то это случилось потому, что был убит Линкольн. Но он успел сделать свою работу — Союз был спасен, и спасен навсегда. До войны железнодорожного сообщения с побережьем Тихого океана не было, теперь же сеть железных дорог росла и развивалась, словно быстрорастущее растение, пока наконец не объединила все обширные территории Соединенных Штатов в один, теперь уже неразрывный, духовный и материальный Союз.
С того времени начался непрерывный процесс консолидации Соединенных Штатов. За полстолетия их население перевалило отметку в сто миллионов. И пока нет никаких признаков того, что процесс их развития уже достиг какого-то предела. Мы вновь повторяем, что эта колоссальная демократия, без короля и хитроумной внешней политики, представляет собой новое явление в мировой истории. Это не «великая держава» в том смысле, к которому мы привыкли в Европе. Это нечто более современное по своей природе, более значимое, с более важным историческим предназначением.
11
Еще один прорыв того, что мы назвали естественной политической картой, сквозь дипломатические наслоения Венского конгресса начался в 1875 г., когда христианские народы Балканского полуострова, и в особенности болгары, стали непокорными и мятежными. Турки прибегли к жесточайшим репрессивным мерам и устроили масштабную резню болгар.
В результате последовало вмешательство России (1877 г.), и после года ожесточенных боевых действий турки были вынуждены подписать Сан-Стефанский мир, который, в целом, был реалистическим соглашением, демонтирующим искусственную Османскую империю и в значительной степени восстанавливающим естественную карту. Но это уже стало традицией британской политики — противодействовать «планам России» (Бог знает зачем!), как только начинало казаться, что она эти планы вынашивает, и британское правительство под руководством премьер-министра Дизраэли (лорда Биконсфилда) вмешалось, пригрозив начать войну, если не будет существенным образом восстановлена способность турков грабить, преследовать и убивать мирное население. Некоторое время война казалась почти неизбежной. Британские мюзик-холлы, эти рекламные щиты британской внешней политики, освещались огнем патриотических чувств, а лондонский мальчик-рассыльный во время своих обходов вдохновенно распевал, с простым достоинством представителя великого народа, сознающего свое высокое предназначение, песню, в которой говорилось следующее:
Черт побери! Мы не стремимся воевать,
Но коль настанет час,
У нас есть люди, корабли,
И деньги есть у нас...— и так далее вплоть до торжественного вывода:
России не видать Константинополя!
Вследствие такого противодействия Британии в Берлине был созван конгресс для пересмотра Сан-Стефанского мира, в основном в интересах Турции и Австрийской монархии; британцы же получили остров Кипр, на который они вообще не имели никакого права и который им так никогда и не пригодился; а лорд Биконсфилд триумфально возвратился с Берлинского конгресса, привезя с собой — как уверяли тогдашних британцев — «почетный мир».
Это берлинское соглашение стало вторым основным фактором (первым был Франкфуртский мир), вызвавшим мировую войну 1914—1918гг.
12
Мы уже говорили о том, что в политической истории Европы периода 1848—1878 гг. механическая революция еще не успела привести к каким-либо кардинальным переменам. Послереволюционные великие державы продолжали существовать практически в тех же пределах и с теми же формальностями, что и в дореволюционные времена. Но была сфера, в которой скорость и надежность транспортного и телеграфного сообщения уже привели к значительным изменениям условий и методов — в заморских предприятиях Британии и других европейских государств, а также взаимодействии Азии и Африки с Европой.
К 1820 г. схематичные европейские «империи» за пределами Европы, столь браво выглядевшие на картах середины XVIII в., усохли до очень маленьких размеров. Только Российская империя, как и прежде огромная, простиралась через всю Азию. В воображении многих европейцев она простиралась еще дальше, чем в действительности, из-за их привычки изучать географию по картам в проекции Меркатора, которая сильно преувеличивает размеры Сибири.
Британская империя в 1815 г. состояла: из малонаселенных побережий рек и озер в Канаде и разбросанных на огромных неосвоенных территориях пунктов торговли мехом, принадлежавших компании Гудзонова залива; приблизительно трети индийского полуострова под управлением Ост-Индской компании; прибрежных районов мыса Доброй Надежды, заселенных неграми и воинственными голландскими поселенцами; нескольких торговых поселений на побережье Западной Африки, скал Гибралтара, Мальты, Ямайки, нескольких мелких рабовладельческих колоний в Вест-Индии, Британской Гвианы в Южной Америке и, на противоположной стороне Земного шара, двух пересылочных пунктов для заключенных в Австралии и на Тасмании.
Испания сохранила за собой Кубу и несколько поселений на Филиппинских островах. Португалия владела в Африке некоторыми остатками своего былого величия. У Голландии были острова и владения в Индонезии и Голландская Гвиана, а у Дании — один или два острова в Вест-Индии. Франция владела одним или двумя островами в Вест-Индии и Французской Гвианой. Казалось, это было максимумом того, что нужно европейским державам в остальном мире; точнее, это было все, чем они смогли завладеть. Только Ост-Индская компания проявляла хоть какое-то стремление к экспансии.
Как мы уже рассказывали, в Индии выстраивался совершенно особый тип империи. Создавали ее не народ Британии, не британское правительство, а компания частных авантюристов, обладавших монополией и королевским патентом. За время нестабильности и раздробленности Индии, последовавшее после смерти Аурангзеба в 1707 г., эта компания была вынуждена превратиться в военно-политическую организацию. В течение XV1I1 в. она научилась вести торговлю с разными индийскими государствами и народами.
Пока Европа была втянута в наполеоновские войны, Ост-Индская компания под управлением сменявших друг друга генерал-губернаторов играла в Индии примерно ту же роль, какую прежде играли узбеки и другие подобные завоеватели с севера; но эту роль компания играла с большей эффективностью и с гораздо меньшими насилием и жестокостью. После Венского конгресса она продолжила собирать налоги, вести войны, отправлять послов в азиатские государства; она была подобием независимого государства, однако это было государство с четко выраженным стремлением перекачивать богатство в западном направлении.
В одной из предыдущих глав мы кратко описали распад империи Великих Моголов и появление государств маратхов, раджпутских княжеств, исламских королевств Ауд и Бенгалия, а также сикхов. Мы не можем здесь подробно рассказать о том, как эта британская компания прокладывала себе путь к господству — иногда как союзник одного государства, иногда как союзник другого — пока в конечном счете не подчинила себе все эти государства. Ее власть распространялась на Ассам, Синд, Ауд. Карта Индии стала обретать свои современные очертания: лоскутная ткань национальных государств, скрепленных и удерживаемых вместе большими провинциями, находящимися под прямым британским правлением.
В период между 1800 и 1858 годами, по мере роста этой ранее невиданной империи, механическая революция постепенно сокращала то огромное расстояние, которое разделяло Индию и Британию. В прежние дни власть компании редко оказывала влияние на повседневную жизнь индийских государств; она дала Индии
иностранных повелителей, однако Индия была привычной к иностранным повелителям и прежде успешно их ассимилировала. Эти англичане приезжали сюда молодыми, жили в Индии большую часть своей жизни и становились частью ее системы. Но механическая революция начала изменять такой порядок вещей. Британским чиновникам стало легче ездить домой и проводить отпуск в Европе и легче стало привозить с собой своих жен и семьи; они перестали «индианизироваться»; они становились все более чужими и западными — и их становилось все больше. Они начали более активно вмешиваться в индийские обычаи.
Появились такие магические и страшные вещи, как паровоз и телеграф. Христианские миссионеры стали оскорбительно навязчивыми. И если им не удалось обратить многих в свою веру, то им удалось распространить скептицизм среди последователей традиционных религий. Молодые люди в городах стали «европеизироваться» — к огромному неудовольствию старшего поколения.
Ранее Индии приходилось переживать перемены, связанные с приходом и уходом различных правителей, но никогда прежде она не сталкивалась с переменами подобного рода. И учителя ислама, и брамины были одинаково встревожены; на британцев была возложена вина за прогресс человечества. По мере того как Европа становилась ближе, обострялись конфликты экономических интересов; древние индийские отрасли, и особенно хлопкопрядильная промышленность, страдали от введения законов, которые ставили британского производителя в более выгодное положение.
Одна невероятная глупость, допущенная компанией, ускорила взрыв возмущения. Для брамина корова является священной; для мусульманина свинья — животное нечистое. Индийским солдатам компании были выданы новые ружья, для которых требовалась смазка и патроны для которых необходимо было скусывать; солдаты вскоре обнаружили, что их патроны смазаны говяжьим жиром и свиным салом. Это открытие ускорило бунт в индийской армии компании, Индийское восстание (1857 г.). Сначала взбунтовались войска в Мируте. Затем поднялся Дели, стремясь восстановить империю Великих Моголов.
Британская публика неожиданно открыла для себя Индию. Она узнала, что в этой далекой незнакомой стране раскаленной пыли и изнуряющего солнца есть маленький гарнизон британцев, сражающихся за свои жизни против огромного числа загорелых врагов. Британская публика не задавалась вопросом, как они туда попали и по какому праву они там находятся. Когда родные и близкие в опасности, подобные вопросы не возникают. Последовали жесткие расправы. 1857 г. был для Великобритании очень беспокойным годом. Буквально с кучкой солдат британские ко-
мандиры, особенно Лоуренс и Николсон, творили чудеса. Они не сидели сложа руки и ожидая, пока бунтовщики подтянут новые силы и организуют осаду; тогда Индия была бы потеряна для них навсегда. Часто они атаковали в ситуации, казалось бы, безнадежной. «Не штыками — так прикладами!» — говаривал Лоуренс.
Сикхи, гуркхи и пенджабцы остались верны британцам. На юге все было спокойно. О резне в Канпуре и Лакхнау в Ауде, о том, как британские войска, сильно уступая своим противникам в количестве, осадили и взяли штурмом Дели, пусть расскажут другие историки. К апрелю 1859 г. были затоптаны последние тлеющие угли большого пожара. Британцы снова стали властелинами Индии. Этот бунт ни в коей мере не был народным восстанием; это был бунт бенгальской армии, вызванный, главным образом, лишенным воображения правлением чиновников компании. Его история пестрит примерами помощи и сочувствия индийцев по отношению к спасавшимся от преследования британцам. Но это было предупреждение.
Непосредственным его результатом была аннексия Индийской империи Британской короной. В соответствии с законом, названным «Закон о лучшем управлении в Индии», генерал-губернатор стал вице-королем, представителем суверена, а место компании занял министр по делам Индии, ответственный перед британским парламентом. Для завершения этой административной работы лорд Биконсфилд в 1877 г. настоял на том, чтобы королева Виктория была провозглашена императрицей Индийской.
Развитие Британской империи в направлении, отличном от того, которым развивалась Индия, еще не было в начале XIX в. столь интенсивным. Существовало влиятельное течение политической мысли, представители которого полагали, что заморские владения королевства являются источником его слабости. Австралийские поселения развивались медленно, пока в 1842 г. не были обнаружены промышленные запасы меди, а в 1852 г.— золота, что придало австралийским владениям особую важность. Кроме того, прогресс в области транспорта способствовал увеличению сбыта австралийской шерсти в Европе. До 1849 г. Канада тоже не особенно продвинулась вперед; ее постоянно лихорадили разногласия между французскими и британскими поселенцами, было несколько серьезных столкновений, и только в 1867 г. новая конституция, в соответствии с которой был создан федеральный доминион Канада, разрядила внутреннюю напряженность.
Перспективы Канады улучшались с появлением железных дорог. Они дали ей возможность, как и Соединенным Штатам, осуществлять экспансию в западном направлении, продавать в Европе свое зерно и другие товары и, несмотря на быстрый экстенсивный рост, оставаться единым обществом в том, что касается
языка, симпатий и интересов. Железные дороги, пароходы и телеграф коренным образом изменяли условия развития колоний.
К 1840 г. в Новой Зеландии уже появились первые английские поселения, и для эксплуатации ресурсов этих островов была создана Новозеландская компания. В 1840 г. Новая Зеландия также вошла в состав колониальных владений Британской короны.
Канада, как мы уже сказали, первой из британских владений воспользовалась теми новыми экономическими возможностями, которые были обеспечены прогрессом в области транспорта. Вскоре республики Южной Америки, и в частности Аргентина, которые занимались выращиванием кофе и крупного рогатого скота, также ощутили возросшую близость европейского рынка.
Прежде главными товарами, которые влекли европейские государства в незаселенные и варварские регионы, были золото и другие металлы, а также пряности, слоновая кость и рабы. Однако в последней четверти XIX в. рост населения в европейских странах заставил их правительства обратить взоры на зарубежье как источник основных продуктов питания, а основанный на научных открытиях рост промышленности создавал возрастающий спрос на новые виды сырья, всевозможные разновидности масел и смазок, каучук и другие материалы, которые раньше никому не были нужны.
Стало очевидно, что Великобритания, Голландия и Португалия извлекают большую и постоянно растущую прибыль из своего почти полного контроля над производством и сбытом тропических и субтропических изделий и продуктов. После 1871 г. сначала Германия, затем Франция, а потом Италия стали искать еще не аннексированные источники сырья или те восточные страны, которые обладали потенциалом прибыльной модернизации.
Рядом с Европой находился континент Африка, полный неизведанных возможностей. В 1850 г. это был континент черной загадки; был известен лишь Египет и прибрежные страны. Понадобится книга объемом с наш «Очерк», чтобы правдиво рассказать удивительную историю исследователей и искателей приключений, которые принесли первые сведения об этом континенте, и о тех политических агентах, администраторах, торговцах и ученых, которые пошли по их стопам. Были обнаружены такие удивительные народы, как пигмеи, диковинные звери, вроде окапи, чудесные плоды и цветы, насекомые, ужасные болезни, леса и горы ошеломляющей красоты, огромные озера, гигантские реки и водопады — целый новый мир. Были даже обнаружены (в Зимбабве) остатки некоей ранее неизвестной исчезнувшей цивилизации, свидетельствующей о продвижении на юг какого-то древнего народа.
В этот новый мир пришли европейцы и обнаружили там арабских работорговцев, успевших к тому времени вооружиться винтовками, и нефов, жизнь которых была полна лишений и беспорядка. К 1900г. вся Африка была нанесена на карты, исследована, оценена и поделена между европейскими государствами; этот раздел сопровождался грызней и спорами из-за каждого куска земли, все остались недовольны, однако он просуществовал в неизменном виде до 1914г.
Во время этой грызни благополучию местного населения уделялось мало внимания. Араба-работорговца скорее обуздали, чем изгнали. А жадность в отношении каучука, который был природным продуктом, собираемым с помощью невольничьего труда туземцев в Бельгийском Конго, жадность, подогретая безжалостной ненасытностью короля бельгийцев, а также конфликт неопытных европейских администраторов с местным населением привели к ужасным зверствам, к которым в той или иной степени оказались причастны все без исключения европейские державы.
Здесь мы лишены возможности подробно рассказать о том, как Великобритания завладела Египтом в 1883 г. и продолжала владеть, несмотря на тот факт, что номинально Египет был частью Османской империи. Мы также не можем рассказать о том, как в этой связи в 1898 г. чуть было не возникла война между Францией и Великобританией, когда некий полковник Маршан, пересекая Центральную Африку в восточном направлении, предпринял под Фашодой попытку захватить верховья Нила.
Мы также лишены возможности подробно рассказать о том, как британское правительство сначала разрешило бурам, т. е. голландским поселенцам из района реки Оранжевой и Трансвааля, основать независимые республики во внутренних районах Южной Африки, а затем пожалело об этом и аннексировало республику Трансвааль в 1877 г.; а также о том, как трансваальские буры сражались за свою свободу и добились ее после сражения у Маджуба-Хилла (1881). Новая война с обеими республиками вспыхнула в 1899 г. Эта война, которая дорого обошлась британскому народу, продолжалась три года и окончилась капитуляцией этих двух республик.
Период их подчиненности был коротким. В 1907 г., после падения империалистического правительства, которое их завоевало, южноафриканской проблемой вплотную занялись либералы, и эти бывшие республики стали свободными и абсолютно добровольными участниками, вместе с Капской колонией и колонией Наталь, конфедерации всех государств Южной Африки в виде самоуправляющейся республики под властью Британской короны.
В течение четверти века раздел Африки был завершен. Неаннексированными оставались три относительно небольшие страны: Либерия, поселение освобожденных рабов-негров на западном побережье; Марокко, под властью мусульманского султана; и Абиссиния — варварская страна с древней и необычной формой христианства, которая успешно защитила свою независимость от посягательств Италии в битве при Адуа в 1896 г.
Трудно поверить, что сколько-нибудь значительное количество людей смирилось с этой стремительной раскраской карты Африки в европейские цвета. Однако обязанностью историка является констатировать, что с этим действительно смирились.
Правительства многих европейских стран стали не только соперничать с британцами за дикие и неразведанные участки земной поверхности, но и принялись кромсать густонаселенные и цивилизованные страны Азии так, будто их народы также представляли собой не более чем сырье для нужд Европы. Внутренне нестабильный, но внешне величественный империализм британского правящего класса в Индии, а также обширные и богатые владения голландцев в Ост-Индии наполняли умы правящих классов соперничающих великих держав мечтами о подобных триумфах в Персии, в распадающейся Османской империи, в еще не занятых районах Индии, в Китае и Японии.
Начиная с 1898 г.— года, когда Германия захватила Циндао, Британия — Вэйхайвэй, а Порт-Артур был сдан в аренду России — события в Китае стали развиваться быстрее, чем в любой другой стране, кроме Японии. Великая ненависть к европейцам охватила, подобно пламени, весь Китай, было создано политическое общество, выступавшее за изгнание европейцев, «Боксеры», которое прибегло к насилию в 1900 г. Это был взрыв ярости и злобы во вполне старомодном и предсказуемом стиле.
В 1900 г. боксеры убили 250 европейцев и, как утверждают, около 30 тысяч христиан. Китай, не впервые в своей истории, был под властью вдовствующей императрицы. Это была женщина необразованная, но обладающая сильным характером, и она очень сочувствовала боксерам. Она оказывала им поддержку и брала под свою защиту тех, кто совершил жестокости против европейцев. Выглядело так, будто события вернулись во времена гуннов, в 500 г. до н. э.
Кризис наступил в 1900 г. Боксеры все больше и больше угрожали европейцам в Китае. Были сделаны попытки увеличить количество европейских охранников дипломатических миссий в Пекине, но это лишь обострило обстановку. На улице Пекина солдатом имперской охраны был убит германский посланник. Остальные представители европейских государств собрались вместе и забаррикадировались в тех дипломатических миссиях, которые лучше всего подходили для обороны; они выдержали двухмесячную осаду.
Затем в Пекин маршем вошел 20-тысячный объединенный союзнический контингент под командованием немецкого генерала и снял осаду дипломатических миссий, а императрица бе-
жала в Сиань, древнюю столицу Тайцзуна в Шэньси. Некоторые подразделения европейских союзнических войск совершили зверства против китайского мирного населения, что является, скажем так, возвращением к уровню 1850 г.
Затем последовала фактическая аннексия Маньчжурии Россией, ссора между великими державами, а в 1904 г.— британское вторжение в Тибет, до этого являвшийся закрытой страной. Но был один фактор, не заметный на поверхности событий, но придававший тем не менее этим событиям фундаментальное отличие,— а именно то, что теперь в Китае было значительное количество способных людей, обладавших европейскими знаниями и европейским образованием.
Восстание боксеров пошло на убыль, а затем стало сказываться влияние этого нового фактора: в разговорах о конституции (1906 г.), в ограничении курения опиума и в образовательных реформах. Конституция японского типа, в соответствии с которой Китай стал конституционной монархией, была принята в 1909 г. Но Китай невозможно было втиснуть в японские рамки, и революционное брожение продолжалось. В процессе реорганизации Япония, в соответствии со своим темпераментом, обратила свой взор на Запад, Китай же поглядывал через Тихий океан. В 1911 г. началась всекитайская революция. В 1912 г. император отрекся от престола, и крупнейшее в мире общество стало республикой. Свержение императора стало свержением господства маньчжуров, а монгольская косичка, которую китайцы были вынуждены носить с 1644 г., стала для них необязательной.
Вполне возможно, что в настоящее время над модернизацией китайской цивилизации работает больше образованных и преданных своему делу людей, чем в любой отдельно взятой европейской стране. Вскоре у китайцев будут модернизированная и удобная письменность, пресса, энергичные современные университеты, реформированная промышленность и большое количество организаций, занимающихся научными и экономическими исследованиями. Освободившиеся от ограничений врожденные предприимчивость и изобретательность огромного населения Китая будут способствовать равноправному сотрудничеству этой страны с Западным миром.
14
Однако страной, задававшей тон в новом подъеме азиатских народов, был не Китай, а Япония. С нашим рассказом о Китае мы явно забежали наперед. Еще недавно Япония играла очень незначительную роль в мировой истории; ее замкнувшаяся в се-
бе цивилизация не внесла сколько-нибудь значительного вклада в формирование судеб человечества; она много получала, но мало давала. Первыми обитателями Японских островов были представители северного народа, вероятно связанного отдаленным родством с нордическими народами,— айны.
Но собственно японцы принадлежат к монголоидной расе. По своему внешнему виду они напоминают американских индейцев, и существует значительное и неожиданное сходство между доисторическими гончарными изделиями и подобными предметами в Японии и Перу. Вполне возможно, что японцы являются ответвлением транстихоокеанского миграционного потока неолитической культуры, который мог впитать в себя также малайские и негритосские элементы.
Каким бы ни было происхождение японцев, вряд ли приходится сомневаться, что их цивилизация, их письменность, их литературная и художественная традиции имеют китайские корни. Они отошли от варварства во II и III вв. н. э., и одним из их самых первых деяний как народа за пределами страны было вторжение в Корею под предводительством королевы Дзинго, которая, судя по всему, сыграла большую роль в формировании их цивилизации. История японцев интересна и романтична; они создали феодальную систему и выработали традицию рыцарства; их нападения на Корею и Китай являются восточным аналогом английских войн во Франции.
Первый контакт Японии с Европой произошел в XVI в. В 1542 г. несколько португальцев добрались до нее на китайской джонке, а в 1549 г. иезуитский миссионер Франсис Хавьер начал там свою деятельность. Отчеты иезуитов дают картину страны, сильно опустошенной непрерывной феодальной войной. В течение некоторого времени японцы приветствовали контакты с европейцами, и христианские миссионеры обратили в свою веру большое количество людей. Некий Уильям Адаме, из графства Кент, стал авторитетным европейским советником японцев и научил их строить большие корабли. Построенные японцами корабли совершили путешествия в Индию и Перу.
Затем начались ссоры по многочисленным поводам между испанскими доминиканцами, португальскими иезуитами и английскими и голландскими протестантами. Все они спешили предупредить японцев о злокозненных политических замыслах своих соперников. Иезуиты в период своего господства преследовали и унижали буддистов. Эти противоречия переплетались с тогдашними феодальными конфликтами. В результате японцы пришли к выводу, что европейцы со своим христианством доставляют им одни неприятности и что католическое христианство, в особенности, было просто прикрытием для политических притязаний
Римского Папы и Испанской монархии, которой к этому времени уже принадлежали Филиппины. Начались широкомасштабные и жестокие гонения на христиан. И с 1638 г. Япония, за исключением крохотной голландской фактории на маленьком острове Десима в бухте Нагасаки, стала абсолютно закрытой для европейцев страной и оставалась закрытой более 200 лет.
Голландцы на Десиме постоянно подвергались всяческим унижениям. Они были лишены общения с японцами, за исключением чиновников, специально назначенных для ведения с ними дел. В течение двух веков японцы пребывали в столь полной изоляции от остального мира, что казалось, будто они живут на другой планете. Было запрещено строить суда, превосходящие размером суда для каботажного плавания. Японцам было запрещено ездить за границу, а европейцам — въезжать в их страну.
Два столетия Япония находилась в стороне от основного потока истории. Она продолжала жить в состоянии экзотического феодализма, взбадриваемого время от времени кровавыми междоусобиями, при котором примерно пять процентов населения — самураи, или военные люди, знать и их семьи — безраздельно тиранствовали над остальным населением. Когда проезжал знатный человек, то все простые люди становились на колени; мельчайшее проявление неуважения означало риск быть зарубленным насмерть его самураями.
А тем временем огромный мир за пределами этой страны все больше познавал себя и расширял свои возможности. Случайные корабли все чаще появлялись у мысов Японии; иногда эти корабли терпели крушение, и матросов выбрасывало на берег. Через остров Десиму, единственное связующее звено с огромным внешним миром, поступали тревожные сообщения о том, что Япония все больше отстает в своем развитии от Западного мира.
В 1837 г. в бухту Эдо вошел корабль с незнакомым звездно-полосатым флагом, на борту которого находились спасенные японские моряки, дрейфовавшие далеко от берега в Тихом океане. Корабль был обстрелян из пушки и вынужден был уйти.
Вскоре появились другие корабли с таким же флагом. Один из них пришел в 1849 г., чтобы требовать освобождения восемнадцати американских моряков, спасшихся после кораблекрушения. Затем в 1853 г. появились четыре американских военных корабля под командованием командора Перри. Несмотря на попытки противодействия, они стали на якорь в запретных водах и отправили послания двум правителям, во власти которых тогда находилась Япония. В 1854 г. Перри вернулся уже с десятью кораблями, удивительными кораблями, движимыми с помощью пара и вооруженными орудиями большого калибра. Были сделаны предложения, касавшиеся торговли и взаимных контактов, от которых японцы были не в состоянии отказаться. Перри высадился на берег под охраной 500 человек, чтобы подписать со-
глашение. Толпы людей недоверчиво наблюдали, как эта депутация из внешнего мира шествовала по улицам.
Россия, Голландия и Британия последовали примеру американцев. В стране появились иностранцы, и в результате последовали конфликты между ними и японской знатью. В уличной драке был убит британский подданный, и один из японских городов был подвергнут обстрелу с моря британцами (1863). Некий влиятельный японский дворянин, владения которого позволяли контролировать пролив Симоносеки, счел нужным палить из пушек по иностранным судам, и в результате второго обстрела, произведенного флотом британских, французских, голландских и американских военных кораблей, его батарея была уничтожена, а самураи — разбежались. Наконец в 1865 г. эскадра союзников вошла в порт Осаки, и японцам были навязаны соглашения, открывающие Японию миру.
Японцы были крайне унижены этими происшествиями; и часто спасение народов заключается в подобных унижениях. С достойными удивления энергией и смекалкой они принялись поднимать свою культуру и организацию общества до уровня европейских держав. Ни разу за всю историю человечества ни одна страна не совершала такого рывка, как Япония. В 1866 г. она была средневековой нацией с фантастически-карикатурной и экстремистской формой романтического феодализма; в 1899 г. это была уже полностью модернизированная страна, находившаяся на одном уровне с наиболее развитыми европейскими державами и далеко обогнавшая Россию. Япония полностью развеяла тот предрассудок, что Азия необратимо и безнадежно отстала от Европы. Наоборот, по сравнению с ней весь европейский прогресс выглядел вялым и временным.
Мы не имеем здесь возможности подробно рассказать о войне Японии с Китаем в 1894—1895 годах. Эта война продемонстрировала степень ее вестернизации. У Японии была обладавшая высокими боевыми качествами и организованная по западному образцу армия, а также небольшой, но сильный флот. Однако значимость ее возрождения, оцененная Британией и Соединенными Штатами, которые уже обращались с Японией на равных, не была должным образом понята другими великими державами, занятыми поиском «новых Индий» в Азии.
Россия распространяла свое влияние через Маньчжурию в сторону Кореи, Франция уже укрепилась на юге в Тонкине и Аннаме, и Германия жадно выискивала, где бы основать свои поселения. Эти три державы объединили усилия, чтобы не дать Японии воспользоваться плодами победы в войне с Китаем, и особенно — чтобы не дать ей укрепиться на материке в тех районах, которые обеспечивали контроль над Японским морем. Япония была истощена конфликтом с Китаем, и они угрожали ей новой войной.
В 1898 г. Германия напала на Китай и, под предлогом убийства двух миссионеров, аннексировала часть провинции Шаньдун. После этого Россия захватила полуостров Ляодун и вынудила Китай согласиться с продолжением ее Транссибирской железной дороги до Порт-Артура; а в 1900 г. оккупировала Маньчжурию. Британия не смогла удержаться от соблазна сделать что-нибудь подобное и захватила порт Вэйхайвэй (1898 г.).
Эти события привели к войне с Россией. Война, положившая конец европейской экспансии, обозначила новую эпоху в истории Азии. Русский народ, конечно же, не был причастен к той беде, которую замыслили для него на противоположном краю мира, и более дальновидные российские политики были против этого безрассудства. Началась переброска большого количества японских солдат через море к Порт-Артуру и в Корею, а из России по Транссибирской железной дороге потянулись бесконечные эшелоны с российскими крестьянами, которым суждено было умереть на полях сражений вдали от дома.
Русские, имея бездарное командование и мошенников-интендантов, были разгромлены как на суше, так и на море. Российский Балтийский флот совершил плавание вокруг Африки и был полностью уничтожен в Цусимском проливе. Революционное движение простых людей в России, возмущенных этой далекой и бессмысленной бойней, заставило царя прекратить войну (1905 г.); он оставил южную часть Сахалина, захваченную Россией в 1875 г., вывел войска из Маньчжурии и уступил Корею Японии. Белый человек начал освобождаться от своего бремени в Восточной Азии. Правда, еще в течение нескольких лет Германия продолжала, с большими для себя неприятностями, владеть Циндао.
15
Мы уже рассказывали о том, как авантюра Италии в Абиссинии была прервана катастрофическим поражением в битве при Адуа (1896 г.), в которой больше 3000 итальянцев были убиты, а более 4000 попали в плен. Период имперской экспансии за счет имевших собственную государственность неевропейских народов подходил к концу.
Ее следствием было переплетение и без того серьезных политических и социальных проблем Великобритании, Франции, Испании, Италии, Германии и России с проблемами больших масс чуждого, не поддающегося ассимиляции и враждебно настроенного населения: Великобритания владела Египтом (формально еще не аннексированным), Индией, Бирмой и множеством таких небольших по размерам источников проблем, как Мальта и Шан-
хай; Франция, в дополнение к Алжиру и Тунису, повесила на себя Вьетнам; Испания завязла в Марокко; Италия нашла себе неприятности в Триполи; а заморский империализм Германии, место «под солнцем» которого выглядело довольно жалко, довольствовался мыслью о возможной войне с Японией из-за Циндао.
Западные демократии, осознававшие ценность свободы, обнаружили, что они являются «имперскими», и это открытие их сильно смутило. Восток пришел в западные столицы с озадачивающими требованиями. В Лондоне простые англичане, поглощенные забастовками, экономическими проблемами, вопросами национализации, муниципализации и т. п., обнаружили, что ход этой жизни нарушен и на их общественные собрания приходит большое и постоянно возрастающее количество смуглых джентльменов в тюрбанах, фесках и других странных головных уборах, говоривших следующее: «Вы завоевали нас. Люди, представляющие ваше правительство, уничтожили наше правительство и не дают нам создать новое. Что вы будете с нами делать?»
16
Здесь мы можем дать краткую характеристику тех очень разнородных элементов, из которых состояла Британская империя в 1914 г. Это была совершенно уникальная политическая комбинация; ничего подобного ранее не существовало. Это — новое явление в политической истории, такое же новое, как и Соединенные Штаты. Эти более крупное и более сложное явление, чем такие национальные государства, как Франция, Голландия или Швеция.
Первостепенным и центральным элементом этой системы была «коронованная республика» Соединенных Британских Королевств, включая (против воли значительной части ее народа) Ирландию. Большинство британского парламента, состоявшего из трех объединенных парламентов Англии, Шотландии и Ирландии, определяло принципы руководства, состав и политику кабинета министров, причем определяло их, исходя из соображений, основывавшихся на британской внутренней политике. Этот кабинет министров фактически и был верховной властью (с полномочиями объявлять и прекращать войну) надо всей остальной империей.
Следующими по своей важности для «Британских Штатов» были «коронованные республики» Австралия, Канада, Ньюфаундленд (старейшее из британских владений, с 1583 г.), Новая Зеландия и Южная Африка. Все они были практически независимыми государствами в союзе с Великобританией, однако во главе каждого из них стоял представитель Короны, назначавшийся действующим правительством.
Затем — Индийская империя как продолжение империи Великих Моголов, с ее зависимыми и находившимися под «протекцией» штатами, которые простираются от Белуджистана до Бирмы, а также Аден. В этой империи Британская корона и индийское министерство (под контролем парламента) играли роль, которую когда-то играла тюркская династия.
Потом — такое неопределенное владение, как Египет, номинально все еще являвшийся частью Османской империи, имеющий собственного монарха, хедива, однако официально находившийся под почти деспотическим британским правлением. Следует отметить, что в 1922 г. Египет был сделан псевдонезависимым королевством «в союзе» с Британией.
Затем идет еще более неопределенное владение — «англо-египетская» провинция Судан, оккупированная и управляемая совместно британцами и египетским правительством.
После этого идет ряд частично самоуправляемых обществ, некоторые — британские по происхождению, а некоторые — нет, с избираемой законодательной властью и назначаемой исполнительной: Ямайка, Багамы, Бермуды и Мальта.
Затем идут «Колонии короны», в которых правление британского правительства (посредством колониального министерства) граничило с деспотизмом: Цейлон, Тринидад и Фиджи (где был назначавшийся совет), а также Гибралтар и остров св. Елены (где был губернатор).
Кроме того, в британском ведении находились обширные территории тропических (в основном) стран, сырьевые районы с политически слабыми и нецивилизованными сообществами аборигенов, которые номинально являлись протекторатами и управлялись либо верховным комиссаром, руководившим через местных вождей (как в Лесото), либо через имевшую патент компанию (как в Родезии). В некоторых случаях министерство иностранных дел, в некоторых — индийское министерство занимались приобретением владений, относившихся к этому последнему и наименее важному разряду из всех британских заморских территорий, однако в целом за них отвечало колониальное министерство.
Из вышесказанного ясно, что ни одно ведомство и ни один человек никогда не воспринимал Британскую империю как единое целое. Она представляла собой сочетание разнородных территориальных приобретений, совершенно не похожее на то, что когда-либо в прошлом называлось империей.
Подобно «Афинской империи», это была империя заморская; ее дорогами были морские маршруты, а связующим звеном — британский военный флот. Как и во всех империях, ее единство физически зависело от способа сообщения. Развитие мореходства, судостроения, затем появление пароходов в период между XVI и XIX вв. сделало возможным этот вполне удобный мир — «Pax Britannica»,— однако последние достижения в области авиации, быстроходного наземного транспорта и подводных лодок в любое время могли сделать этот мир неудобным и беспомощно ненадежным.
17
Мы употребляли словосочетание «девятнадцатый век» из-за его удобства, но читатель уже, наверное, понял, что эта глава на самом деле охватывала период не с 1800 по 1900 год, ас 1815 по 1914. Между этими датами не было больших катастроф и судьбоносных поворотных пунктов. Произошедшие изменения были очень значительны, но они не были внезапными и никоим образом не приводили к существенным изменениям общего процесса.
Перед тем как приступить к рассказу о катаклизме, который завершил это столетие прогресса и изобретательства, уместно посвятить три раздела нашей книги тем видам искусства, в которых это столетие нашло свое отражение. Мы уже рассказывали о развитии науки и политической философии в XIX в.; теперь же мы дадим обзор его скульптуры и изобразительного искусства, затем — его музыкальной жизни, а потом — его художественной и публицистической литературы.
История европейской живописи в начальный период XIX в. явилась отражением социальных перемен того времени. Это было время, когда средний класс, серьезная и основательная коммерческая часть его, быстро приумножал свое богатство и влияние; это было время разбогатевших владельцев фабрик и новых финансовых успехов.
Вскоре появились железные дороги, пароходы, колониальная торговля, а вместе с ними — крупные спекулятивные состояния, возникшие непосредственно или опосредствованно благодаря этим явлениям.
Возрожденные европейские дворы стремились снискать милость этого нового богатства и ассоциировать себя с ним. Процветающий промышленник стал типичным покровителем живописи и архитектуры. Он пытался уподобиться аристократии. Ему нужны были скорее картины, написанные дворянами для дворян, чем обременительная власть или приводящая в замешательство красота. Он желал картин, перед которыми он мог бы поглощать свой обед или пить свой чай в спокойствии и умиротворении, и он был готов щедро за эти картины платить.
Обладатель всестороннего и чудесного таланта испанец Гойя (1746—1828), великие английские пейзажисты Констебл (1776— 1837) и Тернер (1775—1851), Давид и Энгр, о которых мы рассказывали, как о выразителях духа Французской империи,— ушли, не оставив равных себе наследников.
Однако рисование картин стало очень уважаемой профессией. Британская Королевская академия, французский Салон проводили ежегодные выставки картин, написанных на потребу публики, и художники имели возможность покупать большие кра-
сивые дома и вести довольно роскошную жизнь. Интерес к картинам, хоть уже и не такой сильный, как прежде, стал повсеместным явлением. Для значительной части английской публики ежегодное паломничество в Лондон, чтобы «посмотреть Академию», стало почти обязательным.
Но когда столетие перевалило за свою половину, та же тенденция к возмущению спокойствия, которая расшатывала религиозные и социальные порядки в Европе, проявилась и в мире искусства. В Англии Раскин (1819—1900) и Уильям Моррис (1834-1896) критиковали бессодержательность академического искусства и современного им искусства декорации. В среде художников произошел раскол; появились новые школы, в частности прерафаэлиты, ориентировавшиеся на образцы и методы того раннего периода, когда живопись еще не стала утонченной. С одобрения Раскина и Морриса они обратили свой взор в прошлое, на средневековье, и рисовали героев артуровских легенд и блаженных дев.
Другие, еще более бунтарские натуры, обратили свой взор на окружающий их мир. Коро (1796—1875) сохранял живость своего восприятия на протяжении всего этого периода, характерной чертой которого была скука и отсутствие оригинальности, а после катастрофы 1870—1871 гг. Франция стала свидетелем широкомасштабного возврата к стилю Рембрандта и Веласкеса в творчестве таких мастеров, как Дега, Мане и Ренуар.
В один ряд с ними следует поставить великого американца Уистлера (1834—1903). Люди подсознательно ощущали усталость от прилизанно-учтивых картин, и в моду вошел стиль архитектуры жилых домов, который не предусматривал развешивание на стенах внутри зданий масляных картин в рамах. Ближе к концу этого периода «производство» коммерческих мольбертных картин, предназначенных для развешивания где угодно, переживало ощутимый упадок, и нескончаемый поток начинающих творческих работников со все большим успехом направлялся на более скромную и выгодную стезю декоративных видов искусства.
В последние годы было много признаков, свидетельствовавших о том, что период буквальной передачи образа в искусстве миновал. Изображения цветов и фигур исчезли с ковров, а также обивочных и занавесочных тканей; точное изображение стало второстепенным и подчиненным аспектом в живописи и скульптуре. Искусство снова, будто в пресыщении, отворачивается от реальности, игнорируя внешнюю форму ради едва уловимых признаков движения, и опять становится аналитическим и символическим. Похоже, что эта тенденция будет продолжаться, тем более что ей способствует возрастающая эффективность фотографии как средства четкой фиксации образа в конкретных обстоятельствах. Миру наскучили голые факты.
Столетие началось с периода архитектурной серости. Классическая традиция, поддерживаемая господством классиков-педантов в системе образования, постепенно стала доминирующей
и прервала свободное развитие стиля Возрождения, и большая часть новых зданий отразила ностальгию по эпохе, минувшей две тысячи лет назад. Повсюду появились белые фасады с колоннами и лепкой. Затем, вместе с возрождением романтизма в литературе, о чем мы вскоре расскажем подробнее, и с крахом попытки Наполеона возродить имперский Рим, внимание этого в высшей степени подражательного периода сосредоточилось на средневековье.
После классического возрождения последовало возрождение готическое, особенно мощно проявившееся в Британии и давшее, наряду со многими другими выдающимися достижениями, здание палат парламента. Затем последовал период королевы Анны, отмеченный интенсивным развитием ренессансных стилей. Архитекторы в Британии могли построить вам здание или зал в классическом, готическом стилях, в стилях шотландских баронов и королевы Анны; единственным стилем, который так нигде и не появился, был стиль XIX в. Англичане расхаживали в узких брюках и цилиндрах, носили одежду неярких тонов, очень современную и очень практичную, однако их дома и общественные здания были «одеты» по давно прошедшей моде, словно для какого-то унылого и никому не нужного маскарада.
Во Франции и Германии было проявлено гораздо больше архитектурной инициативы; стиль эпохи Возрождения продолжал развиваться во Франции. За решение таких интересных архитектурных задач, как оформление железнодорожных станций, железнодорожных мостов, складов, фабричных зданий и т. п., никто и нигде всерьез не брался — за исключением, разве что, Германии. Уделом таких зданий была тяжеловесная безвкусица. Одним из наиболее странных и наиболее типичных продуктов этой удручающей эпохи является лондонский мост Тауэр, в котором легкая и прочная ткань стальных конструкций сочетается с неким подобием фламандской кирпичной кладки и сходством со средневековыми подъемными мостами. Однако все общественные здания Британии XIX в. буквально источают дурной запах разлагающейся истории.
На протяжении большей части столетия архитектура жилых зданий выродилась даже больше, чем архитектура зданий общественных. Громадный рост населения Европы, поглотивший значительную часть возросших ресурсов того времени, привел к ужасающему распространению низкокачественных жилых построек вокруг растущих городов, бесконечным рядам сереньких домишек в Британии, неуклюжим многоквартирным жилым зданиям в большинстве других европейских стран. И только в самом конце века, когда рождаемость снизилась и недавно появившийся автомобиль стал способствовать более равномерному расселению людей, прежде теснившихся вокруг железнодорожных
станций, начал возрождаться широкий интерес к домашней архитектуре и стали появляться коттеджи и загородные дома в приятных современных стилях.
Америка колониального периода дала исключительно приятный тип загородного дома, особенно в Виргинии и на Юге, представлявший собой адаптацию к местным условиям британской загородной архитектуры, которая сама являлась побегом плодоносного дерева Возрождения.
Мы уже рассказывали о том, какой вклад внес сэр Кристофер Рен в этот процесс. Вне этой сферы американская архитектура в основном копировала европейский дизайн, вплоть до завершающих десятилетий века. Например, Капитолий в Вашингтоне является французским творением. С таким же успехом он мог быть построен в Париже или Брюсселе. Многие жилые здания были ненадежными и заурядными. В то время как Британия перешла на подъемное окно, в Америке все еще использовались континентальные створчатые окна.
Однако в восьмидесятых и девяностых годах XIX в. растущее богатство и уверенность в себе нового мира нашли выражение в новых и смелых архитектурных инициативах. Все смелее Америка начала использовать для строительства сталь, стекло и бетон. Эти материалы, а также изобретение и усовершенствование лифта обеспечили возможность строительства зданий, прежде невиданных высоты и размера.
В 1870 г. американской архитектуры почти не существовало; к 1910 г. Америка далеко обогнала все остальные страны по свежести и оригинальности своих новых зданий. Меньше других отставала в этой области Германия. Наиболее выдающимися американскими архитекторами этого нового периода были Ричардсон (1838—1886) и Стэнфорд Уайт (1853-1906).
Именно в Америке XX века нашли свое архитектурное выражение новые возможности и ресурсы, которые дал человечеству век девятнадцатый; эти успехи в области строительства наверняка повлекут за собой новые и выдающиеся достижения в области скульптуры, живописи, мозаики и декоративных видов искусства в целом. Этот континент в будущем предоставит еще более широкие возможности, больше богатства и большую свободу самовыражения.
18
Поток музыкального творчества, который не иссякал в течение XVIII в., претерпел мало изменений за период, охваченный этой главой. Мы упомянули Моцарта и Бетховена как самые выдающиеся фигуры XVIII в. Бетховен переносит нас в век XIX-й, и наряду с ним мы должны упомянуть его современника Вебера
(1786—1826), выдающегося экспериментатора и новатора, а также такие крупные творческие личности, как Шуберт (1797— 1828), Мендельсон (1809-1847) и Шуман (1810-1856). Мы не можем также пройти мимо ораторий Сезара Франка (1822— 1890).
В XIX в. музыка все больше выходила за пределы патронажа королей и дворян в концертные залы, где она услаждала вкусы культурной публики. Наряду с операми появлялось возрастающее количество песенных и фортепьянных произведений для исполнения в изысканных домах и танцевальной музыки для частных собраний. После периода Генделя и Баха сопоставимого прогресса в области религиозной музыки не было. Однако знатный покровитель все еще был нужен сочинителю больших опер, и королевские дворы, особенно Баварии и России, были меценатами новых «оперных драм» и новой концепции балета.
В музыке этого столетия можно проследить расширение взглядов и интересов эпохи. Композиторы приступили к поиску новых тем и новых образов в народной музыке восточноевропейских и восточных народов.
Шопен (1810—1849) пользовался польскими, Лист (1811 — 1886) и Иоахим (1831—1907) — венгерскими источниками вдохновения, а Брамс (1833—1897) пошел еще дальше — в Индию, в поисках материала, который он вводил в свои, в целом классические по структуре произведения. Вагнер родился в 1813 году и умер в 1883. Он следовал постолам Вебера. Он разрушил устоявшиеся традиции оперы, драматизировал, расширил и увеличил диапазон инструментальной музыки, наполнил ее новой мощью и страстью. Позднее в России Чайковский (1840—1893), Мусоргский (1839— 1881) и Римский-Корсаков (1844—1908) открыли новые царства звука и его прелести.
В ограниченном объеме нашего повествования мы можем лишь упомянуть чеха Дворжака (1841—1904), жизнерадостное творчество Рихарда Штрауса (1864—1949) и свежую красоту Дебюсси (1862—1918).
Америка пока не дала миру признанных музыкальных шедевров. Но подобно тому как Соединенные Штаты сделали неожиданный рывок из архитектурного небытия к великой архитектуре, использовав при этом новые материалы и новые возможности, с Запада может прийти и рассвет новых музыкальных форм и раскрепощенного самовыражения. Пока что из Америки в Европу во все большем объеме доходит шум — иногда довольно жизнерадостный. Негритянский дух завоевал танцевальные залы и мюзик-холлы. Может наступить время, когда, по крайней мере в концертном зале, американцы будут гордиться своими черными соотечественниками и будут им благодарны. Но здесь мы лишены возможности рассказывать про джаз и родственные ему музыкальные явления.
В этом «Очерке» мы уже не будем возвращаться к музыкальной теме. Современный период характеризуется широким рас-
пространением того, что раньше было привилегией высокообразованного класса. Граммофон, пианола и радио знакомят весь мир с самыми выдающимися композиторами.
19
В объеме нашего повествования мы можем дать лишь упрощенное и схематическое описание того великого потока литературной деятельности, в котором новые силы этого века экспансии нашли выражение. Мы уже имели дело с главными идеями основателей социализма и влиянием расширяющегося научного кругозора на религиозные, политические и социальные воззрения.
К сожалению, мы не можем уделить должного внимания таким выдающимся практическим мыслителям, как Адам Смит (1723—1790), Мальтус (1766—1834) и их последователи, или же глубоким и проницательным размышлениям Шопенгауэра (1788—1860) и Ницше (1844—1900) в Германии. Гегель (1770—1831) же для нас — словно соблазнительный деликатес в конце слишком длинного меню. Лучше нам за него не браться. Он очень своеобразно отклонил течение современной мысли, но она уже приходит в себя после этого отклонения.
Мы не можем здесь также обсуждать превратности вкуса и абсурдные интерпретации, сделавшие из лорда Байрона (1788—-1824), этого скверного сатирика с философией повесы, великую фигуру европейского масштаба в литературных представлениях XIX в. У нас нет возможности оценить истинное значение Гете (1749—1832), долгие годы бывшего интеллектуальным и эстетическим богом Германии. Этого влияния у него больше нет. Он перегрузил германское сознание огромным массивом лишенного корней трансплантированного классицизма. Он был величав, элегантен и трудолюбив. В литературе он был таким же благородным собирателем, как и Байрон — благородным бунтовщиком.
Столетие началось значительным всплеском поэтического творчества, особенно в Британии. Это была поэзия со своими уникальными характеристиками; это было новое понимание природы как бытия, находящегося в эмоциональной связи с человеком, бессознательный отказ от верований и лишенный ограничений подход к глубочайшим жизненным вопросам — словно поэт, сам того не ведая, выходил за рамки установившихся и признанных воззрений в открытую вселенную. Обычно поэмы того периода имели весьма тонкую повествовательную канву, которая временами превращалась лишь в свою тень, и перескакивали с темы на тему грациозно, убедительно и многообразно.
Выдающимися фигурами этой эпохи английской поэзии были Шелли (1792-1822), Ките (1795-1821) и Вордсворт (1770— 1850). Вордсворт, с его разносторонним поэтическим даром, был
выразителем мистического пантеизма, глубокого ощущения Бога в природе. Шелли был первым и величайшим из современных поэтов. Его мысль была насыщена научными идеями, а его понимание преходящей природы политических институтов далеко обогнало современные ему представления.
В последующем поколении поэтический импульс был поддержан в Англии — с большей мелодичностью, красотой, но не столь глубоким смыслом — поэтом Теннисоном (1809—1892), который пользовался большой популярностью, угождал королеве Виктории и первым среди британских поэтов получил титул пэра за свои поэтические заслуги. Его произведение «Morte d'Arthur» («Смерть Артура») столь же монументально, как и тогдашняя архитектура. Слава Лонгфелло (1807—1882) была не столько славой американского двойника Теннисона, сколько его остроумного оппонента.
Ранние романы были историями событий и исследованиями манер. Фанни Берни (1752—1840) уводит нас обратно в мир д-ра Джонсона. Джейн Остин (1775—1817), работая в строгих границах, продолжила традицию женских наблюдений, выраженных утонченными языковыми средствами. Английский роман постепенно освобождался от рамок и ограничений, характерных для подобного повествования о манерах и чувствах, как и сознание людей XIX в. разрывало сковывающие его путы.
Выдающейся личностью, сыгравшей значительную роль в развитии романа, был немецкий писатель Жан Поль (Рихтер; 1763—1825). Повествование для него — лишь нить, на которую, словно драгоценные камни и другие украшения, нанизаны поэтические отступления. Еще одним великим немецким автором был Гейне (1797—1856). Рихтер оказал глубокое влияние на английского писателя Томаса Карлейля. Через Карлейля дискурсивное и обогащающее влияние Рихтера достигло Чарлза Диккенса (1812-1870) и Джорджа Мередита (1828-1909).
Теккерей (1811 — 1863), великий соперник Диккенса, сбивал читателя с толку, философствовал и утомлял длинными рассуждениями, однако в манере, характерной скорее для Стерна, чем для немецких писателей. Чарлз Рид (1814—1884) в своем произведении «Затворничество и домашний очаг» затронул все еще актуальные проблемы протестантства и католицизма в Европе в ткани романтического повествования.
Существует естественная и необходимая связь между великим романом английского типа и историей. Произведения Карлейля «Французская революция» и «Фридрих Великий» читались как романы, а Маколей (1800—1859), с его историей позднего правления Стюартов, имел огромный успех. Если исторические произведения не пользуются широкой популярностью, то это
скорее вина историков, чем читателей. Такие блестящие писатели-историки, как Литтон Стрейчи и Беллок пользуются в Англии и Америке популярностью романистов.
Во Франции те же причины, которые способствовали движению английского романа от обычного повествования к широкой картине жизни, вдохновили Бальзака (1799—1850) на создание огромной «Человеческой комедии». Значительно уступающий ему Золя (1840—1902) написал подобный бальзаковскому цикл «Ругон-Маккары» — серию романов, прослеживающих судьбы богатой французской семьи на протяжении нескольких поколений.
Виктор Гюго (1802—1885) стоит особняком; плодовитый, смелый, цветистый и иногда довольно безвкусный писатель, буквально извергающий бесчисленное количество пьес, поэм, романов и политических памфлетов. В отличие от британской школы, французский роман встретил значительные препятствия на своем пути к неограниченной свободе эксперимента. В пределах этих ограничений Флобер (1821—1880) является наиболее утонченным и совершенным из французских писателей.
Томас Харди (1840—1928), последний из великих викторианских романистов, принадлежит скорее к этой французской классической школе, чем к британской традиции художественной литературы. В поздний период творчества он восстал против им же самим установленных ограничений, полностью отошел от романа как формы и в «Династах», всестороннем изображении наполеоновской авантюры в форме драмы, достиг вершин мастерства, еще раз продемонстрировав близкое родство великого романиста и талантливого историка.
Желание знать жизнь и то, что в ней происходит, стремление разобраться в жизни непосредственно и глубоко, вызвавшие в британцах нетерпимость к формальным ограничениям в поэзии и поднявшие роман и родственные ему формы на вершину литературного господства, распространились по всем европейским странам. Наиболее выдающуюся литературу этого жанра дали миру Германия, Россия и Скандинавия. Наиболее заметной фигурой среди множества великолепных немецких романистов является Густав Фрейтаг (1816—1895). Норвегия дала своего Бьернсона (1832— 1910); Россия — целое созвездие выдающихся писателей от Гоголя (1809-1852) до Достоевского (1821-1881), Тургенева (1818-1883), Толстого (1828—1910) и Чехова (1860—1904).
Сэр Вальтер Скотт (1771—1832) является личностью, огромный нынешний престиж которой, подобно престижу лорда Байрона, будет озадачивать потомков. Свою литературную карьеру он начал поэтом и написал две длинные и цветистые повествовательные поэмы; затем он написал серию исторических приключенческих романов, прославлявших романтическое прошлое,
превозносивших преданность монарху и богатство традиций. Это очень понравилось знатным и преуспевающим людям, встревоженным холодной неопределенностью переменчивой и задающей вопросы современности. Он стал зачинателем романтико-ностальгической литературы не только в англоязычном мире, но и во всей Европе.
Романтизм заполонил всю Европу, но особенно много и настырно о нем писали в Германии. Утверждалось, что Шекспир тоже был романтиком; существовала даже глуповатая «романтическая философия» и «романтическая теология». В Англии вовсю штамповались исторические романы, бывшие духовным эквивалентом возрождения в Англии готической архитектуры, а биржевые агенты и усталые чиновники могли забыть о своих официальных обязанностях, о том, куда и зачем они идут, и представлять себя благородными крестоносцами, солдатами, грабителями и спасителями опечаленных девиц — персонажами этих историй. В этих костюмированных постановках и намека не было на анализ событий и значения изображаемой исторической эпохи. И в этом заключалась их привлекательность. Они были убежищем для умов, страстно не желавших мыслить. Мышление персонажей было мышлением процветающего среднего класса, только облагороженным и идеализированным.
Р.-Л. Стивенсон (1850—1894), последний из основанной Скоттом династии писателей-романтиков, признал себя способным на нечто большее и обозвал себя умственной проституткой, каковой, в сущности, и являлся. «Костюмированный» роман прижился и на континенте, но там он не стал столь распространенным явлением, как в англоязычной системе, потому что там развитие процветающего и читающего среднего класса началось несколько позже и в обстоятельствах, более благоприятных для интеллекта.
В качестве самой недавней тенденции можно упомянуть тот факт, что после паузы в развитии романа, отмеченной стремлением группировать романы в трилогии или писать к ним продолжения, наступила новая фаза в развитии этой формы. Похоже на то, что роман превращается в картину всего мира, увиденную глазами некоего типичного индивидуума. Наиболее интересным из этих новых длинных романов был «Жан-Кристоф» Ромена Роллана (1866—1944), выходивший десятью следовавшими один за другим томами. Эта тенденция перекликается с появлением обширных, лишенных четкой структуры, бесконечных книг воспоминаний, комментариев и описаний, типичным сочинителем которых был Пруст (1871—1922). Почти одиноко стоящей фигурой в мировой литературе этой эпохи является Анатоль Франс (1844—1924), чья эпопея про профессора Бержере демонстрирует ту же самую тенденцию к замене отдельного романа общим комментарием текущих событий.
На рубеже XIX и XX столетий интересным новшеством в жанре романа стало постоянное увеличение объема социальных, политических и религиозных дискуссий. Романисты эпохи Дик-
кенса и Теккерея писали для публики, воззрения и социальные ценности которой носили установившийся характер. Они не обсуждали, они проповедовали, а это совершенно разные вещи. В романе XIX века «характеры» и их поступки — это все, из чего состоит структура произведения. Но современная интеллектуальная нестабильность нашла отражение в романе как обсуждение идей. Мысли и теории вошли в драму. Они усиливают интерес, однако они затушевывают ту эмфатическую «характеризацию» персонажей, которая делает их даже более «живыми», чем сама жизнь, что было доведено до совершенства в литературе Викторианской эпохи.
До этих пор существование драмы зависело от существования упорядоченного и стабильного общества, с установившимися привычками и убеждениями, дававшего постоянную и благожелательную публику. Но в столетие социальной дезорганизации и перестройки установившаяся привычка посещать театры была нарушена, и люди мыслящие, критически и новаторски настроенные вряд ли составляли хоть какую-то часть тогдашней театральной публики. Европейский театр пережил этап тривиальности и незначительности; в своем стремлении обеспечить приятное времяпрепровождение он инсценировал популярные романы и романтические истории.
Французская драма была утонченной, но бессодержательной. В Англии драма была столь же бессодержательной, но далеко не такой утонченной. Очень медленно, преодолевая неистовое сопротивление критиков, в мире драмы начали действовать те великие силы, которые настоятельно требовали дискуссий и идей.
Норвежец Ибсен (1828—1906) был центральной фигурой в процессе разворота драмы к обсуждению современных реалий. В Англии милые фантазии Барри внесли большой вклад в разрушение косных традиций «ладно сработанной пьесы», а Бернард Шоу (1856—1950) постепенно завоевал господствующее положение и влияние. Гауптман (1862—1946) и Зудерман (1857—1928) являются наиболее известными немецкими драматургами этой новой эпохи искренности и мощи. На некоторое время война прервала развитие драмы, но ее «смерть» высвободила огромное количество созидательной и вселяющей надежду энергии по обе стороны Атлантики. В настоящее время, как в Европе, так и в Америке, театральная сцена находится в состоянии здорового и энергичного обновления.
Когда мы говорим о развитии американской литературы, мы должны делать различие между двумя четко контрастирующими фазами — фазой европейского господства, английского и французского, и фазой самостоятельного развития. Длительное время американская литературная деятельность была сосредоточена
в Новой Англии и представляла собой лишь ветвь, хоть и весьма энергичную, общей английской и европейской литературы. Центром американской литературной жизни был Бостон. Писатели этого периода много говорили о Декларации независимости, но в том, что касается формы и стиля, они, кажется, еще не осознали, что независимость уже наступила. У Америки были свои отличительные вкусы; она быстрее восприняла Карлейля, чем Англия; она сказала свое слово в опытах Эмерсона (1803— 1882), однако Лонгфелло был просто английским поэтом, которому выпало родиться в Америке и писать на американские темы.
Эдгар Аллан По (1809—1849) по своему стилю был более европейским, чем английским писателем, а Хоторн (1804—1864) обладал как бы застенчивым тевтонским обаянием. У.-Д. Хоуэлс (1837— 1920) написал серию прекрасных и прозрачных по стилю романов в манере, которая позволяет поставить его в общей классификации романа под рубрикой французской школы в один ряд с Томасом Харди. Генри Джеймс (1843—1916) был американцем, который писал и не как англичанин, и не как американец. Он писал, как американец, перенесенный в европейские условия; действие в его произведениях всегда происходило в Европе, а его любимой темой было столкновение наивного американца со сложностями старых цивилизаций. Из писателей XIX века самым американским по своей сути был, наверное, Марк Твен (1835—1910).
Такие книги, как «Главная улица» и «Бэббит» Синклера Льюиса, а также «Американская трагедия» Драйзера, были творениями ума, искренне и непосредственно интересовавшегося Америкой и больше не поглядывающего на восток в поисках новых методов или покровительственного одобрения. Американские поэзия и художественная литература теперь действительно стали независимыми до агрессивности; такие критики, как Г.Менкен, стремились удивить мир изысканной свежестью и утонченностью восприятия, делая это очень искренне, шумно и страстно. А писатели, подобные Шервуду Андерсону и Джеймсу Кейбеллу, показали многообещающую новизну и энергию.
И хотя в современной американской литературе пока нет великих имен и большого количества выдающихся произведений, тем не менее, принимая во внимание богатство, изобилие, а также неуемную любознательность этой многочисленной новой читающей публики, трудно поверить, что вскоре не появится большой массив первоклассных литературных произведений как эквивалент возросших возможностей Америки.
Европейскому писателю нелегко дать оценку литературному процессу в Индии в XIX столетии. Тенденцией британского правления было игнорирование или сведение к минимуму интеллектуальной деятельности индийцев, поэтому существует мало перево-
дов того значительного количества рассказов и романов о современной жизни, написанных на местных языках.
Рабиндранат Тагор (1861—1941) широко известен на Западе, однако скорее как поэт, чем как романист и публицист. Восток, несомненно, следует за Западом в своем экономическом и социальном развитии, и те же силы, которые вызвали к жизни такие литературные формы, как большой роман, повесть, рассказ и лирика на Западе, вероятно, дадут похожие результаты и в Азии.
В Японии и Китае уже происходит великое интеллектуальное брожение. Искусство и организация перевода и пересказа как средств взаимосвязи между Востоком и Западом развиты еще совсем слабо, однако они постоянно совершенствуются и развиваются, приближая то, может быть, недалекое время, когда хотя бы писатели-прозаики, если не поэты-лирики, с самого начала своей карьеры будут обращаться ко всемирной аудитории.
Научные исследования, философская мысль и литературно-художественная деятельность рассмотренного нами периода были более многочисленными, гораздо более качественными и доступными для возросшего числа людей во всем мире, чем когда-либо прежде. И нет никаких признаков сколько-нибудь значительной паузы в этом постоянно усиливающемся потоке разума.
Глава тридцать восьмая
КАТАСТРОФА СОВРЕМЕННОГО ИМПЕРИАЛИЗМА
1. «Вооруженный» мир перед мировой войной.
2. Имперская Германия. 3. Дух империализма в Британии
и Ирландии. 4. Империализм во Франции, Италии
и на Балканах. 5. Россия — великая монархия.
6. Соединенные Штаты и имперская идея. 7. Непосредственные причины мировой войны.
8. Итоги мировой войны на 1917 г. 9. Мировая война от крушения России до перемирия

1
В течение тридцати шести лет после Сан-Стефанского соглашения и Берлинского конгресса Европа сохраняла нелегкий мир в пределах своих границ; за этот период не было ни одной войны между ведущими государствами. Они препирались, запугивали, угрожали друг другу, но до настоящей вражды дело не доходило. После 1871 г. все поняли, что современная война является вещью гораздо более серьезной, чем профессиональные войны XVIII в., усилием целых народов, которое может сурово сковать социальную систему, авантюрой, в которую нельзя пускаться сломя голову. Механическая революция постоянно обеспечивала появление все более мощных (и более дорогих) средств разрушения на суше и на море, а также более быстрые транспортные средства, при этом делая все более невозможным ведение войны без полной дезорганизации экономической жизни общества. Даже министерства иностранных дел чувствовали страх перед войной.
И хотя войны боялись так, как нигде и никогда в мире прежде, не было сделано ничего для организации международного контроля по предотвращению сползания человечества к новой войне. Правда, в 1898 г. молодой царь Николай II (1894—1917) издал рескрипт, приглашавший другие великие державы на конференцию государств, «стремящихся обеспечить великой идее всеобщего мира триумф над элементами беспорядка и раздора».
Этот рескрипт напоминает декларацию его предшественника Александра I, задававшего тон Священному союзу, и испорчен тем же предположением, что мир может быть установлен между суверенными правительствами, а не в результате максимального обеспечения потребностей и прав всех народов, составляющих человечество. Урок Соединенных Штатов Америки, который продемонстрировал, что не может быть ни единства действий, ни мира, пока над понятием «народ Виргинии» или «народ Массачусетса» не возобладает понятие «народ Соединенных Штатов», остался совершенно незамеченным в европейских попытках умиротворения.
В Гааге в Голландии были проведены две конференции — одна в 1899, другая в 1907 г.,— и на второй конференции были представлены почти все суверенные государства мира. Они были представлены дипломатами, общее умонастроение в мире не было ориентировано на выработку всеобщих принципов, простые же люди вообще не знали, что эти конференции проводились. Собравшиеся представители по большей части мелочно торговались по каждому пункту международного закона, касающегося войны, отложив в сторону запрещение войны как жуткой химеры. Эти Гаагские конференции не сделали ничего для развенчания идеи о том, что в международной жизни неизбежно соперничество. Они приняли эту идею. Они не сделали ничего для выработки мировым сообществом понимания того, что интересы человечества — выше интересов правителей и министерств иностранных дел. Юристы и государственные деятели всех стран, которые принимали участие в этих заседаниях, были так же мало заинтересованы работать во благо всего человечества, как и прусские государственные деятели в 1848 г.— приветствовать общегерманский парламент, который имел верховенство над правами и «политикой» короля Пруссии.
В Америке на трех Панамериканских конференциях 1899, 1901 и 1906 гг. был достигнут определенный прогресс в создании схемы международного арбитража для всего Американского континента.
Мы не будем здесь подробно останавливаться на личности и доброй воле Николая II, который выступил инициатором Гаагских конференций. Возможно, он думал, что время играет на Россию. Однако не может быть никаких сомнений в общем нежелании великих держав обсуждать перспективу слияния суверенных государств, без которого проекты прочного и долговременного мира являются абсурдными. Они стремились не к прекращению соперничества между государствами, кульминацией которого всегда была война, а скорее к удешевлению самой войны, становившейся слишком дорогой. Каждый хотел минимизировать потери в локальных стычках и конфликтах и установить такие международные законы, которые сковывали бы в военное время его наиболее сильных соперников, а ему неудобств не причиняли.
- Это и были практические цели участников Гаагской конференции. Они ездили на эти собрания, чтобы угодить Николаю II, точно так же, как монархи Европы подписались под евангельскими декларациями Священного союза, чтобы угодить Александру I; но, принимая участие в этих конференциях, они просто пытались, в меру своего понимания, извлечь хоть какие-то выгоды.
Результатом Франкфуртского мира стала опруссаченная и объединенная Германия — наиболее грозная из всех великих держав Европы. Франция была унижена и искалечена. Ее возврат к республике привел к тому, что у нее не осталось друзей ни в одном из королевских дворов Европы. Италия была еще подростком; Австрия быстро скатывалась до положения послушного сторонника германской политики; Россия была огромной, но неразвитой; а Британская империя была сильной только на море. За пределами Европы Германии приходилось считаться лишь с Соединенными Штатами Америки, быстро превращавшимися в великую индустриальную нацию, не имевшую, однако, ни армии, ни флота, достойных внимания по европейским меркам.
Новая Германия, получившая форму созданной в Версале империи, представляла собой сложное и причудливое сочетание свежих интеллектуальных и материальных сил с самыми отсталыми политическими традициями европейской системы. В ней энергично развивалась сфера образования — она, несомненно, была наиболее образованной страной в мире; в развитии образования она задавала темп для всех своих соседей и соперников.
Когда для Германии наступил потом час расплаты, британскому читателю — для более объективной оценки — следовало бы напомнить про тот образовательный импульс, за который его страна должна поблагодарить сначала немецкого принца-консорта, а затем — германское соперничество. Та подозрительность со стороны британских правящих классов к образованному человеку из народа, которую не могли преодолеть ни патриотическая гордость, ни благородные порывы, была побеждена растущим страхом перед германской мощью.
А Германия приступила к организации научных исследований и применению научных методов для ускорения промышленного и социального развития с ранее не виданными энергией и упорством.
В течение всего этого периода вооруженного мира она постоянно собирала урожай, сеяла и снова собирала — богатый и надежный урожай свободно распространяющихся знаний. Она быстро
превратилась в великую промышленную и торговую державу; ее производство стали превысило британское; в десятках новых отраслей производства и коммерции, где ум и системный подход играют более важную роль, чем обычная деловая хватка,— в производстве оптики, красителей, множества химических продуктов, а также в бесконечном количестве новых технологий — Германия стала мировым лидером.
Кроме того. Германия была впереди во многих формах социального законодательства. В стране поняли, что рабочая сила является национальным достоянием, что ее качество ухудшается от безработицы и что для общего блага о ней нужно заботиться и за пределами заводов и фабрик. Германские промышленники были убеждены в неоспоримых преимуществах согласованных действий и цивилизованности; их предприятия стремились к слиянию и все больше и больше принимали характер общенациональных. Эта занимающаяся образованием, наукой и рациональной организацией общества Германия была естественным продолжением Германии 1848 года; ее корни росли еще из той восстановительной деятельности, импульсом к которой послужил позор наполеоновских завоеваний. Всем хорошим и великим, что было в этой современной Германии, она была обязана школьным учителям.
Но этот дух научной организации был лишь одним из двух факторов, способствовавших образованию новой Германской империи. Другим фактором была монархия Гогенцоллернов, которая пережила Йену, обманула революцию 1848 года и воспользовалась ее плодами и которая, под руководством Бисмарка, взобралась на вершину законной власти над всей Германией за пределами Австрии.
Кроме царской России, ни одно другое европейское государство не сохранило в такой степени традиций великой монархии XVIII столетия, как Пруссия. Через традицию Фридриха Великого в Германии теперь правил Макиавелли. Поэтому во главе этого замечательного современного государства находился не прогрессивный современный ум, использующий германское превосходство во благо всего человечества, но старый паук, жаждавший власти. Опруссаченная Германия одновременно была и новейшим, и наиболее древним явлением в Западной Европе. Она была самым передовым и самым опасным государством своего времени.
Мы рассказали нашу историю Европы, и пусть читатель рассудит сам, действительно ли блеск германского меча был самым ослепительным. Германия была намеренно одурманена, ее постоянно держали в состоянии опьянения патриотической риторикой. Наибольшим преступлением Гогенцоллернов было то, что Двор постоянно и настойчиво оказывал тайное влияние на образование, и особенно — на образование историческое. Ни одно другое современное государство не грешило так сильно против образования. Олигархия коронованной республики Велико-
британии могла калечить образование и держать его на голодном пайке, Гогенцоллерны же развратили образование и сделали его продажной девкой.
Нельзя утверждать точно, но, вероятно, наиболее важным фактом в истории пятидесятилетия после 1871 г. было то, что немецкому народу методически внушали идею основанного на военной мощи германского мирового господства, а также теорию того, что человечеству необходимы войны. Ключом к пониманию германского исторического учения является изречение графа Мольтке: «Вечный мир — это мечта, причем отнюдь не прекрасная. Война — один из элементов мирового порядка, предопределенного Богом. Без войны мир пришел бы в упадок и погряз в материализме». И немецкий философ Ницше был полностью согласен с набожным фельдмаршалом:
«Является самообманом и красивой фантазией ожидать многого (если вообще чего-нибудь) от человечества, если оно разучится воевать. Пока что неизвестно другое средство, которое побуждало бы к действию сильнее, чем великая война. Эта грубая энергия, порожденная лагерем, эта порожденная ненавистью полная беспристрастность, эта совесть, порожденная убийством и хладнокровием, эта страсть, порожденная усилием по уничтожению врага, это гордое безразличие к потерям, собственной жизни и жизни товарищей, эта подобная землетрясению встряска души — все это необходимо народу, когда он теряет жизненную силу».
На это учение, насквозь пропитавшее всю Германскую империю, конечно же, обратили внимание за ее пределами, и оно встревожило все государства и народы мира, оно неизбежно содействовало созданию антигерманской коалиции. Это учение подкреплялось демонстрацией военных, а затем и военно-морских приготовлений, представлявших угрозу Франции, Британии и России. Оно влияло на образ мысли, манеры и мораль немецкого народа.
После 1871 г. немец за границей выпятил грудь и повысил голос. Он привносил пренебрежительное к другим отношение даже в коммерческие сделки. Его машиностроение вышло на мировые рынки, его судоходство заполонило моря. Все это сопровождалось демонстративным патриотическим вызовом. Даже свои достоинства он использовал как средство оскорбления. (Большинство других народов, если бы они имели такой же исторический опыт и подверглись такой же идеологической обработке, наверняка вели бы себя подобным же образом.)
Своего рода историческим несчастным случаем, из тех, которые персонифицируют и ускоряют катастрофы, было то, что правитель Германии император Вильгельм II являлся воплощением как новейшей немецкой тенденции в образовании, так и гогенцоллерновской традиции в самой что ни на есть завершенной форме. Он взошел на трон в 1888 г. в возрасте двадцати девяти
лет; его отец, Фридрих III, унаследовал верховную власть от своего деда, Вильгельма I, в марте, а в июне того же года умер. По материнской линии Вильгельм II был внуком королевы Виктории, однако в его характере не было и следа той либеральной германской традиции, которая была отличительной чертой Саксен-Кобург-Готской фамилии.
Его голова была забита скороспелой риторикой нового империализма. Свое восхождение он ознаменовал обращением к армии и флоту; его обращение к народу последовало тремя днями позже. В них четко звучало презрение к демократии: «Солдат и армия, а не парламентское большинство спаяли воедино Германскую империю. Мое доверие принадлежит армии». Так торжествующие Гогенцоллерны присвоили себе плоды кропотливой работы немецких педагогов.
В 1895 г. Вильгельм провозгласил Германию «мировой державой» и заявил, что «будущее Германии находится на морях»,— игнорируя тот факт, что на морях уже были британцы,— и стал проявлять возрастающий интерес к строительству крупного военно-морского флота. Он также взял под свою опеку немецкую литературу и искусство. Он использовал свое влияние для того, чтобы сохранить своеобразный и вычурный германский готический шрифт вместо римского шрифта, которым пользовались остальные страны Западной Европы. Он оказывал поддержку Пангерманскому движению, которое объявило голландцев, скандинавов, бельгийских фламандцев и швейцарских немцев членами великого германского братства, фактически предназначив им роль хорошего ассимиляционного материала для голодной и стремящейся к экспансии молодой империи.
В 1890 г. Вильгельм приобрел у Британии небольшой остров Гельголанд и превратил его в мощную военно-морскую крепость.
Военная катастрофа, которую потерпела Россия в Маньчжурии в 1905 г., содействовала росту агрессивности германского империализма. Угроза совместных боевых действий Франции и России против Германии, казалось, миновала. Германский император устроил нечто вроде королевского шествия по Святой Земле, побывал в Танжере, чтобы высказать султану Марокко свою поддержку против французов, и обрушил на Францию свой монарший гнев, заставив ее под угрозой войны отправить в отставку ее министра иностранных дел. Он укрепил связи между Австрией и Германией, и в 1908 г. при его поддержке Австрия, открыто пренебрегая мнением остальных стран Европы, отобрала у турок югославские провинции Босния и Герцеговина. Так своим военно-морским вызовом Британии и актами агрессии против Франции и славян он вынудил Британию, Францию и Россию к выработке совместной оборонной политики против Германии. Кроме того, аннексия Боснии содействовала отчуждению Италии, которая до этого была его союзницей.
Вполне естественным было то, что финансовым и промышленным лидерам новой Германии, которые становились все богаче, коммерсантам, пустившимся в заморские авантюры, чиновникам и простолюдинам этот вождь пришелся по вкусу. Многие немцы, в глубине души считавшие его безрассудным фанфароном, на людях высказывались в его поддержку, потому что он нес с собой столь подкупающую атмосферу успеха. Hoch der Kaiser!
Все же Германия не сдалась без борьбы этому мощному потоку империализма. В стране крепла новая политическая сила — социал-демократическая партия, проповедовавшая доктрины Маркса. Эта партия росла наперекор сильнейшему противодействию официальных и религиозных организаций и жестоко репрессивному законодательству, направленному против деятельности политических объединений.
Кайзер постоянно обрушивался на нее с нападками; ее лидеров арестовывали и высылали за границу. Когда он взошел на трон, эта партия не набрала на выборах и полмиллиона голосов; в 1907 г. она получила более трех миллионов голосов. Он пошел на некоторые уступки, согласившись с такими вещами, как пенсионный возраст и страховка по болезни, используя их в качестве примирительного жеста, хотя эти социальные блага и так по праву принадлежали рабочим.
Его обращение в социализм было замечено, но оно не обеспечило ему новых приверженцев империализма. Его военно-морские амбиции сталкивались с умелым и жестким противостоянием; колониальные авантюры новых германских капиталистов подвергались постоянным атакам со стороны этой партии здравого смысла простых людей. Но социал-демократы оказывали умеренную поддержку армии, потому что, какое бы сильное отвращение ни вызывал у них их доморощенный деспот, гораздо больше они боялись и ненавидели деспотизм варварской и обращенной в прошлое России на их восточных границах.
Прямая опасность для Германии заключалась в том, что ее чванливый империализм мог вынудить Британию, Россию и Францию к совместному нападению на нее, к своего рода превентивной войне. Кайзер колебался между жесткой позицией по отношению к Британии и неуклюжими попытками умиротворить ее, пока его флот увеличивался в размерах и пока он готовился к войне против России и Франции. Когда в 1913 г. британское правительство предложило прекратить в двустороннем порядке военно-морское строительство на год, то последовал отказ.
Несчастьем кайзера стал его сын и наследник, который был даже большим Гогенцоллерном, большим империалистом и большим сторонником пангерманских идей, чем его отец.
Молодой кронпринц был лишь одним из представителей молодежи правящих классов Германии весной 1914 г. Все они пили из одной и той же чаши. Их профессора и преподаватели, их гла шатаи и лидеры, их матери и возлюбленные — все они готовили их к великому историческому шансу, который был уже близок. Они были исполнены будоражащего чувства неминуемой схватки, трубного зова грандиозных свершений, победы над всем человечеством за рубежом, триумфа над упрямыми рабочими у себя дома. Страна была напряжена и возбуждена, словно спортсмен перед выступлением. .
На протяжении всего периода вооруженного мира Германия была лидером и задавала тон для остальной Европы. Особо сильное влияние ее новые доктрины агрессивного империализма оказывали на сознание британцев, которые были плохо подготовлены к противостоянию мощному интеллектуальному давлению из-за границы.
Университеты Оксфорда и Кембриджа не справились с заданием модернизации образования высших классов из-за страхов и предрассудков, вызванных так называемым «конфликтом науки и религии» в представлении духовенства, которое контролировало эти университеты через попечительские советы. Народное же образование было изуродовано религиозными раздорами, исключительной скупостью муниципальных властей, стремлением работодателей использовать детский труд и индивидуалистическим нежеланием «заниматься образованием чужих детей».
Старая английская традиция, традиция прямых высказываний, законности, справедливости и, в некоторой степени, республиканской свободы, значительно поблекла в тяжелые времена наполеоновских войн. Романтизм, главным пропагандистом которого был великий романист сэр Вальтер Скотт, заразил воображение нации страстью к вычурному и живописному. «Мистер Бриггс», комический англичанин из «Панча» пятидесятых и шестидесятых годов XIX в., одетый в костюм шотландского горца и выслеживающий оленя, был типичным воплощением духа нового движения.
Извращенная этнология и искаженная история, старавшиеся убедить немцев, представляющих собой соединение славянских, кельтских и тевтонских элементов, что они являются совершенно особой и великой расой, были использованы и английскими писателями, которые начали превозносить новое этнологическое открытие — «англосаксов». Эта необыкновенная этническая смесь изображалась как кульминационное достижение человечества,
выдающийся результат объединенных усилий греческих и римских, египетских, ассирийских, еврейских, монгольских и тому подобных скромных предшественников этого венца белой расы. Бессмысленная легенда о германском превосходстве только усилила раздражение поляков в Познани и французов в Лотарингии. Еще более смехотворная легенда о превосходстве англосаксов не только усилила раздражение английским правлением в Ирландии, но и снизила уровень общения британцев с «покоренными» народами во всем мире. Ибо исчезновение уважения и культивирование идеи «превосходства» означает исчезновение законности и справедливости.
Новый британский империализм нашел своего поэта в лице мистера Киплинга, а практическую поддержку — среди ряда представителей финансовых и деловых кругов, путь которых к монополиям и эксплуатации освещался его блеском.
Все же империалистическое движение в Великобритании не имело ни той власти, ни того единства, которые это движение имело в Германии. Оно не было естественным продуктом какого-либо из трех объединенных, но разных народов Британии. Оно не было им присуще. Королева Виктория и ее наследники, Эдуард VII и Георг V, первая из-за своего пола, двое других по стати и темпераменту и все трое в силу их традиций, не были предрасположены носить «сияющие доспехи», потрясать «бронированными кулаками» и размахивать «славными мечами» по примеру Гогенцоллернов. У них хватало мудрости воздерживаться от какого-либо открытого вмешательства в формирование общественных представлений.
И это «британское» империалистическое движение с самого начала вызвало враждебность большого количества английских, уэльских, ирландских и шотландских писателей, которые отказывались признавать новую «британскую» национальность или принять теорию того, что они являются этакими «англосаксонскими» сверхчеловеками. Кроме того, многие крупные дельцы Британии, особенно в сфере морских перевозок, создали свои состояния на свободной торговле и поэтому относились к фискальным предложениям новых империалистов и к новым финансовым и торговым авантюристам, которые ассоциировались с ними, со вполне оправданной подозрительностью.
Быстрыми темпами продолжало развиваться народное образование, был достигнут прогресс в сфере общественных интересов и в более справедливом распределении богатства, находившегося прежде в руках немногих. Три народа Британии вплотную приблизились к справедливому и реалистическому урегулированию давних разногласий с Ирландией. К несчастью для них, мировая война застала их в самом разгаре этих усилий.

Как и Япония, Ирландия очень мало фигурировала в этом «Очерке истории» — и по той же причине: она представляла собой страну на отделенном острове, которая много получала, но мало возвращала, поэтому ее вклад в общечеловеческую драму пока что невелик.
Ее население представляет собой смесь очень разных этнических компонентов, основным из которых, вероятно, является смуглая «средиземноморская» ветвь, ненордическая и неарийская, подобно баскам, а также народу Португалии и юга Италии. Эта первоначальная основа была затоплена где-то в VI в. до н. э.— и мы не знаем, в какой степени,— волной кельтских народов. По крайней мере, степень ее воздействия была достаточной для укоренения здесь одного из кельтских языков — ирландского гэльского.
Между Ирландией, Шотландией, Уэльсом и Англией происходили постоянные миграции, вторжения и контрвторжения кельтских или подвергшихся кельтскому влиянию народов. Ирландия была обращена в христианство в V в. Позже восточное побережье было захвачено и заселено норманнами, но мы не знаем, насколько они повлияли на расовою характеристику.
Норманны и англичане приходили в 1169 г., во времена Генриха II, и позже. В современной Ирландии тевтонская линия, наверное, столь же сильна, как и кельтская, или даже сильнее. Поначалу Ирландия была варварской страной с родовым строем и немногочисленными очагами стабильности, в которых творческие склонности более древней расы находили отражение в художественной работе по металлу и цветных иллюстрациях к священным книгам. В XII в. произошло частичное завоевание Ирландии Английским королевством, и в разных частях страны появились редкие поселения норманнов и англичан. С самого начала обнаружились глубокие различия между национальными характерами ирландцев и англичан, которые усиливались непохожестью языков и стали еще более очевидными после протестантской Реформации. Англичане стали протестантами; ирландцы, по вполне естественной реакции, сплотились вокруг гонимой Католической церкви.
Английское правление в Ирландии с самого начала представляло собой то затухающую, то вновь разгорающуюся гражданскую войну из-за конфликта языков и различия в английских и ирландских законах, касавшихся землевладения и наследования. Мы не будем здесь рассказывать о восстаниях, расправах и покорении этого несчастного острова во времена Елизаветы и Якова I, однако при Якове появился новый повод для вражды — конфискация обширных территорий в Ольстере и их заселение пресвитерианскими шотландскими колонистами. Они образовали протестантскую общину, которая находилась в неизбежном постоянном конфликте с остальной — католической — частью Ирландии.
В политических конфликтах во времена Карла I и Республики, а также во времена Якова II, Вильгельма и Марии обе анг-
лийские противоборствующие стороны находили приверженцев и союзников в ирландских партиях. В Ирландии существует пословица: «Неудача Англии — удобный случай для Ирландии», поэтому гражданская война в Англии и казнь Страффорда явились удобным случаем для расправ над англичанами в Ирландии (1641). Позже Кромвель отомстил за эти расправы, не щадя никого, кто был вооружен, и эти жестокости до сих пор с особой злопамятностью поминают ирландские католики. С 1689 по 1691 г. Ирландию снова раздирала гражданская война. Яков II искал поддержки у ирландских католиков против Вильгельма III, и его сторонники потерпели жестокие поражения в битвах у Война (1690) и Огрима (1691 г.).
Затем последовало урегулирование, Лимерикский договор — противоречивое соглашение, в соответствии с которым английское правительство брало на себя обязательство терпимо относиться к католикам и тому подобное, однако не сдержало своих обещаний. Лимерик долго являлся основным пунктом в длинном списке обид, причиненных ирландцам. Сравнительно немногие англичане когда-либо слышали об этом договоре; в Ирландии же о нем помнят и по сей день.
Давайте теперь разберемся, насколько позволяет наш объем, в сходствах и различиях ситуации в Британии и Ирландии.
В Ирландии существовал парламент, но это был протестантский парламент, ограниченный и продажный даже в большей степени, чем современный ему британский парламент. В Дублине и его окрестностях существовала развитая цивилизация, а также довольно интенсивная научная и литературная деятельность на английском языке, сконцентрированная в протестантском университете Тринити-колледж. Это была Ирландия Свифта, Голдсмита, Беркли и Бойля. В своей сущности она являлась частью английской культуры. Ничего традиционно ирландского в ней не было. В то время католическая религия и ирландский язык были изгнанными и преследуемыми.
Именно из этой загнанной в безвестность Ирландии возникла Ирландия XX века. Ирландский парламент, ирландская литература, ее наука, вся ее культура естественным образом тяготели к Лондону, потому что они были неотъемлемой частью этого мира. Землевладельцы из тех, что побогаче, уезжали жить в Англию и отдавали своих детей в английские учебные заведения. Это означало постоянный отток богатств из Ирландии в Англию в виде прибылей, израсходованных или инвестированных за пределами страны. Прогресс в сфере средств сообщения постоянно усиливал эту тенденцию, ослаблял потенциал Дублина и совершенно обескровил Ирландию. Уния (1 января 1801 г.) стала отражением естественного слияния двух совершенно родственных систем —
англо-ирландского парламента и парламента британского, которые оба были олигархическими и политически продажными. Существовала активная оппозиция этой Унии не столько со стороны собственно ирландцев, сколько со стороны осевших в Ирландии протестантов, что привело в 1803 г. к неудавшемуся восстанию под предводительством Роберта Эммета. Дублин, бывший в середине XVIII в. высококультурным англо-ирландским городом, постепенно лишился своей интеллектуальной и политической жизни и был заселен ирландцами из внутренних районов страны. Его светская жизнь становилась все более официальной и сосредоточивалась вокруг вице-короля Ирландии; его интеллектуальная жизнь дышала на ладан и на некоторое время почти умерла.
Борьба английской «демократии» за развитие образования и политические права во многих отношениях отличалась от борьбы «простых людей» Ирландии. В Британии происходил интенсивный рост промышленного населения, протестантского или неверующего; конечно, там были сельскохозяйственные работники, но не было крестьян. Ирландия, не имевшая запасов угля, с менее плодородной почвой, землевладельцы которой жили в Англии, стала страной крестьян-арендаторов. Их сельское хозяйство все более сводилось к выращиванию картофеля и свиноводству. Люди вступали в брак и рожали детей; кроме потребления виски (если его можно было достать) и периодических драк, семейная жизнь была их единственным развлечением. Пугающие последствия не заставили себя долго ждать.
В 1845 г. имел место повсеместный недород картофеля и последовал страшный голод. Многие умерли, многие эмигрировали, в основном в Соединенные Штаты; начался поток эмиграции, в результате которого Ирландия на некоторое время превратилась в страну стариков и опустевших родовых гнезд.
История отношения Ирландии к Британии отражает крайнее недоверие к правящему классу Британской империи, но это не та история, которой должна стыдиться палата общин английского парламента. Ее члены неоднократно проявляли добрую волю. Британское законодательство относительно Ирландии в течение почти полстолетия было отражением серии неуклюжих попыток со стороны либеральной Англии удовлетворить требования ирландцев и нащупать почву для дружеских отношений. Это делалось вопреки постоянному противодействию консерваторов и ольстерских ирландцев.
Это отступление, посвященное истории Ирландии, подводит нас ко времени «инфекционного» империализма в Европе. Юнионистское правительство, сменившее правительство Гладстона, состояло в основном из представителей консерваторов и по своему
духу было более «империалистическим», чем все предыдущие правительства Великобритании. Британская политическая история последующих лет по большей части представляет собой конфликт между новым империализмом, с помощью которого воинственный «британский» национализм намеревался править империей, и присущими англичанам либерализмом и рассудительностью. Противники империалистов стремились трансформировать империю в конфедерацию свободных и добровольных союзников.
Естественно, что британским империалистам нужны были покорные ирландцы, и естественно, что английским либералам нужны были ирландцы свободные, принимающие участие в общих делах. В 1892 г. Гладстону удалось с большим трудом вернуться к власти и обеспечить большинство по вопросу ирландского самоуправления; в 1893 г. его билль о самоуправлении прошел палату общин, но был отвергнут палатой лордов.
Однако империалистическое правительство пришло к власти лишь в 1895 г. Партия, составлявшая его основу, называлась не империалистической, а «юнионистской» — странное название, если учесть, как упорно и энергично она стремилась уничтожить любую возможность превращения империи в содружество. Эти империалисты оставались у власти в течение десяти лет. Мы уже кратко упоминали о том, как они завоевали Южную Африку. Они потерпели поражение при попытке ввести таможенную систему по немецкому образцу. Пришедшее на смену либеральное правительство превратило завоеванные южноафриканские бурские республики в дружественных подданных посредством создания самоуправляемого доминиона Южная Африка. После чего оно занялось давно назревшей проблемой преодоления упорных империалистических настроений палаты лордов.
Для британской политики эта борьба имела фундаментальное значение. По одну сторону было либеральное большинство народа Великобритании, искренне заинтересованное в новом и более обнадеживающем подходе, с помощью которого враждебность ирландцев можно было бы постепенно сменить на дружественное отношение; по другую — сторонники британского империализма, исполненные решимости любой ценой и при любом исходе выборов, если возможно — законно, а если нет — незаконно, сохранить свой приоритет в управлении делами англичан, шотландцев, ирландцев и всех остальных народов империи.
По сути, это был все тот же многолетний внутренний конфликт английского общества, только назывался он по-другому. Это был все тот же конфликт между свободными и либерально мыслящими представителями простого народа и влиятельными «большими людьми», крупными авантюристами и властвующими особами. Конфликт подобного рода уже упоминался в нашем
рассказе о борьбе Америки за независимость. Как и Америка, Ирландия была просто полем битвы. В Индии, в Ирландии, в Англии правящие круги и их приспешники-авантюристы были единомышленниками, но у народа Ирландии, в силу религиозных различий, практически не было чувства солидарности с народом Англии. Правда, такой ирландский политик, как Редмонд, на некоторое время преодолел эту национальную узость и великодушно откликнулся на добрые намерения англичан.
В 1911 г. в Ольстере были организованы отряды добровольцев, в страну контрабандно поставлялось оружие, а сэр Эдвард Карсон, вместе с подающим надежды адвокатом по имени Ф.-Э. Смит, одетые в полувоенном стиле, разъезжали по Ольстеру, производя смотр этих добровольцев и произнося зажигательные речи. Оружие для предполагаемых повстанцев приходило из Германии, и в высказываниях некоторых сподвижников Карсона содержались намеки на поддержку со стороны «великого монарха-протестанта». В отличие от Ольстера, остальная часть Ирландии была воплощением порядка и благопристойности, доверившись своему выдающемуся лидеру Редмонду и добрым намерениям трех британских народов.
Но если вспомнить историю этого несчастного острова, то раздававшиеся в Ирландии призывы к гражданской войне не будут казаться чем-то из ряда вон выходящим. Значимость этим призывам в тогдашней исторической ситуации придавали та неистовая поддержка, которую они встретили среди английского военного сословия и правящих классов, а также та безнаказанность и вседозволенность, с которыми действовали сэр Эдвард Карсон и его соратники.
Естественным результатом всей этой деструктивной деятельности высших слоев общества стала тревога в основной части Ирландии, и без того далеко не по-дружески настроенной по отношению к Англии; эта Ирландия тоже приступила к организации «национальных добровольцев» и контрабандному ввозу оружия. Военные власти проявили гораздо большее рвение в борьбе с нелегальным ввозом оружия в Ирландию, чем с его нелегальным ввозом в Ольстер, ив 1914г. попытка ввезти оружие в Хоут, возле Дублина, привела к стычкам и кровопролитию на дублинских улицах. Британские острова были на грани гражданской войны.
Такова вкратце история империалистического революционного движения в Великобритании накануне мировой войны. Ибо движение сэра Эдварда Карсона и его сподвижников было, несомненно, революционным. Оно представляло собой откровенную попытку (используя ирландский конфликт как отправную точку) отбросить парламентский способ правления вместе с вымученными и несовершенными свободами британского на-
рода и, при поддержке армии, установить правление прусского образца. Это была реакционная попытка нескольких десятков тысяч людей затормозить движение всего мира в сторону демократической законности и социальной справедливости, попытка, родственная по духу новому империализму германских юнкеров и богачей, среди которых она встретила горячую поддержку. Но в одном очень важном аспекте британский и германский империализм отличались друг от друга.
В Германии средоточием империализма являлся монарший двор; его самым шумным и известным сторонником был наследник престола. В Великобритании же король держался в стороне. Ни единым публичным актом король Георг V не проявил даже малейшего одобрения этого нового движения; и поведение принца Уэльского, его сына и наследника, было столь же безупречным.
В августе 1914 г. на мир обрушился ураган Великой войны. В сентябре сэр Эдвард Карсон протестовал против занесения закона о самоуправлении в свод законов. Вступление этого закона в силу было отсрочено до окончания войны. В тот же самый день мистер Джон Редмонд, лидер ирландского большинства и истинный представитель Ирландии, призвал ее народ взять на себя равную долю военного бремени и военных расходов.
Некоторое время Ирландия добросовестно и эффективно играла свою роль в войне бок о бок с Англией, пока в 1915 г. на смену либеральному правительству не пришло коалиционное, в котором, из-за моральной слабости премьер-министра Асквита, этот самый сэр Эдвард Карсон занял должность главного правительственного обвинителя (с жалованьем 7000 фунтов стерлингов и гонорарами), а его преемником на этом посту должен был вскоре стать его помощник по подстрекательству к ольстерскому мятежу, сэр Ф.-Э. Смит.
Никогда прежде дружественному народу не наносилось большее оскорбление. Процесс примирения, начатый Гладстоном в 1886 г. и почти завершенный в 1914 г., был сорван полностью и окончательно. Весной 1916 г. против этого нового правительства в Дублине вспыхнуло неудавшееся восстание. Его зачинщики, многие из них еще просто мальчишки, были расстреляны. Эта преднамеренная и ненужная жестокость, резко контрастировавшая с отношением властей к лидерам ольстерских мятежников, всколыхнула всю Ирландию как акт вопиющей несправедливости. Предатель, сэр Роджер Кейсмент, получивший рыцарский титул за прежние заслуги перед империей, который искал помощи для ирландских восставших в Германии, был отдан под суд и казнен — вполне заслуженно; однако его обвинителем выступал Ф.Э. Смит, подстрекатель ольстерского мятежа — поистине шокирующее совпадение!
Дублинское восстание не получило широкой общеирландской поддержки, однако после его подавления стремление ирландцев к созданию независимой республики быстро выросло до огромных масштабов. Этому сильнейшему эмоциональному порыву противостояли более умеренные идеи таких ирландских политиков, как сэр Хорас Планкетт, которому будущая Ирландия представлялась доминионом, «коронованной республикой», то есть частью империи, которая располагала бы равными правами с Канадой и Австралией.
Наш анализ современного империализма в Германии и Британии выявил определенные силы, общие для этих двух стран, и мы вскоре увидим, как эти же самые силы действовали — в разной степени и в разных облачениях — в других крупных обществах того времени, к обзору которых мы сейчас приступим.
Этот новый империализм не был синтезирующим и объединяющим мир движением, наподобие прежнего империализма. По своей сути он был страдающим манией величия национализмом, агрессивность которого была порождена богатством. Своих наиболее ярых сторонников он находил в военной и чиновничьей кастах, а также в кругах промышленников, финансистов и скоробогачей, т. е. в большом бизнесе. Главными его критиками были образованные представители неимущих слоев, а его основными противниками — крестьянство и трудовые массы. Он солидаризировался с монархией там, где она существовала, но этот новый империализм — не обязательно монархическое движение.
Французский империализм периода вооруженного мира в Европе был, конечно же, гораздо менее самоуверенным по сравнению с германским. Он ассоциировал себя скорее с «национализмом», чем «империализмом», и стремился, взывая к патриотическим чувствам, помешать деятельности тех социалистов и рационалистов, которые хотели найти контакт с либеральными элементами германского общества. Он мечтал о Реванше, об «ответном матче» с Пруссией. Но озабоченность этими вопросами не мешала ему ввязываться в авантюры, связанные с аннексиями и эксплуатацией ресурсов на Дальнем Востоке и в Африке, что чуть было не закончилось войной с Британией после столкновения у Фашоды (1898 г.). Кроме того, французских империалистов никогда не покидала мечта о приобретении новых владений в Сирии.
Италия тоже заразилась империалистической лихорадкой. Поражение в битве при Адуа на некоторое время остудило ее пыл; но в 1911 г. она снова взялась за свое, затеяв войну с Турцией
и аннексировав Триполи. Итальянские империалисты хотели, чтобы их соотечественники забыли о Мадзини и помнили лишь о Юлие Цезаре, ибо кто же, как не они, были наследниками Римской империи?!
Империализм проявился и на Балканах. Небольшие страны, всего лишь около столетия назад скинувшие турецкое иго, стали проявлять воинственные устремления; болгарский король принял титул царя, став новейшим из псевдоцезарей, а в витринах афинских магазинов любопытствующие могли видеть карты, воплощавшие мечту о великой греческой империи в Европе и Азии.
В 1912 г. три страны — Сербия, Болгария и Греция — напали на Турцию, ослабленную к тому времени войной с Италией, и изгнали ее из всех европейских владений, кроме территории между Адрианополем (Эдирне) и Константинополем. На следующий год эти три страны поссорились между собой из-за дележа добычи. В игру вступила Румыния и помогла сокрушить Болгарию. Турки возвратили себе Адрианополь. Более крупные империалисты — Австрия, Россия и Италия — следили за этим конфликтом и друг за другом...
В то время как весь мир к западу от России изменялся очень быстро, сама она в течение XIX в. изменялась крайне медленно. В конце этого столетия, как и в его начале, она все еще представляла собой великую монархию в стиле позднего XVII столетия, основанием которой было варварство; она все еще находилась на той стадии, когда дворцовые интриганы и императорские фавориты могли осуществлять контроль над ее международными отношениями.
Она провела через всю Сибирь длинную железную дорогу, в конце которой ее ожидала катастрофа русско-японской войны. Она использовала современные методы войны и новые виды вооружений лишь в той степени, в какой позволяли ее слаборазвитая промышленность и ограниченное количество достаточно образованных людей. Такие писатели, как Достоевский, создали нечто вроде мистического империализма, основывавшегося на идее Святой России и ее миссии. Эта идея была окрашена расовыми предрассудками и антисемитскими настроениями; однако, как показали последующие события, она не смогла глубоко проникнуть в сознание масс россиян.
Жизнь неграмотных крестьян была проникнута размытой и очень упрощенной формой христианства, смешанной со множеством суеверий. Эта жизнь походила на жизнь крестьян во Фран-
ции и Германии в дореформаторскую эпоху. Русский мужик должен был преклоняться перед своим царем, боготворить его и с преданностью служить знатным людям; в 1913 г. реакционные английские литераторы все еще восхваляли эту его простую и беспрекословную преданность.
Однако, как и в Западной Европе во времена крестьянских восстаний, это почитание монархии сочеталось с представлением о том, что монарх и дворянин должны быть добрыми и великодушными; так что эта примитивная преданность, при определенных неблагоприятных для монархии обстоятельствах, могла превратиться в безжалостную нетерпимость, с которой сжигались дворцы во время Жакерии и которая привела к теократии в Мюнстере. Когда простые люди в России были чем-то разгневаны, в их среде находилось явно недостаточное количество образованных людей, влияние которых могло бы смягчить взрыв ярости. У высших классов было столь же мало сочувствия к классам низшим, как и у животных одного вида по отношению к другому. Эти российские массы на три столетия отставали от националистического империализма германского образца.
И еще в одном аспекте Россия отличалась от современных ей западноевропейских стран и уподоблялась их средневековому периоду. Это различие заключалась в том, что российские университеты были прибежищем многих очень бедных студентов, не принимавших бюрократической деспотии и ненавидевших ее. Накануне 1917г. важность совпадения этих двух факторов революции — взрывоопасного недовольства и широкого распространения идей свободы — не была понята европейскими политиками и общественными деятелями; очень немногие догадывались, что в России более, чем в любой другой стране, сложились предпосылки для фундаментальной революции.
Когда от этих европейских великих держав, с доставшимися им «по наследству» от великих монархий министерствами иностранных дел и методами ведения национальной политики, мы обращаемся к Соединенным Штатам, которые полностью порвали с системой великих держав в 1776 г., мы обнаруживаем интереснейшее отличие в проявлении тех сил, которые в Европе привели к возникновению экспансивного империализма.
Для Америки, как и для Европы, механическая революция сузила мир до размеров путешествия в несколько дней. Соединенные Штаты, как и великие державы, имели финансовые и торговые интересы во всем мире; крупному индустриальному общест-
ву требовались заморские рынки; тот же кризис веры, который потряс основы моральной солидарности в Европе, произошел и в Америке. Ее люди были столь же патриотически и воинственно настроены, как и другие народы. Почему же тогда Соединенные Штаты не копили вооружения и не проводили агрессивной политики? Почему звездно-полосатый флаг не развевался над Мехико и почему под этим флагом в Китае не была создана колониальная система по типу британской в Индии?
Именно американцы открыли Японию остальному миру. После чего без малейших возражений они дали этой стране возможность европеизироваться и превращаться в мощное и устрашающее государство. Уже одно это заставило бы Макиавелли, отца современной международной политики, перевернуться в гробу.
Более того, по некоему странному стечению обстоятельств у Америки, в лице президента Теодора Рузвельта (1901—1909), был свой лидер — столь же беспокойный и энергичный, как и немецкий кайзер, так же настроенный на великие свершения, такой же экстравагантный и красноречивый, смелый человек со способностями к мировой политике и понимающий необходимость вооружения. Казалось бы, самый подходящий человек для того, чтобы вовлечь свою страну в потасовки из-за заморских владений.
По-видимому, не существует никакого другого объяснения этой общей сдержанности и отстраненности Соединенных Штатов, кроме того, что их общественные институты и традиции фундаментально отличаются от европейских.
Во-первых, правительство Соединенных Штатов не имеет ни министерства иностранных дел и дипломатического корпуса европейского образца, ни группы «экспертов», которые поддерживали бы традицию агрессивной политики. У президента — большие полномочия, но они ограничены полномочиями конгресса, непосредственно избираемого народом. Каждый договор с иностранным государством должен сначала получить одобрение конгресса. Поэтому международные отношения страны находятся под открытым и публичным контролем. При такой системе тайные соглашения невозможны, и поэтому иностранные державы жалуются на трудности в нахождении «взаимопонимания» с Соединенными Штатами — пример, достойный подражания! Таким образом, само политическое строение Соединенных Штатов исключает возможность проведения международной политики, подобной той, которая так долго держала Европу в постоянном страхе войны.
Во-вторых, в Соединенных Штатах не существовало и не существует ни традиции, как это можно назвать, неассимилируемых владений, ни организации, которая занималась бы этим вопросом. Не может быть колоний Короны там, где нет Короны. Распространяясь по американскому континенту, Соединенные
Штаты разработали совершенно особый метод обхождения с новыми территориями, великолепно приспособленный для незаселенных пространств, но очень неудобный, если применять его слишком вольно к территориям, на которых уже проживает чужеродное население. Этот метод основывался на идее о том, что в системе Соединенных Штатов не может быть постоянно угнетаемых народов.
Последними территориями, получившими в 1912 г. статус штатов, стали Аризона и Нью-Мексико. Скованные холодом дикие просторы Аляски, купленной у России, оставались политически неразвитыми лишь потому, что для превращения в штат там не было достаточного количества населения.
Поскольку новые владения Германии и Великобритании в Тихоокеанском регионе угрожали лишить флот Соединенных Штатов его тихоокеанских угольных баз, были аннексированы часть островов Самоа (1900 г.) и Гавайские острова (1898 г.). Здесь Соединенным Штатам впервые пришлось иметь дело с покоренным населением. Однако ввиду отсутствия какого-либо класса, сравнимого с англо-индийскими чиновниками, контролирующими общественное мнение Британии, американская процедура следовала территориальному методу. Было сделано все, чтобы поднять образовательный уровень жителей Гавайских островов до общеамериканского, а местное территориальное законодательство было организовано так, чтобы эти смуглые островитяне в будущем неизбежно стали полноправными гражданами Соединенных Штатов.
В соответствии с идеей общей американской безопасности, Соединенные Штаты в 1898 г. вмешались в дела Кубы, многие годы находившейся в состоянии хронического мятежа против Испании. Непродолжительная война окончилась приобретением Кубы, Пуэрто-Рико и Филиппинских островов. Сейчас Куба — независимая и суверенная республика. Пуэрто-Рико и Филиппины получили особый тип управления, при котором нижняя палата парламента избирается народом, а верхняя состоит из депутатов, которые первоначально будут назначаться конгрессом Соединенных Штатов. Как Пуэрто-Рико, так и Филиппины вряд ли когда-нибудь станут штатами Союза. Скорее всего, они станут независимыми государствами, которые будут находиться в некоем тесном альянсе как с англоязычной, так и с Латинской Америкой.
Как Куба, так и Пуэрто-Рико приветствовали американское вмешательство в свои дела, однако на Филиппинах прозвучало требование полной и немедленной свободы сразу после войны с испанцами, сопровождавшееся значительным сопротивлением американской военной администрации. Именно в этом случае Соединенные Штаты вплотную приблизились к империализму великодержавного типа, и именно здесь их деятельность вызыва-
ет наибольшие сомнения. В Соединенных Штатах были отмечены многочисленные проявления симпатии к непокорным.
Этот подход совершенно отличается от методов британского или французского министерства иностранных дел или чиновников колониальной администрации. Но он не так уже сильно отличается от того настроя, который содействовал созданию республик Канады, Южной Африки и Австралии, а также трех законопроектов о самоуправлении Ирландии. Он соответствует более старой и характерной английской традиции, из которой берет свое начало Декларация независимости. Он безоговорочно отвергает отвратительную идею «покоренных народов».
Здесь мы не будем рассматривать политические хитросплетения, сопровождавшие сооружение Панамского канала, ибо это не добавит ничего нового к рассматриваемому нами вопросу американских методов в мировой политике. История Панамы — это чисто американская история. Но совершенно очевидно, что характер отношений Соединенных Штатов с остальным миром был столь же новым и небывалым, как и их внутренняя политическая структура.
Мы уделили некоторое внимание состоянию умов в Европе и Америке по вопросу международных отношений в годы, непосредственно предшествовавшие мировой трагедии 1914 г., по той причине, что любая большая война является неизбежным следствием умонастроений определенного исторического периода. И это начинает понимать все большее количество людей. Все, .что делают люди и нации, является выходом инстинктивных побуждений, реагирующих на те идеи, которые через разговоры, книги, газеты и школьных учителей попадают в сознание людей.
Физические нужды, эпидемии, изменения климата и подобные явления внешнего порядка могут отклонить и исказить ход человеческой истории, но ее движущей силой является мысль. По своей сути история человечества представляет собой историю идей. Физические и психические различия между современным человеком и кроманьонцем весьма невелики; основное различие между ними заключается в том умственном багаже, который мы приобрели за разделяющие нас пять или шесть сотен поколений.
Мы находимся еще слишком близко к событиям мировой войны, чтобы претендовать в этом «Очерке» на вынесение ей исторического приговора, но мы все-таки можем рискнуть предположить, что, когда улягутся страсти конфликта, Германию больше других будут обвинять в том, что он произошел, и ее будут обвинять
не потому, что она сильно отличалась морально и интеллектуально от своих соседей, а потому, что общая болезнь — империализм — проявилась у нее в наиболее законченной и агрессивной форме.
Ни один уважающий себя историк, какими бы поверхностными и рассчитанными на публику ни были его цели, не сможет принять легенду, порожденную бедствиями войны, согласно которой немец — это такой человек, который более жесток и более отвратителен, чем другие люди. Все великие державы Европы накануне 1914 г. пребывали в состоянии агрессивного национализма и постепенно скатывались к войне; Германия просто шла во главе этого всеобщего движения. Она первой свалилась в пропасть и упала глубже других. Она превратилась в ужасающий пример, на который громко жаловались ее лишь немногим менее грешные соседи.
Долгое время Германия и Австрия стремились к расширению немецкого влияния в восточном направлении через Малую Азию и дальше на Восток. Эта германская идея кристаллизовалась во фразе «Берлин до Багдада». Германским замыслам противостояли планы России, которая стремилась к расширению славянского господства до Константинополя и через Сербию — до Адриатики. Направления этих амбиций перекрещивались и были взаимоисключающими. Лихорадочное состояние дел на Балканах было в основном результатом интриг и пропагандистских усилий Германии и России. Турция обратилась за помощью к Германии, Сербия — к России. Румыния и Италия, обе латинские по своим традициям и обе номинально союзницы Германии, преследовали более отдаленные и скрытые общие цели.
В 1914 г. казалось, что все складывается благоприятно для двух центральных держав. После 1906 г. Россия восстанавливала свои силы, но очень медленно. Франция погрязла в финансовых скандалах. Громкое мартовское убийство М. Кальмета, главного редактора «Фигаро», женой М. Кайо, министра финансов, стало кульминацией этих скандалов.
Британия (в чем была уверена вся Германия) была на грани гражданской войны в Ирландии. И иностранцы и англичане делали неоднократные попытки получить какое-либо четкое официальное заявление о британских намерениях в случае, если Германия и Австрия нападут на Францию и Россию; однако британский министр иностранных дел, сэр Эдвард Грей, занимал крайне двусмысленную позицию вплоть до того самого дня, когда Британия вступила в войну. В результате на континенте распространилось мнение, что Британия воевать не будет или же будет оттягивать вступление в войну, и это поощряло Германию продолжать угрожать Франции.
Ход событий был ускорен 28 июня убийством эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника австро-венгерского престола, во время его официального визита в Сараево, столицу Боснии. Это стало очень своевременным предлогом отправить армии
в поход. «Сейчас или никогда»,— заявил германский император. Сербию обвинили в подстрекательстве к убийству, и, несмотря на тот факт, что австрийские комиссары сообщали об отсутствии улик, подтверждающих причастность сербского правительства, правительство Австро-Венгрии решило превратить этот конфликт в войну. 23 июля Австрия предъявила Сербии ультиматум и, игнорируя уступчивость Сербии и попытки сэра Эдварда Грея, британского министра иностранных дел, созвать конференцию великих держав, 26 июля объявила Сербии войну.
Россия приступила к мобилизации своих армий 30 июля, а 1 августа Германия объявила ей войну. На следующий день немецкие войска пересекли границу Франции, а через Люксембург и Бельгию начался большой фланговый маневр. Сначала на запад устремились разведчики и передовые отряды. Затем на запад отправилось огромное количество автомобилей, набитых солдатами.
Несоразмерно большой шум был поднят по поводу отдельных жестокостей в Бельгии — несоразмерно большой, конечно же, по сравнению с действительно фундаментальной жестокостью, содеянной в августе 1914 г.,— самим вторжением в Бельгию. Раз оно произошло, то спорадическая стрельба и грабежи, уничтожение собственности, разграбление гостиниц, продовольственных и винных магазинов, сопровождавшееся изнасилованиями и поджогами, были вполне естественными следствиями.
Только очень простодушные люди верят, что армия в полевых условиях может сохранять такой же высокий уровень честности, приличия и справедливости, как и стабильное общество в обычных, «домашних» условиях. К тому же в прусской армии были еще живы традиции Тридцатилетней войны. В союзнических странах, воевавших против Германии, принято было расценивать эти мерзости и кровопролития, учиненные германскими войсками за несколько месяцев их пребывания в Бельгии, как нечто ранее никогда не случавшееся и объяснимое присущей одним только немцам особой злобностью характера.
Их прозвали «гуннами». Но преступления немцев в Бельгии вообще нельзя сравнивать с тем систематическим опустошением, которое производили эти кочевники, предложившие однажды уничтожить все население Китая и превратить его земли в пастбище. Многие из этих преступлений представляли собой пьяную жестокость мужчин, которым впервые в жизни было позволено свободно распоряжаться смертоносным оружием; многие были совершены в припадке истерики людьми, которые были потрясены собственными деяниями и смертельно боялись отмщения со стороны народа, чью страну они подвергли надругательству, и многие были совершены по принуждению и под воздействием теории, гласившей, что во время войны люди должны проявлять жестокость, а население лучше всего подчинять с помощью страха. Простых немцев, которым свойственна покорность, обработали
перед войной таким способом, что эти жестокости просто должны были произойти. Любой народ, который, подобно немцам, заранее готовили бы к войне, а затем отправили на нее, вел бы себя примерно так же.
В ночь на 4 августа, когда почти вся Европа, все еще находясь под воздействием расслабляющей инерции пятидесяти лет мира, привычно вкушая плоды ставших всеобщим достоянием изобилия, дешевизны и свободы, подумывала о летних отпусках, маленькая бельгийская деревня Визе была охвачена огнем, а ошеломленных местных жителей выводили на улицу и расстреливали за то, что кто-то якобы выстрелил в захватчиков. Это было началом конца эпохи комфорта, уверенности, благородного и пристойного поведения в Европе.
Как только стало ясно, что Бельгии не избежать вторжения, Великобритания отбросила сомнения и (в одиннадцать вечера 4 августа) объявила войну Германии. На следующий день у устья Темзы крейсер «Амфион» перехватил и потопил немецкий минный заградитель — это было первое столкновение (на суше или на море) британцев и немцев под своими национальными флагами...
Вся Европа долго помнила странную атмосферу тех богатых на события солнечных августовских дней, когда подошел к концу период вооруженного мира. Почти полстолетия Западный мир казался спокойным и безопасным. Лишь немногие пожилые люди во Франции имели практический опыт войны. Газеты говорили о мировой катастрофе, однако эти слова мало что значили для тех, кому мир всегда представлялся безопасным и кто в ином виде представить его не мог.
В Британии особенно жизнь в течение нескольких недель продолжалась как ни в чем не бывало, правда при этом чувствовалась некоторая напряженность. Это было похоже на то, как если бы человек занимался своими обычными делами, еще не зная, что он заразился смертельной болезнью, которая изменит привычный ход его жизни. Те, кто был в отпуске, не прерывали его; магазины успокаивали своих клиентов вывесками «Работаем как обычно».
Свежие газеты вызывали возбужденные разговоры, но это были разговоры зрителей, которые не чувствовали непосредственного участия в катастрофе, которой вскоре суждено было коснуться каждого.
8
А теперь мы очень кратко рассмотрим основные этапы начавшейся таким образом мировой войны. Спланированная Германией, она началась стремительным наступлением, целью кото-
рого было «нокаутировать» Францию, пока Россия будет собирать свои силы на востоке. Некоторое время все шло, как и было задумано. В современных условиях военная наука неизбежно отстает от жизни, потому что военные как класс лишены воображения и существует множество изобретений, способных изменить текущую тактическую и стратегическую практику, которые были отвергнуты косным военным умом.
Немецкий план разрабатывался в течение нескольких лет, и это был уже устаревший план. С самого начала он был явно обречен на неудачу при правильном использовании полевых укреплений, колючей проволоки и пулеметов; однако французы были далеко не так развиты в своей военной науке, как немцы, и опирались на методы открытых боевых действий, которые устарели по меньшей мере на четырнадцать лет. У них не было достаточного количества колючей проволоки и пулеметов; кроме того, существовало глупое заблуждение, это французы не умеют хорошо воевать в окопах.
Бельгийскую границу прикрывала крепость Льеж, устаревшая лет на десять-двенадцать, многие форты которой имели вооружения, изготовленные и поставленные германскими подрядчиками; а французская северо-восточная граница была оснащена очень плохо. Выпускавшая вооружения немецкая фирма Крупна, естественно, обеспечила для устранения этих преград орудия особо крупного калибра, стрелявшие фугасными снарядами. И все эти защитные сооружения оказались просто-напросто ловушками для их гарнизонов.
Французы предприняли неудачную попытку наступления в Южных Арденнах. Сметая все на своем пути, германские войска обошли французский левый фланг; последний форт в Льеже пал 16 августа, Брюссель был захвачен 20 августа, а прибывшая в Бельгию небольшая британская армия численностью около семидесяти тысяч человек подверглась под Монсом атаке превосходящих сил противника и вынуждена была отступить, несмотря на очень эффективную тактику ружейного огня, которой она научилась в ходе Бурских войн. Небольшой британский контингент был оттеснен в южном направлении, и германский правый фланг устремился на юг, оставляя Париж к западу от себя и заходя в тыл дезорганизованной французской армии.
Германское верховное командование было на этом этапе настолько уверено в уже достигнутой победе, что к концу августа оно начало переброску немецких войск на Восточный фронт, где русские войска сеяли панику в Восточной Пруссии. И как раз в этот момент последовало контрнаступление союзников. Неожиданно на левом фланге французов появилась новая армия, усиленная понесшей потери, но пополненной британской армией, все еще способной сыграть достойную роль в этом контрударе. Правый фланг немцев был опрокинут и смят, в результате чего они отступили от Марны до Эны (Марнское сражение, 6—10 сентября).
Немецкие войска были бы оттеснены еще дальше, если бы не их умение окапываться, что они и сделали, отойдя к реке Эна. У союзников же пока не было ни тяжелых орудий, ни фугасных снарядов, ни танков для прорыва этих полевых укреплений.
Сражение на Марне сорвало первоначальный немецкий план. На некоторое время Франция была спасена. Но немцы не были разбиты; они все еще обладали наступательным превосходством в приемах ведения войны и вооружениях. Их страх перед русскими на востоке был уменьшен сокрушительным поражением последних под Танненбергом.
Следующим шагом немцев была прямолинейная и не столь хорошо спланированная кампания по обходу левого фланга союзных армий и захвату портов, чтобы отрезать Францию от поставок из Британии. Обе армии устремились на запад к побережью, стараясь обогнать друг друга. Затем германские войска, обладая большим преимуществом в артиллерии и снаряжении, нанесли удар по находившимся в районе Ипра британским войскам. Им почти удалось прорвать оборону, но британцы остановили их.
Война на Западном фронте превратилась в позиционную окопную войну. Ни одна из сторон не обладала ни навыками, ни оснащением, необходимыми для прорыва полевых укреплений и проволочных заграждений. Поэтому обе они вынуждены были обратиться за советом к научным работникам, изобретателям и другим гражданским особам, чтобы те помогли им преодолеть эти трудности. К тому времени основная проблема окопной войны уже была решена; в Англии, например, уже существовал образец танка, который обеспечил бы союзникам быструю и легкую победу еще до 1916 г., но, к сожалению, ум профессионального военного был умом косным и лишенным воображения; человек с высокими интеллектуальными данными никогда добровольно не связал бы свою судьбу с этой профессией.
Немцы, однако, ввели некоторые новшества. В феврале 1915г. они произвели на свет довольно бесполезное изобретение — огнемет, обладатель которого пребывал в постоянной опасности сгореть заживо; а в апреле, в самом начале второго крупного наступления на британцев (второе сражение у Ипра, с 22 апреля по 24 мая), они применили облако ядовитого газа. Этот жуткий прием был использован против алжирских и канадских подразделений, он причинил оборонявшимся огромные физические страдания, однако прорвать оборону не помог. На некоторое время химики обрели для союзников важность большую, чем солдаты, и через шесть недель оборонявшиеся войска уже владели методами защиты и необходимым оснащением.
В течение полутора лет, вплоть до июля 1916 г., Западный фронт пребывал в состоянии напряженного равновесия. С обеих
сторон предпринимались попытки массированного наступления, заканчивавшиеся неудачами и огромными потерями. Французы пытались (дорогой для себя ценой) наступать под Аррасом и в Шампани в 1915 г., а британцы — под Лоосом в районе Ланса.
От Швейцарии до Северного моря протянулись две непрерывные линии траншей, иногда на расстоянии километров друг от друга, иногда — на расстоянии нескольких метров (например, в Аррасе). За линиями этих траншей миллионы людей неустанно трудились, совершали рейды на территорию противника и готовились к кровопролитным и обреченным на неудачу наступлениям. В любую из предыдущих эпох эти огромные скопления людей давно поразила бы какая-нибудь эпидемия, но здесь опять на помощь пришла современная наука, изменившая условия ведения войны. Правда, некоторые новые болезни все-таки появились, например окопная болезнь, вызванная длительным стоянием в холодной воде, новые формы дизентерии и т. п., однако ни одна из этих болезней не развилась до такой степени, чтобы сделать противников небоеспособными.
В течение всей первой половины 1916 г. германские войска наносили яростные удары по французским позициям в районе Вердена. Немцы понесли огромные потери и были остановлены после того, как вклинились на французские позиции на несколько миль. Французские потери были столь же значительными, если не большими. «Они не пройдут»,— говорила и пела французская пехота — и сдержала свое слово.
Восточно-германский фронт был более растянутым и не таким тщательно укрепленным, как Западный. Некоторое время русские армии продолжали попытки продвинуться в западном направлении, несмотря на катастрофу под Танненбергом. Они отвоевали у австрийцев почти всю Галицию, 2 сентября 1914 г. захватили Львов, а 22 марта 1915 г.— крупную крепость Перемышль.
Но немцы, после того как им не удалось прорвать Западный фронт союзников и после неудачного союзнического наступления, которое проводилось без соответствующего материального обеспечения, обрушились на Россию и нанесли ей серию тяжелых ударов сначала на южном, а потом на северном участках Русского фронта; при этом впервые была массированно использована артиллерия. 3 июля Перемышль был сдан, а оборонительные линии русских откатились до самого Вильно, который был взят немцами 18 сентября.
В мае 1915 г. к союзникам присоединилась Италия и объявила войну Австрии. (Лишь годом позже она объявила войну Германии.) Она перешла свою восточную границу в направлении Гориции (которая пала летом 1916 г.), однако ее вступление в войну принесло в то время мало пользы как России, так и двум
западным державам. Она просто установила новую линию окопной войны среди высоких гор на своей живописной северо-восточной границе.
В то время как основные фронты главных участников боевых действий пребывали в изнурительном тупиковом положении, обе стороны осуществляли попытки обходных ударов по своим противникам за линией фронта.
Немцы осуществили серию воздушных налетов на Париж и восточную часть Англии сначала с помощью цеппелинов, а затем — аэропланов. По всей видимости, целью этих налетов были склады боеприпасов, заводы и подобные важные в военном отношении объекты, но в основном бомбы беспорядочно падали на безлюдные места.
Поначалу во время этих налетов использовались не очень эффективные бомбы, однако позже размеры и качество этих средств поражения значительно возросли; погибало большое количество людей, и причинялся значительный ущерб. Англичане были до предела возмущены этими варварскими актами. И хотя цеппелины были у немцев уже в течение нескольких лет, никто из представителей власти в Великобритании не побеспокоился о надлежащих методах борьбы с ними, и только в конце 1916 г. в игру вступило достаточное количество зенитных орудий, а сами дирижабли стали подвергаться систематическим атакам аэропланов.
Затем последовала серия катастроф цеппелинов, и после весны 1917 г. их использование (кроме морской разведки) постепенно сошло на нет, а их место в качестве средств воздушных налетов заняли большие аэропланы. После лета 1917 г. появления этих машин над Лондоном и на востоке Англии стали систематическими.
Всю зиму 1917—1918 гг. каждую лунную ночь Лондон видел ставшую уже привычной картину: вспышки предупредительных ракет, пронзительные свистки, которыми полиция предупреждала об опасности, быстро пустеющие улицы, отдаленный гул десятков и сотен зенитных орудий, постепенно перерастающий в оглушительный грохот, шипение летящей шрапнели, а в конце, если каким-либо самолетам удавалось прорваться через заградительный огонь,— глухой тяжелый грохот разрывающихся бомб. А вскоре после этого, сквозь диминуэндо зенитного огня, слышался стремительно приближающийся звук сирен пожарных машин и машин скорой помощи... Эти события принесли войну в дом каждого жителя Лондона.
Нанося моральный урон гражданскому населению своего противника такими воздушными налетами, немцы старались также дезорганизовать заморскую торговлю Британии всеми доступными им методами. К началу войны у них было много рассредоточенных по всему миру эсминцев-«убийц» торговых судов, а также эскадра мощных современных крейсеров в Тихом океане: «Шарнхорст», «Гнейзенау», «Лейпциг», «Нюрнберг» и «Дрезден». Некоторые из выполнявших самостоятельные задачи крейсеров, в ча-
стности «Эмден», успели причинить значительный ущерб коммерческому судоходству, прежде чем их выследили и потопили, а основная эскадра перехватила слабое британское соединение у берегов Чили и 1 ноября 1914 г. потопила «Гуд Хоуп» и «Монмут». Через месяц эти германские корабли сами подверглись атаке британцев, и все (кроме «Дрездена») были потоплены адмиралом Стерди в сражении у Фолклендских островов. После этого союзники получили безраздельное господство над всем морским пространством, и это господство не смогло поколебать даже великое Ютландское морское сражение (31 мая — 1 июня 1916 г.).
Немцы все больше и больше сосредоточивали свое внимание на использовании подводных лодок. В начале войны их подлодки добились значительных успехов. За один день, 22 сентября 1914 г., они потопили три мощных крейсера — «Абукир», «Хог» и «Кресси» — вместе с 1473 членами их экипажей. В течение всей войны немецкие подводные лодки постоянно наносили ущерб британскому судоходству; сначала они задерживали и осматривали пассажирские и торговые суда, но вскоре отказались от этой практики из-за боязни попасть в ловушку и с весны 1915 г. стали топить корабли без предупреждения.
В мае 1915 г. они безо всякого предупреждения потопили большой пассажирский лайнер «Лузитания», в результате чего погибло много американских граждан. Это озлобило американцев, однако соблазн причинить ущерб Британии и даже вывести ее из войны с помощью подводной блокады был столь велик, что немцы продолжили и усилили кампанию по использованию подводных лодок, несмотря на опасность втягивания Соединенных Штатов в круг своих врагов.
А пока Германия наносила непосредственные воздушные и подводные удары по Британии, своему наименее доступному и наиболее грозному противнику, французы и британцы, в свою очередь, пытались (с катастрофическими для себя последствиями) предпринять фланговое наступление на Центральные державы через Турцию. Дарданелльская операция была прекрасно задумана, но отвратительно исполнена. Завершись она успехом,— и союзники захватили бы Константинополь в 1915 г.
Но преждевременный обстрел Дарданелл в феврале дал туркам возможность догадаться об этом плане еще за два месяца до начала его осуществления; кроме того, этот план мог выдать им Греческий двор, и когда французские и британские войска наконец высадились на Галлипольском полуострове, то обнаружили там хорошо окопавшихся турок, которые оказались лучше подготовленными к окопной войне, чем они сами.
Союзники возлагали надежды на корабельные орудия крупного калибра, но они, как выяснилось, были малоэффективны-
ми в борьбе с полевыми укреплениями. Среди многих других вещей, которые союзники не смогли предусмотреть, были вражеские подводные лодки. Было потеряно несколько крупных боевых кораблей; они затонули в тех же прозрачных водах, по которым Ксеркс плыл навстречу своей судьбе у острова Саламин.
Со стороны союзников история Дарданелльской операции одновременно является и героической, и достойной сожаления; это — история геройства и некомпетентности, бездумно растраченных материальных ресурсов, утерянного престижа и загубленных человеческих жизней. Она окончилась эвакуацией войск с полуострова в январе 1916 г.
В течение всего этого времени вопрос вступления Болгарии в войну (12 октября 1915 г.) находился в непосредственной зависимости от колебаний Греции.
Более года король Болгарии не мог решиться, к какой из сторон ему следует примкнуть. Теперь же явный провал англичан на Галлипольском полуострове, а также сильный австро-германский удар по Сербии сделали его союзником Центральных держав. Пока сербы отчаянно сражались с австро-германскими захватчиками на Дунае, он напал не Сербию с тыла, и в течение нескольких недель страна была полностью оккупирована. Сербская армия совершила тяжелейший поход через горы Албании к побережью, где ее остатки были спасены союзным флотом.
Контингент союзников высадился в Салониках в Греции и продвинулся в глубь территории в направлении Монастира (Битолы), однако не смог оказать действенной помощи сербам. Именно неудача под Салониками решила судьбу Галлипольской экспедиции.
На Востоке, в Месопотамии, британцы, используя в основном индийские войска, нанесли еще более далекий фланговый удар по Центральным державам. В ноябре 1914 г. в Басре высадилась армия, которая была очень плохо оснащена для подобной операции, и в начале следующего года начала продвижение к Багдаду. Она одержала победу под Ктесифоном, древней столицей Аршакидов и Сасанидов, в двадцати пяти милях от Багдада. Однако после того как турецкие войска получили сильное подкрепление, английская армия под командованием генерала Тауншенда вынуждена была отступить к Эль-Куту, где она была окружена и, оставшись без продовольствия, вынуждена капитулировать 29 апреля 1916г.
Все эти кампании в воздухе, под водой, в России, Турции и Азии — были второстепенными по сравнению с основным, решающим фронтом, протянувшимся от Швейцарии до Северного моря. Миллионы людей лежали здесь в окопах, медленно постигая премудрости современной «научной» войны. В использова-
нии аэропланов произошел быстрый прогресс. В начале войны они применялись в основном для разведки, а немцами — еще и для сбрасывания ориентиров для артиллерии.
О таком явлении, как воздушный бой, никто вообще не слышал. В 1916 г. на аэропланах уже устанавливались пулеметы, и они участвовали в воздушных боях; выполнявшаяся ими бомбардировка обретала все более важное значение, с их помощью было создано великолепное искусство аэрофотосъемки, в то время как воздушный аспект артиллерии сделал огромный шаг вперед благодаря аэропланам и аэростатам наблюдения. Однако военный ум все еще противился использованию танка, способность которого внести перелом в окопную войну была очевидной.
Многие умные люди, не принадлежавшие к военным кругам, понимали это совершенно четко. Использование танка против траншей стало настоятельной необходимостью.
Первый танк спроектировал Леонардо да Винчи. Вскоре после англобурской войны, в 1903 г., в журналах появились рассказы, описывающие воображаемые сражения, в которых принимали участие танки; а готовый действующий образец танка, выполненный мистером Дж. А. Корри из Лидса, был представлен британским военным властям в 1911 г., которые, конечно же, отвергли его. Танки изобретали снова и снова до того, как началась война. Но если бы дело зависело только от военных, танк так никогда и не был бы использован. Именно мистер Уинстон Черчилль, бывший военно-морским министром в 1911 — 1916 гг., настоял на производстве первых танков, которые были посланы во Францию вопреки неистовому противодействию. За начало практического использования этих машин военная наука должна благодарить британский военно-морской флот, а не армию.
Немецкие военные власти относились к танкам столь же отрицательно. В июле 1916 г. сэр Дуглас Хейг, британский главнокомандующий во Франции, начал крупное наступление, которое не смогло прорвать оборону немцев. В некоторых местах он продвинулся на несколько миль; в других он был наголову разбит. Новообразованные британские армии понесли чудовищные потери. И он не использовал танки.
В сентябре, когда было уже довольно поздно начинать длительное наступление, танки впервые приняли участие в боевых действиях. Британские генералы ввели в действие несколько из них, причем сделано это было весьма неразумным способом. Их воздействие на немцев было потрясающим, они вызвали состояние, близкое к панике, и вряд ли приходится сомневаться, что если бы танки были использованы в достаточных количествах еще в июле, да еще и под контролем умных и энергичных генералов, то война окончилась бы тогда же. В то время на Западном фронте у союзников уже было преимущество над немцами в соотношении 7 к 4. Россия, хоть она и была на грани истощения, все еще воевала, Италия оказывала сильное давление на австрийцев, а Румыния как раз вступала в войну на стороне Антанты. Провал британского наступления в июле прибавил немцам уверенности, они повер-
нули против румын, и зимой 1916 г. Румынию постигла та же участь, что и Сербию в 1915 г. Год, который начался с отступления с Галлипольского полуострова и капитуляции в Эль-Куге, закончился разгромом Румынии и залповым огнем, которым встретила толпа роялистов в афинском порту высадившихся там французских и британских морских пехотинцев. Похоже было, что греческий король Константин хотел повести свой народ по стопам болгарского царя Фердинанда. Однако береговая линия Греции весьма удобна для действий флота. Греция была заблокирована, а находившиеся в Салониках французские войска сомкнули фронт с находившимися во Влере (Валоне) итальянскими войсками, отрезав таким образом короля Греции от его центральноевропейских друзей. (В июне 1917г. союзники заставили его отречься от престола, и вместо него королем стал его сын Александр.)
В целом к концу 1916г. дела у гогенцоллерновского империализма шли не так плохо, как, допустим, после провала на Марне. Союзники потеряли два благоприятных года. Бельгия, Сербия и Румыния, а также обширные территории Франции и России были заняты австро-германскими войсками. Следовавшие один за другим контрудары заканчивались провалами, а Россия медленно шла к своему краху. Если бы Германией правили здравомыслящие люди, то она могла бы в то время заключить мир на выгодных для себя условиях. Но призрак успеха все еще не давал покоя ее империалистам. Им нужна была не безопасность, а триумф, не благополучие всего мира, но всемирная империя. «Власть над всем миром или смерть» — такова была их формула; она не оставляла их противникам иной альтернативы, кроме как воевать до победного конца.
В начале 1917 г. Россия потерпела крах. Все больше и больше жителей Европы из привычных для себя условий попадали в условия совершенно новые, которые угнетали, возбуждали и деморализовали их. Но Россия быстрее и больше других пострадала от этого вселенского выкорчевывания цивилизации. Русская деспотия была бесчестной и некомпетентной. Царь, как и некоторые из его предшественников, отдался безумной набожности, и Двор находился под господствующим влиянием религиозного шарлатана, Распутина, культ которого отличался невыразимой мерзостью и шокировал общественное мнение во всем мире. Обратной стороной этого нечистоплотного мистицизма были праздность и подлость, дезорганизовывавшие военные действия России.
Простых российских солдат посылали в бой без артиллерийской поддержки, часто — без патронов; в припадке милитаристского энтузиазма офицеры и генералы бездумно губили их жизни. Некоторое время казалось, что они, подобно животным, будут бессловесно переносить страдания, однако существует предел выдержки даже у самых темных и забитых. В этих армиях брошенных на произвол судьбы и бессмысленно гибнущих солдат стала медленно расти глубокая ненависть к царизму. С конца 1915 г. Россия была источником постоянно растущего беспокойства ее западных союзников. В течение 1916 г. она вела в основном оборонительные действия, что вызывало слухи о сепаратном мире с Германией. Она мало смогла помочь Румынии.
29 декабря 1916г. монах Распутин был убит во время званого ужина в Петрограде, и была сделана запоздалая попытка привести царизм в порядок. К марту события стали развиваться быстро: продовольственные бунты в Петрограде переросли в революционное восстание; были попытки разгона Думы — представительного ' органа — и ареста либеральных лидеров; было сформировано Временное правительство во главе с князем Львовым, а 15 марта царь отрекся от престола.
Некоторое время возможность умеренной и контролируемой революции — в том числе, с новым царем у власти — выглядела вполне реальной. Затем стало ясно, что для таких изменений кризис доверия к власти зашел слишком далеко. Русский народ смертельно устал от прежних порядков в Европе, от царей и войн между великими державами; ему хотелось освобождения, причем немедленного, от всех этих невыносимых тягот.
Российское республиканское правительство возглавлял красноречивый и оригинальный лидер, Керенский, который столкнулся с давлением мощных сил более глубокого революционного движения, «социальной революции», внутри страны и прохладным отношением правительств союзников за ее пределами.
Антанта не могла позволить, чтобы он дал русскому народу землю и мир в его собственной стране. Пресса Британии и Франции изводила истощенную Россию просьбами о новом наступлении, но когда немцы осуществили сильный удар по морю и по суше в направлении Риги, то Британское адмиралтейство содрогнулось от возможной перспективы балтийской экспедиции. Новой Российской республике пришлось воевать в одиночку. Следует отметить, что, за исключением нескольких операций с использованием подлодок, союзники, несмотря на свое подавляющее превосходство на море и несмотря на громкие протесты адмирала лорда Фишера, позволили немцам безраздельно хозяйничать в Балтийском море на протяжении всей войны.
Массы россиян были решительно настроены на окончание войны. В Петрограде возник орган, представлявший рабочих и про-
стых солдат — Совет,— и этот орган настойчиво требовал созыва интернациональной конференции социалистов в Стокгольме. В то время в Берлине происходили голодные бунты, усталость от войны среди немцев и австрийцев была огромной, и вряд ли приходится сомневаться, особенно в свете последующих событий, что такая конференция ускорила бы заключение справедливого мира в 1917 г. на демократических принципах и революцию в Германии.
Без какой-либо моральной или физической поддержки со стороны союзников «умеренная» Российская республика продолжала войну и в июле сделала последнюю отчаянную попытку наступления. После начальных успехов это наступление провалилось и закончилось для русских еще одной кровавой бойней.
Предел российских возможностей был достигнут. В российской армии вспыхнули мятежи, особенно на северном фронте, а 7 ноября 1917 г. правительство Керенского было свергнуто, и власть захватило Советское правительство, в котором преобладали социалисты-большевики во главе с Лениным и которое выступило с предложением мира, игнорируя западные державы. Стало окончательно ясно, что Россия «выходит из войны».
Весной 1917 г. французы предприняли неэффективную попытку наступления на фронте Шампани, которое закончилось неудачей и привело к огромным потерям среди наступавших. И опять Германия получила крайне благоприятную возможность заключить мир, если бы ее правительство воевало во имя безопасности и благосостояния, а не во имя тщеславия и ради самой победы. Но народам Центральных держав внушили, что они должны добиться безоговорочной и полной победы любой ценой, даже ценой полного физического истощения.
В соответствии с подобными воззрениями, нужно было не просто противостоять Британии, нужно было ее покорить. Пытаясь достичь этой цели с помощью подводной войны, Германия преуспела лишь в том, что втянула Америку в орбиту своих врагов. В течение всего 1916г. интенсивность использования подводных лодок возрастала, но до этого они воздерживались от нападений на суда нейтральных стран.
В январе 1917г. была объявлена более плотная «блокада» Великобритании и Франции, а всем нейтральным государствам было объявлено, чтобы те убрали свои суда из Британских морей. Началось беспорядочное уничтожение всех судов подряд, что вынудило Соединенные Штаты вступить в войну 6 апреля 1917 г. В течение всего 1917 года, когда Россия рушилась и теряла последние силы, американский народ быстро и методично превращался в великую военную нацию. А неограниченная подводная война, на которой германские империалисты заработали себе еще одного противника в лице Америки, оказалась гораздо менее
эффективной, чем предполагалось. Британский военно-морской флот проявил явно больше находчивости и изобретательности, чем британская армия; началось быстрое создание подводных, надводных и авиационных средств борьбы с подводными лодками, и после месяца серьезных потерь количество кораблей, потопленных субмаринами, пошло на убыль.
Тем не менее имперское правительство Германии продолжало войну. Да, подводная война не дала желаемых результатов, и американские армии нависали, словно грозовая туча, зато Россия была окончательно повержена. И в октябре Германия обрушила на Италию такой же сокрушительный удар, как и осенью 1915 г., когда была повержена Сербия, и осенью 1916 г., когда была разбита Румыния. После сражения под Капоретто Итальянский фронт рухнул, и австро-германские войска устремились к Венеции, подойдя к ней почти на расстояние пушечного выстрела. Поэтому немцы сочли уместным занять непримиримую позицию на мирных переговорах с русскими, а Брест-Литовский мирный договор (3 марта 1918 г.) дал западным союзникам некоторое представление о том, что означала бы победа Германии для них. Это был унизительный и беспрецедентный мир, тяжелые условия которого были продиктованы крайне беспардонными и самоуверенными победителями.
Всю зиму германские войска перебрасывались с Восточного на Западный фронт, и теперь, весной 1918 г., заметно поубавившийся энтузиазм голодной, усталой и истекающей кровью Германии надо было подхлестнуть для того единственного сверхусилия, которое могло бы принести победу и окончание войны.
Уже несколько месяцев во Франции пребывали американские войска, однако основная часть американской армии все еще находилась по другую сторону Атлантики; и если на Западном фронте необходимо было нанести последний решающий удар, то это было самое подходящее для такого удара время. Первая атака была направлена против британцев в районе реки Соммы. Те весьма посредственные генералы от кавалерии, которые до сих пор командовали фронтом, где кавалерия была бесполезной обузой, были застигнуты врасплох; и 21 марта, во время «катастрофы Гофа», Пятая британская армия была обращена в беспорядочное бегство, которое закончилось лишь неподалеку от Амьена.
В апреле и мае немцы обрушили шквал атак на фронт союзников. Им почти удалось прорваться на севере, и в результате мощного наступления 30 мая 1918г. они снова вышли к Марне.
Это была кульминация германских наступательных действий. За ней не стояло уже ничего, кроме истощенной Германии. Маршал Фош был назначен верховным главнокомандующим всех союзных армий. Свежие войска быстро перебрасывались из Брита-
нии через Ла-Манш, а из Америки во Францию прибыли сотни тысяч солдат. В июне измотанные австрийцы сделали последнюю попытку наступления в Италии, которая была сорвана контратакой итальянцев. В первых числах июня маршал Фош приступил к подготовке контрнаступления, которое в июле обрело характер неудержимого потока, и немцы дрогнули и отступили. Сражение у Шато-Тьери (18 июля) подтвердило высокий боевой уровень новых американских армий. В августе британцы начали крупное и успешное наступление, в результате которого выступ германских позиций в направлении Амьена был смят и уничтожен. «8 августа,— как вспоминает германский генерал Людендорф,— стало черным днем в истории германской армии». Атака британцев на линию Гинденбурга в сентябре закрепила успех союзников.
Германии пришел конец. Боевой дух покинул ее армию, и октябрьские события — это история поражений и отступления по всему Западному фронту. В начале ноября британские войска были уже в Валенсьене, а американцы — в Седане. В Италии австрийские армии также находились в состоянии беспорядочного отступления. Повсюду войска Гогенцоллернов и Габсбургов терпели поражение и сдавались в плен. Окончательный разгром был на удивление быстрым. Французы и англичане не могли поверить своим газетам, когда те изо дня в день сообщали о новых сотнях захваченных орудий и новых тысячах военнопленных.
В сентябре большое наступление союзников на Болгарию привело к революции в этой стране с предложением о заключении мира. После этого в октябре последовала капитуляция Турции, а затем, 3 ноября,— Австро-Венгрии. Была сделана попытка вывести германский флот на последнюю битву, однако моряки взбунтовались (7 ноября).
Без какого-либо намека на чувство собственного достоинства кайзер и кронпринц спешно сбежали в Голландию. 11 ноября было подписано перемирие, положившее конец войне...
Эта война продолжалась четыре года и три месяца и постепенно втянула почти каждого, по крайней мере в западном мире, в свой водоворот. Непосредственно в боевых действиях были убиты более десяти миллионов человек, еще двадцать или двадцать пять миллионов умерли от вызванных войной лишений. Миллионы пострадали от болезней и недоедания. Огромное число тех, кто не участвовал в боевых действиях, работали на обеспечение военных потребностей: производили вооружения, боеприпасы, работали в госпиталях, замещали тех, кто был призван в армию и т. п. Деловые люди приспосабливались к лихорадочным методам ведения бизнеса в мире, находящемся в состоянии кризиса. Война фактически стала атмосферой, способом жизни, новым социальным порядком. И вдруг она окончилась.
В Лондоне о перемирии было объявлено 11 ноября в 11 часов утра. Это привело к небывалому прекращению всей рутинной деятельности. Служащие высыпали из своих контор на улицы, продавцы бросили свои магазины, водители омнибусов и военных грузовиков отправились в поездки по импровизированным маршрутам, увозя ошеломленных и радостных пассажиров неизвестно куда. Вскоре огромные толпы заполонили улицы, а каждый дом или магазин вывесил флаги (если они были). Когда наступила ночь, многие главные улицы, долгие месяцы не освещавшиеся из-за воздушных налетов, были залиты ярким светом. Было непривычно видеть в лучах искусственного освещения огромное множество людей. Все ощущали опустошенность, сочетавшуюся с напряженным и щемящим чувством облегчения. Наконец-то все закончилось. Уже не будут умирать солдаты во Франции, уже не будет воздушных налетов — и все будет хорошо.
Люди хотели смеяться, хотели плакать — и не могли ни того, ни другого. Энергичные юноши и находившиеся в отпуске молодые солдаты образовали немногочисленные шумные шествия, которые проталкивались через общий поток, вовсю стараясь веселиться. Из аллеи в парке Сент-Джеймс, где был выставлен целый арсенал захваченных орудий, притащили трофейную немецкую пушку и сожгли ее лафет. Запускались петарды и шутихи. Однако организованного веселья было мало. Почти каждый потерял и перенес слишком много, чтобы предаваться безудержному ликованию.
Глава тридцать девятая
МИР ПОСЛЕ ВЕЛИКОЙ ВОИНЫ
1. Период морального истощения. 2. Президент Вильсон в Версале. 3. Устав Лиги Наций. 4. Соглашения 1919—1920 гг. 5. Большевизм в России.
6. Свободное ирландское государство.
7. Беспорядки в Китае. 8. Укрепление позиций ислама.
9. Долги, деньги и стабилизация.
10. Парадокс перепроизводства и спроса.
11. Конфликт традиции и реконструкции. 12. Объединение может произойти лишь в результате
сознательных усилий. 13. Силы, работающие
на объединение мира. 14. Возможно ли Всемирное
Федеральное Государство? 15. Некоторые предпосылки
создания Всемирного Федерального Государства.
16. Заглядывая в будущее человечества

1
Мир западноевропейских цивилизаций в первые годы после окончания мировой войны напоминал человека, которому очень небрежно сделали жизненно важную хирургическую операцию и который еще точно не знает, будет он жить или вскоре свалится и умрет. Это был потрясенный и ошеломленный мир. Милитаристский империализм был повержен, но огромной ценой. Он чуть было не одержал победу. Теперь, когда напряжение конфликта спало, жизнь продолжалась как-то вяло, неохотно, в каком-то порывистом и нечетком ритме. Все страстно жаждали мира, утраченной довоенной свободы и процветания, не имея при этом силы воли для достижения и сохранения этих ценностей.
Во многих аспектах произошел сильный регресс. Как и в Римской республике в результате длительного напряжения, вызванного Пуническими войнами, в годы после мировой войны наблюдался значительный всплеск насилия и жестокости, а также глубокое падение морали в экономике и финансах. Открытые и щедрые натуры с готовностью принесли себя в жертву насущ-
ным потребностям войны, а хитрые и подлые из мира бизнеса и денег выжидали, когда им представится удобная возможность уцепиться за ресурсы и политическую власть в своих странах. Повсеместно люди, до 1914 г. считавшиеся темными личностями и авантюристами, обрели власть и влияние, в то время как более достойные и лучшие люди работали за гроши. В период послевоенного истощения обуздать этих недавно разбогатевших и недавно дорвавшихся до власти было трудно.
В ранний период войны во всех воюющих странах широко распространилось чувство братства и необходимости служить интересам общества. Повсюду простые люди жертвовали своими жизнями и здоровьем во имя того, что им представлялось благом государства. Им обещали взамен, что после войны будет меньше социальной несправедливости и больше всеобщей заинтересованности в благосостоянии каждого.
В Великобритании, например, премьер-министр Ллойд Джордж особо подчеркивал свое намерение сделать послевоенную Британию «страной, достойной героев». В своих очень эмоциональных и очень красивых речах он предвещал продолжение этого военного социализма и в мирный период.
В Великобритании было создано министерство реконструкции, которое должно было заниматься планированием нового и более справедливого социального порядка, лучших условий труда, лучших жилищных условий, усовершенствованием системы образования, а также полным научно обоснованным пересмотром экономической системы. И повсюду слово «реконструкция» скрашивало жизнь и подпитывало надежды великого множества неимущих людей.
Похожие обещания лучшей жизни поддерживали простых солдат Франции, Германии и Италии. Крах России был вызван быстрой утратой подобных иллюзий. Поэтому к концу войны в сознании людей Западной Европы существовали два опасно антагонистических устремления.
Богатые и предприимчивые люди, особенно те, которые разбогатели на войне, строили планы по недопущению, например, национализации воздушного транспорта и стремились вывести из-под общественного контроля промышленность, судоходство, наземный транспорт, торговлю товарами первой необходимости и все коммунальные услуги, передав их в цепкие руки частного бизнеса. С этой целью они покупали газеты, занимались лоббированием своих интересов в парламенте и другой подобной деятельностью.
С другой стороны, массы простых людей наивно рассчитывали на создание нового общества, планируемого почти исключительно в их интересах и в соответствии с идеями всеобщего блага. История 1919 года в основном представляет собой столкнове-
ние этих двух противоположных устремлений. Находившееся у власти «рыночное» правительство занималось лихорадочной продажей всех прибыльных общественных предприятий частным спекулянтам...
На четыре года военная драма отодвинула на второй план социальную проблему, над решением которой западные цивилизации работали в течение всего XIX в. Теперь, когда война окончилась, эта проблема, как никогда прежде, явилась в своем самом неприкрытом и зловещем виде.
К тому же накопившиеся раздражения, тяготы и общая нестабильность послевоенного периода отягощались полной дезорганизацией денежно-кредитной системы. Деньги, представляющие собой скорее сложный механизм условностей, чем систему эквивалентов, были лишены в воюющих странах поддержки золотого стандарта. Золото использовалось лишь для международной торговли, и каждое правительство выпустило избыточное количество бумажных денег для внутреннего пользования.
Когда рухнули барьеры военного времени, международный валютный рынок превратился в жуткую неразбериху, источник бед для каждого, кроме немногочисленных валютных игроков и спекулянтов. Цены поднимались все выше и выше, доводя до бешенства тех, основным источником существования которых была заработная плата. С одной стороны, работодатели противились требованиям о повышении зарплаты, с другой — цены на еду, жилье и одежду загоняли трудящегося человека в безвыходное положение. И в чем заключалась главная опасность ситуации — он начал терять всякую уверенность (если она была ранее) в том, что его терпение и конструктивный настрой в отношениях с работодателем действительно смягчат донимавшие его неудобства и лишения.
В большинстве европейских стран существовал острый дефицит жилья. На время войны прекратилось не только строительство, но и ремонт зданий. В одной лишь Британии нехватка жилья составляла от 250 000 до миллиона домов. Положение во Франции и Германии было еще хуже. Очень многим людям приходилось жить в условиях невероятной скученности, а владельцы квартир и домов беспардонно на этом наживались. Ситуация была трудная, но разрешимая. При наличии воли, энергии и самопожертвования, вроде тех, которые помогли пережить чудовищный кризис 1916 г., куда более легкая задача по строительству миллиона домов была бы решена в течение года или около того. Однако строительные материалы были в дефиците, транспортная система дезорганизована, и, что самое главное, частным предпринимателям было невыгодно строить дома для людей со столь низкими доходами. Поэтому частники, не обременяя себя решением жилищной проблемы, лишь скупали жилье и наживались на его аренде и субаренде. Чтобы строительство домов приносило прибыль, нужны были государственные субсидии.

Денежное обращение было дезорганизовано повсюду, однако частные предприниматели занимались лишь тем, что скупали и продавали франки или марки, тем самым усугубляя кризис.
Таковы факты, которые историку следует отметить с минимумом, насколько это возможно, комментариев. Частные предприниматели в Европе 1919 и 1920 гг. не проявили ни желания, ни умения работать на удовлетворение насущных потребностей того времени. Едва избавившись от общественного контроля, частные предприниматели вполне естественным образом бросились в спекуляцию, скупку с целью перепродажи и взвинчивания цен и производство предметов роскоши. Они следовали по пути максимальной прибыли. Они не понимали опасности такого подхода и противились всякой попытке ограничить их прибыль, умерить их аппетиты и заставить служить обществу, даже если это было в их собственных интересах.
Это продолжалось вопреки впечатляющим проявлениям крайнего нежелания огромных масс европейцев и дальше терпеть нужду и лишения. В 1913 г. эти массы жили той жизнью, к которой они привыкли с детства; они еще не представляли себе другой жизни. В отличие от этого, в 1919г. массы были повсеместно лишены своих корней, они были призваны в армию, им пришлось работать на фабриках по производству боеприпасов и т. д. Они утратили привычку толерантности, они огрубели и стали более склонны к отчаянным действиям. Многие мужчины прошли такую лишающую человеческого облика подготовку, как, например, обучение приемам штыкового боя; их учили проявлять свирепость и не думать о том, что они убивают, и о том, что их могут убить. Поэтому опасность социальных беспорядков значительно возросла.
Повсюду в Европе пришли в движение силы социальной революции и наиболее заметно — в Италии и Германии. Исключительную агрессивность коммунизм проявил в Италии. В различных ее районах появились мэры-коммунисты, а в Болонье была осуществлена насильственная попытка применения коммунистических принципов на практике. В июле 1920 г. Джолитти, нейтралист, ранее выступавший против войны, сменил синьора Нит-ти на посту главы правительства. Он осуществил различные эксперименты по развитию партнерства между промышленными рабочими и их работодателями. В сентябре многие сталелитейные заводы и другие фабрики были захвачены рабочими, которые стали управлять ими на социалистических началах. Эти действия получили поддержку и поощрение правительства.
Сползание к коммунизму продолжилось в течение 1921 г., несмотря на растущую оппозицию, во Флоренции, Триесте, Пизе; во многих других местах произошли волнения, сопровождавшиеся насильственными действиями. Предпринятые Джолитти
меры по введению социализма вызвали яростный отпор со стороны классов, заинтересованных в существовании частной собственности, в результате чего возникла организация молодых людей — фашистов, с копнами волос на головах, одетых в черные рубашки и исповедовавших крайний национализм и антисоциализм.
На насилие они отвечали насилием и пошли в этом еще дальше: они установили антисоциалистический террор. У них появился лидер, человек очень энергичный и не очень принципиальный — Бенито Муссолини, бывший радикальный журналист. Под его умелым руководством фашисты быстро справились со спорадическими и эмоциональными посягательствами коммунистов. На либеральных лидеров и литераторов устраивали засады и избивали дубинками. Излюбленным методом фашистов было назначение сверхдоз касторки тем, кто неодобрительно отзывался об их деятельности. Убийства, избиения, пытки, сожжение частной собственности либеральных общественных деятелей стали методами социального контроля в Италии. Призрак коммунизма сменился реальностью правления бандитов.
К октябрю 1922 г. сила фашистов возросла настолько, что они представляли собой настоящую армию и могли маршем пройти через Рим. Кабинет объявил военное положение и приготовился к борьбе, однако король не дал согласия на эти меры и предложил Муссолини взять контроль над делами. Что он и сделал. Он стал главой правительства и согласился распустить своих чернорубашечников — обещание, которое так и не было выполнено. Фашистов поставили во главе полиции и армии страны, свобода прессы была уничтожена, выборы превратились в фарс, политических оппонентов продолжали преследовать, терроризировать и убивать. Муссолини, под титулом дуче, стал фактическим диктатором, а король был предан забвению.
На некоторое время в Италии была восстановлена определенная степень экономической стабильности и эффективности, но социальная перспектива этой великой страны осталась туманной и неопределенной. Итальянская ситуация продемонстрировала в самых резких и грубых формах качества крайне левых и крайне правых в современной общественной жизни, практическую неприменимость левых идей и несостоятельность левых лидеров, а также ту готовность, с которой частные предприниматели и собственники, будучи вынужденными защищаться, скатываются к насилию и разбою. Италия, как и Россия, стала тюрьмой для каждой свободомыслящей личности. Ползучая болезнь беззакония, которую мы уже порицали в нашей критике книги «Стоки и компания», буйным цветом расцвела в этих двух странах. Но Италия в этом отношении не является исключением; просто она стала законченным примером всеобщей тенденции послевоенной эпохи. В Германии, Франции и Великобритании фашисты снискали противников и подражателей, но пока что их деятельность в этих странах сводится к нарушению общественного порядка, а не к тирании.

Мы не случайно затронули тему всеобщего социального и экономического кризиса в европейских странах в послевоенные годы перед тем, как перейти к рассказу о мировом урегулировании, которым занималась Парижская мирная конференция. Озабоченное и обеспокоенное состояние тех, кто был поглощен личными проблемами доходов, цен, трудоустройства и т. п., во многом объясняет ту невеселую атмосферу, в которой эта конференция взялась за решение стоящей перед ней задачи. Нельзя ожидать кипучей общественной деятельности там, где жизням отдельных людей угрожают лишения и беспорядки.
История этой конференции в большой степени концентрируется вокруг деятельности конкретного человека, одного из тех людей, которых случай или личные качества делают типичными и тем самым облегчают задачу историка. Окончание Великой войны легче всего рассматривать через возвышение американского президента Вильсона, ставшего воплощением надежд и чаяний всего мира и оказавшегося неспособным эти надежды оправдать.
Президент Вильсон (1913—1921) был известным знатоком и преподавателем конституционного права и общеполитических наук. Он возглавлял различные кафедры и одно время был президентом Принстонского университета (Нью-Джерси). Ему принадлежит ряд книг, которые свидетельствуют о разуме, почти всецело поглощенном американской историей и американской политикой. Затем он отошел от академической деятельности и был избран губернатором штата Нью-Джерси от Демократической партии в 1910 г. В 1913 г. он стал кандидатом в президенты от Демократической партии, а затем, в результате ожесточенного соперничества между экс-президентом Рузвельтом и президентом Тафтом, которое внесло раскол в правящую Республиканскую партию,— и президентом Соединенных Штатов.
По ходу войны империалистическая беспардонность Германского двора, явная склонность германских военных властей к мелодраматическому «наведению страха», их вторжение в Бельгию, использование ими отравляющих газов, а также досаждающая кампания подводной войны способствовали возрастанию враждебности к Германии в Соединенных Штатах, однако традиция политического невмешательства, а также глубоко укоренившееся убеждение в том, что Америка с ее политической моралью стоит гораздо выше европейских конфликтов, удерживали президента от активных действий. Он занял высокомерную позицию. Он оказался неспособным разобраться в причинах и целях мировой войны. Такая отстраненная позиция обеспечила его переизбрание на второй президентский срок.
Но мир не улучшится от того, что кто-то будет просто смотреть на злодеев с выражением плохо скрываемого неодобрения. К концу 1916 г. у немцев появилась уверенность в том, что ни при
каких обстоятельствах Соединенные Штаты не станут воевать, ив 1917 г. они развязали неограниченную войну подлодок и стали топить все американские корабли без предупреждения.
Эта величайшая глупость втянула президента Вильсона и американский народ в войну. И американцам пришлось, с явной неохотой, попытаться определить свое отношение к европейской политике на несколько иных принципах, чем их обычное отстранение. Их мысли и настроения менялись очень быстро. Они вступили в войну бок о бок с союзниками, однако не подписывали с ними никакого пакта. Они вступили в войну во имя собственной современной цивилизации, чтобы наказать виновных и положить конец невыносимой политической и военной ситуации.
Понятно, что для утверждения законности во всем мире и реализации широких и либеральных принципов в человеческих взаимоотношениях требовался какой-то обладающий чрезвычайными полномочиями инструмент управления. Обсуждался целый ряд схем, направленных на достижение этой цели. В частности, существовало движение за ту или иную форму всемирного объединения, нечто вроде «лиги наций».
Американскому президенту понравилась эта фраза, и он приступил к воплощению ее в реальность. Он заявил, что в его понимании основной гарантией мира должен был стать этот федеральный орган. Эта Лига Наций должна была стать апелляционным судом последней инстанции в международных делах. Она должна была стать вещественным воплощением мира. Его заявления вызвали огромный резонанс во всем мире.
В обращении к конгрессу 8 января 1918 г. президент изложил свои «Четырнадцать пунктов», как отражение мирных намерений Америки, но они, как заявление, были намного убедительнее по духу, чем по своему составу и сути.
Этот документ требовал открытых соглашений между государствами и прекращения тайной дипломатии, свободной навигации в открытом море, свободной коммерции, разоружения, а также целого ряда политических изменений в плане обеспечения независимости наций. И наконец в четырнадцатом пункте он требовал «всеобщего объединения наций» с целью гарантии мира во всем мире. Президент Вильсон требовал «мира без победы».
Эти «Четырнадцать пунктов» с огромным воодушевлением приветствовались во всем мире. Казалось, что наконец повсюду воцарится благой мир, одинаково справедливый для честных и порядочных немцев и русских, французов, англичан и бельгийцев; в течение нескольких месяцев мир согревала вера в Вильсона. Если бы эти пункты стали основой мирового соглашения в 1919 г., они стали бы началом нового и более оптимистического периода человеческой истории.
и Президент Вильсон прибыл во Францию на борту корабля «Джордж Вашингтон» в декабре 1918г. Люди, с которыми ему пришлось иметь дело, например Клемансо (Франция), Ллойд Джордж и Бальфур (Британия), барон Соннино и синьор Орландо (Италия), были людьми совершенно разных исторических традиций. Но в одном отношении они напоминали его и вызывали у него симпатию: они тоже были партийными политиками, которые провели свои страны через войну. Как и он, они не смогли понять необходимости вверить работу по урегулированию квалифицированным профессионалам.
«На время Конференции,— пишет доктор Диллон,— Париж перестал быть столицей Франции. Он превратился в огромный космополитический караван-сарай, во множестве демонстрирующий необычные аспекты жизни, наполненный диковинными представителями рас, племен и народов четырех континентов, которые приехали понаблюдать за происходящим и дождаться прихода пока что загадочного завтрашнего дня».
В этот переполненный пестрыми толпами Париж, потрясенный ожиданием нового мира, прибыл президент Вильсон и обнаружил, что над всеми собравшимися доминирует личность более приземленная, в любом отношении более ограниченная, чем он, но несравненно более сильная — французский премьер месье Клемансо. По настоянию президента Вильсона м. Клемансо избрали председателем Конференции. «Это,— сказал президент Вильсон,— особая дань страданиям и жертвам Франции». И это, к сожалению, звучало, как лейтмотив конференции, единственной темой которой должно было стать будущее человечества.
Жорж Бенжамен Клемансо был старым журналистом и политиком, великим разоблачителем нарушений, известным низвергателем правительств, доктором, содержавшим, будучи муниципальным советником, бесплатную клинику, и отчаянным, опытным дуэлянтом. Ни одна из его дуэлей не закончилась фатально, но он принимал в них участие с великим бесстрашием. Медицинскую профессию на республиканскую журналистику он сменил в дни Второй империи. В те дни он был левым экстремистом. Некоторое время он работал учителем в Америке, женился на американке, а затем развелся. В богатом событиями 1871 г. ему было тридцать. Он возвратился во Францию после Седана и бросился в бурную политику побежденной страны с большой страстью и решительностью. С тех пор его вселенной стала Франция, Франция энергичного журнализма, ожесточенных личных споров, вызовов, конфронтации, сцен, драматических эффектов и, конечно же, саркастического юмора при любых обстоятельствах. О таких, как он, говорят: «сорвиголова»; его прозвали «Тигром», и он, судя по всему, был весьма горд своим прозвищем.
Профессиональный патриот, а не мыслитель и государственный деятель — таков был человек, которого война выдвинула на первый план и которому явно недоставало присущих французам утонченности ума и благородства духа.
Его ограниченность оказала решающее воздействие на Конференцию, которая, кроме всего прочего, была омрачена таким
драматическим жестом, как использование для подписания документов того же Зеркального зала в Версале, где в 1871 г. Германия триумфально засвидетельствовала свою победу и провозгласила свое единство. Именно там немцы должны были подписывать документы Конференции. В подобной атмосфере для Клемансо и для Франции эта война перестала выглядеть как война мировая; она была лишь продолжением конфликта того «ужасного года», крахом и наказанием обидчицы — Германии.
Цели Клемансо были просты и вполне достижимы. Он хотел отмены всех соглашений 1871 г. Он хотел, чтобы Германия понесла наказание, как будто она была единственной страной-виновницей, а Франция — безгрешной страной-мученицей. Он хотел так ослабить и опустошить Германию, чтобы она никогда больше не смогла противостоять Франции. Его не волновало, что, ослабляя Германию, он ослаблял Европу; его ума не хватало на то, чтобы осознать эту возможность, и видел он не дальше Рейна.
Его устраивала предложенная президентом Вильсоном Лига Наций как великолепный способ гарантировать безопасность Франции, что бы она ни делала; однако больше его устроили бы союзнические обязательства Соединенных Штатов и Англии по поддержке, содействию и прославлению Франции в любых обстоятельствах. Ему нужны были более широкие возможности для парижских финансовых групп по эксплуатации Сирии, Северной Африки и т. д.
Он хотел, чтобы Франции возместили убытки, чтобы Франции предоставляли кредиты, преподносили дары и платили дань, он хотел для Франции почестей и славы. Примерно в том же духе и синьор Орландо стремился обеспечить благополучие Италии. Мистер Ллойд Джордж привнес в «совет четырех» проницательность валлийца, сложность натуры европейца и ощущение срочной необходимости уважить национальный эгоизм британских империалистов и капиталистов, приведших его снова к власти.
Вот в такую атмосферу неискренности и скрытого соперничества попал президент Вильсон со своими крайне благородными целями новопровозглашенной американской внешней политики, своими довольно поспешно составленными «Четырнадцатью пунктами» и своим скорее замыслом, чем конкретным планом создания Лиги Наций.
Этот гомункулус в пробирке, который, как надеялись, сможет когда-то превратиться в Человека, правящего всей Землей,— Лига Наций, созданная соглашением от 28 апреля 1919г., совсем не
была лигой людей и народов; она была, как уяснил потом мир, лигой «государств, доминионов или колоний». Было оговорено, что они должны быть «полностью самоуправляемыми», но никакой дефиниции этой фразы не было сделано. Не было никаких преград ограничению права голоса, и в то же время не предусматривалось ни в каком виде прямое правление, осуществляемое народом какой-либо страны. Лига с уставом от 1919 г. была фактически лигой «представителей» министерств иностранных дел, а посольства в каждой столице остались, какими и были.
Британская империя сначала фигурировала, как одно целое, а затем шли Индия (!) и четыре доминиона — Канада, Австралия, Южная Африка и Новая Зеландия — в качестве отдельных государств. Позже отдельный статус получила Ирландия. Понятно, что представитель Индии должен был назначаться британцами, а представителями доминионов должны были стать колониальные политики. Но если уж расчленять Британскую империю подобным образом, то имперского представителя следовало заменить представителем Великобритании, а Египту тоже обеспечить представительство.
Кроме того, исторически и юридически штат Нью-Йорк или Виргиния имели такое же право на суверенность, как и Новая Зеландия или Канада. Включение Индии логически влекло за собой претензии на включение Французской Африки или Французской Азии. И действительно — один французский представитель предлагал наделить правом голоса маленькое княжество Монако.
За исключением некоторых оговоренных ситуаций, лига с таким уставом могла принимать решения лишь единогласно. Несогласие хотя бы одного члена Совета могло заблокировать любое предложение,— что напоминало старый польский принцип «свободного вето».
Это положение устава имело совершенно катастрофические последствия. В представлении многих Лига с подобным уставом была хуже, чем никакой Лиги вообще. Это было полное признание неотъемлемости суверенитета государств и отказ от идеи федерации человечества. Это положение фактически преградило путь всем будущим поправкам к уставу Лиги, не оставляя иной возможности для перемен, кроме одновременного выхода из нее большинства стран с целью создания новой лиги на иных началах. Устав делал неизбежным подобный конец Лиги; и это было, пожалуй, наилучшим из того, что в нем было.
Из первоначального состава Лиги было предложено исключить следующие государства: Германию, Австрию, Россию и какие бы то ни было остатки Османской империи. Любое из этих образований могло потом стать членом Лиги Наций с согласия двух третей Ассамблеи. Первоначально в соответствии с проектом договора в Лигу должны были войти следующие государства: Соединенные Штаты Америки, Бельгия, Боливия, Бразилия, Британская империя (Канада, Австралия, Южная Африка, Но-
вая Зеландия и Индия), Китай, Куба, Эквадор, Франция, Греция, Гватемала, Гаити, Хиджаз, Гондурас, Италия, Япония, Либерия, Никарагуа, Панама, Перу, Польша, Португалия, Румыния, Сербо-хорвато-словенское государство, Сиам, Чехословакия и Уругвай. К ним по приглашению должны были присоединиться следующие государства, сохранявшие нейтралитет во время войны: Аргентина, Чили, Колумбия, Дания, Голландия, Норвегия, Парагвай, Персия, Сальвадор, Испания, Швеция, Швейцария и Венесуэла.
При таком составе Лиги вряд ли стоило удивляться, что полномочия ее были специфическими и ограниченными. Организации было положено иметь секретариат со штаб-квартирой в Женеве. Но она не имела права осуществлять инспекцию военных приготовлений входящих в нее стран или давать инструкции сухопутным или военно-морским штабам по поддержанию мира во всем мире.
Конец 1919 г. и первые месяцы 1920 г. стали свидетелями очень любопытной перемены в настроениях американцев после их профранцузского и пробританского энтузиазма времен войны. Мирные переговоры противоречивым и очень неприятным способом напомнили американцам о глубоком различии в подходе к международным делам между ними и любым европейским государством; различии, о котором война дала им возможность на некоторое время забыть.
В конце 1919 г. наступил период, и период вполне понятный, страстного и даже агрессивного «американизма», для которого анафемой в равной степени были как европейский империализм, так и европейский социализм. Может быть, и существовал некий корыстный мотив в стремлении американцев «снять» с себя взятую ранее ответственность за состояние дел в Старом Свете и реализовать те огромные финансовые и политические возможности, которые дала Новому Свету война. Но американский народ был вполне здрав в своем инстинктивном недоверии к предложенному урегулированию.
Решения, принятые в Версале, воплотились в целый ряд соглашений. Сначала мы покажем здесь карту, демонстрирующую территориальные аспекты мирного договора с Германией.
Наглядная карта более четко и понятно объясняет главные факты, чем любая диссертация. В дополнение к тому, что видно из карты, предусматривалось также, что Германия должна подвергнуться широкому разоружению, отдать свой флот, выплатить большую контрибуцию и большие суммы в качестве компенса-
ций за военный ущерб. За разоружением должна была следить комиссия союзников. Флот следовало передать англичанам 21 июня 1919 г., однако находившиеся на борту офицеры и матросы не смогли на это решиться. Они не стали выполнять это требование и затопили свои корабли на виду у британцев.
Австро-Венгерская империя полностью распалась. От нее осталась маленькая Австрия, которая обязалась не объединяться с Германией, урезанная и изуродованная Венгрия; Румыния расширилась далеко за свои легитимные пределы за счет Трансильвании; Польша получила почти всю Галицию; Богемия, со словацкими и моравскими включениями, снова появилась в виде Чехословакии. Сербы, хорваты и черногорцы (последние слабо протестовали) образовали новое Югославское государство, сразу же ставшее участником ожесточенного конфликта с Италией из-за порта Риека (Фиуме), на который итальянцы совершенно необоснованно предъявили права.
Болгария уцелела, пришлось лишь вернуть Греции недавно обретенную область во Фракии. Греция, несмотря на то, что она предала галлипольскую экспедицию, некоторое время была любимицей дипломатов в Версале. Ей отдали отобранную у Болгарии территорию, ей позволили придвинуться вплотную к Константинополю, и ей достался большой кусок территории вокруг Смирны (Измира). Однако ей не вернули Родос и другие Додеканесские острова, несмотря на их чисто греческий характер. Они должны были стать частью итальянской добычи; британцы же закрепились на Кипре.
Договор с Турцией заключить было трудно, а провести в жизнь — вообще невозможно. Номинальное турецкое правительство в Константинополе подписало его, но другое, реальное турецкое правительство обосновалось в Ангоре (Анкаре) и подписывать соглашение отказалось. Греческая армия вторглась в область Смирны, и на смену первому соглашению с Турцией пришло второе, Севрский мирный договор (август 1920).
Последовали запутанные процедуры по передаче контроля от одной стороны к другой. В Константинополе было установлено объединенное союзническое управление (январь 1921), константинопольское турецкое правительство исчезло, а реальное турецкое правительство в Ангоре завязало отношения с большевиками в Москве.
Подстрекаемые всяческими расплывчатыми обещаниями, греки становились все более агрессивными. Обуреваемые непомерными амбициями, они сделали попытку захватить Константинополь. Они начали крупномасштабное наступление на Ангору, чтобы раз и навсегда покончить с турками. Греческие войска дошли почти до Ангоры, но были остановлены и разгромлены. Начиная
с августа 1922 г. турки видели перед собой лишь отступление и бегство греков. Напуганная популяция малоазиатских греков бежала вместе с войсками. Греция потеряла в Азии все. Смирна была эвакуирована в сентябре, и почти миллион греческих по языку и национальности беженцев навсегда покинул Азию.
В этот период турки проявили поразительную жизнеспособность: они не только обратили в бегство наступавших греков. Следуя многовековой традиции, они также устроили массовую резню армян и вытеснили французов из Киликии. Одним из признаков стремления к модернизации было то, что они избавились от султана и приняли республиканскую форму правления. Они ввязались в борьбу в зоне проливов и возвратили себе Константинополь.
Похоже, что окончание многовекового безрезультатного противостояния с арабами только прибавило им силы. Сирия и Месопотамия были полностью выведены из-под турецкого контроля. Палестина была превращена в отдельное государство в сфере британского влияния, объявленное в качестве национального пристанища для евреев. На землю обетованную хлынул поток неимущих евреев, которые сразу же оказались вовлечены в серьезный конфликт с местным арабским населением.
Благодаря усилиям молодого выпускника Оксфорда, полковника Т. Лоуренса, арабы были сплочены в борьбе против турок и воодушевлены идеей национального единства. Его мечты об арабском королевстве со столицей в Дамаске быстро пали жертвой алчности французов и англичан, желавших заполучить подмандатные территории, и в конечном счете его королевство съежилось до размеров находившегося в пустыне королевства Хиджаз с Меккой и Мединой и нескольких других маленьких и нестабильных имаматов, эмиратов и султанатов. Если они когда-нибудь объединятся и начнут стремиться к цивилизации, то это вряд ли будет происходить при содействии Запада.
Ни одна из великих держав, господство которых со всей неизбежностью проявилось в Париже, особо не задумывалась о последствиях создания Лиги Наций для этих более старых схем, поэтому большинство европейских обозревателей небезосновательно считали, что поддержка великими державами этого проекта носит абсолютно лицемерный характер. С одной стороны, они как бы хотели сохранить и упрочить свои господство и безопасность, а с другой — пытались не дать любой другой стране осуществлять те же экспансию, аннексии и создавать такие же союзы, которые могли привести к появлению империалистических держав-соперниц. Их неспособность подать пример международного доверия исключила всякую возможность международного доверия к другим нациям, представленным в Париже.
Еще более негативные последствия имел отказ американцев согласиться с требованием японцев признать расовое равенство.
Кроме того, министерства внешних сношений Британии, Франции и Италии были одержимы традиционными планами агрессии, полностью несовместимыми с новыми идеями. По силе национального эгоизма устремления французов и итальянцев далеко превосходили даже устремления британцев и американцев. Лига Наций, которая действительно хочет принести реальную пользу человечеству, должна превозмочь империализм. Это должен быть или сверхимпериализм — либеральная империя объединенных государств (суверенных или протекторатов), или вообще ничего. Однако немногие на Парижской конференции обладали достаточной интеллектуальной силой, чтобы предусмотреть хотя бы эти очевидные последствия создания такой Лиги.
Им хотелось одновременно нести обязательства и быть свободными, обеспечить вечный мир, но при этом оставить при себе свои вооружения. Понятно, что старые аннексионистские планы периода великих держав были поспешно и небрежно закамуфлированы под первые шаги этого хилого младенца, родившегося 28 апреля 1919г. Дело выглядело так, будто новорожденная и едва живая Лига раздает, с безоглядной щедростью плененного Римского Папы, «мандаты» представителям старого империализма, которые, будь эта Лига тем желанным всеми нами молодым Геркулесом, задушили бы ее еще в колыбели. Британия получила «мандаты» на обширные территории в Месопотамии и Восточной Африке; Франция — тоже самое в Сирии; все предполагаемые владения Италии на запад и юго-восток от Египта были объединены в подмандатную территорию.
В долговременной перспективе гораздо более опасным, чем эти территориальные махинации, было наказание Германии «репарациями», далеко превосходившими ее платежеспособность и противоречившие тем простым и ясным условиям, на которых она сложила оружие. Германия была поставлена в условия экономического рабства. На нее взгромоздили невыполнимую обязанность осуществлять огромные периодические платежи, ее разоружили, и неизбежное банкротство Германии делало ее объектом практически любых агрессивных действий со стороны кредиторов. В полной мере негативный потенциал такого урегулирования проявился через год с небольшим. После того как Германия не смогла платить, в январе 1923 г. французы вошли в долину реки Рур и оставались там до августа 1925 г., вовсю эксплуатируя шахты, распоряжаясь железными дорогами и бередя незажившие раны возмущенных немцев массой неизбежных мелких придирок и актов насилия.
Мы не будем вдаваться здесь в подробности иных последствий поспешности и самоуверенности, проявленных в Версале,— того, как президент
Вильсон поддался японцам и согласился на то, чтобы те сменили немцев в Циндао, который является собственностью Китая; как почти полностью немецкий город Данциг был практически (едва ли не легально) аннексирован Польшей; как великие державы спорили по поводу претензии итальянских империалистов на югославский порт Риека, захват которого лишил югославов удобного выхода в Адриатическое море. Итальянские добровольцы под командованием высокопарного писателя Д'Аннунцио заняли этот город и провозгласили там мятежную республику, которая продержалась до января 1921 г., когда эта территория была аннексирована Италией.
И мы лишь упомянем о тех хитроумных построениях и оправданиях, которые позволили французам завладеть Саарской долиной, являющейся территорией Германии, а также о том просто чудовищном нарушении права на самоопределение, когда немецкой Австрии было фактически запрещено объединяться с остальной Германией, хотя такое объединение было бы вполне естественным.
Мы уже рассказывали о двух русских революциях 1917г. Теперь настало время более подробно остановиться на том экстраординарном изменении ориентации, которое произошло в тогдашней России. Это было не чем иным, как крахом современной западной цивилизации в данной стране. Русский народ стал невольным участником чего-то гораздо большего, чем социалистический эксперимент. Это имело обманчивый и весьма убедительный вид окончательной проверки на практике западных социалистических идей. Да, фактически этот эксперимент подтвердил те недостатки социалистической теории, на которые мы уже обращали внимание, и, в частности, он продемонстрировал бесплодность марксистской школы социализма. Он снова доказал правильность тезиса, что революция не может создать ничего, что не было всесторонне обсуждено, спланировано, продумано и разъяснено заблаговременно. В противном случае революция просто уничтожает правительство, династию, организацию, в зависимости от конкретного случая. Революция — это экскреторная операция, а не созидательная.
Мы уже рассказывали о развитии социалистических идей во второй половине XIX в. и о той большой роли, которую в этом развитии сыграли идеи Карла Маркса о «классовой борьбе». Эти идеи льстили самолюбию и стимулировали амбиции энергичных и недовольных личностей во всех промышленных регионах мира. Марксизм повсюду превратился в кредо активного промышленного рабочего. Но поскольку социалистическая формула отталкивает крестьянина, который владеет или хочет владеть землей, которую он обрабатывает, и поскольку большие
урбанистические общества Западной Европы и Америки по своему менталитету принадлежат к среднему классу, а не к промышленным рабочим, то марксисты вскоре пришли к выводу, что замышляемая ими социальная и экономическая революция не может рассчитывать на парламентские методы и победу на выборах, она сначала должна быть делом меньшинства — меньшинства промышленных рабочих, которые захватят власть, установят коммунистические институты и научат остальных людей, как быть счастливыми в том «золотом веке», который после этого наступит. Этот период правления меньшинства, после которого должен был наступить «золотой век», в марксистской фразеологии назывался «диктатурой пролетариата».
Повсюду неоплачиваемые фанатики с огромной пропагандистской энергией приносили свои жизни и таланты в жертву распространению этой идеи. В первом десятилетии XX века во всем мире насчитывался, возможно, миллион или более человек, убежденных в том, что если осуществить эту расплывчатую идею «диктатуры пролетариата», то новый и лучший социальный порядок наступит почти автоматически после введения этой диктатуры. В нашей критике социализма мы уже упоминали о том, насколько иллюзорной оказалась эта идея.
У марксистов не было никаких четких и конкретных планов того, как оплачивать труд рабочих, как проводить общественные дискуссии или как осуществлять управление экономикой после того, как «капитализм» будет уничтожен. Однако все эти вещи уже существовали, в очень эмпирической и недоработанной, однако работавшей на практике форме в индивидуалистической системе капитализма. Марксисты так и не разработали никакой альтернативы этим методам, и вообще непохоже, чтобы они считали такую альтернативу необходимой. Рабочим они заявляли следующее: «Дайте нам власть, и все будет в порядке». И Россия, измученная, опустошенная и преданная союзниками, которым она так верно служила, в отчаянии бросилась в «диктатуру пролетариата».
Численность коммунистической партии в России колебалась; до недавнего времени она не насчитывала больше, чем 800 000 сторонников, а в тот период, о котором мы рассказываем, в ней состояло, вероятно, не больше четверти миллиона человек. Но эта сравнительно небольшая организация, в силу своей решительности и преданности делу и в силу того, что во всей дезорганизованной стране не нашлось достаточно честного, решительного и компетентного конкурента, смогла укрепиться в Петрограде, Москве и большинстве крупных городов России, обеспечила себе поддержку матросов флота (которые убили почти всех офицеров и заняли крепости Севастополь и Кронштадт) и стала де-факто хозяином России.
Был период, когда большевики правили с помощью террора. Они утверждали, что поначалу они неизбежно должны были использовать террор. Социальная дезорганизация страны была крайней. На широких пространствах России крестьяне восстали против землевладельцев, повсюду начались грабежи поместий и поджоги дворцов, что весьма напоминало события Первой французской революции. Были совершены отвратительные акты невиданной жестокости.
Крестьяне завладели землей и распределили ее между собой, пребывая в полном неведении о том, что по этому поводу говорил Карл Маркс. Одновременно сотни тысяч солдат с оружием в руках возвращались домой из зоны боевых действий. Царское правительство всего призвало более восьми миллионов человек — гораздо больше, чем оно в состоянии было вооружить и организовать; их буквально с корнями вырвали из их деревень, а теперь легионы этих призывников превратились фактически в бандитов, промышлявших разбоем. В октябре и ноябре 1917 г. Москва кишела такими людьми. Они группировались в банды, врывались в дома, грабили и насиловали; никто не мог и не пытался им противостоять. Закон и порядок исчезли. Ограбленные и убитые люди днями лежали на улицах, и никто их не убирал.
Именно таким было положение вещей, когда большевики пришли к власти; оно не было следствием того, что они эту власть узурпировали. Пытаясь восстановить порядок, они одно время расстреливали каждого, кто был пойман с оружием в руках. Тысячи людей были схвачены и расстреляны; вряд ли без такого насилия в Москве удалось бы восстановить хоть какое-то подобие порядка. Развал царской России был настолько полным, что исчезли сама структура общественного порядка и привычка к нему.
К весне 1918г. большевики обеспечили контроль над крупными городами, железными дорогами и портами России. В январе было распущено и разогнано Учредительное собрание, с которым большевики не смогли сработаться: они считали, что этот орган был слишком пестрым по своему составу и целям, чтобы обладать способностью к решительным действиям. В марте в Брест-Литовске был подписан крайне невыгодный и унизительный мирный договор с Германией.
Во главе большевистской диктатуры, которая взялась править Россией, стоял Ленин (1870—1924), очень энергичный и сообразительный человек, который большую часть своей жизни провел в изгнании в Лондоне и Женеве, участвуя в политических дебатах и тайной политической деятельности российских марксистских организаций. Он был неутомимым и честным доктринером, жил просто и скромно и не имел никакого практического опыта административного управления.
Помогал ему Троцкий, эмигрант из Нью-Йорка, который быстро превратился в талантливого военного руководителя. Другими известными членами этой маленькой группы, которая взялась реорганизовать Россию и вывести ее из вызванного войной катастрофического положения к коммунистическому «золотому веку», были Радек, Луначарский, Зиновьев, Каменев и Красин.
Поначалу амбиции большевистских лидеров выходили далеко за пределы России, которая казалась им слишком легкой задачей. Они провозгласили всемирную социальную революцию и призвали рабочих во всем мире объединиться, разрушить капиталистические системы в своих странах и обеспечить таким образом приход марксистского «золотого века», смутного и бесформенного. Эти действия, конечно же, привели большевиков к конфликту с правительствами всех других стран. К задаче построения коммунизма в России добавилась задача ее защиты от целого ряда контрударов, явившихся результатом враждебности нового режима по отношению к иностранным правительствам.
За два-три года большевики продемонстрировали свою полною несостоятельность создать реально работающую коммунистическую систему. Они продемонстрировали также полное творческое бесплодие марксистской доктрины. Они оказались совершенно неспособными наладить работу разрушен ной промышленности России. Большинство их лидеров были людьми с литературными и ораторскими способностями и не имели никакого управленческого опыта.
В начальный период своего правления присущая большевикам узколобая классовая ненависть вдохновила их на уничтожение в России остатков сословия заводских управленцев, технических экспертов, прорабов и т. п. Они не обладали систематическими знаниями — а высокомерие марксистских доктринеров порождало у них презрение к любому знанию, которого у них не было,— о психологии рабочего человека на производстве.
У них не было даже эмпирического знания того прежнего капитализма, который они так презирали. Все, что они знали о подобных вещах, была психология рабочего на массовом митинге. Они пытались управлять Россией с помощью призывов, однако ни рабочий, вернувшийся на свое рабочее место, ни крестьянин, вновь взявшийся за плуг, не откликнулись на эти призывы какими-либо практическими результатами. Транспорт и механическое производство в городах приходили в упадок и разваливались, крестьянин же производил продовольствие для удовлетворения собственных нужд, а избыток припрятывал.
Когда пишущий эти строки посетил Петроград в 1920 г., то его взору открылась ошеломляющая картина опустошения. Впервые современный город был запущен до такого состояния. Четыре года ничего не ремонтировалось. На улицах зияли огромные дыры в тех местах, где поверхность провалилась в поврежденную канализацию; упавшие столбы никто не пытался убрать или поставить на место, ни один магазин не работал, и во многих из
них разбитые стекла и витрины были заколочены досками. Прохожие, струившиеся по улицам мелкими ручейками, были одеты в невообразимые лохмотья, поскольку в России не было ни новой одежды, ни новой обуви. У многих людей на ногах были лапти. Люди, город и все вокруг было обветшалым и поношенным. Даже у большевистских комиссаров были щетинистые щеки, поскольку бритвы и подобные вещи не производились и не импортировались. Смертность была ужасающей, и население этого обреченного города каждый год уменьшалось на сто тысяч.
Есть много оснований считать, что уже в 1918 и 1919 гг. большевистская диктатура могла осознать ошибочность своих методов и начать приспосабливаться к непредвиденным факторам ситуации, в которой она оказалась. Большевики были узколобыми доктринерами, однако среди них были люди, обладавшие воображением и гибкостью ума, и не подлежит сомнению, что, несмотря на причиненное ими зло, они были честными в своих намерениях и преданными своему делу.
Повсюду им был объявлен бойкот, а реакционные правительства Франции и Великобритании субсидировали и поощряли всякого проходимца за пределами России и внутри нее, который выступал против большевиков.
Кампания в прессе сбила с толку общественное мнение потоком фантазий и нелепых выдумок о большевиках. Да, они были неумелыми доктринерами, вооруженными негодной социальной и экономической теорией, которые беспомощно барахтались в разрушенной стране. Среди их сторонников были люди злые и жестокие. Любое правительство России имело бы под своим управлением столь же несовершенный человеческий материал и слабые возможности держать его под контролем.
Однако антибольшевистская пропаганда представляла московских авантюристов как невиданное в человеческой истории зло и уверяла, что одного их устранения будет достаточно, чтобы восстановить в России мир и счастье. Звучали призывы чуть ли не к новому крестовому походу против большевиков, вызвавшие благожелательное отношение к последним со стороны либеральных мыслителей, которые в ином случае отнеслись бы к новым правителям России более критично.
В результате этой имевшей организованный характер вражды большевикам пришлось занять оборонительную позицию ввиду возможного зарубежного вмешательства. Настойчивая враждебность со стороны западных правительств к большевикам сильно укрепила их позиции внутри страны. Несмотря на интернационалистические теории марксистов, большевики в Москве стали патриотическим правительством, которое защищало страну и себя от иностранцев и которое, в частности, защищало крестьянина от возврата помещика и собирателя податей. Это было парадоксальное положение: коммунизм в России создал крестьянина-земле-
владельца. А Троцкий, бывший ранее пацифистом, путем самообразования превратился в талантливого военачальника, несмотря на свои прежние убеждения.
Но навязанный таким образом правительству Ленина милитаризм и патриотизм, вынужденная сосредоточенность на внешних границах предотвратили возможность эффективного восстановления законности и порядка внутри страны, даже если бы большевики и были способны на это. При новом правлении традиции прежней вездесущей и тиранической царской полиции сохранились практически в неизменном виде.
Неуклюжая, неэффективная и кровожадная сыскная система, обладавшая правом немедленного наказания, боролась против иностранных эмиссаров, прибывавших из-за рубежа, и против подстрекательств к мятежу, запугиваний и предательства — внутри страны, время от времени удовлетворяя свою отвратительную страсть к наказаниям. В июле 1918 г. царь и его семья — существовала опасность их освобождения реакционными войсками — были зверски убиты по приказу мелкого чиновника. В январе 1919 г. Чрезвычайная Комиссия, открыто игнорируя директиву Ленина об отсрочке исполнения приговора, казнила в Петрограде четырех великих князей, которым царь приходился племянником.
В течение пяти лет русский народ, в условиях этого небывалого и беспрецедентного правления, сохранял солидарность перед лицом попыток расчленить и покорить страну. В 1918г. французские и британские войска высадились в Архангельске; они были выведены в сентябре 1919 к Начиная с 1918 г. японцы осуществляли активные попытки закрепиться в Восточной Сибири. В 1919 г. русские воевали не только с британцами в Архангельске и японцами, но и с реакционными войсками под командованием адмирала Колчака в Сибири, румынами на юге (которых поддерживали контингенты греков и французов), а в Крыму — с генералом Деникиным, стоявшим во главе армии русских реакционеров, которая щедро снабжалась британским и французским военным снаряжением при поддержке французского флота.
В июле Колчак и Деникин объединились и заняли всю Юго-Восточную Россию от Одессы до Уфы, а эстонская армия под командованием генерала Юденича продвигалась к Петрограду. Казалось, что конец большевизма — дело нескольких недель или дней. Однако к концу года Юденич был разгромлен и изгнан, Колчак полным ходом отступал в Сибирь, а Деникин — к Черному морю. В начале 1920 г. Деникин и остатки его войск были эвакуированы британскими и французскими кораблями, а Колчак был схвачен и расстрелян в Сибири.
Но России не суждено было насладиться передышкой. Поляки, подстрекаемые французами, в апреле 1920 г. начали новую кампанию, а новый реакционный налетчик, генерал Врангель, взялся за недовыполненную Деникиным задачу по покорению
и опустошению собственной страны. Поляки, после того как их отогнали к Варшаве, восстановили, при французском содействии и французских поставках, свои силы и совершили победоносное наступление на российскую территорию; в Риге был подписан мирный договор, обеспечивший Польше значительные территориальные приобретения. Врангель, изведя урожай и запасы продовольствия на огромной территории, повторил судьбу Деникина и в конце того же года воспользовался гостеприимством западных государств. В марте 1921 г. правительству большевиков пришлось подавлять — и оно с этим успешно справилось — мятеж кронштадтских матросов, которые были «преторианской гвардией» большевизма.
В течение 1920 г. враждебность к большевикам в Западной Европе и Америке постепенно сменялась на более трезвое понимание ситуации. На пути к «признанию» большевистского правительства существовали многие трудности, в значительной степени обусловленные также предвзятостью и отсутствием здравого смысла со стороны большевиков, но в конце 1920 г. между Россией и остальными странами уже существовало некое подобие необъявленного мира, и исследователи из Америки, Британии и Франции получили возможность въезжать в страну и выезжать из нее. В начале 1921 г. Британия и Италия заключили с Россией торговые соглашения; российские представители в форме «торговых делегаций» возобновили связи между этой отверженной страной и остальным миром.
Но этот многострадальный народ подстерегало новое и еще более жуткое несчастье. В 1921 г. была необычайная засуха. Внимательный читатель нашей истории помнит, как мы рассказывали о том, насколько неустойчивым и изменчивым является климат на территориях, прилегающих к Каспийскому морю.
Подобные земли пригодны лишь для существования кочевых племен; вряд ли когда-нибудь они смогут стать стабильным источником существования многочисленного сельскохозяйственного населения. И теперь, когда пришла засуха, урожай на обширных территориях юго-востока России пропал совершенно, и начался самый ужасный голод во всей документированной истории человечества. Из жизни ушли миллионы. Огромные массы людей, целые деревни и города были обречены на смерть и умерли. Многие ели сено, землю и всякую неописуемую мерзость. Люди разрывали могилы и становились каннибалами. Опустели огромные территории.
В то же самое время зерно сжигалось не только в Америке, но даже и в Украине, Румынии и Венгрии. Но транспортная система России была безнадежно разрушена действиями Колчака, Деникина и Врангеля, а у большевистского правительства не было ни ресурсов, ни способности справиться с этой чудовищной катастрофой. С согласия правительства американская комиссия, а также комиссия под руководством д-ра Нансена, великого исследователя
Арктики, занялись организацией помощи, и в страну хлынули щедрые американские поставки. Однако правительства основных европейских стран с неохотой отреагировали или не отреагировали вообще на экстренные нужды создавшегося положения. Британское правительство, потратившее миллионы на незаконные военные операции против своего бывшего союзника, запятнало хорошую репутацию Британии во всем мире, отказавшись участвовать в оказании помощи. Так слабо был усвоен урок человеческой солидарности, преподнесенный мировой войной.
Когда в России люди умирали бесчисленными сотнями тысяч, в нескольких сотнях миль от места катастрофы в зернохранилищах пропадало зерно, в Западной Европе из-за отсутствия грузов простаивали суда, простаивали сталелитейные и железо-обрабатывающие заводы, где могли бы производиться рельсы и паровозы, а миллионы рабочих были без работы, потому что, как говорили бизнесмены, «им нечем было заняться». И тысячи квадратных миль на юго-востоке России превратились в пустыню с заброшенными полями и мертвыми городами и деревнями.
Но несмотря на такое опустошение, правительство большевиков выстояло. И постепенно до сознания европейцев стала доходить необходимость признания этого странного государства нового типа и сотрудничества с ним, каким бы чуждым по духу оно ни было. И до сих пор Западный мир находится в процессе осознания этой необходимости. В то время когда пишутся эти строки, проблема «увязки» капиталистической системы с системой коммунистической на одной планете, где расстояния становятся все короче, остается нерешенной.
Большевистская пропаганда, отворачиваясь от враждебного Запада, демонстрировала все большую склонность апеллировать к.массам коренного населения Индии и Китая. У большевизма всегда было две грани: первую представляли «западники», которые стремились использовать науку, технику и методы массового производства и типичными представителями которых были Ленин и Троцкий; вторая представлена «восточниками», позиция которых отличается воинственностью, примитивизмом и мистицизмом, среди которых главным был Зиновьев.
Под влиянием политики британского и французского правительств большевистское руководство постепенно начало переориентировку на Восток. И кажется, что под влиянием его примера исламский мир начал возобновлять свое давно сдерживавшееся развитие. Все больше и больше отношение большевиков к атлантическим цивилизациям, господствовавшим в мире в течение последних двух с половиною столетий, усваивалось исламом. И ислам и большевизм становятся непреклонными и навязчивыми. Западные государства, разделенные взаимным сопер-
ничеством и противоречащими друг другу интересами, сталкиваются с постоянно растущим сопротивлением методам своей деятельности в России, Турции, Северной Африке и повсюду в Азии. Это растущее сопротивление, с одной стороны, и ослабление энергии противодействующего ему напора, с другой, являются основными результатами катастрофы 1914—1918 гг. Кажется, что эра мирового господства Западной Европы близится к закату.
В 1924 г. Ленин умер. Его преемником стал Сталин, мрачный и непреклонный грузин, который уничтожил и изгнал многих своих прежних соратников и, в частности, человека, который своим умелым руководством спас Советскую республику от, казалось, неминуемого военного поражения,— Троцкого. Видно, что Сталин является решительным и бескомпромиссным коммунистом, твердо настроенным не допустить какого-либо возврата российского общества ни к капитализму, ни к христианству. Под его руководством проводилась широкомасштабная кампания по разрушению церквей и фактическому преследованию практик иудаизма и христианства.
После невыносимого напряжения 1920—1921 гг. Ленин сделал послабление в сторону частной собственности и частного предпринимательства. Его новая экономическая политика (нэп) создала в России ситуацию, которая очень напоминала положение дел в Соединенных Штатах Америки в начале XIX века. Воспользовавшись новопровозглашенной свободой торговли, некоторые крестьяне стали богаче своих соседей и начапи стремиться к обеспечению различных выгод и преимуществ для своих семей. Таких богатых крестьян называли кулаками.
Появились и разбогатели мелкие торговцы и производители. На эту реставрацию неравенства обратил свое внимание Сталин. Российское правительство приложило усилия, и усилия очень серьезные для него, чтобы уничтожить кулака, которого вызвала к жизни его прежняя нэповская политика. Весь Советский Союз проходит через родовые схватки великого эксперимента, самой долговременной и небывалой попытки перестроить экономическую жизнь. Эта попытка называется «пятилетний план», и она началась в октябре 1928 г.
Если этот план увенчается успехом, то через пять лет Россия должна превратиться в страну огромных производственных комплексов, управляемых народным правительством. Крестьянин должен стать рабочим, экспроприированным трудящимся, каковым он был в Англии в течение двух сот лет, с той разницей, что он будет трудящимся в условиях коммунистического режима. Он должен уподобиться промышленному рабочему в городах. Советский Союз должен стать единой огромной производственной организацией, страной государственного капитализма, эксплуатирующей свои ресурсы на общее благо.
Так в течение тринадцати лет Россия подверглась трем революциям, оставаясь под властью одной и той же группы лидеров. Она стремится реализовать идеалы коммунизма и жестко контролируемого государственного капитализма.
Британская империя вышла из войны в состоянии крайнего физического и морального напряжения. Лучшие представители молодого поколения были убиты, умерли или страдали от ран и последствий военной повинности. Методы работы британского правительства и традиции свободы подверглись сильному негативному влиянию чрезвычайного законодательства, необходимого в годы борьбы, а пресса Британии была изуродована своим пристрастием к пропаганде.
Везде в империи, за исключением тех ее частей, которые пользовались правом на самоуправление, параллельно происходило почти систематическое доведение до отчаяния местного населения всяческими ограничениями, проявлениями неуважения, произвольными арестами и подобными нарушениями свободы. Повсюду военное и чиновничье сословие вышло из-под контроля. Повсюду люди старой закалки стремились спровоцировать взрыв.
Это в равной степени касалось и Индии, и Египта, и Ирландии. В эти годы пренебрежительного и ослабленного центрального правления политика подавления, невыполненных обещаний, данных аборигенному населению, и иллюзорных реформ для успокоения взбудораженной совести метрополии довела даже обычно спокойное население Индии до состояния, близкого к восстанию.
В течение некоторого времени жалобы и предупреждения оставались незамеченными. Неуклюжие методы призыва в армию, которые применяла администрация Пенджаба, превратили эту одну из самых лояльных прежде провинций в одну из наиболее неспокойных. То тут, то там вспыхивали бунты, европейцы подвергались нападениям, а кульминацией того, что фактически являлось официальным террором, стала резня в Амритсаре (апрель 1919 г.), когда по толпе, в основном невооруженной, был открыт огонь, в результате чего 379 человек были убиты и более тысячи ранены.
Новости об этом возмутительном акте дошли до совести британской публики только после публикации доклада Хантера в конце 1919г. Затем на некоторое время в жизни Англии взяли верх лучшие силы. Однако режиму примирения, в бытность лорда Рединга вице-королем Индии, всячески препятствовали, фальсифицируя его, реакционные элементы в правительстве.
В 1922 г. Ганди, похожий на святого проповедник пассивного сопротивления, был приговорен к шестилетнему заключению, что придало ему ореол мученика.
Похожий конфликт происходил в Египте. Настрою на примирение противодействовало всепроницающее стремление подавлять. Но во всем печальном перечне неспособности Британии воспользоваться великолепными возможностями того времени наиболее трагической является история увеличения пропасти между ирландским и английским народами.
В 1914 г. Ирландия, как и Англия, добровольно и храбро вступила в войну. На тот момент она еще была цивилизованной и подчиняющейся закону страной. Но в конце войны Ирландия представляла собой взбунтовавшуюся страну, которую можно было контролировать лишь с помощью силы. Крайний империализм породил реакцию в виде крайнего национализма. Ирландия была теперь настроена стать республикой, полностью независимой от Великобритании.
Новый законопроект о самоуправлении прошел через британский парламент в 1920 г. Он учредил два отдельных парламента — один в Ольстере, другой в остальной части Ирландии, однако законопроект предусматривал их взаимодействие и возможное слияние. По сравнению с предыдущими законопроектами о самоуправлении это был щедрый жест. Но ирландцев это уже не устраивало. Члены Шин фейн, избранные в парламент в 1919 г., даже не захотели приехать в Вестминстер для обсуждения нового законопроекта.
А тем временем отчаянная повстанческая борьба, с одной стороны, и политика репрессий, с другой, постепенно превращали всю страну в арену партизанской войны. Повстанцы совершали набеги, устраивали засады и убивали, а потом, окрепнув, стали вступать в открытые стычки с небольшими воинскими подразделениями. Английские войска поначалу вели себя достойно, но вскоре были вынуждены — при соответствующем поощрении — прибегнуть к ответным мерам. Была организована специальная вспомогательная полиция, «черно-коричневые», прославившаяся своими жестокими методами.
Количество актов жестокости неуклонно возрастало. Ночью представители той или иной стороны могли постучать в дверь и предъявить реальные или надуманные обвинения. Людей убивали у их собственных домов; вскоре стали зверски уничтожать целые семьи. В декабре 1920 г., после того, как возле Корка попала в засаду группа из одиннадцати военных курсантов, войска начали широкую кампанию мести; они убивали и зверствовали, уничтожив в результате собственности на 3 000 000 фунтов стерлингов. В подобной атмосфере процветали грабеж и разбой.
Законопроект о самоуправлении стал законом в 1921 г., создав два ирландских парламента: один для северной части страны, а другой — для южной. Северный парламент был должным образом избран, и его первую сессию торжественно открыл король 22 мая 1921 г. Ирландцы на юге не хотели иметь ничего общего
с предусмотренным законом о самоуправлении южным парламентом, поэтому он так и не собрался на сессию. Вместо этого в Дублине собрался самозваный орган, Дейл Эйринн, провозгласивший себя парламентом независимой Ирландии и избравший президентом мистера де Валеру, который был его главным основателем.
Король, открывая сессию северного парламента, произнес речь, выдержанную в исключительно примирительных тонах. Воспользовавшись этим, мистер Ллойд Джордж, британский премьер-министр, пригласил мистера де Валеру и сэра Джеймса Крейга в Лондон на конференцию, посвященную ирландским проблемам. Было объявлено перемирие, которое соблюдалось настолько, насколько позволяло состояние уже дезорганизованной страны; 11 октября 1921 г. в Лондоне открылась конференция, на которой мистер де Валера и подобранные им коллеги из Дейл Эйринн, с настроением людей, доведших до победного конца повстанческую борьбу, вели переговоры с британским правительством о будущем статусе Ирландии.
Полное отделение Ирландии от Британии стало бы явлением не только неудобным, но и очень опасным для обеих стран. Однако фактическое признание поражения было той горькой пилюлей, которую приготовили англичанам их верные друзья — карсониты, и им пришлось проглотить ее с максимально возможной грациозностью. Уайт-холл в октябре 1921 г., во время конференции на Даунинг-стрит, представлял собой весьма интересное зрелище. Повсюду можно было видеть множество ирландских флагов и ирландских национальных символов, что было явным вызовом, однако поведение лондонской толпы было не только толерантным, но и дружелюбно-сочувственным.
С окончательным обязательством верности Британской короне и некоторыми ограничениями, касавшимися морского и воздушного пространств, вся Ирландия, за исключением протестантского Ольстера под управлением северного парламента, стала независимой страной — Ирландским свободным государством. Это был великий триумф здравого смысла и миротворчества. Достигнутое соглашение предоставляло Ирландии фактическую свободу и одновременно сохраняло формальный союз. Однако с обеих сторон ему продолжали угрожать.
Мистер де Валера возражал, потому что это соглашение разделило Ирландию и не было достаточно унизительным для Великобритании; он призвал своих сторонников к восстанию против нового Свободного государства. Сэр Эдвард Картон, теперь судья и обладатель титула лорда, также сделал все от него зависящее (несмотря на судейский этикет), чтобы возродить в Ольстере дух насилия и кровопролития. Так что Ирландское свободное государство появилось на свет сразу же с трудностями и под аккомпа-
немент ночных выстрелов и криков. Страна была полна молодыми людьми, умевшими не торговать, а партизанить, привычка к беспорядку и насилию пустила глубокие корни среди населения, и гражданская война между республиканцами под предводительством де Валеры и Свободным государством началась.
Такова вкратце история фактического отделения Ирландии от Англии. Если Британская империя радикально не поменяет своих методов по отношению к зависимым народам, это может оказаться лишь началом еще более серьезных дезинтеграционных проблем. Для британцев, равно как и для американцев, эти события должны стать источником глубокой обеспокоенности и сожаления.
Мы уже упоминали о крахе Маньчжурской династии в Китае в 1911 г. Это означало осознание китайцами того факта, что их древняя имперская система себя изжила. Старая одежда была сброшена. Однако новой под рукой не оказалось. Огромная масса населения продолжала жить, как она жила столетиями до этого,— предприимчивая, неграмотная, плодовитая, нищая, спокойная и консервативная, а поверх нее образованное меньшинство отчаянно пыталось найти новые формы для замены верховного правления, которое показало свою несостоятельность и исчезло.
На юге под руководством доктора Сунь Ятсена распространялись республиканские идеи западного типа, и организованное в Пекине новое правительство было республиканским и парламентским по форме. Реальная власть находилась в руках тех, кто контролировал вооруженные силы страны, и некоторое время казалось возможным, что под руководством крупного государственного деятеля, Юань Шикая, будет учреждена новая династия. Действительно, в 1915 г. монархия была восстановлена, но через год — снова исчезла. Японцы принимали дипломатическое участие в неизбежных разногласиях между китайцами; сначала они поддерживали одну сторону, затем — другую, проводя общую политику предотвращения консолидации возрождающегося Китая.
В 1917 г. Китай запоздало и неэффективно присоединился к Антанте в войне с Германией, надеясь обеспечить себе статус, который бы защитил его от враждебного давления Японии.
Со времени смерти Юань Шикая история Китая стала представлять собой постоянно возрастающую смуту. Появилось множество военачальников, захвативших обширные территории и боровшихся друг с другом за верховную власть. Соперничающие
китайские правительства посылали своих представителей в Европу. Соединенные Штаты, Япония и основные европейские державы плели запутанные интриги, поддерживая того или иного деятеля. Тем временем жизнь большинства людей продолжала двигаться по привычной колее, и был достигнут значительный прогресс в фабричном производстве и банковском деле. Модернизировалось образование, проводились эксперименты по упрощению письменности. Было нечто, глубоко будоражащее воображение историка, в этом великом зрелище, когда огромная масса населения медленно сбрасывала с себя древние путы своей административной системы и искала — слепо и на ощупь — новые возможности социальной организации и коллективных усилий.
После восстания боксеров Китай принудили к выплате огромных компенсаций различным государствам, подданные которых пострадали во время этих беспорядков. Американцы, проявив великую мудрость, отказались от полагавшимся им выплат при условии, что эти деньги будут направлены на образование, и значительное количество китайских студентов было отправлено в американские высшие учебные заведения, что было первым шагом в реализации этой благородной идеи. Французы склонились к банковскому делу и железным дорогам. Британцы и японцы хаотически распределили свою долю между образованием, санитарией, социальной помощью и экономически прибыльными работами. Похоже на то, что американцы станут духовными отцами нового Китая, если их влияние не будет ослаблено или подменено большевистской пропагандой.
Весной 1925 г. тлеющее недовольство образованных и патриотически настроенных китайцев англичанами было доведено до предела глупостью британского полицейского чиновника в Шанхае, который отдал своим людям приказ стрелять в демонстрацию, проходившую в квартале, где жили иностранцы. Причиной демонстрации было убийство китайского рабочего на японской фабрике в этом городе. Привычка стрелять в толпу может когда-нибудь привести Британскую империю к гибели. По всему Китаю во всех классах общества поднялась волна возмущения. Результатом стало антиевропейское и антияпонское движение невиданного размаха и солидарности.
На этом примере также можно видеть, как ослабевает материальное и интеллектуальное господство Британии и Западной Европы и как пробуждающееся коренное население начинает проявлять инициативу, что в XIX в. представлялось чем-то, что находится за пределами возможности. Первой фазой будет, несомненно, фаза беспорядка и конфликта, но через эту борьбу — и только через нее — большие массы населения за пределами Европы смогут утвердить свое право на то, чтобы с ними считались при определении будущего нашего общего мира и на достойных условиях позволяли принимать участие в его развитии. Запад не будет заниматься их образованием; Запад будет их лишь эксплуатировать.
Они не должны дожидаться знаний, они должны протянуть руку и взять их сами; они должны сами утверждать себя и заниматься своим образованием.
8
Со времени окончания мировой войны по всему Ближнему Востоку все более интенсивно происходило проникновение западных идей, методов и техники, подобное тому, которое привело к окончательному устранению древней цивилизации Китая. Долгий, нетерпимый и фаталистический сон ислама, кажется, приближается к своему концу. Мусульманский мир пользуется теперь газетами, телеграфом, радио, современными учебными пособиями и современной пропагандой. Мы уже упоминали о том, как турки пришли в себя после поражения, и о временном объединении арабов. В Персии отмечалось схожее ужесточение сопротивления ислама откровенной эксплуатации Запада.
Перед войной Персия была удобным заповедником для навязчивых идей европейской дипломатии и очень убогой страной для живущих в ней людей. Россия давила на несчастную страну с севера, Британия — из Персидского залива; каждая старалась дискредитировать соперницу и навредить ей; были разведаны значительные запасы нефти, и американские нефтяные компании проникли в страну окольными путями подстрекательства и подачек.
Существовала пародия на западное парламентское правление во главе с шахом, однако реальная власть перемещалась между несколькими враждующими феодальными правителями. Они совершали набеги и убивали друг друга. Русские ввели бригаду казаков, номинально находившуюся в подчинении правительству, но в действительности осуществлявшую контроль над ним. В противовес казакам британцы создали свою организацию — жандармерию под командованием шведов, которая задумывалась как интернациональная по духу. Эти враждовавшие между собой стороны сеяли беспорядок и убивали во имя западных ценностей. А немцы интриговали через турок во вред как британцам, так и французам.
Строительство, защита или разрушение нефтепроводов являлось ключом к сложной стратегии этой ситуации. Для Персии мировая война была историей рейдов, маршей, захватов и авантюр, совершаемых казаками, немцами, британцами и местными племенными формированиями. В зависимости от того, на чьей стороне было преимущество в войне Германии и ее противников, персы, которых совершенно не волновали эти европейские проблемы, заискивали перед британцами или нападали на них. Не-
которое время после войны британцы господствовали в Персии, однако в 1920 г. их положению начало серьезно угрожать проникновение большевиков, которые возродили старые традиции царской системы. Но постепенно стало крепнуть влияние местных факторов, менее зависимых от условностей дипломатии.
Национальное самосознание персов росло, а престиж Запада падал. Появился сильный лидер, Реза-хан, который захватил власть в 1921 г., сохранив номинальное главенство шаха. Он заключил договор с Советской Россией, что обеспечило стране основу для независимости большей, чем была у нее на протяжении многих лет. В 1926 г. он перестал быть диктатором и занял место шаха.
От Персии на востоке до атлантического побережья Марокко, по всей линии соприкосновения древнего христианского мира с миром Мухаммеда, в послевоенные годы проявился целый комплекс проблем и конфликтов между исламом и европейскими государствами, причем с исламской стороны демонстрируются гораздо большие солидарность и единство целей, и даже наконец единство действия, чем со стороны западной. Европейские государства, не осознавая растущую угрозу, продолжали интриговать друг против друга в стиле XVII и XVIII вв. Торговля оружием, открытая или тайная, процветает. Становится все труднее обеспечивать верность аборигенных рекрутов. Вооруженный, беспокойный и изворотливый европеец, будь то британец, француз, испанец или итальянец, повсюду является объектом недовольства и заговоров.
В Марокко Испания вела бесконечную и разорительную войну с крепнущим повстанческим движением, оснащенным европейским и американским оружием. Эта война состояла из катастрофических поражений, отступлений и вывода войск, и постепенно власть над областью Риф захватил некий Абд аль-Крим. Тем временем французы удерживали Фее, распространяя и укрепляя свои владения к югу от рифских племен, избегая всякого сотрудничества с испанцами вплоть до 1925 г., когда Абд аль-Крим повернул против них свои орудия и винтовки, открыв перспективу затяжной и опасной войны.
С французской стороны в борьбу были брошены сто двадцать тысяч человек. Действия французов в Марокко эхом отозвались на подмандатных территориях в Сирии. Против них поднялись друзы и нанесли им серьезные потери. Арабское население стало ненадежным и опасным. Угроза для Феса превратилась в угрозу для Дамаска. На юге арабы-ваххабиты смогли вынудить пользовавшегося британской поддержкой короля Хиджаза к отречению от престола и эмиграции (1923). Они захватили Мекку и медленно распространили свою власть на всю выделенную территорию. В Египте беспорядки происходили почти непрерывно, и египтя-
не под властью британцев были, словно кипящее молоко под крышкой кастрюли. Даже до пронизанного национализмом сознания французов и итальянцев дошло, что единственной возможностью сохранения европейского господства над мусульманским миром является открытое и честное сотрудничество всех заинтересованных европейских государств. Последние постепенно понимали, что дни, когда они могли разделять и властвовать в собственных сферах влияния и сеять раздор между своими соседями, сочтены.
Постепенное осознание практической необходимости единства и объединенных действий во всем мире — наиболее значимая черта данного периода истории. Первым условием свободы и могущества является свободное общение идей. Ислам становится сильнее, потому что он смог развить внутри себя обмен идеями и общее сознание. И поэтому он переживает возрождение. Индусы, египтяне, турки и арабы — все они стали способны обсуждать европейский империализм и вырабатывать общее отношение к нему. А Европа опускается все ниже под финансовым господством Америки и теряет свое влияние в Азии и Африке. Ее силы уходят на внутренние разногласия.
9
Шли годы, все больше отдаляя сознание людей от ударов и страстей мировой войны, и постепенно сошла на нет ментальная привычка, порожденная пропагандой и военной необходимостью, изображать немцев как исключительно злобную и чудовищную расу, стоящую особняком от остального человечества. Люди практичные начали понимать невозможность любого общего решения проблем европейских государств без полного участия в этом процессе тех, кто продолжал оставаться одним из наиболее образованных и рационально мыслящих народов в мире.
А проблемы эти с каждым днем меняли свой характер и форму. Иллюзии расового превосходства, традиции национальной вражды, патриотизма и местечковых страстей блекли перед лицом более насущных интересов. Европейцы начали осознавать, что их дела являются — неожиданным и озадачивающим образом — сплетенными в удивительную сеть их собственного изготовления, из которой у них нет сил выбраться, что их ежедневная жизнь страдает и изнывает в сплетении долгов, налогов и монетарных изменений.
Характерная трудность современной ситуации заключается в том, что, хотя экономические взаимоотношения и связи уже давно пересекли границы существующих государств, хотя основные
товары и рабочая сила могут в массовом порядке перемещаться почти из любой части мира в другую — чего ранее никогда не было, за исключением поставок продовольствия в имперский Рим,— люди все еще продолжают цепляться за мелкие политические разногласия, за изолированные суверенные государства, часто образованные вопреки реальным обстоятельствам.
Иллюзия национального суверенитета, с сопутствующим ей фанатизмом «за Бога, короля и отечество» и подобными вещами, является самой опасной из всех ныне существующих иллюзий в мире. Каждое государство должно иметь право выпускать собственные деньги, контролировать собственный кредит, мешать прохождению транспорта через свою территорию и устанавливать таможенные барьеры на пути торгового потока.
Каждое государство должно залезать в собственные долги и оставаться несговорчивым, враждебным и вооруженным по отношению к своим, таким похожим на него, соседям. Каждое государство должно иметь собственную систему образования, преподавать избирательную и лживую историю, постепенно внушая ядовитое национальное тщеславие и ядовитую враждебность к иностранцам каждому новому поколению.
Последствие для Европы этого врожденного проклятия нефе-дерализованных суверенных государств заключалось в том, что, когда процесс экономической дезориентации и истощения, начавшийся во Франции после Французской революции, снова повторился в Европе в гораздо больших масштабах после мировой войны, он был крайне осложнен сплетением международных проблем.
Каждая страна опустилась до состояния нищеты, однако каждая страна выставляла другим странам фантастические счета за государственную помощь в годы войны, когда они были союзниками, а побежденным были навязаны чудовищные долговые обязательства. Соединенные Штаты лишь на последней стадии войны стали противником Германии и пострадали меньше, чем любое вовлеченное в войну европейское государство, однако американское военное снаряжение поставлялось во время войны всем союзникам Соединенных Штатов по завышенным ценам, и теперь Европа была в огромном долгу перед Америкой.
Откровенный отказ от погашения большей части этих военных долгов и претензий разрядил бы атмосферу во всем мире, но в Европе такая смелость и откровенность были бы под силу лишь мощному федеральному правительству. В Европе же не было федерального правительства, не было политиков мирового масштаба, не было широко мысливших лидеров, а были лишь узколобые, зацикленные на локальных интересах короли, государственные деятели, политики, разбогатевшие на таможенных ограничениях дельцы, газеты с кругозором, который исчерпывался
их языком и регионом распространения, находившиеся на содержании государства учителя и национальные университеты, а также группы «патриотических» финансистов. Их пугала сама мысль о более широкой системе, которая уничтожит те многочисленные личные выгоды, которыми они пользовались за счет европейского сообщества. Им не нужна была единая Европа; они и слышать о ней не хотели; они скорее согласились бы увидеть Европу мертвой, чем денационализированной. С таким же успехом можно было ожидать отказа мух от навозной кучи.
Так вся Европа к западу от России вошла в политическую фазу ростовщичества; сознание общественности было поглощено схемами выплат этих фантастических военных долгов, причем каждое суверенное государство следовало собственным планам в финансовой сфере. Многие люди катастрофически обнищали, многие — фантастически разбогатели на спекуляциях; казалось, что умнее поступает тот, кто тратит деньги, а не накапливает их. И хотя со строительством домов для простых людей как-то не сложилось, не было преград для строительства и отделки роскошных отелей. Никогда в Европе так много не танцевали, никогда с таким упорством не занимались спортом и не предавались удовольствиям. Лицо Европы покраснело от изнурительной лихорадки.
Монетарный крах произошел сначала в России. Там ему всячески содействовало правительство коммунистов. Рубли печатались без сдерживания, курс упал, а цены выросли настолько, что одно яйцо или яблоко стоило 10 000 рублей, и у крестьянина не было стимула копить деньги и работать для этого. Те коммунисты, которые придерживались более жесткой линии, предлагали запретить всякую свободную торговлю. Предполагалось, что деньги утратят свою ценность, а работа граждан будет вознаграждаться периодически выдаваемыми карточками, не имевшими свободы обращения, но с отрывными купонами на еду, одежду, книги, поездки и т. д.
Но уже в 1921 г. правительство большевиков убедилось в необходимости возврата к той экономической гибкости, которую могли обеспечить только деньги, и появилась новая рублевая валюта, в которой один новый рубль равнялся 10 000 старых. В 1923 г. ее заменил червонец, золотой рубль, равный по стоимости довоенному царскому рублю. Все это означало неспособность большевистской экономической системы отойти от комплекса методов, взаимообменов и долгов Западу. Денежная проблема мира — едина, и решить ее можно лишь как всемирную проблему.
На запад от России не делалось попыток вообще отказаться от использования денег, но каждая страна в той или иной степени пострадала от инфляции. Денежный опыт Германии был экстремальным, в нем общий процесс обрел свою законченную форму. Будучи не в состоянии собрать с помощью налогообложения достаточное количество денег для выполнения своих между-
народных обязательств и удовлетворения внутренних потребностей, правительство прибегло к помощи печатного станка. По мере роста в обращении количества марок, возрастали расходы на управление денежной массой и цена иностранной валюты, необходимой для репарационных выплат, и это влекло за собой дальнейшее использование печатного станка. В январе 1923 г. доллар, который номинально стоил пять золотых марок, подскочил до 7260. Затем произошел быстрый обвал. В феврале он уже стоил 21 210 бумажных марок. В июле он миновал миллионную отметку. К концу года доллар стоил четыре миллиарда бумажных марок.
Социальный эффект этого фантастического превращения надежных денег в бесполезную бумагу был потрясающим. Целый класс людей, живших на капиталовложения с фиксированной процентной ставкой, пенсионеры, вдовы и сироты с годовым содержанием и т. д. были ввергнуты в нищету и вынуждены перебиваться с хлеба на воду; прекратилась всякая научная, литературная и образовательная деятельность, зависевшая от пожертвований. Чиновники, учителя, специалисты и другие люди, жившие на фиксированную зарплату или фиксированные гонорары, не смогли добиться увеличения оплаты своего труда пропорционально росту цен. Фактически произошло нечто вроде экономического убийства малоимущих образованных людей. Аренда исчезла, а цены на каждый предмет первой необходимости подскочили до фантастических высот.
С другой стороны, каждый должник по закладной и каждая частная компания получили возможность выплатить свои долги обесценившейся бумагой, а внутренний правительственный долг и муниципальные займы испарились. На некоторое время экспортный бизнес получил лихорадочный стимул. Для предотвращения вывоза всего ценного из страны понадобилось введение строгих проверок. Однако ввоз продовольствия и сырья упал до нуля, а занятость, после первоначального скачка, быстро снизилась. В городах продовольствие стало дефицитом, потому что крестьяне, убедившись в бесполезности денег, стали заниматься только товарообменом. Голод, подавленность и отчаяние стали уделом массы людей из средних классов и малоимущих, имевших некоторые сбережения. Резко возросло число самоубийств. Рождаемость упала на 15 процентов по сравнению с предыдущим годом. Детская смертность возросла на 21 процент.
Повсюду вспыхивали политические волнения, возникали реакционные и мятежные движения. Пожалуй, никакой другой народ, кроме организованных, образованных и дисциплинированных немцев, не смог бы пережить такую катастрофу. Правительство ввело новую валюту — рентенмарку, обеспеченную всеми активами в стране, и прекратило печатание старых марок. Одна
рентенмарка стоила миллиард старых бумажных марок. За счет сурового ограничения на увеличение денежной массы рентенмарка постепенно укрепилась, и Германия смогла возвратиться к своей прежней привязке к золотому стандарту. В 1925 г. на смену рентенмарке пришла золотая рейхсмарка, имевшая такую же стоимость, и рентенмарки были постепенно изъяты из обращения.
В нескольких странах, например в Австрии и Польше, история с деньгами была почти такой же трагической, как и в Германии. Обе страны после кризиса постепенно пришли к своим нынешним новым модифицированным валютам.
Австрийцы приняли новую расчетную денежную единицу — шиллинг, поляки — злотый; обе денежные единицы имеют золотое обеспечение. Такие страны, как Чехословакия, Греция и Финляндия, тоже прошли через инфляцию, однако ока была умеренной, и эти страны сохранили свои прежние денежные единицы на более-менее стабильном уровне при одной пятой или одной шестой их прежнего золотого эквивалента.
В Италии, Франции и Бельгии уровень инфляции был еще более низким. Лира упала с 25 до 100 за фунт стерлингов ко времени прихода к власти Муссолини и, после периода сомнительной стабильности, продолжила медленное падение до 130 за фунт стерлингов, после чего она была подвергнута режиму суровых ограничений и «стабилизирована» на новом уровне, немногим более четверти своей первоначальной стоимости. Французский и бельгийский франк, а также испанская песета падали еще медленнее. Франк прошел отметку «сто за фунт» в 1925 г., а затем, после кризиса и паники, был стабилизирован примерно на одной пятой своей довоенной покупательной способности.
Британский соверен отошел от своего золотого эквивалента, но никогда не падал ниже, чем на треть своей стоимости, а в 1924—1925 гг., после напряженных усилий, ограничений на кредит, деловую активность и после серьезного кризиса в сфере занятости, он был возвращен к своему первоначальному равенству с золотым долларом. Скандинавские страны, Голландия и Швейцария испытали относительно небольшие колебания своих валют.
Британии с трудом удалось вернуться на время к золотому стандарту. Это не обеспечило идеальной валюты, однако, кажется, это — единственный возможный стандарт в мире, где деньги все еще находятся под контролем множества независимых государств. Пока не существует космополитического правительства, пока нет федерального всемирного правительства, способного взять под контроль эту сферу, было сочтено необходимым передать экономическое господство на земле металлу.
Металл — вещь неодушевленная; он не может реагировать на рост или уменьшение реального богатства; он заставляет каждый новый вид производственной деятельности платить дань прибылям прошлого; однако он, по крайней мере, не способен обманывать и лгать, не несет в себе патриотических предрассудков.
Однако его можно пленить и лишить свободы. Выплаты огромных военных долгов Америке и Франции привели к скоплению большого количества золота в этих двух странах. Его нако-
пилось столько, что фактическая стоимость золотой долларовой монеты оказалась ниже стоимости обычной купюры достоинством в «один золотой доллар». Возврат к золотому стандарту во времена, когда производство товаров в общем опережало производство золота для выпуска металлических денег, пошел на пользу кредитору. Цены упали. Кредитор собрал больше, чем засеял, и деловая инициатива была подорвана.
Долги, навязанные Германии и Австрии версальскими победителями, были крайне тяжелы, и выплатить их было практически нереально. Но при каждом падении цен из-за накопления золота, падения его производства и увеличения выпуска продукции бремя этих долгов для европейского производителя становилось еще тяжелее. Он должен был увеличивать производство, выпускать и продавать все больше и больше товаров и получать то же самое количество золота для платежей. Несмотря на все свои усилия, он обнаруживал, что его продажи падали. Высокие таможенные тарифы ограничивали с каждой стороны его торговлю. План Дауэа (1924 г.) и план Юнга (1929 г.) представляли собой пересмотр европейских долгов и улучшение методов оплаты, вызванные постоянным смещением баланса в пользу кредитора. Облегчение, которое обеспечивал каждый из них, быстро исчезало в результате продолжавшейся дефляции.
К 1931 г. вся Европа в целом, и Германия с Австрией в особенности, были на грани полного экономического краха, а в июне того же года президент Гувер довольно своевременно предложил перерыв в выплате долгов на двенадцать месяцев. Говорили, что это предложение было связано в сознании президента с необходимостью политической и экономической стабилизации в Европе, однако отношение Франции к этому мораторию не позволило ему настаивать на более широком подходе к решению этих вопросов.
Франция была раздражена и обеспокоена спуском на воду в Германии небольшого, но мощного военного корабля, что возродило все ее страхи по поводу германского реванша. Из-за возражений Франции против любого освобождения Германии от бремени долгов произошла определенная задержка с реализацией предложения президента Гувера, и облегчение пришло слишком поздно, будучи уже не в состоянии предотвратить целый ряд банковских катастроф в Германии и Австрии.
Лондон пытался оказать поддержку германскому кредиту с помощью краткосрочных займов, используя для этого заимствованные на небольшой срок французские деньги. Крах в Германии обездвижил английские деньги в этой стране, и французские кредиторы начали изымать свои вклады в Лондоне. Это создало беспрецедентную нестабильность в финансовом положении Британии. В августе лейбористское правительство ушло в отстав-
ку, и было экстренно создано коалиционное правительство из представителей всех партий для «спасения фунта» и удержания его на уровне золотого стандарта. Мистер Макдональд, прежний лидер Лейбористской партии, остался на посту премьер-министра. Попытки спасти фунт продолжались в течение двадцати трех дней. Меры по экономии средств включали резкое снижение пособий по безработице, расходов на содержание вооруженных сил империи, зарплат полицейским и учителям.
К сожалению, эти принесенные золотому стандарту жертвы не смогли восстановить доверие за рубежом. Протест военно-морского флота против снижения выплат на содержание личного состава был раздут на зарубежных фондовых биржах до размеров серьезного мятежа и краха Британии; поговаривали о возможности революции, поэтому ничего уже не могло сдержать поток изъятия золота из страны. В сентябре Великобритания вынуждена была отказаться от золотого стандарта, к которому она так опрометчиво и поспешно вернулась в 1924—1925 гг. Стоимость фунта упала с отметки около пяти долларов до немногим ниже четырех.
Это все, что мы можем здесь рассказать о валютных падениях и колебаниях на протяжении послевоенного периода. Здесь же мы рассказали достаточно, чтобы продемонстрировать возрастающее неудобство для всего человечества этого разнобоя в денежной сфере, вызванного существованием множества независимых и соревнующихся друг с другом суверенных правительств. В нашем рассказе об упадке и развале Римской империи мы уже упоминали о роли, которую сыграли долги в этом процессе распада. Посмотрим, насколько успешно наша современная цивилизация сможет предотвратить аналогичный процесс долгового удушения и экономического краха.
10
В конце двадцатых годов XX столетия возникли некоторые новые экономические трудности, которые озадачили и продолжают озадачивать человечество. Они не были прямым результатом финансового национализма и последующего удушения кредитования и денег, о чем мы только что говорили, хотя и были этими явлениями чрезвычайно усилены. Но корни этих новых проблем лежат глубже. Они появились бы и в объединенном мире с самой что ни на есть космополитической системой бизнеса, только, может быть, в менее сложной и более управляемой форме. Они были свойственны и тем предпринимательским методам, которые породили богатство и социальный прогресс в XIX веке.
В XIX веке существовал определенный баланс между производством и потреблением. Весь мир питался и одевался, как ему хотелось, и получал все остальное, что считалось необходимым и должным, благодаря вовлечению в процесс труда большой доли населения. В более развитых странах производство многих готовых товаров превышало внутреннюю потребительскую способность, однако такая ситуация уравновешивалась экспортом излишков и импортом, в качестве обратного процесса, товаров, которые нельзя было получить иным путем.
Однако прогресс индустриального метода шел быстрыми темпами; производительность труда непрерывно возрастала, а это означало, что для выпуска одного и того же объема продукции требовалось все меньше и меньше рабочих. Фабрика 1830 г. представляла собой столпотворение истекающих потом рабочих, гнувших спину в условиях ужасной тесноты. Им жилось плохо, но у них была работа. Такая же фабрика в 1930 г. представляла собой вереницу гудящих станков, которые внимательно и компетентно обслуживались одним или двумя хорошо оплачиваемыми операторами. А где-то рядом — биржа труда с постоянно растущей очередью безработных. Происходят одновременные процессы роста производства и падения занятости. Промышленность постоянно увеличивает свою эффективность и оставляет людей без работы.
О природе этого процесса впервые начали догадываться в Великобритании благодаря точности британской промышленной статистики. В довоенные времена безработица обычно составляла около 5—7 процентов. Было установлено, что она выросла до 12—15 процентов. В 1927 г. в Англии было более миллиона безработных; к 1930 г. число безработных превысило два миллиона. Вскоре выяснилось, что Германия была в таком же положении. В 1930 г. в этой стране было три миллиона безработных, а в 1931 г. их количество превысило четыре миллиона. Во Франции несколько иной подход к социальной статистике, однако и там безработица незаметно возрастала и достигла, согласно заслуживающим доверия данным, не менее одного миллиона человек в 1930 г. Лихорадочное процветание Америки закончилось в 1929 г. лавиной продаж ценных бумаг, после чего последовали паника и экономический обвал. Согласно оценкам, в 1930 г. число безработных в Америке колебалось между 4 и 8 миллионами человек.
Люди поняли, что события развиваются по замкнутому кругу. Рост деловой эффективности снижал занятость. Снижение занятости означало уменьшение объема зарплат; плату за труд получало меньшее количество людей. Это, в.свою очередь, означало снижение покупательной способности со стороны общей массы населения, все большая часть которой переставала зарабатывать деньги. Всего было в избытке, а люди лишались возможности по-
купать и потреблять. Это приводило к накоплению непроданных товаров и снижению спроса. Чем больше мир имел, тем меньше он потреблял. 1930 г. стал свидетелем того, что, с одной стороны, было слишком много пшеницы, слишком много железа и стали, слишком много меди и резины, а с другой — все большее количество людей было не в состоянии удовлетворить свои самые элементарные потребности.
Система производства ради получения прибыли зашла в тупик. Но именно эта система производства ради прибыли создала мир, в котором мы живем, снабдила нас представлениями о бизнесе и промышленном процессе, и пока что мы не в состоянии предложить какое-либо действительно эффективное и удовлетворительное решение той загадки, которую поставила перед нами эта система.
Возможно, некий проблеск надежды содержится во фразе, которая сейчас овладевает умами. Эта фраза — «массовое потребление» или, иными словами, «общественные расходы». Число отдельных покупателей снижается, но нет никаких причин, препятствующих тому, чтобы в таких сферах, как жилье, транспорт, научные исследования, сельское хозяйство, добывающая промышленность, образование и даже досуг общество в целом взяло на себя расходы и разработало методы найма свободной рабочей силы и покупки неиспользуемых материальных ресурсов. Возможно, мы скоро вступим в эпоху, которая создаст новый мир удивительной красоты.
11
До сих пор в нашем рассказе о перипетиях человечества нам удавалось увязывать великие перемены в человеческом опыте с теми семенами в поколениях людей, из которых они произросли, потому что каждая перемена, уже произойдя, обнажала и свои корни, и свои семена. Однако оценка сил, результат которых проявится лишь в будущем, представляет собой проблему совершенно иного качества.
В нашем «Очерке» мы отразили длительный процесс борьбы между разумным новаторством и традицией. Мы были свидетелями того, как от Платона с его утопизмом, уверенного в способности человека изменить свое состояние, и Аристотеля, с его упором на верховенство разума и доказанного факта, до нынешней научной и созидательной деятельности человеческий ум нащупывал путь к творческой свободе. А на пути этого прогресса всегда стояли силы инстинктивного консерватизма, привилегий и догматического авторитета. Да, всемирные политические, со-
циальные и моральные идеи получили широкое развитие, но дадут ли они плоды? Маршируют армии, реют флаги, орут патриоты, Что такое национализм — приведение, которое вскоре исчезнет с первыми утренними петухами, или неизбывная деструктивная реальность, и единство человечества — не более чем мимолетное чаяние?
Однако научный и материальный прогресс продолжается, особенно наука социальной психологии и анализа человеческого сознания. Возможно, для обеспечения дальнейшего поступательного движения человечества понадобится новое и более точное представление о человеческой воле и человеческом воображении, и на этом пути уже есть определенные успехи. Толпа — отсталая, но и мобильная. То немногое, что она усваивает, она быстро забывает.
Ее можно вливать в новые мехи, и она очень быстро примет форму новых институтов. Ее патриотизм, преданность, враждебность и даже ее наиболее страстно отстаиваемые убеждения являются не более чем поверхностными явлениями. В настоящее время все средства и методы представления идей людям, доведения до них различных точек зрения и содействия четкому пониманию окружающего являются гораздо более эффективными, чем когда-либо ранее. Мы уже выходим из первой стадии примитивной демократии, концепция которой предполагала обращение к голосующим массам за идеями и инициативами. Мы все яснее начинаем понимать, что будущее конструируется в лабораториях и исследованиях; будущее уже не делается на улицах.
Господствующий сейчас в мире национализм подобен пьяному наглому хулигану, который верховодит в комнате и затыкает всем рты, пока его из этой комнаты не выкинут, после чего все будут удивляться, почему они терпели его раньше. Жестокость, с которой патриотизм подавлял и убивал в Италии, а также попытки проделать то же самое во Франции, Германии, Британии и Соединенных Штатах демонстрируют степень его страха перед окончательным решением вопроса.
Новые силы, космополитические концепции, которые когда-нибудь воцарятся на земле, противодействуют этой вселенской неразберихе своей неизбежной нелояльностью притязаниям каждого действующего правительства. Те, кто увлечены идеей объединенного человечества, должны либо устраниться от политической жизни, и этим обречь себя на тщетность, либо войти в законодательные структуры и принести клятву верности, осознанно стремясь к подчинению себе системы, которой они пообещали служить, и настойчиво работая на реализацию общего плана. Но правительства и законодательные органы являются будто специально созданными для конфликта и выражения националистических
чувств, и попадающие в них люди с самыми благородными намерениями вскоре оказываются во власти ограничений, обусловленных их конкретным положением.
Частным компаниям и финансовым организациям гораздо легче преодолеть границы государств и империй, чем политикам. Союз банкиров возвращает мир к интернационализму золотого стандарта, а большие транспортные и торговые компании дают надежду на освобождение мирового производства от удушающей хватки таможенных тарифов.
Однако конфликт между нацией и человечеством, между обществом-крепостью и открытым обществом не всегда и не во всем будет конфликтом между разными типами людей. Скорее, это будет конфликт внутри их сознания. Новые представления о человеческих возможностях проникают повсюду, становясь достоянием каждого. Сегодня король может быть исполнен чувства собственной важности и мыслей о правах своей династии, а завтра он может почувствовать себя идиотом в своей униформе и среди своих церемоний.
Сейчас деловой человек может интриговать, упорствовать, загонять соперника в угол, изо всех сил стараясь его превзойти, а сегодня ночью он может проснуться с мыслью о том, действительно ли он наилучшим образом тратит свой короткий промежуток времени между двумя вечностями. Глубоко в человеческой совести живет страх собственной бесплодности. Каждый человек время от времени спрашивает себя: «Что я делаю со своей жизнью?» Только по мере раскрытия будущего мы сможем оценить степень и глубину этого всеобщего проникновения нового мировосприятия в умы и сердца людей.
12
Наш «Очерк» отслеживал непрерывный рост социально-политических единиц, в которые объединились люди. За короткий исторический период в десять тысяч лет эти единицы выросли от небольшого родового племени ранней неолитической культуры до обширных объединенных государств современности — обширных и все же слишком маленьких и неполных. И эти изменения размера государства, изменения явно незавершенные, сопровождались глубокими изменениями в самой его природе. Принуждение и покорность уступили место идеям свободы объединений, а власть, когда-то сконцентрированная у деспотического богоподобного короля, широко рассредоточилась по всему обществу.
Пока Римская республика не расширилась на всю Италию, не существовало свободного общества большего, чем город-го-
сударство; все большие общества были обществами, подчинявшимися монарху. Объединенная республика Соединенных Штатов была бы невозможна до появления печатного станка и железной дороги. Телеграф и телефон, самолет, непрерывный прогресс сухопутного и морского транспорта настоятельно требуют более крупной политической организации.
Если наш «Очерк» исторически точен и эти краткие выводы правильны, это означает, что мы участвуем сейчас в выполнении огромной задачи по настраиванию самих себя на новый и более масштабный лад, и эта настройка является общей характеристикой состояния дел в мире. Наши войны, наши социальные конфликты, наши экономические кризисы — все это аспекты подобной трансформации. Сегодняшние лояльность и клятвы в лучшем случае являются временными. Нашим истинным государством, государством, которое лишь нарождается, которому каждый человек должен отдать максимум политических усилий, должно стать Федеральное Мировое Государство, к появлению которого взывают нужды человечества. Наш истинный Бог — это Бог всех людей. Обожествленный национализм должен, подобно племенным божествам, кануть в забвение. Наша истинная национальность — человечество.
Насколько глубоко современные люди смогут уяснить эту необходимость и отождествить себя с ней, взяться за пересмотр прежних убеждений, переделку своих институтов, подготовку подрастающих поколений к этому окончательному расширению гражданства? И насколько глубоко они останутся темными, отсталыми, костными, традиционными и будут противостоять сходящимся силам, которые предлагают им либо единение, либо нищету? Рано или поздно единство наступит, иначе люди просто исчезнут из-за собственных изобретений. Нам, поскольку мы верим в силу здравого смысла и рост доброй воли в людях, придется отбросить эту альтернативу. Но путь к единству может оказаться очень длинным и скучным, трагическим и изнурительным; это может быть либо мученичество для многих поколений, либо быстрый переход в течение одного-двух поколений.
Это зависит от сил, природу которых мы уже в некоторой степени понимаем, но еще ничего не знаем об их интенсивности. Необходимо провести большую образовательную работу через обучение определенным правилам, распространение информации и опыта, но мы еще ничего не знаем об объеме этой работы по образованию, чтобы сделать выводы относительно тех усилий и времени, которые для нее потребуются. Эта оценка зависит от нашего настроя; это время может длиться намного дольше, чем будут жить наши надежды, и закончится гораздо раньше, чем исчезнут наши страхи.
Ужасающий опыт мировой войны очень многих людей заставил с исключительной серьезностью относиться к политическим делам, которые прежде они воспринимали без должной серьезности. Для некоторого небольшого количества мужчин и женщин уже само достижение мира во всем мире стало главнейшим делом жизни, превратилось в факт, достойный религиозного служения. Для гораздо большего числа людей это наконец стало руководящим мотивом.
Многие из них ищут способы посвятить себя работе ради этой великой цели или уже работают — пером или убеждением — в школах, колледжах и на страницах книг, на тех главных и второстепенных дорогах, по которым движется жизнь общества. Возможно, сейчас большинство людей в мире настроены благожелательно к такой деятельности, но каким-то противоречивым образом: у них отсутствует какое-либо четкое понимание того, что именно нужно делать и что именно следует предотвратить, а также понимание необходимости развивать человеческую солидарность, Всемирный всплеск надежды на президента Вильсона и веры в него, пока он не начал падать духом и подводить нас, был очень важным знаком для будущего всего человечества.
Мотивам единства противостоят другие, совершенно противоположные мотивы: страх и ненависть к незнакомым явлениям и людям, любовь и доверие к вещам старым и традиционным, патриотизм, расовые предрассудки, подозрительность, недоверчивость — и элементы злобы, подлости и крайнего эгоизма, которые все еще сильны в душе каждого человека.
Господствующими мотивами, которые до недавнего времени боролись и в душе индивидуума, и в обществе в целом и побеждали злобные, низкие и эгоистические импульсы, отчуждающие нас друг от друга, были мотивы религиозные и образовательные.
Религия и образование, эти два взаимодополняющих фактора влияния, сделали возможным появление более крупных человеческих сообществ, рост которых мы проследили в нашем «Очерке». Они были основными объединяющими силами на протяжении всей великой истории возрастания сотрудничества между людьми, которую мы исследовали от самых ее истоков.
В интеллектуальных и теологических конфликтах XIX века мы нашли объяснение этого странного и курьезного отделения религиозного обучения от формального образования, которое является отличительной чертой нашей эпохи, и мы установили последствия этого периода религиозных споров и сомнений в виде возврата международной политики к грубому национализму, а промышленной и деловой жизни — к откровенной, эгоистичной и бездумной погоне за прибылью. Древнее сдерживающее начало исчезло — и произошла настоящая децивилизация человеческого сознания.
Хотелось бы высказать настойчивое предположение, что этот отход религиозного учения от организованного образовательного процесса неизбежно будет явлением временным, мимолетным нарушением; что образование вскоре снова должно стать по своему духу и направлению религиозным; что импульс полной самоотдачи, служения всеобщему благу и абсолютного самоотречения и отказа от собственных эгоистических интересов, который был основной движущей силой всех великих религий на протяжении последних двадцати пяти столетий,— импульс, который заметно ослаб в последние семьдесят или восемьдесят лет процветания, изнеженности, утраты иллюзий и скептицизма,— возникнет снова, четкий и ясный, в качестве общепризнанного основополагающего импульса в человеческом обществе.
Образование — это подготовка человеческого индивидуума к жизни в обществе, а его религиозное воспитание является стержнем этой подготовки. При таких великих интеллектуальных сдвигах и масштабных изменениях, которые имели место в XIX веке, путаница и кризис в образовании и утрата его цели были неизбежными. Мы теряем возможность готовить индивидуума к жизни в обществе, если наши представления о самом обществе разрушены и находятся в процессе перестройки.
Прежние убеждения, прежние, слишком узкие и ограниченные политические и социальные воззрения, прежние, чересчур сложные религиозные формулы утратили силу своей убедительности, в то время как более значительные идеи всемирного государства и экономического содружества очень медленно и очень непросто прокладывали свой путь к сознанию людей.
Пока что они являются достоянием лишь меньшинства исключительных людей. Но из бед и трагедий нашего времени, из ожидающих нас неопределенностей может возникнуть нравственное и интеллектуальное возрождение, возрождение религиозное, своей простотой и своим размахом способное собрать воедино людей чуждых рас и пока разделенных традиций и обеспечить общий для всех и надежный образ жизни во благо всего человечества.
Мы не можем предсказать масштаб и силу такого возрождения; мы даже не можем представить доказательства того, что оно уже началось. Истоки подобных явлений никогда не лежат на поверхности. Великие изменения в сознании народов происходят сначала подобно тому, как украдкой движется «вор в ночи», а потом неожиданно предстают в виде могучих движений всемирного масштаба. Религиозное чувство — избавленное от искажений и освобожденное от интриг духовенства — может вскоре ураганом ворваться в личную жизнь людей, настежь распахивая ее двери и ставни, делая возможным и легким многое из того, что в наши изможденные дни люди уже не имеют сил желать.
Если, после внушительных уроков истории, мы предположим наличие в людях добродетели и ума, достаточных для того, чтобы произвести действенную волю ко всеобщему миру,— то есть действенную волю ко всемирному закону под руководством всемирного правительства, ибо никаким иным способом этот всеобщий мир нельзя обеспечить,— то как тогда будут развиваться события в этом направлении?
Это движение, разумеется, не будет одним и тем же во всех странах. Оно не будет также иметь одинаковые формы выражения. В одном месте оно встретит атмосферу понимания и содействия, в другом — противодействие глубоко укоренившихся традиций, расовой нетерпимости или хорошо организованной низменной оппозиции. В некоторых случаях те, кто услышал зов нового порядка, будут жить в условиях, созревших для деятельности ради великого политического объединения, в других же — им придется бороться, как заговорщикам, против господства порочных законов.
В политическом устройстве таких стран, как Соединенные Штаты или Швейцария, мало препятствий для объединения на принципах открытого и честного равенства с другими, такими же цивилизованными конфедерациями. Но политические системы, подразумевающие наличие зависимых территорий и «покоренных народов» — как, например, Османская империя перед мировой войной — требуют, как представляется, некоего предварительного демонтажа, прежде чем их можно будет интегрировать во всемирную федеральную систему. Любое государство, находящееся во власти традиций и упорно практикующее агрессивную зарубежную политику, будет трудно вовлечь во всемирное объединение.
И хотя в одном случае правительство может пойти на сотрудничество, а в другом — оказаться дремучим и враждебным, основная задача людей доброй воли во всех странах и государствах будет одинаковой. Задача эта — образовательная, и ее сутью является повсеместное донесение до сознания людей нового прочтения и толкования — приемлемого для всех толкования — истории как необходимого фундамента для всемирного сотрудничества.
Содержала ли та Л ига Наций, которая была образована соглашением 1919 г., хотя бы зародыш прочного объединения усилий человечества? Готовы ли люди самоотверженно работать, а если придется — то и воевать ради нее, как прежде они были готовы воевать за свою страну и свой народ? В настоящее время мало что указывает на существование такого энтузиазма в отношении Лиге Наций. Похоже на то, что Лига не знает даже, как говорить с простыми людьми. Она спряталась в официальные здания,
и относительно немного людей в мире имеют представление или беспокоятся о том, что происходит внутри этих зданий. А может, Лига — это всего лишь первый проект объединения, показательный только своими недостатками и опасностями, которому суждено уступить место чему-то более единому и законченному.
В настоящее время Лига является частичным объединением правительств и государств. Она делает упор на национальности; она преклоняется перед суверенитетом. Миру нужна совсем не такая лига наций и даже не обычное объединение народов, миру нужна всемирная лига людей. Мир исчезнет, если суверенитеты не подвергнутся слиянию, а национальность не будет поставлена в подчиненное положение. И первым делом к этому необходимо подготовить сознание людей с помошью опыта, знаний и размышлений. Важнейшей задачей, стоящей перед человечеством в настоящее время, является политическое образование.
Мы не станем здесь пытаться установить, какую долю в перестройке и консолидации человеческих отношений будет занимать учение и пропаганда интернационализма трудящихся, изучение международных финансов, проблемы большого бизнеса или какую роль будут играть такие разрушительные для границ силы, как наука, искусство и историческая информация. Все это может оказать комбинированное воздействие, в котором невозможно точно распределить заранее долю участия.
Оппозиция может распасться, антагонистические культы — уступить под натиском общечеловеческой культуры, причем почти незаметно. Смелый идеализм сегодняшнего дня завтра может оказаться обычным здравым смыслом. А проблема предвидения усложняется возможностями пауз и застоя. История никогда не двигалась только вперед. В частности, послевоенные годы были годами явного движения вспять; люди слишком устали, чтобы понимать, что произошло, что исчезло и что стало возможным.
Представляется, что одними из факторов, которые в настоящее время интенсивно содействуют адекватному всемирному контролю, являются следующие:
1) Возрастающая разрушительность и недопустимость войны, ведущейся с помошью новейших достижений науки.
2) Неизбежное слияние мировых экономических процессов в одну систему, что необходимо приводит к общему контролю валют и, в той или иной степени, требует безопасного и непрерывного сообщения и свободного перемещения товаров и рабочих по морю и суше во всем мире. Удовлетворение этих нужд потребует наличия всемирного федерального контроля, обладающего весьма значительной властью и полномочиями для проведения в жизнь своих решений.
3) Необходимость повсеместного введения действенного здравоохранения, обусловленная возросшей мобильностью населения.
4) Настоятельная необходимость выравнивания условий труда и обеспечения минимального уровня жизни во всем мире. Представляется, что это повлечет за собой, как неизбежный результат, необходимость обеспечения минимального образовательного уровня для всех. Это также подразумевает постепенное, но не слишком медленное, устранение соревновательного моти-. ва из экономической жизни посредством организации во всемирном масштабе производства для потребления, а не для извлечения прибыли.
5) Невозможность развития огромных преимуществ авиации без всемирного контроля авиалиний.
Необходимость и логика этих таких разных соображений неотвратимо ведут разум, несмотря на столкновения рас и традиций и огромные трудности, создаваемые языковыми различиями, к убеждению, что осознанная борьба за установление или предотвращение всемирного политического единства будет следующим этапом в истории человечества.
Необходимость создания всемирного общества диктуется насущными потребностями. Та или иная из этих потребностей касается почти каждого человека, и их непрерывному проявлению противостоят вполне устранимые трудности — несомненно серьезные, но устранимые — предрассудки, страсти, вражда, расовая и национальная предвзятость, эгоизм и тому подобные переменчивые и эфемерные вещи, внедренные в человеческое сознание воспитанием и внушением. Ни одна из них не способствует благосостоянию и выживанию находящихся под их влиянием людей или государств, городов и объединений, в которых они преобладают.
14
Созданию всемирного государства могут сегодня способствовать или противодействовать многие реальные и мощные силы; но к построению такого государства подталкивает сила гораздо более мощная, чем все остальные,— растущая сила интеллекта человечества.
В настоящее время в мире существует небольшое, но возрастающее количество людей — историков, археологов, этнологов, экономистов, социологов, психологов, педагогов и т. д.,— которые делают для общественных институтов ту же работу творческого анализа, которую выполняли ученые XVII и XVIII веков
в области материалов и механизмов, полезных в жизни человека, создав телеграфию, средства быстрого перемещения по морю, суше и воздуху и сделав, таким образом, возможными тысячи ранее невозможных вещей, а также обеспечив своим последователям возможность — о чем сами они вряд ли подозревали — выяснить то, что и как нужно делать, чтобы удовлетворить насущные потребности человечества.
Давайте уподобимся Роджеру Бэкону в его пророческом настрое и определим, что, по нашему мнению, станет общими основоположениями грядущего всемирного государства.
Это государство будет зиждиться на единой мировой религии, значительно упрощенной, обобщенной и более доступной для понимания. Это будет не христианство, не ислам, не буддизм, не какая-то особая форма религии, но религия в своей сути, чистая и неискаженная — Восьмеричный Путь, Царство Небесное, братство людей, творческое служение, самоотречение. Повсюду в мире человеческие мысли и мотивы будут, посредством образования, опыта и циркуляции идей, отвращены от поглощенности собственным эго и направлены на радостное служение человеческому знанию, могуществу и человеческому единству.
Это всемирное государство будет основываться на всеобщем образовании, масштаб организации, проникновение и качество которого превзойдут весь предыдущий опыт. Образование получит все человечество, а не только отдельные классы и народы. Большинство родителей будут владеть технологией обучения. Помимо родительских обязанностей, десятая или даже большая часть взрослого населения будет, в какой-то период своей жизни, сотрудниками всемирной образовательной организации. И процесс образования, в соответствии с будущими потребностями, будет продолжаться всю жизнь; он не прекратится в каком-то определенном возрасте. Просто с возрастом мужчины и женщины будут заниматься самообразованием и становиться индивидуальными учащимися и учителями друг друга.
Не будет ни армий, ни военных флотов, ни безработных, как имущих, так и неимущих.
Организация научных исследований и статистики в будущем всемирном государстве будет, по сравнению с днем сегодняшним, как океанский лайнер рядом с ископаемым каноэ какого-нибудь путешественника раннего неолита.
Будет существовать обширная и свободная критическая и дискуссионная литература.
Всемирная политическая организация будет демократической; иными словами, государственное управление и способ ведения дел будут находиться в непосредственном контакте с общим на-
правлением мысли всего образованного населения и быстро реагировать на его запросы.
Экономическая организация будущего всемирного государства будет заключаться в использовании для общего блага всех естественных ресурсов и новейших научных достижений посредством органов и чиновников единого правительства. Частный предприниматель станет слугой общества — полезным, уважаемым и хорошо оплачиваемым слугой — и больше не будет хозяином-грабителем общества. Все больше и больше производство будет нацеливаться на всеобщее потребление, а не на извлечение прибыли.
Все это подразумевает наличие двух условий, которые в настоящее время, как представляется, обеспечить очень трудно. Это касается механизма осуществления данной задачи, однако эти условия так же важны для всемирного благополучия, как важно для солдата, каким бы храбрым он ни был, чтобы его автомат не давал осечек, а для пилота — чтобы в воздухе его не подвел штурвал. Политическое благополучие требует использования электоральных методов, а благополучие экономическое требует использования кредита и денег, огражденных или защищенных от манипуляций и проделок умных и нечестных людей.
15
Вряд ли вызывает сомнение то, что создание всемирной федерации человечества, вместе с достаточной степенью социальной справедливости, обеспечением здравоохранения, а также примерно равных возможностей для всех рождающихся в мире детей, будет означать столь значительное высвобождение и рост энергии человечества, что можно будет говорить о начале новой исторической эпохи.
Прекратится растрачивание огромного количества ресурсов, вызванное военными приготовлениями и взаимной подозрительностью конкурирующих мировых держав; прекратятся также еще большие потери, обусловленные недостаточной занятостью огромных масс населения, порожденной либо чрезмерным богатством, лишающим людей стимула к работе, либо крайней бедностью, исключающей возможность эффективного труда.
Произойдет значительный рост удовлетворения человеческих потребностей и уровня жизни; изменится само понятие потребности; значительное развитие получат транспорт и различные удобства; множество людей переместятся из сферы неквалифицированного труда в более высокую область человеческой деятельности — область всевозможных искусств, обучения, научных
исследований и т. п. По всему миру будет происходить высвобождение человеческого потенциала, которое ранее могло происходить лишь в ограниченных пространствах и в драгоценные краткие периоды процветания и безопасности.
Если вспомнить бывшие в прошлом всплески сверхчеловеческих возможностей, есть все основания предполагать, что Афины Перикла, Флоренция Медичи, Англия Елизаветы, великие свершения Ашоки, расцвет искусства при династиях Тан и Мин — лишь образцы того, что непрерывно и во все больших количествах может давать мир в условиях надежной безопасности. История оправдает эти ожидания, даже если произойдет не изменение природы человека, а всего лишь его освобождение от сегодняшней системы беспорядочного растрачивания ресурсов.
Мы уже видели, как после освобождения человеческой мысли в XV и XVI веках относительно небольшое количество любознательных и умных людей, в основном в Западной Европе, сформировали представление о мире и обеспечили массив научных знаний, которые сейчас — с материальной стороны — революционизируют нашу жизнь.
По большей части, эти люди работали в условиях крайне неблагоприятных, при недостатке средств и с незначительной помощью со стороны остального человечества. Невозможно поверить, что эти люди представляли собой весь возможный интеллектуальный урожай своего поколения.
В одной лишь Англии за последние три столетия наверняка появились десятки Ньютонов, которые так и не научились читать, сотни Дальтонов, Дарвинов и Хаксли, которые умерли в лачугах, не дожив до зрелого возраста или так и не получив шанса доказать свои способности.
Во всем мире наверняка были мириады потенциальных первоклассных исследователей, талантливых художников, людей творческих, которым так и не удалось поймать проблеск вдохновения или момент удачи, чтобы оставить в этом мире свой след.
Во время мировой войны в окопах одного лишь Западного фронта погибли тысячи потенциальных выдающихся людей, так и не успев проявить себя. Но мир с прочной международной безопасностью и с той или иной формой социальной справедливости будет выуживать таланты мелкой сетью всеобщего образования и получит улов, неизмеримо больший, чем то количество способных и талантливых людей, которые проявили себя в прежние времена.
Именно подобные соображения оправдывают сосредоточение усилий в ближайшем будущем на создании из сегодняшней путаницы нового и справедливого всемирного государства. Война — вещь страшная. С каждым днем она становится все страш-
нее и ужаснее, и однажды — если ей не положить конец — она может положить конец человечеству. Социальная несправедливость и вид порождаемых ею недоразвитых и ограниченных человеческих существ терзают душу, но самый сильный импульс к созидательной политической и социальной деятельности для наделенной воображением личности заключается не столько в надежде избежать эти пороки, сколько в тех великих возможностях, которое обеспечит человечеству их устранение.
Мы уже обращали особое внимание на повсеместное устранение тяжелого физического труда из жизни человека посредством создания новой породы рабов — машин. Это обстоятельство, а также исчезновение войн и сглаживание бесконечных ограничений и разногласий с помощью более справедливого социально-экономического порядка снимет с плеч наших детей бремя изнуряющего труда и отупляющей рутинной работы, которые со времени возникновения первых цивилизаций были ценой, которую человечество платило за свое благополучие и безопасность.
Но это не означает, что люди прекратят работать, они прекратят выполнять надоедливую принудительную работу и станут трудиться свободно, осмысленно, активно и творчески в соответствии со своими талантами и наклонностями.
Они уже не будут воевать с природой, как отупленные призывники кирки и плуга; это будет завоевание величественное и прекрасное. Лишь бездушие нашего сегодняшнего кризиса мешает нам видеть ясные и четкие подтверждения нашей убежденности в том, что через несколько поколений каждый маленький провинциальный городок может превратиться в Афины, каждый человек может стать благовоспитанным и здоровым душой и телом, вся твердь земная — его сокровищницей, а самые отдаленные регионы — его игровой площадкой.
В этом «Очерке» мы стремились продемонстрировать взаимодействие двух великих систем развития в истории человеческого общества. Мы видели, как некая культура позднего неолита положила начало великим первоначальным цивилизациям в регионах мира с наносной почвой; эти первоначальные цивилизации оказались продуктивными системами подчинения и послушания и во множестве плодили предприимчивых и услужливых людей. Мы показали неизбежную связь этих ранних цивилизаций с первыми храмами, царями-богами и богами-царями.
Одновременно мы проследили от более простого неолитического уровня развитие странствующих народов, которые стали народами кочевыми, объединившимися в большие группы нордических ариев и гунно-монгольских народов на северо-западе и северо-востоке, а также семитов — в арабских пустынях. Наш исторический очерк поведал о постоянно повторявшихся, давав-
ших приток свежей крови набегах, которым подвергались первоначальные цивилизации со стороны этих более закаленных, смелых и свободных духом народов степей и пустынь.
Мы уже указывали, что эти регулярные кочевые «инъекции» постепенно изменяли эти цивилизации как по крови, так и по духу; что нынешние мировые религии, так называемая демократия, смелость современных научных исследований и всеобщая тяга к активности — это плоды «номадизации» цивилизаций. Древние цивилизации создали традицию и согласно этой традиции жили. Сегодня сила традиции уничтожена. Оболочкой нашего государства все еще является цивилизация, однако дух его — это дух мира кочевников. Это — дух бескрайних равнин и открытых морей.
Поэтому трудно противостоять убежденности в том, что, как только на земле станет править единый закон и непреодолимость границ перестанет угнетать нас, беспокойство нашей натуры, которое срывает нас с места весной и осенью, отправляя в путешествия, снова завладеет нами. Мы будем повиноваться пульсирующему в наших венах зову летних и зимних пастбищ, зову гор, пустынь и морей. Для тех из нас, кто имеет иные корни, это будет зов леса; кто-то будет охотиться летом и возвращаться в поля к плугу ради урожая. Но это не значит, что люди станут бездомными.
Обычная кочевая жизнь не бездомна, она — передвижение от одного дома к другому. Сегодняшние монголы, как и ласточки, преодолевают тысячи миль от одного дома к другому. Нам представляется, что прекрасные и удобные города грядущей эпохи будут иметь свои периоды, когда они будут полны жизни, и периоды, когда они будут выглядеть спящими. Жизнь будет двигаться в соответствии с сезонами, словно прилив и отлив, из одного региона в другой по мере возрастания или уменьшения интереса к этому региону.
В этом лучше организованном мире будет немного тяжелой и нудной работы. Энергия природы, запряженная в машины, будет выполнять тяжелую и нудную работу за всех. Та же тяжелая и скучная работа, без которой нельзя будет обойтись, будет выполняться каждым человеком как служба и повинность в течение нескольких лет или месяцев, а представители тяжелого труда, а также многие другие люди и виды деятельности, которые занимают угрожающе большое место в нынешней социальной схеме, неизбежно утратят свое важное значение или вообще исчезнут.
Будет мало или не будет вообще профессиональных военных; не будет таможенников, на смену многочисленной полиции и персоналу тюрем придут такие же многочисленные педагоги; психбольниц будет мало или не будет вообще; всемирная система санитарии снизит количество больниц, медсестер, сиделок и т. п.
Всемирная экономическая справедливость будет способствовать исчезновению мигрирующей популяции жуликов, шулеров, азартных игроков, спекулянтов, паразитов и вообще нечестных дельцов. Но в этом мире будущего не станет меньше приключений и романтики. Например, для морского рыболовства и борьбы с морской стихией понадобится особый, крепкий и выносливый тип людей; воздушный океан покорится лишь людям мужественным, а на земле всегда будет достаточно мест глухих и опасных.
У людей снова возрастет интерес к животному миру. В наши бестолковые и беспорядочные дни происходит бездумное и неконтролируемое уничтожение различных видов животных — под определенным углом зрения этот процесс даже более трагичен, чем человеческие страдания.
В XIX веке были истреблены десятки видов животных, некоторые из них — весьма интересные. Поэтому одним из первых плодов реального существования всемирного государства будет улучшение защиты диких на данный момент животных.
Для человеческой истории это вещь очень странная — что, начиная с бронзового века, было сделано мало в смысле приручения, использования и понимания животных и их жизни вокруг нас. А это тупое убийство, которое сегодня называется спортом, в более образованном мировом сообществе неизбежно уступит место облагораживанию примитивных инстинктов,— которые до сих пор находили подобный выход,— таким способом, что люди будут заинтересованы не в смерти животных, а в их жизни.
Это приведет, возможно, к новым, очень необычным и прекрасным попыткам подружиться с этими трогательными братьями нашими меньшими, которых мы уже не будем бояться, как врагов, ненавидеть, как соперников, и неволить, как рабов.
Всемирное государство и всеобщая справедливость не означают, что человечество попадет в тюрьму мрачной учрежденческой организованности. По-прежнему будут существовать горы и моря, джунгли и огромные леса — между прочим, ухоженные и охраняемые, а люди будут относиться к ним с необходимой бережностью. Все так же перед нами будут расстилаться бескрайние равнины, все так же будут дуть неистовые ветры. Но в людях уже не будет столько ненависти, столько страха, не будет столько тяги к мошенничеству — их тела и души станут чище.
Но, наверное, самая трудная, почти невозможная задача, которую может поставить перед собой автор,— это представить жизнь людей более образованных, более довольных своей жизнью, более свободных и более здоровых, чем он сам. Сегодня мы уже достаточно информированы и знаем, что у каждого человеческого качества есть бесконечный простор для совершенствования. Нужны лишь коллективные усилия.
Наша нищета, наша стесненность, наши инфекции и болезни, наши ссоры и разногласия — все это вещи контролируемые и устранимые с помощью согласованных человеческих действий. Но мы так же плохо представляем себе жизнь без них, как и несчастное, грязное, презираемое и очерствевшее душой создание, родившееся и выросшее в жестоких и мрачных условиях европейских трущоб, не представляет себе, что такое каждый день принимать ванну, всегда быть хорошо одетым, заниматься альпинизмом ради удовольствия, летать на самолете, встречать лишь приятных и хорошо воспитанных людей, проводить исследования или создавать восхитительные вещи.
Причем время, когда все это станет доступным для всех людей, может наступить гораздо быстрее, чем мы думаем. Каждый, кто верит в это, это время приближает; каждое разуверившееся сердце — отдаляет.
Никто не может предсказать, какие сюрпризы или разочарования готовит нам будущее. Возможно, историкам придется отложить, едва начав, написание главы о Всемирном Государстве и приступить к написанию других глав, о которых мы и не догадываемся. Эти главы могут быть такими же длинными и столь же полными конфликтов, как и наш рассказ о возникновении, развитии и соперничестве великих держав. Возможно, еще предстоят трагические экономические столкновения, жестокие схватки между расами и классами; может получиться так, что «частный бизнес» не захочет усваивать урок служения обществу, пока не произойдет какая-нибудь революция в масштабах поистине катастрофических.
Мы пока не знаем, мы не можем сказать. Это — ненужные беды, но они могут стать неизбежными. Человеческая история все больше напоминает гонку между образованием и катастрофой. В случае объединяющего усилия христианского мира и объединяющего влияния механической революции катастрофа победила по крайней мере в том, что ей удалось вызвать мировую войну. Мы пока не знаем, сколько еще побед останется за катастрофой. Могут возникнуть новые заблуждения, которые будут в течение определенного времени держать людей во власти порочных и обреченных схем, которые затем рухнут среди вызванных ими несчастий и убийств целых поколений людей.
Тем не менее, неуклюже или гладко, мир прогрессирует и будет прогрессировать. В данном «Очерке», в рассказе о людях палеолита, мы использовали описание самой что ни на есть роскошной жизни приблизительно пятьдесят тысяч лет назад. Это была скотская жизнь. Мы также описывали в общих чертах сборище ради принесения в жертву человека около пятнадцати тысяч лет назад. Эта сцена выглядит невероятно жестокой для сегодняшнего цивилизованного читателя.
Однако с тех пор как великая империя ацтеков верила, что может прожить лишь благодаря кровопролитию, прошло только около пятисот лет. Каждый год в Мексике сотни человек приносились в жертву и умирали следующим образом: тело перегибалось, как лук, через жертвенный камень, грудь вспарывалась ножом из обсидиана, и священнослужитель вырывал бьющееся сердце все еще живой жертвы.
Возможно, близится день, когда мы больше не будем вырывать сердца людей, даже ради наших национальных божеств. Пусть читатель заглянет в приведенную нами хронологическую таблицу и увидит истинную меру и преходящесть всех конфликтов, лишений и несчастий нашего периода смутных и болезненных, однако в целом дающих надежду перемен.
16
История есть и всегда должна быть не более чем рассказом об истоках. Мы же можем отважиться на пророчество и заявить, что главы, которые еще предстоит написать, расскажут об окончательном достижении всемирного политического и социального единства, хотя, возможно, на пути к нему человечество пройдет сквозь длительные паузы поражений и катастроф. Но когда такое единство будет достигнуто, это не будет означать наступления периода покоя, это даже не будет передышкой перед началом новой борьбы и более мощных усилий. Люди объединятся лишь для того, чтобы активизировать поиск новых знаний и возможностей. Как всегда, они будут жить в ожидании новых свершений. Жизнь животных и растений, мало изученные психологические процессы, внутренняя структура материи и строение Земного шара раскроют свои секреты и вознаградят своего покорителя. Жизнь непрерывно обновляется. Собранная наконец воедино под началом человека, этого обучающегося учителя вселенной, объединенная, дисциплинированная, вооруженная таинственной силой атома, Жизнь, вечно умирающая и рождающаяся снова, вечно юная и задорная, вскоре встанет на Землю, как на подставку для ног, и расширит свои владения среди звезд.
ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА
В завершение данного «Очерка» мы приводим таблицу основных событий с 800 г. до н. э. до 1931 г. н. э.
Читателю следует иметь четкое представление об истинном соотношении исторического и геологического времени. Позвольте привести цитату из недавно вышедшей книги Дж. X. Робинсона*:
«Чтобы понять, в каком свете после открытия огромных эпох в истории человечества предстает наше нынешнее положение, давайте позаимствуем с некоторыми изменениями (у Генриха Шмидта, одного из учеников Гек-келя) остроумный способ для иллюстрации современной исторической перспективы. Давайте представим, что вся история человечества втиснута в двенадцать часов и что мы живем в полдень долгого дня человечества.
Давайте предположим, с целью упрощения и удобства исчисления, что человек передвигается на двух конечностях и проявляет изобретательность лишь на протяжении двухсот сорока тысяч лет. Каждый час на наших часах будет означать двадцать тысяч лет, каждая минута — триста тридцать три и три десятых года. За первые одиннадцать с половиной часов ничего зарегистрировано не было. Мы ничего не знаем ни о людях, ни о событиях; мы лишь предполагаем, что на земле жил человек, потому что находим его каменные орудия, осколки гончарных изделий, а также некоторые его рисунки мамонтов и бизонов.
И лишь без двадцати минут двенадцать начинают появляться самые первые следы Египетской и Вавилонской цивилизаций. Греческой литературе, философии и науке, о которых мы привыкли говорить как о «древних», нет и семи минут от роду. За минуту до двенадцати лорд Бэкон написал свое «Приумножение наук», а с тех пор, как человек заставил работать вместо себя паровой двигатель, не прошло и полминуты».
Такой вот прекрасный пример маломасштабного представления истории с помощью часов.
Только после определения года первой Олимпиады и даты основания Рима хронология становится достаточно четкой, чтобы определить год, в котором произошло то или иное событие. Примерно в тысячном году до н.э. арийские народы стали поселяться на полуостровах Испании, Италии и Балканах, а в Индии к то-
* Дж. X. Робинсон (1863—1936) — английский историк, один из основателей направления так называемой «новой истории».
му времени они уже обосновались; Кносс был уже уничтожен, а великие египетские времена Тутанхамона III, Аменхотепа 111 и Рамзеса II закончились за три или четыре столетия до этого. В долине Нила правили слабые монархи XXI династии.
Израиль был единым государством под правлением своих первых царей; возможно, правил Саул или Давид, а может, даже Соломон. Саргон I (2300 г. до н. э.) из Аккадско-Шумерского царства был лишь отдаленным эпизодом вавилонской истории, еще более отдаленным, чем Константин Великий для мира нынешнего. Уже прошла тысяча лет, как умер Хаммурапи. Ассирийцы уже господствовали над менее воинственными вавилонянами. В 1100 г. до н. э. Тиглатпаласар I завоевал Вавилон. Однако перманентного завоевания не произошло; Ассирия и Вавилония все еще оставались отдельными империями. В Китае процветала новая династия Чжоу. Стоунхендж в Англии уже насчитывал тысячу лет.
Следующие два столетия стали свидетелями возрождения Египта при XXII династии, распада небольшого и недолго существовавшего Израильско-Иудейского царства Соломона, распространения греков на Балканах, в Южной Италии и в Малой Азии, а также господства этрусков в Центральной Италии. Мы можем начать наш перечень достоверных дат с 800 г. до н. э.
До нашей эры
800. Основан Карфаген.
790. Завоевание эфиопами Египта (основание XXV династии).
776. Первая Олимпиада.
753. Основан Рим.
745. Тиглатпаласар III завоевывает Вавилонию и основывает новую Ассирийскую империю.
738. Менаим, царь Израиля, откупается от Тиглатпаласара III.
735. Греки поселяются в Сицилии.
722. Саргон II вооружает ассирийцев железным оружием.
721. Саргон переселяет евреев.
705. Синахериб.
701. Его армия уничтожена чумой во время похода на Египет.
680. Асархаддон захватывает Фивы в Египте (свергнув эфиопскую XXV династию).
667. Сарданапал.
663. Псамметих I освобождает Египет и основывает XXVI династию (до 610). В войне с Ассирией ему помогают лидийские войска, которые послал Гиг.
608. Фараон Нехо наносит поражение Иосии, царю Иудеи, в сражении при Мегиддо.
606. Захват Ниневии халдеями и мидянами. Основание Халдейского царства.
604. Нехо оттеснен к Евфрату и разбит Навуходоносором II.
586. Навуходоносор угоняет евреев в Вавилон. Многие из них бегут в Египет и оседают там.
558. Кир Персидский становится преемником Киаксара Мидийского. Кир разбивает Креза. Примерно в это же время родились Будда, а также Конфуций и Лао-цзы.
539. Кир завоевывает Вавилон и основывает Персидскую империю.
527. Умер Писистрат.
525. Камбиз покоряет Египет. Родился Эсхил.
522. Дарий I, сын Гистаспа, правит от Геллеспонта до Инда. Его экспедиция в Скифию.
495. Родился Софокл.
490. Марафонская битва.
484. Родился Геродот. Эсхил выигрывает свой первый приз в жанре трагедии.
480. Битвы при Фермопилах и Саламине. Родился Еврипид.
479. Сражениями при Платеях и Микале завершено изгнание персов.
474. Сицилийские греки уничтожают флот этрусков.
470. Путешествие Ганнона.
466. Перикл.
465. Убийство Ксеркса.
438. Геродот зачитывает свою «Историю» в Афинах.
431. Начало Пелопоннесской войны (до 404).
429. Умер Перикл. Умер Геродот.
427. Начало карьеры Аристофана. Родился Платон. Он живет до 347 г.
401. Отступление Десяти тысяч Ксенофонта.
390. Бренн разграбляет Рим.
366. Камилл строит храм Согласия.
359. Филипп — царь Македонии.
338. Сражение при Херонее.
336. Македонские войска вступают в Азию. Убийство Филиппа.
334. Битва у Граника.
333. Сражение у Исса.
332. Александр Македонский в Египте.
330. Убит Дарий III.
327. Александр в Индии.
323. Смерть Александра Македонского.
321. Чандрагупта стал правителем Пенджаба. Самниты нанесли сокрушительное поражение римлянам в битве в Кавдинском ущелье.
303. Чандрагупта наносит поражение Селевку.
282. Умер Птолемей Сотер.
281. Пирр вторгается в Италию.
280. Битва при Гераклее.
279. Битва при Аускуле.
278. Набег галлов на Малую Азию и их поселение в Галатии.
275. Пирр уходит из Италии.
264. Первая Пуническая война (Ашока правит в Бехаре — до 232). Первые бои гладиаторов в Риме.
260. Сражение при Милах.
256. Сражение у мыса Экном.
246. Ши Хуан-ди — царь империи Цинь.
241. Битва у Эгатских островов. Конец Первой Пунической войны.
225. Битва у Теламона. Римские армии в Иллирии.
220. Ши Хуан-ди становится императором Китая.
218. Вторая Пуническая война.
216. Битва при Каннах.
214. Начато строительство Великой китайской стены.
210. Смерть Ши Хуан-ди.
202. Битва при Заме.
201. Окончание Второй Пунической войны.
200—197. Период войны между Римом и Македонией.
192. Война с Селевкидами.
190. Сражение при Магнесии.
149. Третья Пуническая война. (Юэчжи пришли в Западный
тан.)
146. Уничтожение Карфагена. Разрушение Коринфа.
133. Аттал завещал Пергам Риму. Убит Тиберий Гракх.
121. Убит Гай Гракх.
111 — 105. Война с Югуртой.
102. Марий изгнал германцев.
100. Триумф Мария. (У-ди покоряет долину реки Тарим.)
91. Гражданская война в Италии.
89. Все итальянцы становятся римскими гражданами
86. Смерть Мария.
78. Смерть Суллы.
73. Восстание рабов под предводительством Спартака.
71. Поражение и смерть Спартака.
66. Помпеи ведет свои войска в район Каспия и к Евфрату. Его столкновения с аланами.
63. Умер Митридат Евпатор, царь Понта.
53. Красе убит в сражении при Каррах. Монгольские элементы среди парфян.
48. Юлий Цезарь побеждает Помпея у Фарсала.
44. Убийство Юлия Цезаря.
31. Сражение при Акции.
27. Август Цезарь — принцепс (до 14 г. н. э.).
4. Настоящая дата рождения Иисуса из Назарета.

Христианская эра
6. Организована провинция Мезия.
9. Организована провинция Паннония. Границы империи придвинулись к Дунаю.
14. Умер Август. Тиберий — император.
30. Распят Иисус из Назарета.
37. Калигула — наследник Тиберия.
41. После убийства Калигулы Клавдий (первый император легионов) — император при поддержке преторианской гвардии.
54. Нерон наследует Клавдию.
61. Царица Боудикка уничтожает римский гарнизон в Британии.
68. Самоубийство Нерона (временные императоры — Гальба, Отон, Вителлий).
69. Веспасиан основывает так называемую династию Флавиев.
79. Тит — наследник Веспасиана.
81. Домициан.
84. Присоединение Северной Британии.
96. Нерва основывает так называемую династию Антонинов.
98. Траян — наследник Нервы.
102. Китайцы — на Каспийском море. Индоскифы вторгаются в Северную Индию.
117. Адриан — наследник Траяна. Римская империя обретает свои наибольшие размеры.
138. Антонин Пий — наследник Адриана. (Индоскифы уничтожают последние остатки правления эллинов в Индии.)
150. Примерно в это время Канишка правит в Индии, Кашгаре, Ярка нде и Хотане.
161. Марк Аврелий наследует Антонину Пию.
164. Великая эпидемия чумы, продолжавшаяся до смерти Марка Авре- :лия (180). Она опустошает также всю Азию.
180. Смерть Марка Аврелия. (Начало почти столетнего периода войн и смут в Римской империи).
220. Конец династии Хань. Начало четырехсотлетнего раздела Китая.
226. Ардашир 1 (первый сасанидский царь) положил конец линии Аршакидов в Персии.
242. Мани проповедует свое учение.
247. Готы переходят через Дунай.
251. Большая победа готов. Убит император Деций.
260. Шапур I, второй сасанидский царь, захватил Антиохию, взял в плен императора Валериана, но во время своего возвращения из Малой Азии разбит Оденатом из Пальмиры.
269. Император Клавдий разбивает готов при Нише.
270. Аврелиан — император.
272. Плененную царицу Зенобию привозят в Рим. Конец кратковременного триумфа Пальмиры.
275. Проб наследует Аврелиану.
276. Готы в Понте. Император Проб сдержал натиск франков и германцев.
277. Мани распят в Персии.
284. Диоклетиан — император.
303. Диоклетиан преследует христиан.
306. Константин Великий — император.
311. Галерий прекращает преследование христиан.
314. Константин — председатель на христианском соборе в Арле.
321. Отражены новые набеги готов.
323. Константин председательствует на Никейском соборе.
337. Изгнанные готами вандалы получают разрешение обосноваться в Паннонии. Крещение Константина на смертном одре.
354. Родился святой Августин.
361—363. Юлиан Отступник делает попытку заменить христианство митраизмом.
379. Феодосии Великий (испанец по происхождению) — император.
390. Разрушение статуи Сераписа в Александрии.
392. Феодосии Великий — император Востока и Запада.
395. Смерть Феодосия Великого. Гонорий и Аркадий снова разделяют империю, а их хозяевами и защитниками становятся Стилихон и Аларих.
410. Вестготы под предводительством Алариха захватывают Рим.
425. Вандалы поселяются на юге Испании. Гунны — в Паннонии, остготы — в Далмации. Вестготы и свевы — в Португалии и Северной Испании. Англы и саксы вторгаются в Британию.
429. Вандалы под предводительством Гейзериха вторгаются в Африку.
439. Вандалы захватывают Карфаген.
448. Приск посещает Аттилу.
451. Аттила, напавший на Галлию, разбит франками, германцами и римлянами на Каталаунских полях.
453. Смерть Аттилы.
455. Вандалы разграбляют Рим.
470. Нашествие эфталитов в Индию.
476. Одоакр, король объединенных тевтонских племен, объявляет Константинополю, что императора на Западе больше не существует. Конец Западной Римской империи.
480. Родился св. Бенедикт.
481. Хлодвиг — основатель Франкского королевства. Меровинги.
483. Несторианская церковь отделяется от Православной христианской церкви.
493. Теодорих, король остготов, завоевывает Италию и становится ее королем, однако номинально он подчиняется Константинополю. (Готские короли в Италии.)
527. Юстиниан становится императором.
528. Разбит Михиракула, эфталитский Аттила Индии.
529. Юстиниан закрывает школы в Афинах, которые процветали около тысячи лет. Велизарий (полководец Юстиниана) захватывает Неаполь.
531. Начало правления Хосрова I.
543. Великая эпидемия чумы в Константинополе.
544. Умер св. Бенедикт.
553. Юстиниан изгоняет готов из Италии. Кассиодор основывает мужской монастырь.
565. Умер Юстиниан. Лангобарды завоевывают большую часть Северной Италии (оставив Византийской империи Равенну и Рим). Тюрки разбивают эфталитов в Западном Туркестане.
570. Родился пророк Мухаммед.
579. Умер Хосров 1. Лангобарды господствуют в Италии.
590. В Риме свирепствует чума. Григорий Великий (Григорий I) и видение св. Ангела.
591. Начало правления Хосрова II.
610. Начало правления Ираклия.
618. Начало династии Тан в Китае.
619. Хосров II захватывает Египет, Иерусалим, Дамаск. Его армии — на Геллеспонте.
622. Хиджра.
623. Битва у Бадра.
627. Ираклий наносит персам крупное поражение под Ниневией. Союзники из Мекки осаждают Медину. Тайцзун — император Китая.
628. Кавад II убивает своего отца. Хосрова II, и становится его наследником. Мухаммед посылает письма правителям во всем мире.
629. Сюань-Цзан отправляется в Индию. Мухаммед возвращается
в Мекку.
632. Умер Мухаммед. Абу Бекр — первый халиф.
634. Омар — второй халиф.
635. Тайцзун принимает миссионеров-несториан.
636. Битва на берегах Ярмука. Мусульмане захватывают Сирию.
637. Битва у Кадисии.
638. Иерусалим сдается Омару.
641. Умер Ираклий.
644. Осман — третий халиф.
645. Сюань-Цзан возвращается в Сиань.
655. Разгром мусульманами византийского флота.
656. Осман убит в Медине.
661. Убит Али. Муавия — первый халиф из рода Омейядов.
668. Халиф Муавия штурмует Константинополь с моря. Теодор из Тарса — архиепископ Кентерберийский.
675. Последняя морская атака Муавии на Константинополь.
687. Майордом Пипин Геристальский воссоединяет Австразию и Ней-стрию.
711. Мусульманское вторжению в Испанию из Африки.
715. Карл Мартелл — майордом.
716—717. Сулейман, сын и наследник Валида, не смог взять Константинополь. Кульминация правления Омейядов.
721. Владения халифа Валида I простираются от Пиренеев до Китая.
732. Карл Мартелл разбивает мусульман при Пуатье.
735. Смерть Беды Достопочтенного.
743. Валид II — «неверующий» халиф.
749. Свержение Омейядов. Абу-ль-Аббас — первый аббасидский халиф. Испания остается омейядской. Начало распада Арабской империи.
751. Пипин коронован королем франков.
755. Мученичество св. Бонифация.
768. Умер Пипин.
771. Карл Великий — единоличный правитель.
774. Карл Великий завоевывает Ломбардию.
776. Карл Великий в Далмации.
786. Гарун аль-Рашид — аббасидкий халиф в Багдаде (до 809).
795. Лев III — Римский Папа (до 816).
800. Лев III коронует Карла Великого императором Запада.
802. Эгберт, бывший английский беженец при дворе Карла Великого, провозглашает себя королем Уэссекса.
811. Болгарский князь Крум разбивает войска императора Никифора и убивает его.
814. Умер Карл Великий; Людовик Благочестивый наследует ему.
828. Эгберт становится королем Англии.
843. Умер Людовик Благочестивый, раздел Каролингской империи. До 962 г. отсутствует постоянное наследование в Священной Римской империи, хотя титул сохраняется.
852. Борис — первый христианский князь Болгарии
862. Около этого года норманн Рюрик стал правителем Новгорода.
866. Флот норманнов и русских угрожает Константинополю.
886. Договор Альфреда Английского и Гутрума Датского о поселениях датчан на землях «датского права».
907. Русско-норманнский флот отплывает от Константинополя.
911. Норманнский вождь Роллон поселяется в Нормандии.
919. Генрих Птицелов избран королем Германии.
928. Мароция берет в плен Папу Иоанна X.
931. Иоанн XI — Папа (до 936).
936. Отгон I наследует своему отцу Генриху Птицелову на престоле Германии.
941. Русский флот снова угрожает Константинополю.
955. Иоанн XII — Папа.
960. Северная Сун начинает править в Китае.
962. Отгон I, король Германии, коронован Иоанном XII на императорство. (Начало Саксонской династии.)
963. Отгон I смещает Иоанна XII.
969. Основан независимый Фагимидский халифат в Египте.
973. Отгон II.
983. Отгон III.
987. Гуго Капет — король Франции. Конец династии Каролингов во Франции.
1016. Канут — король Англии, Дании и Норвегии.
1037. Умер Авиценна (Ибн Сина) из Бухары, «царь врачевателей».
1043. Русский флот угрожает Константинополю.
1066. Завоевание Англии Вильгельмом, герцогом Нормандским.
1071. Возрождение ислама при турках-сельджуках.
1073. Гильдебранд становится Папой Георгием VII (до 1085).
1077. Покаяние Генриха IV.
1079. Родился Петр Абеляр.
1082. Роберт Гвискар взял Дураццо.
1084. Роберт Гвискар разграбил Рим.
1088-1099. Урбан II - Папа.
1094. Чума.
1096. Урбан II в Клермоне созывает Первый крестовый поход.
1096. Катастрофа «Народного похода».
1099. Готфрид Бульонский захватывает Иерусалим. Пасхалий II — Папа (до 1118).
1138. Расцвет империи Цзинь. Столица династии Сун переезжает из Нанкина в Ханчжоу.
1142. Умер Петр Абеляр.
1147. Второй крестовый поход. Основание христианского королевства Португалии.
1169. Саладин — султан Египта.
1177. Император Фридрих Барбаросса признает верховенство Папы (Александра III) в Венеции.
1187. Саладин взял Иерусалим.
1189. Третий кресговый поход.
1193. Родился Альберт Великий.
1198. Умер арабский философ Аверроэс из Кордовы (Ибн Рушд). Иннокентий III — Папа до 1216 г.; Фридрих II, четырехлетний король Сицилии, под опекой Папы.
1202. Четвертый крестовый поход наносит удар по Византийской империи.
1204. Константинополь захвачен латинянами.
1206. Кутб основывает исламское государство в Дели.
1212. Крестовый поход детей.
1214. Чингисхан захватывает Пекин.
1215. Подписана Великая хартия вольностей.
1216. Гонорий III — Папа.
1218. Чингисхан вторгается в Хорезм.
1221. Провал и возвращение Пятого крестового похода. Умер св. Доминик (основатель ордена доминиканцев).
1225. Родился Фома Аквинский.
1226. Умер св. Франциск Ассизский (основатель ордена францисканцев).
1227. Умер Чингисхан, правивший от Каспия до Тихого океана; Угедей наследует ему. Григорий IX — Папа.
1228. Фридрих II начинает Шестой крестовый поход и получает от султана Иерусалим.
1234. Монголы завершают завоевание империи Цзинь при поддержке империи Сун.
1239. Фридрих II во второй раз отлучен от Церкви.
1240. Монголы разрушают Киев. Русь начинает платить дань монголам.
1241. Победа монголов под Легницей в Силезии.
1244. Египетский султан возвращает себе Иерусалим, что приводит к Седьмому крестовому походу (1248).
1245. Фридрих II снова отлучен.
1248. Жители долины Швиц сожгли замок Новый Габсбург.
1250. Французский король Людовик Святой выкуплен из плена. Умер Фридрих II — последний император династии Гогенштауфенов. Междуцарствие в Германии до 1273 г.
1251. Мункэ — Великий хан. Хан Хубилай правит в Китае.
1258. Хан Хулагу захватывает и разрушает Багдад.
1260. Хубилай — Великий хан. Кетбога разбит в Палестине.
1261. Греки возвращают себе Константинополь после латинского правления.
1265. Родился Данте Алигьери.
1266. Родился Джотто.
1269. Великий хан Хубилай отправляет послание Папе через старших Поло.
1271. Начало путешествий Марко Поло.
1273. Рудольф Габсбург — император. «Вечный союз» швейцарцев.
1274. Умер Фома Аквинский.
1280. Хубилай основывает династию Юаней в Китае. Умер Альберт Великий.
1292. Умер хан Хубилай.
1293. Умер Роджер Бэкон, предтеча экспериментальной науки.
1294. Бонифаций VIII — Папа до 1303 г.
1295. Возвращение Марко Поло в Венецию.
1303. Смерть Папы Бонифация VIII после нападения в Ананьи.
1304. Родился Петрарка. Климент V — Папа.
1308. Умер Дуне Скот.
1309. Начало Авиньонского пленения Пап.
1318. Четырех францисканцев сжигают по обвинению в ереси в Марселе.
1337. Умер Джотто.
1347. УмерОккам.
1348. Великая чума.
1358. Жакерия во Франции.
1368. Падение монгольской династии Юаней в Китае, на смену которой приходит династия Мин (до 1644).
1369. Тамерлан принимает титул Великого хана.
1374. Умер Петрарка.
1377. Папа Григорий XI возвращается в Рим.
1378. «Великий раскол». Урбан VI — Папа в Риме, Климент VII — в Авиньоне.
1381. Крестьянское восстание в Англии. Уот Тайлер убит в присутствии короля Ричарда II.
1384. Умер Уиклиф.
1387. Родился Фра Анджелико.
1398. Проповедь уиклифитских идей в Праге Яном Гусом.
1400. Умер Чосер.
1405. Смерть Тамерлана.
1414—1418. Собор в Констанце. Ян Гус сожжен (1415).
1417. Конец «Великого раскола», Мартин V—Папа.
1420. Гуситское восстание. Мартин V созывает крестовый поход против гуситов.
1431. Крестоносцы бегут перед гуситами у Домажлице. Базельский собор. Родились Вийон и Мантенья.
1436. Гуситы заключают договор с Церковью.
1439. Базельский собор порождает новый церковный раскол.
1445. Открытие Кабо-Верде португальцами.
1446. Первая напечатанная книга (Костер в Харлеме). 1449. Конец Базельского собора.
1452. Родился Леонардо да Винчи.
1453. Турки-османы под предводительством Мухаммеда II взяли Кон-
стантинополь.
1471. Родился Дюрер.
1473. Родился Коперник.
1480. Иван III, великий князь Московский, сбрасывает монгольское иго.
1481. Смерть султана Мухаммеда 11 при подготовке завоевания Италии.
Баязид II — султан (до 1512).
1487. Диаш обогнул мыс Доброй Надежды.
1492. Колумб пересек Атлантику и достиг Америки. Родриго Борджа — Папа Александр VI (до 1503).
1493. Максимилиан I — император.
1498. Васко да Гама, обогнув Африку, приплывает в Индию.
1499. Швейцария — независимая республика.
1500. Родился Карл V.
1509. Генрих VIII — король Англии.
1512. Селим — султан (до 1520); он присваивает себе титул халифа. Падение Содерини и Макиавелли во Флоренции.
1513. ЛевХ- Папа.

<<

стр. 4
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

>>