стр. 1
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Анатолий Уткин
Унижение России
Брест, Версаль, Мюнхен

ЭКСМО
АЛГОРИТМ
Москва, 2004

ББК 63.3(0)
У 84
Общественно-редакционный совет:
Аннинский Л. А., Кара-Мурза С. Г., Латышев И. А.,
Николаев С. В., Палиевский П. В.,Панарин А.С. ,
Поляков Ю. М., Сироткин В. Г., Третьяков В. Т.,
Ульяшов П. С, Уткин А. И.
Оформление серии художника А. Старикова
Уткин А. И.
У 84 Унижение России: Брест, Версаль, Мюнхен. — М.: Изд-во Эксмо, Изд-во Алгоритм, 2004. — 624 с. — (История России. Современный взгляд).
ISBN 5-699-05831-1

Вся первая половина XX века была для России фактическим военным противостоянием с Центральной и Западной Европой. На этом пути есть три основополагающих события: Брест, Версаль, Мюнхен, которые в конечном итоге имели трагические последствия для Западной Европы и для России. Запад хотел откупиться от Германии за счет России. И это надо учитывать нашим новым правителям, четко отстаивать национальные интересы, чтобы не оказаться в очередной ловушке.

ББК 63.3(0)
ISBN 5-699-05831-1
© А. И. Уткин, 2004
© ООО «Алгоритм-Книга», 2004
© ООО «Издательство «Эксмо», 2004

5
Введение

Вся первая половина XX века была для России фактическим военным противостоянием с Центральной или (и) Западной Европой. Тяжелое время, горькая судьба разделившегося народа. Внешний раздор породил раздор внутренний. Почти треть населения России начала XX в. погибла, потеряла места своего проживания, оказалась в состоянии Гражданской войны.
Три события характеризуют главные попытки любой ценой остановить побоище, отодвинуть самого страшного всадника Армагеддона — войну. Первая — Брестский мир, посредством которого Россия, уже потерявшая почти два миллиона своих граждан, постаралась остановить реку невиданного кровопролития в войне, смысла которой не понимали девяносто процентов российского населения. Вторая, более масштабная попытка остановить кровавую гражданскую войну в Европе пришлась на ноябрь 1918-го — июнь 1919 г. Одна часть победителей хотела жесткими мерами сковать рост Германии; вторая часть постаралась купить ее благожелательность крупными уступками. Именно из последнего вызрела так называемая политика умиротворения, политика Мюнхена, исходившая из того, что есть цена, уплатив которую Запад нейтрализует германскую непримиримость и порыв Берлина возглавить Западную Евразию.
Эта книга рассказывает о редком по своей пронзительности унижении России, отчетливо для нее и для всех проявившемся в дни Бреста, Версаля и Мюнхена, где с нею поступали как с исторической жертвой. Она посвящена этим трем важнейшим эпизодам дипломатической и политической истории прошедшего века, нашей обильно политой кровью истории. Три этих эпизода пролагают весьма широкую дорогу между Первой и Второй мировыми войнами, в которых наша страна сыграла
6
ключевую роль. Не зная о них, невозможно представить себе три роковых поворота нашей истории. После Бреста немцы стали сознательно подрывать этническое единство Большой России. После Версаля Запад продолжил усилия по расколу великой восточноевропейской страны и ее изоляции. После Мюнхена Запад попытался помириться с Центральной Европой за счет Европы Восточной, помириться с Германией за счет стран-лимитрофов и России.
Великий и горький опыт Бреста, Версаля и Мюнхена убедительно говорит о том, что дело национальной безопасности не может быть передоверено, поручено кому-либо. В вопросе о национальном выживании страны идут на все, жертвы теряют квантитативную убедительность, вперед выходит национальный инстинкт самовыживания.
В эпоху колоссального мирового неравенства, выделения стран, готовых диктовать свою волю и не исключающих для себя упреждающих ударов, разгула терроризма, разъединения прежней великой страны опыт Бреста, Версаля и Мюнхена просто кричит о преступности самоуспокоения. Если нам суждено пройти через испытания, схожие с пережитыми в XX в., то история трех миротворческих событий лишь увеличивает свою актуальность.
Попытаться договориться... Разве обстоятельства периодически не диктуют этого курса? Тем более что здесь колоссальная по объему вековая традиция. Стремление найти компромисс свойственно всем народам. Обращаясь к началу прошлого века, нужно сказать, что еще в ходе войны страны Антанты, желая добиться перелома, осуществляли тайные дипломатические контакты с противником. Англичане вели переговоры о сепаратном мире с Австрией и с Турцией. С согласия Ллойд Джорджа генерал Сметс 18 декабря 1917 г. встретился в предместье Женевы с бывшим австрийским послом в Лондоне графом Менсдорфом, предлагая в обмен на сепаратный мир сохранение Австро-Венгерской империи. Секретарь Ллойд Джорджа Филипп Керр встретился в Берне с турецким дипломатом доктором Гумбертом Пароли, прощупывая возможности турецкого
7
сепаратизма. Но германское влияние на обе державы было столь велико, что ни Австро-Венгрия, ни Оттоманская империя не осмелились сделать решающий шаг. Британский дипломат сэр Хорэс Рамболд, беседовавший со Сметсом и Керром в Швейцарии, отметил этот страх и одновременные надежды поделить Европу и весь мир: «Переговоры с турками находятся под воздействием конференции в Брест-Литовске, которая преисполнила турок экстравагантными надеждами на будущее их империи. Они надеются сохранить не только Месопотамию, Палестину и прочее с помощью немцев, но ожидают получения части Кавказа и союза с такими государствами, как Грузия. Они верят в возможность туранизма в Центральной Азии»1.
К жестким мерам страны прибегают, не достигнув компромисса. Не преуспев в тайных переговорах, премьер Ллойд Джордж гордо заявил 14 декабря 1917 г., что «не существует промежуточной дистанции между победой и поражением». И Франция объявила, что отказывается от дипломатии как от инструмента достижения мира. Не пройдет и года, как обе эти страны будут целиком и полностью связаны этим самым инструментом.
Русская революция изменила ход русской истории. Некоторые западные политики вначале восприняли революцию в России как своего рода бунт против «большого бизнеса» с целью обеспечения большей личной свободы. Врач президента Вильсона, Грейсон, сообщает любопытные детали отношения американского главы к большевикам. «Конечно, — сказал он, — их кампания убийств, конфискаций и полной деградации законных систем заслуживает абсолютного осуждения. Однако некоторые из их доктрин были созданы из-за давления их капиталистов, которые полностью игнорировали права рабочих повсюду, и он (президент) предупредил всех своих коллег, что если большевики отдадут дань политике закона и порядка, то они вскоре сумеют овладеть всей Европой и сокрушат все существующие правительства».
Определенная доброжелательность исчезла с выхо-
1 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 388-389.
8
дом России из Антанты. Гнев быстро перешел в ненависть. Россия оказалась изолированной. Четырнадцать держав посягнули на ее землю, пытаясь обратить вспять поток русской истории. Трудные настали времена. Почти весь XX в. Россия шла одна на краю унижения и изоляции. И нашла в себе силы вырваться к цивилизованному развитию — победила во Второй мировой войне, перечеркнувшей Брест, Версаль и Мюнхен. Страна преуспела в науке, обзавелась индустрией, вырвалась в космос. И современные сложности она преодолеет, ведь не изменился же ее генетический код.
9
Глава первая
БРЕСТСКИЙ МИР

ПЕРЕГОВОРЫ

25 ноября 1917 г. союзные военные представители в Ставке выразили официальный протест главнокомандующему Духонину: нарушение союзнических обязательств может иметь самые серьезные последствия. Над Восточным фронтом воцарилась тишина. 1 декабря большевики овладели Ставкой Верховного главнокомандования в Могилеве. Последний из главнокомандующих — генерал Духонин — был убит революционными матросами. Блестящая имперская столица стала превращаться в эту зиму в покинутый город, темный, очень холодный, утопающий в снегу. (Ради исторической истины скажем, что, несмотря на все прикрасы, он уже никогда не будет прежней Северной Пальмирой, никогда уже более не богатый и не холеный.) Бандитизм развился в городе, ожесточение стало всеобщим. Ночью слышалась стрельба. Как только заболевшего министра Шингарева перевели из Петропавловской крепости в Мариинскую больницу, он был застрелен революционными матросами. Военный министр Дыбенко не выразил особых чувств — для него это был заурядный акт «политического террора». У Ленина была большая пачка телеграмм от моряков Балтийского флота, оправдывавших политический террор. Редкие лампочки отчаянно мигали. Новые наркомы находили тепло лишь у печек-буржуек Смольного и опасались интервенции. По оценке британского посла Бьюкенена, «скрытая угроза была истолкована в том смысле, что мы намерены предложить Японии напасть на Россию. Это был неудачный шаг, причинивший нам немало вреда. Троцкий по этому поводу выпустил страстное обращение к солдатам, крестьянам и рабочим, направленное против нашего вмешательства в русские дела. Он говорил им, что наше империалистическое правительство пытается загнать их кнутом обратно в окопы и превратить в пушечное мясо»1. Троцкий напомнил, что его правительство желает не сепаратного, а всеобщего мира. Если России придется заключить сепаратный мир, то вина падет на союзные правительства.
1 Бьюкенен Дж. Воспоминания дипломата. М., 1923, с. 279.
10
26 ноября новый главнокомандующий русской армии обратился к германской стороне с запросом, согласно ли германское Верховное командование на перемирие. Немцам не просто было приспособиться к новой реальности на их Восточном фронте. Характер и степень стабильности нового русского правительства были для правящего Германией класса тайной за семью печатями. Генерал Людендорф вызвал командующего Восточным фронтом генерала Гофмана и спросил, можно ли иметь дело с этими людьми. «Я, — пишет в мемуарах Гофман, — ответил утвердительно, так как Людендорфу необходимы были войска и перемирие высвободило бы наши части с Восточного фронта. Я много думал, не лучше ли было бы германскому правительству и Верховному главнокомандованию отклонить переговоры с большевистской властью. Дав большевикам возможность прекратить войну и этим удовлетворить охватившую весь русский народ жажду мира, мы помогли им удержать власть»1.
Перед Берлином стояла альтернатива: военным путем прорвать ослабевший фронт или в ходе мирных переговоров избавиться от России как от противника. Первый путь требовал задействования значительных войск — просторы России огромны. А судьба Германии решалась на Западе — там требовались дивизии, размещенные на Востоке. Немцы руководствовались фактором времени и экономии сил — они высказались за переговоры.
Людендорф 27 ноября 1917 г. назвал дату начала официальных переговоров — 2 декабря. Обстановка в Петрограде — да и в стране в целом — не располагала к академическим размышлениям. Правительственную делегацию формировал нарком иностранных дел Л.Д. Троцкий. Во второй половине дня 2 декабря 1917 г. на участке фронта близ Двинска три человека: лейтенант киевских гусар, военный хирург и солдат-волонтер — пересекли «ничейную землю». Горнист дал сигнал, замахали белыми флагами, и маленькая русская делегация пересекла германскую линию. Немцы завязали им глаза и повели их в дивизионный штаб. Через сутки они были уже на обратном пути в Петроград: переговоры могут начаться через неделю в штаб-квартире командующего германскими войсками на Восточном фронте генерала Гофмана в Брест-Литовске.
Ленин смотрел на маленький Брест — здесь решалась судьба его режима. В случае осложнений он готов был перенести столицу в Москву, на Урал или даже во Владивосток.
1 Генерал Макс Гофман. Записки и дневники. 1914—1918. Л., 1929, с. 231.
11
Предварительные переговоры о перемирии вели генерал Гофман и представитель Министерства иностранных дел Розенберг. Кайзер поручил государственному секретарю по иностранным делам Кюльману не просто подписать мир, а постараться установить с Россией отношения долговременного характера. «Несмотря ни на что, достичь соглашения с русскими... Сейчас, как и после Русско-японской войны, это сделать легче». Ради быстрого дипломатического решения поручалось использовать как кнут, так и пряник. Показать русским, что он рассчитывает на долговременное сотрудничество. «В более отдаленном будущем император надеется установить с русскими тесные торговые отношения». Замаячили призраки континентального союза против Запада. Эти идеи поддерживались гражданскими и военными аналитиками Германии, которые вырабатывали конкретные условия соглашения.
15 декабря Троцкий заявил бывшим союзным правительствам, что, если они не согласятся вести переговоры о мире, большевики приступят к переговорам с социалистическими партиями всех стран. Но вначале большевикам нужно было объясниться с германским империализмом.
Нетрудно понять чувства германского командования при виде распада России. Предшествующая смертельная борьба исключала рыцарственность. Генерал Гофман пишет в мемуарах: «Русский колосс в течение 100 лет оказывал слишком тяжелое давление на Германию, и мы с чувством известного облегчения наблюдали за тем, как под влиянием революции и хозяйственной разрухи рушится былая мощь России»1. Гофман считал самым благоразумным для Германии «иметь в тылу мирную Россию, из которой мы могли бы Получать продовольствие и сырье, не предпринимать наступления на Западном фронте, а выжидать наступления Антанты. Однако у нас не было предпосылок для реализации такой тактики... Для того чтобы держаться на Западе выжидательной тактики, получая все необходимое с Востока, нужно было иметь в России необходимые для этого условия»2.
Для реализации этих условий Гофман предлагал занять линию Смоленск—Петербург, образовать в Петербурге правительство, которое назначило бы при наследнике-цесаревиче желательного Германии регента. Россию следовало держать в орбите германского влияния, ее раздел осуществлять
1 Генерал Макс Гофман. Записки и дневники. 1914—1918. Л., 1929, с. 139-140.
2 Hoffmann M. War Diaries and other Papers. V.2. London, 1929, p. 302.
12
осторожно. К примеру, «идея отторжения от России всего Прибалтийского края неправильна. Великодержавная Россия, а таковой Русское государство останется и в будущем, никогда не примирится с отнятием у нее Риги и Ревеля — этих ключей к ее столице Петербургу». Регентом Гофман наметил великого князя Павла, с которым германский командующий Восточным фронтом вступил в сношения через зятя великого князя — полковника Дурова.
В ночь на 20 ноября 1917 г. случилось то, чего так опасались на Западе. Большевистское правительство послало Верховному главнокомандующему генералу Духонину радиотелеграмму с приказом предложить германскому командованию перемирие. Поздно вечером 21 ноября союзные посольства в Петрограде получили от наркома иностранных дел Троцкого ноту с предложением заключить перемирие с Германией и начать переговоры о мире. Бьюкенен советовал оставить ее без ответа. В палате общин он рекомендовал заявить, что правительство будет обсуждать условия мира с законно образованным русским правительством, но не с теми, кто нарушает обязательства, взятые 5 сентября 1914 г.

НОВЫЕ ВОЖДИ ГЕРМАНИИ

Наконец-то окончилась эра канцлера Бетман-Гольвега. Именно с этой стороны — в новой дипломатии — загорелись надежды немцев. В двух шагах от катастрофы Германия в ноябре 1917 г. увидела великий шанс. Большинство в Германии ожидало проявления инициативы в выборе нового канцлера от Верховного командования или от рейхстага. Неожиданно проявил инициативу несколько ушедший в тень кайзер. Он избрал главой правительства мало кому известного имперского ответственного за продовольствие — лояльного прусского чиновника Георга Михаэлиса.
Вопросы внешней политики в новом правительстве достались секретарю по внешнеполитическим делам Рихарду фон Кюльману. У Кюльмана не было иллюзий относительно возможностей военной мощности рейха. Он уже увидел ее пределы. Его «путь спасения» состоял из двух пунктов: заключение мирного договора с новым — большевистским правительством России; поощрение создания новых — «независимых» государств на территории России. Глубокой осенью 1917 г. немцы приступили к реализации обоих пунктов. В Польше создается «регентский совет». Жестко подобраны «независимые» ассамблеи в Литве, Ливонии и Эстонии. Немцы всячес-
13
ки поддерживали выборы на Украине в ноябре 1917 г., создавшие в Киеве Раду.
Программа большевиков относительно мира «без аннексий и контрибуций» была немедленно по-своему подхвачена Кюльманом. Основываясь на этом лозунге, он выступил с «Рождественской декларацией», обращенной к западным державам: присоединяйтесь к германо-российским переговорам, мы ждем вас в Брест-Литовске 5 января 1918 г. Германскому секретарю по внешним делам было ясно, что Запад не пойдет на мир status quo ante — мир на довоенных условиях, Берлин в данном случае ничем не рисковал. Франция не пойдет на мирные переговоры, не получив Эльзаса и Лотарингии. А Россия уже изнемогла.
Стратегия Кюльмана получила отпор в средоточении германской мощи — в Верховном военном командовании. Гинденбурга и Людендорфа не интересовали хитросплетения Кюльмана, им нужна была прямая аннексия в максимальных размерах. Когда отчаявшийся Кюльман в декабре 1917 г. на Имперском совете в Кройцнахе спросил Гинденбурга, зачем ему нужна прямая оккупация Литвы и Курляндии, тот с подкупающей откровенностью немедленно ответил: «Я нуждаюсь в них для свободы маневра моего левого фланга в следующей войне»1.

ПОДЛИННЫЕ ХОЗЯЕВА ГЕРМАНИИ

На Западе их называли «ужасающей двойней». Нечто подобное уже было в прусской истории — пожилой респектабельный Блюхер и молодой, энергичный Гнейзенау. Здравый консерватизм в сочетании с энергией и воображением. Семидесятилетний генерал, чья квадратная голова и тяжелая фигура стали известными всей Германии, Гинденбург олицетворял собой ту прусскую военную касту, которая, собственно, вместе с Бисмарком и во главе с Мольтке-старшим породила Германию. Людендорф, консервативный политик, обладал особым талантом — никто в Европе не был более гибок в плане военной стратегии. Особенно если рядом находился пятидесятидвухлетний Людендорф, лучший стратег и тактик этой войны. Всегда опрятно подстриженные усы Людендорфа, возможно, и скрывали растущий двойной подбородок, но никто не мог соперничать с быстротой его ориентации и оценки в ходе великой мировой битвы, где долгое затишье периоди-
1 Wheeler-Bennett J. Brest- Litovsk. London, 1963, p. 107.
14
чески переходило в спазматическое движение. (Мемуары обоих генералов превосходно передают их характер, и трудно не оценить ясность мысли и маневра, независимость характера Людендорфа.) Это было лучшее, что могла породить германская армия, — происходившие из одних мест аристократ Гинденбург и сын торговца Людендорф. И если осажденная Германия и держалась, то во многом потому, что верила в гений этих генералов.
Их приход во главу Oberste Heeresleitung (OHL) — Верховного командования германской армии — в конце 1916 г. ознаменовался прежде всего отказом от тупого натиска на Верден, где, конечно же, гибли сотни тысяч французов, но где и германская армия теряла свою лучшую кровь.
Людендорф предупредил министерство иностранных дел, что условием мирных переговоров должно быть признание Россией ассоциации Польши с центральными державами: Финляндией, Эстонией, Ливонией, Молдавией, с Восточной Галицией и Арменией. Предполагалась реорганизация русской системы коммуникаций с германской помощью, финансовая поддержка русской реконструкции, установление тесных экономических отношений, расширение торгового товарооборота, поставки Россией на льготных условиях зерна, масла и пр. Если русские представители выразят опасение в отношении японской интервенции, Германия предоставит России необходимые гарантии. В дальнейшем Германия заключит с Россией формальный союз1.
От переговоров Гинденбург и Людендорф ждали максимально быстрых решений. Все их мысли были уже на Западе. Несколько иначе думали австрийцы. Напряжение в двуединой монархии было таково, что каждый жесткий шаг грозил усугубить внутреннюю неустроенность. Чернин: «Удовлетворить Россию как можно скорее, а затем убедить Антанту в невозможности сокрушить нас и заключить мир, даже если придется от чего-то отказаться... Брест-Литовск дает шанс выйти из войны с меньшими потерями»2.

ПЕРЕГОВОРЩИКИ

3 декабря 1917 г. Кюльман отправил кайзеру свои соображения: «Россия видится нам слабейшим звеном в цепи противника. Задачей является ее медленное ослабление и, по
1 Ibid., с. 234.
2 Czernin О. In the World War. N.Y., 1920, p. 242.
15
возможности, вывод из строя противостоящей коалиции. Это было целью той подрывной активности, которую мы осуществляли в России за линией фронта — в первую очередь помощь сепаратистским тенденциям и большевикам... Заключение сепаратного мира будет означать достижение нашей военной цели — достижение разрыва между Россией и союзниками. Оставленная своими союзниками, Россия будет вынуждена искать нашей поддержки». Немцы абсолютно серьезно рассуждали о грядущем «союзе двух стран».
Это пряник, но больше ощущался кнут. При непосредственном наущении немцев в период между просьбой России о перемирии и началом мирных переговоров недавно созданные национальные советы в Курляндии, Литве, Польше, части Эстонии и Ливонии выступили с декларациями о национальном самоутверждении. Задачей Кюльмана было защитить эти «подлинные выражения народного мнения». Объясняя лидерам рейхстага правительственную позицию, министр иностранных дел Кюльман 20 декабря 1917 г. утверждал, что главной целью является дезинтеграция «старой России». «Германия должна признать отделение Финляндии, Украины, Кавказа и Сибири, как только это сделает русское правительство». Множество слабых отделившихся государств, пояснял Кюльман, будет нуждаться в германском покровительстве.
Кюльман возглавил германскую делегацию. Австрийцы послали Чернина, болгары — министра юстиции, турки — главного визиря и министра иностранных дел. Во главе советской делегации стоял Адольф Иоффе. Военный эксперт делегации подполковник Фокке считал его «неприятным и относящимся к людям презрительно»1. Всем бросались в глаза его длинные волосы, нестриженая борода, поношенная шляпа и огромное черное пальто. Двумя «львами» делегации были Лев Каменев и Лев Карахан. Первый еще не отошел от противостояния с Лениным в Октябре, второй (по словам Фокке) «был типичным армянином, почти карикатурой на «восточный тип», переходящий от сонной инерции к бурному движению в считаные секунды». Женщин в революционной делегации представляла Анастасия Биценко, молчаливая, крестьянского происхождения, проведшая в Сибири семнадцать лет после убийства царского генерала. Казалось, делится впечатлениями Чернин, «что она ищет очередную жертву»2.
1 Фокке Д.Г. На сцене и за кулисами брестской трагикомедии (мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров). — «Архив русской революции», XX, 1930, с. 5—207.
2 Czernin О. In the World War. N.Y., 1920, p. 245.
16
Необычными членами делегации были представитель Балтийского флота Федор Олич — настоящий морской волк — и призванный из рабочих в солдаты Павел Обухов. По дороге на Варшавский вокзал Иоффе и Каменев вспомнили: «Мы забыли русское крестьянство! Среди нас никто не представляет миллионы сельских тружеников». В этот момент на вокзале появилась фигура в типичном крестьянском зипуне. Некоего Романа Сташкова убедили, что он более всего нужен в Бресте, на переговорах с врагом1. Большевики придали Иоффе лучшего своего историка М.Н. Покровского и бывшего царского генерала А. Самойло. К комиссии были прикомандированы несколько офицеров Генерального штаба и адмирал Альтфатер. Генерал Гофман довольно долго беседовал с ним о былой мощи императорской русской армии. Как могла самая большая в мире армия потерять свою боеспособность? Солдатские массы, отвечал Альтфатер, оказались исключительно восприимчивыми к большевистским идеям. Не обольщайтесь, сказал адмирал, то же самое произойдет и с германской армией. В ответ Гофман расхохотался.
Вожди в Смольном желали видеть всеобщее — а не лишь на русском фронте — перемирие. Немцы настаивали на том, что перемирие не должно длиться более 28 дней; в течение этого времени Гофман обещал не продвигать войска вперед. На всех фронтах Германия перемирия установить не может, так как западные державы отказываются участвовать в переговорах2. Генерал Гофман предложил прекратить боевые действия на время переговоров, а Иоффе предложил шестимесячное перемирие и эвакуацию захваченных на Балтике островов. «Собравшиеся 20 декабря в Брест-Литовске неуклюжие апостолы новой веры и элегантные защитники старого порядка приготовились к прямому столкновению большевизма с Западом»3. Штаб генерала Гофмана издавал для пленных газету «Русский вестник», которая на первых порах отзывалась о большевиках с трогательной симпатией. «Что за странные создания эти большевики, — пишет в дневнике министр Чернин после первого совместного ужина. — Они говорят о свободе и примирении народов всего мира, о мире и единстве, и вместе с тем это самые жестокие тираны в истории. Они просто уничтожают буржуа-
1 Фокке Д.Г. На сцене и за кулисами брестской трагикомедии (мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров). — «Архив русской революции», XX, 1930, с. 15—16.
2 Hoffmann M. The War of Lost Opportunities. N.Y., 1925, p. 198.
3 Lincoln B. Passage Through Armageddon. The Russians in War and Revolution 1914—1918. N.Y., 1986, p. 490.
17
зию, и их аргументами являются пулеметы и виселицы»'. Возглавляемую Иоффе делегацию фельдмаршал Леопольд Баварский принимал как своих «гостей». Банкет 20 декабря описывает английский историк Уилер-Беннет: «Картина была богата контрастами. Во главе стола располагалась бородатая несгибаемая фигура принца Баварского, по правую от него сторону сидел Иоффе, еврей, недавно выпущенный из сибирской тюрьмы. За ним сидел граф Чернин, грансеньор и дипломат старой школы, рыцарь Золотого Руна, воспитанный в традициях Кауница и Меттерниха, которому Иоффе, человек с маленькими глазами и мягким голосом, поведал: «Я надеюсь, мы сумеем поднять революцию в вашей стране тоже»2. Этим вечером Чернин лаконично записал в своем дневнике: «Едва ли нам понадобится помощь от доброго Иоффе для осуществления революции среди нас. Народ сам сделает все нужное, если Антанта будет настаивать на своих условиях»3.
Гофман пишет о лояльности большевиков западным союзникам: «Русские придавали большое значение привязке к Восточному фронту германских войск, размещенных здесь, и предотвращению их транспортировки на Запад... Еще перед началом Брест-Литовских переговоров нами был получен приказ о переводе на Запад основной части нашей восточной армии. Поэтому мне не составило труда согласиться с условием русских»4. Это положение было включено в соглашение о перемирии от 25 декабря 1917 г.: «Договаривающиеся стороны обещают не предпринимать переводы войск до 14 января 1918 г. на фронте между Черным морем и Балтийским морем, если такие переводы не были уже начаты к моменту подписания перемирия»5.

ПЕРЕГОВОРЫ

Кюльман начал 22 декабря 1917 г. трехдневные переговоры сладкими речами: «Наши переговоры начинаются в преддверии праздника, который на протяжении многих столетий обещал мир на земле и благоволение в человецех»6. Перед Германией распростерлась жертва, и немцы были близки к цели,
1 Czernin О. In the World War. N.Y., 1920, p. 246.
2 Wheeler-Bennet J. Brest-Litovsk. London. The Forgotten Peace. March 1918. 1963, p. 244.
3 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 390.
4 Die Aufzeichnungen des Generalmajors Max Hoffmann. B. 2, Berlin, 1929, S. 192.
5 Hoffmann M. War Diaries and other Papers. London, 1929, p. 316. V. 2.
6 Kuhlman. Erinnerungen. Koln. 1948. S. 506.
18
которой они три года добивались огнем и мечом, газами и огнеметами. Переговоры представляли собой необычное зрелище. Вспоминает один из членов русской делегации: «Собранные вместе поспешно, составленные из элементов, ни в коем случае не единодушных в своих тактических взглядах и — хуже всего — не имеющих возможности прийти к взаимопониманию между собой, не имея опыта в искусстве дипломатического обмана там, где многое значило каждое слово, большевистская делегация выступила против опытного противника, который предусмотрел все свои действия заранее. Не зря перед немцами и союзными с ними дипломатами лежали отпечатанные инструкции, ремарки, меморандумы, в то время как перед нами лежали лишь чистые листы белой бумаги с аккуратной синей оберткой, приготовленные самими же немцами»1.
На первом же заседании Иоффе выступил с обращением ко всем воюющим державам: прекратить войну и заключить общий мир. Иоффе представил русские условия мирного соглашения2. Шесть его пунктов исходили из отрицания аннексий и контрибуций. Он требовал права свободно распространять революционную литературу. После неловкого молчания Гофман запросил русскую делегацию, уполномочена ли она своими союзниками делать такие предложения? Иоффе должен был признать, что от стран Антанты русская делегация таких полномочий не получила. Немцы потребовали от русской делегации держаться в рамках собственных полномочий. Требование русской делегации о беспрепятственном провозе литературы и листовок в Германию Гофман отклонил, но охотно согласился на провоз подобной литературы во Францию и Англию.
Генералу Гофману были даны две главные инструкции: 1) «категорически требовать от России эвакуации Ливонии, Эстонии и Финляндии»; 2) если Запад предложит всеобщие переговоры о мире, соглашаться на них лишь при отсутствии ограничений на подводную войну. Второе условие было обязательным для Гинденбурга, он хотел свободы маневра против Запада на максимально широком фронте. Германские дипломаты присоединились к лозунгу мира без аннексий и контрибуций. Таким образом они хотели расшатать мораль Запада.
1 Мстиславский Б. Брестские переговоры — из моего дневника. Петроград, 1918, с. 1.
2 Bunyan J. and Fisher N. The Bolshevik Revolution, 1917—1918: Documents and Materials. Stanford, 1934, p. 477—478.
19
Но немцам, сидевшим за столом переговоров в Брест-Литовске, была удивительна убежденность русских в том, что аннексий можно избежать и на Восточном фронте. Гофман вынес впечатление, что в их рядах царит счастливая убежденность в возможности восстановления предвоенных границ, в том, что немецкие войска, восприняв идеи абстрактной справедливости, добровольно отступят к границам 1914 г.
Гофман полагал, что нельзя позволить русским возвратиться в Петроград с иллюзиями относительно готовности Германии повиноваться прекраснодушному порыву. Они могут внушить эти фантазии своему правительству и широким народным массам. Когда же выяснится, что германская позиция истолкована неверно, это вызовет нежелательный психологический шок, который перерастет в решимость сопротивляться немцам. Следует заранее объяснить русским фантастичность их надежд.
27 декабря немцы представили свои условия. Советская делегация выглядела так, словно она «получила удар по голове»1. Фокке увидел главу советской делегации «пораженным, истощенным и сокрушенным». Покровский рыдал: «Как можно говорить о мире без аннексий, если Германия отторгает от России восемнадцать губерний»2. По свидетельству Гофмана, Иоффе был потрясен германскими условиями и разразился протестами. Каменев впал в ярость. Возникает вопрос, какова была степень реализма лидеров большевистской России, если они не предполагали подобных требований от Германии? 28 декабря советская делегация подписала формальное перемирие и отбыла в Петроград на двенадцатидневный перерыв3. — Гофман хотел, чтобы Иоффе обрисовал ситуацию Ленину и Троцкому. Людендорф ликовал: «Если в Брест-Литовске все пойдет гладко, мы можем ожидать успешного наступления на Западе весной»4.
30 декабря 1917 г., по возвращении Иоффе из Бреста, Троцкий обратился к прежним союзникам, снова приглашая их к переговорам. Он объявил, что «сепаратное перемирие не означает сепаратного мира, но оно означает угрозу сепаратного
1 Hoffmann M. The War of Lost Opportunities. N.Y., 1925, p. 209.
2 Фокке Д.Г. На сцене и за кулисами брестской трагикомедии (мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров). — «Архив русской революции», XX, 1930, с. 118—130.
3 Там же, с. 68-69.
4 Ludendorf E. Ludendorff s Own Story, August 1914 — November 1918. V.II, p. 167-168.
20
мира»1. Троцкий параллельно угрожал: самоопределения ждут не только Эльзас и Галиция, но и Ирландия, Египет, Индия2. Ленин решил отложить подписание мира настолько, насколько это возможно. Но Ленин нуждался в мире, и в Брест он послал лучшего из наличных талантов — Троцкого.

ПРЕДВКУШЕНИЯ НЕМЦЕВ

Встречая Рождество 1917 г., император Вильгельм Второй заявил, что события уходящего года неопровержимо доказали ту истину, что бог на стороне Германии. Англичане могли сказать то же самое, празднуя Рождество в только что оккупированных Вифлееме и Иерусалиме. И только Россия не могла разделить рождественской благодати. Большевики испытывали страшное напряжение, осознавая, что подписание мира с немцами может стоить им правления в стране. А вдали уже маячил грозный знак гражданской войны.
Не все благодушествовали. Тысяча девятьсот семнадцатый год был тяжел для всех участвовавших в мировой войне держав. Даже не склонный терять уверенности генерал Людендорф писал: «По мере того как наши лучшие люди падали жертвами, наша пехота по своему характеру приближалась к ополчению»3. Становилось ясным, что прибытие американских войск не дает Германии шанса на победу в войне на истощение. Онемение борющихся сторон стало к концу 1917 г. ощутимым. Население Германии жило, потребляя тысячу калорий в день. Принцесса Блюхер записала в дневнике: «Округлые формы представителей германской нации остались в прошлом. Мы все нынче худощавые». Знаменитый своей выдержкой Людендорф оценил британское наступление как «почти неодолимое». А возможности авиации противника — как решающие. Австро-Венгрия открыто шла к краху. Ее опередила Россия.
Выработка условий Брест-Литовского мира была для германских дипломатов захватывающей задачей. Кюльман поставил перед собой задачу прибегнуть к тактике косвенных аннексий, используя принцип права на национальное самоопределение. «Мой план состоял в том, чтобы втянуть Троц-
1 Wheeler-Bennett J. Brest-Litowsk, the Forgotten Peace. London, 1938, p. 92.
2 Lincoln B. Passage Through Armageddon. The Russians in War and Revolution 1914-1918. N.Y., 1986, p. 491-492.
3 General Ludendorf. My War Memories 1914—1918. London, 1919. V. II, p. 542.
21
кого в академическую дискуссию о праве на национальное самоопределение, и приложении этого принципа на практике, чтобы получить посредством применения этого принципа все территориальные уступки, в которых мы абсолютно нуждались»1. «Союз немецких производителей стали и железа» потребовал, чтобы немцам была гарантирована свобода экономической деятельности в России. Их особенно интересовали железная руда и марганец, для того чтобы в будущей войне с англосаксами получить независимую базу производства оружия. «Россия должна быть превращена в поставщика сырьевых материалов, зависимого от Германии». Были выдвинуты требования о разрыве соглашений с Россией, Америкой, Англией и Францией для осуществления «свободной миграции рабочей силы из русских индустриальных районов»2.
Пробным камнем грядущих переговоров была Украина. Германия следила за тем, как реализовывалось решение наркома иностранных дел Троцкого и наркома внутренних дел Церетели предоставить Украине право самоопределения. Хотя первый «Универсал» решительно провозгласил единство Украины и Великороссии, автономия Рады предоставила немцам новые возможности. 24 декабря 1917 г. Украинская Рада провозгласила свою независимость. Через два дня Берлин пригласил представителей Рады в Брест-Литовск.
Англичане считали серьезным просчетом прямолинейную дискредитацию правительства, которое все-таки выступало от лица одной из крупнейших стран мира. «Постоянные глупые атаки на большевиков в британской прессе — что Ленин является германским агентом и т.п. — сбили с толку население в Англии и привели в бешенство большевиков здесь. Получилось все по-детски. Французы ведут себя еще хуже, но янки играют более тонко. В любом случае у нас (пишет англичанин из Петрограда. — А.У. ) сложилось впечатление капитуляции в пользу Германии, что ощутимо бьет по нашему престижу... Нашим интересам соответствует избегать, настолько долго, насколько это возможно, открытого разрыва с этой сумасшедшей системой»3. Заведомая враждебность может дорого стоить. Долг России Британии составил к началу 1918 г. 600 млн. фунтов стерлингов.
Лондон запрашивал свою агентуру, в чем немцы более всего будут заинтересованы, получив доступ в Россию, и что бри-
1 Kuhlman. Erinnerungen. Koln, 1948. S. 523.
2 Fisher F. German Aims in the First World War. N.Y., 1967, p. 390.
3 Lowe C. and Dockrill M. The Mirage of Power: British Foreign Policy, 1914-1922. V. 3. Boston, 1972, p. 664-669.
22
танская военная миссия может скупить с целью ограничения экономических возможностей Германии. Генерал Пул рекомендовал сконцентрироваться на резине, металлах, хлопке, нефти и химикатах — действовать как можно скорее ввиду дипломатических переговоров России с Германией и учитывая исключительную активность американцев. «Если повести дело умело, то Россия благоприятно воспримет приток британского капитала».
Англичане полагали, что в случае обрыва мирных переговоров германские войска смогут быстро оккупировать и Петроград и Москву, но у них не хватит сил распространить влияние на колоссальные русские просторы. Более вероятна попытка немцев мирными средствами проникнуть в Россию. План экспертов заключался в том, чтобы разместить примерно 15 млн. фунтов стерлингов в восьми-десяти ведущих русских банках — рычаг эффективного воздействия на общую экономическую ситуацию в чрезвычайно ослабленной стране. К этой операции следует привлечь лучшие финансовые умы, имеющие опыт общения с русскими банками.
Все это говорит о том, что в Лондоне и Париже пока еще не воспринимали Октябрьскую революцию как устойчивый акт русской истории. Майор Бантинг убеждал, что специально созданный в одной из русских столиц британский комитет «должен контролировать использование в России огромных сумм, предоставленных Англией, — долги военных лет». Важно получить концессии, внедриться в русскую промышленность, овладеть русским рынком. Бантинг предупреждал, что нереально требовать от России скрупулезной и пунктуальной выплаты долгов — такой возможности у России нет. Чтобы вести кампанию против возвращающихся немцев, с его точки зрения, достаточно было бы 40 млн. фунтов стерлингов. Учитывая геополитическую значимость такого приза, как Россия, это была не столь уж большая сумма.

ЯНВАРСКИЕ ПЕРЕГОВОРЫ

Были ли большевики, поставившие все на мировую революцию, предельно наивными? Едва ли. Волна забастовок поразила в январе 1918 года Германию. Миллионы рабочих на самых крупных предприятиях выдвинули требование «мира без аннексий»1. В нескольких городах были созданы рабочие советы2. Волна социального протеста прокатилась и по Фран-
1 Keegan J. The First World War. N. Y., 1998, p. 381.
2 Pipes R. The Russian Revolution. London, 1990, p. 581.
23
ции, где активизировались силы, которые несколько позже создадут достаточно мощную коммунистическую партию. Всеобщий социальный крах не был в то время отвлеченным социальным пугалом.
Первыми на переговоры в середине января 1918 г. в Брест явились самозваные представители Украины, которые, ссылаясь на декларацию советского правительства о праве народов на самоопределение, хотели заключить с Германией свой собственный мир. Их прибытие Кюльман и его заместитель Гофман стремились использовать в случае несговорчивости петроградской делегации1. Украинская делегация столовалась вместе с германской и всячески давала понять, что с ней договориться будет проще. Немцы, не намеренные воссоздавать независимую Польшу, с легкостью обещали Украинской Раде присоединение к Украине Холмщины.
Вовсе не так рады были прибытию украинской делегации австрийские представители. Свидетельствует Гофман: «Молодые представители киевской Центральной Рады были глубоко несимпатичны графу Чернину» (главе австро-венгерской делегации). Австро-Венгрия боялась «инфекции» сепаратизма и раскола в собственных рядах: если бы она согласилась на присоединение Холмщины к Украине, то рискнула бы навлечь смертельную ненависть со стороны австрийских поляков, а если бы согласилась на определенную степень автономии украинских земель в составе Австро-Венгрии, то тем самым поставила бы вопрос о праве прочих народов на самоопределение в своем многонациональном государстве.
8 января 1918 г. русская делегация во главе с Троцким возвратилась в Брест-Литовск. Она более жестко, чем прежде, отказалась принять германские условия: признать условия такого мира было для большевиков не менее опасно, чем возобновить военные действия. Троцкий вернулся из Бреста с формулировкой «ни мира, ни войны» — довольно бессмысленной, потому что преимущество очевидным образом было на стороне германской армии. Именно германскому командованию было дано решать, навязывать ли русским мир или настаивать на продолжении войны. Германская сторона достаточно хорошо была осведомлена о внутренних сложностях коалиционного правительства большевиков. Они меньше всего ожидали сверхэнергичную пропагандистскую атаку Троцкого, обратившегося через головы дипломатов и правительств к народам Центральной и Западной Европы.
Позже Троцкий вспоминал, что пребывание в Бресте было
1 Генерал Макс Гофман. Записки и дневники. 1914—1918. Л., 1929, с. 237.
24
для него равнозначно «визиту в камеру пыток»1. Накануне пересечения границы он говорил провожающим, что «не для того мы свергали свою буржуазию, чтобы склонить голову перед иностранными империалистами и их правительствами». Но он знал, что у правительства большевиков нет средств отразить германское наступление. Первым требованием прибывшего в Брест Троцкого было перенесение переговоров в Стокгольм — в столице нейтральной Швеции наличие у России западных союзников ощущалось бы больше, а возможности революционной пропаганды в обоих воюющих лагерях увеличивались.
Немецкая сторона недооценила Троцкого. В течение нескольких недель шел словесный бой между ним и Кюльманом, и немецкий чиновник, вначале не видевший угрозы в русском эксцентрике, вынужден был все чаще оставлять поле словесной битвы. «Выглядящий внешне как Мефистофель, равно блестящий как полемист, оратор, историк, дипломат, революционный тактик и военачальник, Троцкий был для большевиков находкой. Уступая только Ленину в способности обращать неблагоприятные обстоятельства в преимущества, он был первым в обращении сердец»2, — пишет американский историк. А другой специалист более краток: «Дьявольски интеллигентный. Дьявольски презрительный, он был одновременно и архангелом Михаилом, и Люцифером революции»3. Наряду с речами, предназначенными явно не для германских официальных лиц, Троцкий выпускал по радио обращения «Всем, всем, всем!», и, поскольку мир следил за брестской эпопеей, идеи русской революции распространялись самым эффективным образом.
Гофман вспоминает, как «по приказу Троцкого его зять Каменев произнес речь, от которой у всех сидевших за столом офицеров кровь ударила в голову... Русские могли бы выступать с такой речью лишь в том случае, если бы германская армия была разбита, а русские войска победоносно вступили на германскую территорию»4. Русская делегация потребовала подтверждения «деклараций об отделении». Кюльман отверг всякую идею о проведении на отторгаемых территориях референдумов. Обе стороны — германская и русская — пытались использовать в собственных целях принцип права наций
1 Троцкий Л .Д. Моя жизнь. Берлин, 1930, т. 2, с. 87.
2 Wheeler-Bennet J. Brest-Litovsk, the Forgotten Peace, March 1918. London, 1938, p. 152.
3 Генерал Макс Гофман. Цит. пр., с. 239.
4 Hoffmann M. War Diaries and other Papers. V.2. London, 1929, p. 324.
25
на самоопределение. Германская сторона старалась, используя этот принцип, отторгнуть от России Прибалтику и Украину. Русская сторона была уверена, что, следуя этому принципу (не по видимости, а в реальности), Германия не получит шансов даже в Прибалтике. Различное трактование одного и того же принципа привело к тупику в переговорах. Кюльман в поисках выхода из тупика предложил провести выборы в Прибалтике (в условиях, разумеется, германской оккупации). Троцкий парировал это предложение указанием, что насилие препятствует свободному волеизъявлению.

НЕМЦЫ ПОДДЕРЖИВАЮТ СЕПАРАТИЗМ

Украинские националисты пытались сыграть свою партию, опираясь и на немцев, и на западных союзников. В Бресте представители Центральной Рады шли на все, чтобы заручиться антирусской поддержкой немцев, а в Киеве они обхаживали в декабре 1917 г. французскую военную миссию генерала Табуи. 18 декабря Табуи просит конкретизировать украинские запросы относительно военной помощи. Генерал Табуи объявил себя уполномоченным французским правительством при Украинской республике и обещал помощь, в том числе военную. С таким же заявлением выступил в Киеве и британский представитель.
Но, как признает один из лидеров украинских националистов, Винниченко, к этому времени «огромное большинство украинского населения было против нас»1. Армия Рады разбредалась по родным местам, и ничто не могло ее остановить.
22 января 1918 г. Центральная Рада выпустила так называемый четвертый «Универсал», провозглашавший Украинскую республику «независимым свободным и суверенным государством украинского народа». Первыми, кто (через десять дней) признал независимость Украины, были немцы. Однако, пока шел обмен ратификационными грамотами, на Украине началось социальное восстание. Советские армии окружили Киев и вступили в него 8 февраля 1918 г. Но вожди Рады искали нового союзника в деле раскола с Россией и 12 февраля обратились за помощью к Берлину.
Кульминацией германской политики раскола России было подписание в Брест-Литовске сепаратного мирного договора между Германией и Украиной. Начальник политического департамента германского Генерального штаба генерал Бер-
1 Винниченко. Видродження нации. Т. 2. Вена, 1920, с. 216.
26
терверфер полагал, что потеря Украины будет решающим ударом по России: она будет отделена от Черного моря и проливов, отделена от балканских народов, лишена лучшей климатической зоны1. Вожди рейха ликовали: Польша замыкалась Украиной в германской зоне влияния, мост между германизированными Прибалтикой и Украиной делал ее стратегически неуязвимой. По вопросу об Украине Троцкий заявил, что делегаты Центральной Рады не уполномочены вести самостоятельные переговоры от имени Украины, так как еще не установлена граница между Советской Россией и Украиной.
Большевики игнорировали «самостийников», и их позиция, по сведениям немцев, все более соответствовала складывающейся на Украине действительности. Центральная Рада и временное украинское правительство бежали, а большевики возобладали на Украине. В Брест-Литовске появились новые украинцы (Медведев и Шахрай), уполномоченные вести мирные переговоры не от имени Центральной Рады, а от лица образованного в Харькове большевистского правительства Украины. Троцкий заявил представителю Рады Любинскому, что власть Центральной Рады распространяется лишь на его комнату в Брест-Литовске.
Время шло, красноречие Троцкого было признано всем миром, а формальное определение отношений России и Германии откладывалось на будущее. Генерал Гофман заявил, что германская сторона не намерена вступать в длительные дискуссии. Некоторые истины для нее уже самоочевидны. Так, вопрос об окраинных областях России германская сторона считает решенным — представители этих областей высказываются за отделение от Советской России, и немцы склонны поддержать их намерения. Троцкий немедленно заговорил об аннексиях, и никто не смог оспорить убедительности его слов. Мир слушал и видел, какой мир видится Берлину справедливым. Начавшаяся как беспроигрышная для немцев, дипломатическая партия стала оборачиваться их пропагандистским поражением. Возмущенные тем, что дипломаты готовы заболтать их победу, генералы из командования германских войск потребовали, чтобы «результаты мирных переговоров соответствовали жертвам и достижениям германской нации и ее армии, чтобы результаты переговоров увеличивали нашу материальную силу»2.
Генерал Гофман произвел на свет 18 января 1918 г. то, что
1 Beyer H. Die Mittelmachte und die Ukraine, 1918. Jahrbucher fur Geschichte Osteuropa, 1956, Beifuft 2. S. 20—29.
2 Ludendorf E. The General Staff and Its Problems. V.II. N.Y., 1925, p. 524.
27
стало известно в истории как «козырная карта удара кулаком». Он расстелил перед русской делегацией карту с обозначенной на ней линией, за которую большевистское правительство должно было отвести свои войска, если оно не желало возобновления боевых действий с Германией. Троцкий спросил, какими принципами руководствовался Гофман при составлении этой карты. Гофман решил, что с него хватит демагогии. «Обозначенная линия проведена в соответствии с военными соображениями»1. Троцкий подытожил: «Позиция противостоящей стороны прояснилась, и ее можно суммировать следующим образом. Германия и Австро-Венгрия отрывают от территории России область величиной в 150 000 квадратных километров». Людендорф приказал добиться максимально быстрого результата. Кайзер Вильгельм, прочитав очередное воззвание Троцкого, содержавшее призыв к солдатам убивать своих офицеров, если те ведут их на бойню, потребовал предъявления русской делегации ультиматума. Немцы прекратили дебаты и потребовали дать ответ в течение трех дней. Троцкий запросил отсрочки в 10 дней для отъезда делегации в Петроград с целью консультации с Лениным и Совнаркомом. Даже самоуверенные немцы понимали, что их условия могут заставить слабое большевистское правительство возобновить военные действия.
Наступил критический период для связей России с Западом. Западных союзников Россия покинула сама, теперь Центральная Европа грозила загнать ее в Приуралье. Несмотря на всю риторику, большевиков все же не покинул реализм: они неизбежно пришли к выводу, что ожидания мировой революции несколько завышены. Оставалось выбирать между выжиданием мировой революции из резко усеченного северо-восточного угла Европы и попыткой защитить основной массив российской территории. 21 января 1918 г. Ленин и десять его соратников проголосовали за подписание мира, а сорок восемь членов Центрального комитета РКП(б) — за возобновление военного сопротивления немцам, Брест-Литовский мир был для них абсолютно неприемлем. На поверхность всплыла удивительная формулировка Троцкого: «Ни мира, ни войны». С нею комиссар иностранных дел и прибыл к месту ведения переговоров с центральными державами.
Здесь тоже назревали драматические события.
1 Фокке Д.Г. На сцене и за кулисами Брестской трагикомедии (мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров). — «Архив русской революции», XX. 1930, с. 167.
28
СОЛИДАРНОСТЬ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТОВ

Ленин полагал, что в его руках единственный, но решающий фактор: готовность наиболее передовой — германской социал-демократии взять власть в свои руки и изменить этот старый мир. 20 января 1918 г., сразу же после возвращения Троцкого из Бреста, Ленин пишет: «Нет сомнения, что социалистическая революция в Европе должна наступить и наступит. Все наши надежды на окончательную победу социализма основаны на этой уверенности и на этом научном предвидении. Наша пропагандистская деятельность вообще и организация братания в особенности должны быть усилены и развиты».
Заключая сепаратный мир, социалистическая Россия помогает осуществиться назревшим революциям, вдохновленным диктатурой пролетариата в России. Наша социалистическая республика станет моделью для других народов. Но эта республика не может окрепнуть, не получив нескольких месяцев мира, необходимого для того, чтобы осуществить в стране коренные преобразования. И Ленин знал, что Россия не способна вести революционную войну. Крестьянская беднота не желала воевать, военная машина развалилась, заканчивались запасы боеприпасов и продовольствия, не хватало лошадей для перевозки пушек и снарядов. Артиллерия была, по словам Ленина, в состоянии «безнадежного хаоса». Россия не могла защитить свою береговую линию от Ревеля до Риги — там не было укреплений против германских войск. «Мы расторгли тайные договоры, предложили всем народам справедливый мир, оттягивали всячески и несколько раз мирные переговоры, чтобы дать время присоединиться другим народам... Заключая сепаратный мир, мы в наибольшей, возможной для данного момента, степени освобождаемся от обеих враждующих империалистических групп, используя их вражду и войну, — затрудняющую им сделки против нас, — используем, получая известный период развязанных рук для продолжения и закрепления социалистической революции. Реорганизация России на основе диктатуры пролетариата, на основе национализации банков и крупной промышленности, при натуральном продуктообмене города с деревенскими потребительскими обществами мелких крестьян, экономически вполне возможна, при условии обеспечения нескольких месяцев мирной работы. А такая реорганизация сделает социализм непобедимым и в России и во всем мире, создавая вмес-
29
те с тем прочную экономическую базу для могучей рабоче-крестьянской Красной армии»1.
Немцы проявили «полное непонимание» миссионерского пыла большевиков. Делегация во главе с Г. Зиновьевым, задачей которого было осуществление социальной революции в Центральной Европе, была остановлена первым же немецким часовым. Тонны подрывной литературы были по немецкому требованию сожжены. Германским независимым социалистам было запрещено посещать невиданное новое государство — Советскую Россию. В то же время Россия впервые за два с половиной года приоткрылась для Германии, появилась возможность провести линию сообщения между Петроградом и Берлином. Германские коммерческие агенты стали нащупывать почву возвращения в Россию.

КЛЕМАНСО

О Клемансо говорили, что в нем есть нечто от Дон Кихота. Он был одиночкой, в нем обнаруживался философский склад ума, он готов был сражаться с любыми ветряными мельницами варварства. Превозносил он всегда то же — цивилизацию. Высокомерие немцев он считал признаком их варварства. В мирное время такое черно-белое видение мира не могло помочь в его политической карьере. В 1893 г. он пишет другу: «Я не признан в собственном доме, предан друзьями, покинут партией, игнорируем избирателями, нахожусь под подозрением всей страны... У меня ничего нет, кроме долгов»2. Шарль Пеги называл Клемансо «одиноким Сократом»3.
Он называл себя «радикальным социалистом», но никогда не увлекался марксизмом, который считал «временной аберрацией», которая со временем пройдет. «Марксизм слишком рационален». Он был против широкомасштабного государственного регулирования. В 1906—1909 гг. он стал премьер-министром и заслужил прозвище «Тигр». Его подлинное восхождение к почти единоличной власти во Франции началось с избрания его членом Военного комитета сената. Кто-то сравнил этот комитет с робеспьеровским Комитетом общественной безопасности. Этот комитет стал буквально контролировать военную деятельность правительства. На фоне полити-
1 Ленин В.И. Тезисы по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира (20 января 1918 года). ПСС. т. 20, с. 116.
2 ZevaesA. Clemenceau. Paris, 1949, p. 153.
3 Clemenceau G. Vers la reparation. Paris, 1899, p. 320.
30
ков и генералов, беспечно жертвующих жизнями тысяч молодых французов, восхищение упорным, стойким, честным и беспокоящимся председателем сенатского комитета начало расти небывалыми темпами. Жак Мейер пишет о нем в 1915 г.: «Единственным политиком, который избежал единодушного упрека солдат, был Клемансо... Его многочисленные вмешательства против всего, что «не работало», были эхом обвинений фронтовых бойцов»1. Комитет подозрительно относился к «Священному союзу» президента Пуанкаре, прекратившему партийную борьбу ввиду опасности поражения. Пуанкаре — радикал и социалист — не любил Пуанкаре — националиста и консерватора. Время начало дуть в его паруса. Но когда социалисты из национального правительства, в свете военных бунтов в армии, начали задумываться над идеями международных социалистических конференций, осудивших милитаризм, Клемансо вышел из засады.
Тогда дело зашло так далеко, что во французских кругах начали поговаривать о сепаратном мире. Война потребовала слишком много жертв. Франция могла заключить сепаратный мир с Германией в 1917 г., но это был бы не мир, а сдача позиций, фактическая капитуляция. Военные цели Германии не изменились по сравнению с 1914 г. ни на йоту. Заключив в этом году сепаратный мир, Франция должна была отказаться от суверенитета Бельгии, она теряла свои угольные месторождения на северо-востоке страны, она отдавала крепости Туль, Верден, Бельфор и Брийе; германская зона простиралась бы с востока до устья Соммы. Плюс к этому Франция должна была бы выплатить финансовую компенсацию Германии. Принципиально против уступок немцам выступил немыслимый еще как лидер сенатор Клемансо. В июньской статье 1917 г. он писал: «Сегодня слово пацифизм не имеет другого смысла, кроме как подчинения брутальным хозяевам».
Клемансо обвинил социалистов, так быстро становящихся демагогами. Он обвинил профессиональных политиков, таких, как министр внутренних дел Мальви, людей компромисса и преступной слабости. Мальви не арестовывал пацифистов, а беседовал с ними. Летом 1917 г. были обнаружены следы германских денег, ведущих на счета Мальви в Америке. Отвергнув помощь «слишком гибких» социалистов, он стал в ноябре 1917 г. премьер-министром. О нем можно было сказать все, что угодно, кроме владения незаконными счетами в нейтральных банках. Страна, стоящая на грани поражения,
1 Meyer J. Les soldats de la Grande Guerre. Paris. 1966, p. 221.
31
потребовала чего-то настоящего, и Клемансо был этим настоящим.
Во-первых, Клемансо никому не оставил сомнений. Представляя свое правительство 20 ноября 1917 г., он сказал: «Мы представляем себя вам (депутатам) с единственной мыслью — о тотальной войне. Вся страна становится военной зоной. Все виновные будут немедленно преданы суду военного трибунала. Солдат будет предан суду из солидарности с солдатом, воюющим на передовой. Более никаких пацифистских кампаний, никакого контакта с германскими интригами». Цель одна: «Нет измене, нет полуизмене... Страна будет знать, что ее защищают»1.
На галерее для публики сидел Уинстон Черчилль, которого всегда восхищали человеческие доблести. По его воспоминаниям, Клемансо выглядел «как дикое животное, мечущееся взад и вперед за железной клеткой»2. Тяжелое это было время. Но впереди проглянул луч надежды. В 7-й французской армии численность недовольных правительственными интригами в Париже снизилась в первый месяц пребывания Клемансо у власти с 85% до 20%3.
Клемансо надеялся на свое понимание англичан и особенно американцев: он жил в США четыре года и был женат на американке. Английский язык не был для него препятствием. Внешний облик Тигра был впечатляющим: квадратное туловище, крупная голова с пышными усами и густыми бровями над полуприкрытыми глазами. Лансингом в мемуарах дает такое его описание: «Он напоминал старого китайского мандарина: темный цвет лица, большой лоб, выпуклые брови, острый взгляд, длинные опущенные седые усы, короткая шея, широкие округлые плечи, коренастая фигура... Поразительный тип человека, в котором ощущается огромная сила интеллекта, самообладание, холодная, непреклонная воля. Серые перчатки прикрывали больную кожу рук, но живой ум подвижен. Красноречие премьера было его главным оружием». Разумеется, этот идеолог французского империализма готов был стоять насмерть как против немцев в 1917—1918 гг., так и против любого, кто хотел бы поколебать престиж Франции в Европе и посягнуть на ее империю.
Клемансо правил Францией железной рукой из небольшого кабинета в Военном министерстве на рю Доминик. Он
1Clemenceau G. Discours de guerre. Paris: Presses Universitaires de France, 1968, p. 130—132.
2 Churchill W. Great Contemporaries. London, 1937, p. 310—311.
3 Pedroncini G. Les mutineries de 1917. Paris, 1967, p. 59.
32
держал в голове все основные нити событий. Британский посол писал в Лондон: «Это министерство, состоящее из одного человека. В кабинете не было ни одного телефона. Человек размышлял и принимал решения». Но неправильно было бы преуменьшать роль его министров. Это были талантливые и самостоятельные люди, в основном признанные специалисты. Им Клемансо оставлял все детали. Его ежедневной задачей была выработка стратегии. Так, во внешних сношениях Клемансо опирался прежде всего на Андре Тардье и Филиппа Вертело.
Вертело не оставил мемуаров и сжег всю свою частную переписку — как и его шеф Клемансо. Его имя практически никогда не упоминалось в официальных протоколах. Но он был мозгом французского Министерства иностранных дел. Ему было для славы достаточно того, что в историю навеки вошло имя его отца — великого физика Вертело.
Филипп Вертело был главным советником Клемансо по проблемам создания новых государств в Европе. Представители малых народов знали это и буквально боготворили его. Именно он в рассматриваемый критический период плел сеть союзов с малыми новообразованиями в Европе, чтобы создать контрольный механизм против «новой Германии». Для занятого глобальной стратегией Клемансо Филипп Вертело был просто незаменим.
Вторым ближайшим помощником французского премьера был Анри Тардье. Президент Пуанкаре полагал, что влияние Тардье на Клемансо было всеобъемлющим. «Клемансо просто говорит то, что Тардье шепчет ему на ухо»1.
Выпускник привилегированной Эколь нормаль супериор (в которой ровно сто лет спустя работал и автор данной книги), Тардье был избран депутатом, а с началом войны ушел на фронт. Он сотрудничал с комиссией Клемансо, откуда и пошла их дружба. Тардье полагал, что Франция плохо приготовлена к первому мирному периоду. Франции может помочь только наука, только научные методы производства — в этом она просто обязана обойти Германию. Для него моделью была экономика Соединенных Штатов. Именно в США Тардье заведовал системой экономического и военного взаимодействия. Его друзьями были Бернард Барух, Уильям Макаду, Герберт Гувер. Именно Тардье познакомил Клемансо с полковником Эдуардом Хаузом — главным советником президента Вильсона. В 1918 г. Тардье возглавлял в Париже франко-аме-
1 Poincare R. Au service de la France. T. 9. p. 425.
33
риканскую комиссию. Он стал руководителем Комитета исследований, бывшего мозговым центром Клемансо.
В конечном счете Клемансо при помощи своего внутреннего аппарата добился трех целей: он предотвратил все попытки немцев поколебать союзническое единство, пытаясь противопоставить Соединенные Штаты Антанте; он создал весомые предпосылки сохранения военного союза и в послевоенной Европе, где изолированная Франция была бы беззащитна; сдвинув акцент на Верховное военное командование (где у руля был маршал Фош), Клемансо получил значительный шанс диктовать перемирие и мирные переговоры с военной точки зрения, диктуя действия союзников исходя из стратегических соображений.

ЗАПАД И СЕПАРАТНЫЙ МИР

Накануне переговоров в Брест-Литовске премьер-министр Ллойд Джордж заявил в палате общин: «Лишь сама Россия будет нести ответственность в отношении условий, выдвинутых немцами в отношении ее территорий»1. Британский министр иностранных дел Бальфур предложил союзным послам довести до сведения русских, что, согласно решениям Парижской конференции, союзные правительства готовы на межгосударственном уровне рассмотреть вопросы о целях войны, о возможных условиях справедливого и прочного мира. Однако Россия будет приглашена на совет союзников только после появления устойчивого правительства, признанного своим народом. Бьюкенен выступил перед журналистами с общей оценкой союзнического отношения к России: «Мы питаем симпатию к русскому народу, истощенному тяжкими жертвами войны и общей дезорганизацией, являющейся неизбежным следствием всякого великого политического подъема, каким представляется ваша революция. Мы не питаем к нему никакой вражды; равным образом нет ни слова правды в слухах, будто мы намерены прибегнуть к мерам принуждения и наказания в случае, если Россия заключит сепаратный мир. Но Совет народных комиссаров, открывая переговоры с неприятелем, не посоветовался предварительно с союзниками и нарушил соглашения от 23 августа — 5 сентября 1914 г., о чем мы имеем право сожалеть»2.
1 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 390.
2 Buchanan G. Ambassador to Moscow and other Diplomatic Missions London, 1923. V. 2, p. 414.
34
Союзные правительства выложили перед большевистским правительством свой последний козырь: до сих пор ни один германский государственный деятель не сказал ни единого слова о том, что идеалы русской демократии хотя бы в какой-то мере признаются германским императором и его правительством. Могут ли представители нового русского правительства представить себе, что император Вильгельм, узнав об исчезновении русской армии как боевой силы, согласится подписать демократический и прочный мир, желаемый русским народом? В это невозможно поверить. Мир, к которому стремится кайзер, есть германский империалистический мир. Союзники готовы оказать России военную помощь. Резонно ли ожидать более обещающих предложений?
Западные союзники знали, что условия немцев будут суровыми, и надеялись на спонтанное противодействие жертвы. Со своей стороны, большевики попытались задействовать те небольшие резервы, которыми они владели. Троцкий вступил в контакт с англичанином Брюсом Локкартом и американцем Роббинсом, желая знать, какую помощь могут предоставить Британия и Америка в случае, если немцы выдвинут неприемлемые условия и ринутся к Петрограду и Москве.
Бьюкенен, как и (ставший генералом) Нокс, были уверены, что положение России с военной точки зрения безнадежно. Правильный путь для Лондона состоит в том, чтобы возвратить России ее слово и сказать ее народу о понимании степени его истощения и дезорганизации. Бьюкенен и Нокс посоветовали своему правительству предоставить России право самой сделать выбор — либо подписать мир, предложенный Германией, либо продолжить борьбу вместе с союзниками, решившими сражаться до конца. «Моим единственным стремлением и целью всегда было удержать Россию в войне, — писал Бьюкенен, — но невозможно принудить истощенную нацию сражаться вопреки ее собственной воле. Побудить Россию сделать еще одно усилие может лишь сознание того, что она совершенно свободна действовать по собственному желанию, без всякого давления со стороны союзников»1.
В настоящий момент требовать от России выполнения ею своего союзнического долга означает играть на руку Германии. Каждый день удержания России в войне вопреки ее собственной воле будет только ожесточать ее народ. Если же освободить ее от обязательств, то ее национальное чувство — в свете неизбежно жестоких условий мира — обратится против
1 Ibid., р. 412.
35
Германии. Поспешность может ослабить позиции Британии и Запада. В конечном счете, самое худшее, что может случиться, — это русско-германский союз после войны, вот он-то определенно будет направлен прежде всего против Великобритании. В Лондоне страшились уже не насущной угрозы, а того тектонического геополитического смещения, который мог вызвать союз двух крупнейших государств Евразии. Вопреки признанному хладнокровию бриттов, фатализму французов и нерастраченной энергии американцев западная ветвь Антанты буквально агонизировала. Лондон и Париж, с одной стороны, отказывались искать общий язык с красным Петроградом, а с другой — смертельно боялись оставлять формирование внешней политики новой России на самотек.
Второе сдерживало первое. Играла свою роль и критическая значимость момента. На этой стадии мировой войны Британия и Франция не могли слишком много внимания уделять определению возможностей сокрушения большевистского режима. Немецкие дивизии держали под прицелом Париж. Запад стоял на краю гибели, вопрос спасения был абсолютно приоритетным. Задача восстановления той или иной формы государственности в России отступила на второй план. Нужно было использовать наличное. Лучшее, что мог сделать старый Запад в собственных же интересах, — это поддержать Россию в боеспособном положении, чтобы отвлечь возможный максимум германских сил. Лорд Бальфур прямо сказал кабинету министров: «Наши интересы диктуют предотвратить, насколько это возможно, уход России в германский лагерь»1. Были и более горькие суждения. 19 декабря 1917 г. генерал Пул писал в Лондон: «Если бы я был художником, я бы послал вам картину будущего — германский посол сидит за столом с Лениным по правую руку и Троцким по левую, вкушая все плоды России. На заднем плане клерк из нашего посольства собирает косточки»2.
В Париже галльская экспансивность брала верх над соображениями осторожности. Следует действовать, а не ждать покорно судьбы, диктуемой Людендорфом. 21 декабря французы предложили англичанам разделить сферы влияния в Южной России. Франция будет ответственна за Румынию и Украину, а Британия — за более близкий к британской Персии Кавказ и Дон. Не только среди французов стали выходить вперед горячие головы. Специально посланный в Россию бри-
1 Lowe С. and Dockrill M. The Mirage of Power: British Foreign Policy. 1914-1922. V. 3. Boston, 1972, p. 673.
2 Ullman R. Anglo-Soviet Relations. V. I. London, 1967, p. 47—48.
36
танский майор Бантинг писал в Лондон 29 декабря 1917 г.: «Необходимо создать здесь, ценой любых усилий, совершенно новую и мощную организацию, чтобы не терять связей с Россией в условиях, когда в руках немцев находится большинство козырных карт. Создание новой организации потребует не менее шести месяцев. Большие возможности обещает сибирская торговля. Сибирь удалена от Германии, и возможности развернуться здесь огромны»1. Уже на подходе к Брест-Литовску мы слышим новый язык, видим новый подход, базирующийся на том, что промедление в России смерти подобно, что нужно опередить здесь немцев.
В эти переломные недели американцы действовали с основательностью и энергией людей, переделывающих мир. Как и в ряде прочих межсоюзнических вопросов, Вильсон здесь пошел своим путем. Создается впечатление, что американцы ощутили свой шанс в России. Они полагались на свою энергию и действовали с предприимчивостью неофитов. Отчасти они были удовлетворены растерянностью старых столиц Европы (как уже говорилось, из опубликованных тайных договоров они узнали, что в мире победившей Антанты не было места новой, мощной Америке). Если планировавшийся Антантой мир рухнул, то и слава богу. В отличие от ставших «неконтактными» англичан и французов, посол Френсис поручил своим людям установить связи с Троцким. Его поддерживал генеральный консул в Москве М. Саммерс, уверенный в необходимости американского присутствия на флюидной русской сцене. Следует «оказать моральную поддержку лучшим элементам России, которые в конечном счете неизбежно одержат верх; американские организации в России должны быть укреплены»2. Такие американские представители в России, как генерал У. Джадсон, полагали, что европейский Запад потерял моральные и материальные рычаги воздействия на Россию и только президент Вильсон еще обладает значительным авторитетом, необходимым для воздействия на массы русского народа.
Этот «вызов» президент Вильсон принимал. Он отвечал его историческому видению да и эмоциональным потребностям. История, столкнув между собой две европейские группировки, давала ему положение арбитра и лидера, а он старался соответствовать исторической задаче. И если Ллойд Джордж и Клемансо замкнулись в глухих проклятьях советскому режиму, то Вудро Вильсон старался смотреть на проис-
1 Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 153-155.
2 FRUS, 1918, Russia. V. III. p. 234-235.
37
ходящее в стане русского союзника с более широких позиций. Он утверждал, что «ни в коей мере не потерял веры в результат происходящих в России процессов»1. Президент находился на пути создания полномасштабной идейной программы Америки в текущем мировом кризисе — знаменитых «14 пунктов».
Теперь немцы имели возможность перевести до 100 своих дивизий с Восточного фронта на Запад, что вызывало паническое состояние в западных столицах. Перед Западом стояли задачи, требовавшие немедленного решения, такие, как блокирование последствия выхода из войны Румынии. Напомним, что Румыния долго торговалась, прежде чем вступила в войну на стороне Антанты. Теперь, в условиях выхода России из войны, она оставалась на востоке тет-а-тет с австро-немцами. Это не обещало ей ничего хорошего. Британскому военному кабинету было доложено, что в ноябре (в отличие от марта 1917 г.) далеко не все русские части покорно подчинились новой власти в Петрограде. На Юге России генерал А. Каледин начал формировать воинские части, противостоящие большевистскому режиму. В Лондоне задавали вопросы о том, кто такой Каледин, каковы масштабы его движения, имеет ли оно будущее. Британский кабинет достаточно отчетливо осознавал щекотливость вопроса. Прямая помощь инсургентам грозила немедленно оборвать официальные связи, необратимо подтолкнуть большевиков в объятия немцев. Дело грозило решительным отчуждением России от Запада2.
Но если прямое вмешательство Британии опасно, то не может ли функцию организатора противодействия русским пацифистам взять на себя третья сторона? Пусть румыны, нуждающиеся в помощи (они оказались одни перед лицом австро-германской угрозы), найдут общий язык с Калединым. Если же румынская армия отступит в пределы России, то и в этом случае предварительная договоренность с Калединым облегчит ее участь. Представитель Британии в Бухаресте сообщал, что румынам скорее всего понадобится «с боями пробиваться в Россию для объединения своих сил с казаками; им придется, возможно, в конечном счете, влиться в британские войска, расположенные в Месопотамии»3.
Ллойд Джордж и Бальфур не хотели принимать роковых решений до тех пор, пока Запад в целом не определит более отчетливо свою позицию в отношении России. Первый слу-
1 Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 152.
2 Там же, р. 157.
3 Ullman R. Anglo-Soviet Relations. V. I, p. 49—51.
38
чай для выработки общего подхода представился в конце ноября 1917 г. на союзнической конференции в Париже с участием в ней (впервые) наряду с европейским Западом американцев. Парижская конференция должна была, во-первых, определить, какой будет новая западная стратегия в отношении России, и, во-вторых, способны ли американцы одним махом оседлать мировую дипломатию. В Лондоне и Париже были готовы положить на чашу весов почти все для того, чтобы, спасаясь от германской гегемонии, не попасть в структуру, возглавляемую американцами. На конференции министр иностранных дел Бальфур задал французским, американским и итальянским коллегам принципиальный вопрос: может ли Запад позволить себе милость в отношении России — освободить ее от обязательства не заключать сепаратный мир? В концепции Бьюкенена—Бальфура доминировал следующий резон: сохранение дипломатических связей с Россией должно укрепить ее решимость сопротивляться в случае крайних германских требований. Возникала надежда, что сразу же увянет тезис большевистской пропаганды о желании Запада обескровить Россию, уже надорвавшую свои силы. Рано или поздно России придется уйти из зажигательного мира лозунгов в суровый мир реальности, где ей противостоят дивизии кайзера.
Французская делегация выразила симпатию только в отношении последнего тезиса. Клемансо и его окружению совершенно не нравилась идея Бьюкенена о фактическом разрешении России подписать сепаратный мир с немцами, они категорически отрицали возможность освобождения России от обязательства воевать до победного конца. Тигр встал на дыбы. «Если все небесные силы и господин Маклаков (посол Временного правительства во Франции. — А.У. ) попросят возвратить России ее обещание, я буду против»1. По словам французского министра иностранных дел Пишона, если позволить России заключить сепаратный мир, Россия просто станет протекторатом Германии. Разрешение на сепаратный мир означало легитимацию Советской России и поддержку силам социального подъема в западных странах. Большевики получили бы на Западе искомую респектабельность, а заняв нужные им позиции в западных обществах, они начнут рвать социальную ткань западной цивилизации.
Итальянский министр Соннино был еще более категоричен. Если России будет дана возможность заключения сепаратного мира, «каким будет эффект этого на Румынию, на сербов и на Италию?». Англии легко раздавать разрешения, «она
1 Lloyd George D. War Memoirs. V. II, p. 1543.
39
не имеет врагов внутри страны, но другое дело Италия, и, возможно, завтра это будет суровой проблемой для Франции. Как только мы предоставим России право сепаратного мира, определенные партии в других странах будут стараться получить такое же право»1. Главенствующая идея французов и итальянцев — подождать, пока в России появится более стабильное, более понимающее нужды Запада правительство. С данным договориться практически невозможно. Англичане сочли благоразумным не раскачивать лодку западного единства.

АМЕРИКА ВИДИТ НОВЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

Вильсон дал Хаузу задачу модернизировать политику Запада. Американские представители должны отстоять от дрязг старой дипломатии, подняться выше узкого кругозора Лондона, Парижа и Рима. Дискуссии в Париже депрессивно действовали на посланца президента. Велика ли мудрость маневрирования в болоте русской политики, если она сводится к тому, чтобы ждать нового, более стабильного русского правительства? Сколько ждать? Что делать в процессе ожидания? А если новое русское правительство будет лояльно проантантовское, какой прок от этого Америке? В отличие от своих союзников, американцы опасались пока занимать однозначную, жесткую в отношении большевиков позицию. В Вашингтоне боялись, что Париж и Лондон своим категорическим неприятием нового правительства в Петрограде лишат большевиков выбора, кроме компромисса с немцами. Хауз указал Вильсону на опасность «бросить Россию в лапы Германии». Существовало еще одно обстоятельство: американцы на последнем этапе существования правительства Керенского были к нему ближе других. 18 ноября президенту передали мнение Керенского: Германия не примет предложения советского правительства, поскольку Берлину выгоднее просто распространить свой контроль над западной частью России посредством военного наступления, а не в результате подписания мирного договора.
Дж. Кеннан охарактеризовал отношение В. Вильсона к России следующим образом: «Вильсон никогда не питал никакого интереса к России, у него не было знания русских дел. Он никогда не был в России. Нет никаких сведений о том, что темная и полная насилия история этой страны когда-либо занимала его внимание. Но, как и многие другие американцы,
1 Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 154.
40
он чувствовал отвращение и антипатию в отношении царской автократии — насколько он ее знал — и симпатию к революционному движению в России. Как раз по этой причине быстрое перерождение русской революции в новую форму авторитаризма, воодушевляемого яростной изначальной враждебностью к западному либерализму, было явлением, к которому он был слабо подготовлен интеллектуально, как и многие его соотечественники»1.
Могла ли Вильсону понравиться западная концепция, заключавшаяся в отказе Советскому правительству в законности и в ожидании прихода в Петрограде к власти более ответственного правительства? А если жесткость Запада сразу бросит большевиков в объятия немцев? Как не понять уязвимости примитивного отрицания новых русских идей? Слепой негативизм в данном случае мог привести только к провалу. Нельзя было с порога порицать все то, что стало известно миру с практикой открытой дипломатии. Западу следовало видеть главное: Ленин предложил мир народам, а он, Запад, в ответ просто ждет того, кто сместит Ленина. Хорошая битва умов. Пожалуй, никогда Вильсон не был столь низкого мнения о европейских министрах. Президент на следующий день после начала переговоров в Брест-Литовске признал (в послании «О положении страны»), что цели войны не ясны. С одной стороны, это было дезавуирование прежних антантовских договоренностей. С другой — это была попытка нейтрализовать эффект первых действий советской дипломатии.
В особом курсе Вильсона был свой резон. В конце 1917 г. американцы увидели возможность потеснить Лондон и Париж в мировой политике. Они шли своим курсом в коалиционной стратегии, они заняли особую позицию в русском вопросе. Когда большевики опубликовали тайные договоры царской России с Лондоном и Парижем, в Вашингтоне стало ясно, что в желаемом их западными союзниками мире будущего особого места Америке не предназначалось. Можно было любить или ненавидеть большевиков, но их выход на международную арену давал новый старт мировой политике, и, согласное начать тур мировой дипломатии заново, вильсоновское руководство надеялось укрепить свои позиции в Европе.
Первые же мысли Бьюкенена после Октябрьской революции были направлены не на предотвращение русско-германского сепаратного сговора (опасность которого лежала на по-
1 Кеппап G. Soviet-American Relations, 1917—1920. V. 1.1. Russia Leaves the War. Princeton, 1956, p. 48.
41
верхности), а на непредсказуемые последствия сближения двух полюсов антигерманской коалиции — России и Америки. Бьюкенен пишет в Лондон не о взглядах новых властителей России, не о том, на какие деньги ведется их пропаганда, а совсем на другую тему — об особенностях американского курса в отношении России. Бьюкенен напоминает Ллойд Джорджу, что американский посол Френсис категорически отказывается от выработки обшей политики Запада в отношении правительства Керенского. Не вызывало сомнения, что он ждал случая, когда из всего Запада Россия выберет партнером не империалистов Лондона и Парижа, а носителей новых идей из заокеанской республики. 18 ноября 1917 г. Бьюкенен пишет Бальфуру, что «американцы играют в собственную игру и стремятся сделать Россию американской резервацией, из которой англичане должны быть удалены, и как можно подальше»1.
Несмотря на предсказываемую временность большевистской власти, посол Временного правительства Б. Бахметьев настаивал на том, чтобы союзные правительства ответили на инициативу Петрограда. «Америка должна взять инициативу в свои руки, именно от нее зависит судьба войны... Главное, — писал он, — это чтобы союзники лишили большевиков возможности именно на Запад возложить ответственность за незаключение в текущий момент демократического мира». Вильсон в беседе с английским послом отметил 3 января 1918 г., что Декрет о мире в Италии несомненно, а в Англии и во Франции вероятно, оказывает свое воздействие. В Соединенных Штатах ведется активная агитация. Пока еще рано делать окончательные выводы об ее эффективности, но очевидно, что, если ничего не делать для ее нейтрализации, влияние ее будет постоянно возрастать»2.
Вильсон вынужден был преодолевать сопротивление тех из своего окружения, кто опасался идти отличным от Лондона и Парижа курсом. Влиятельные голоса из госдепартамента высказались против ярко выраженного сепаратного курса. Президент В. Вильсон на этом этапе рассуждал о долговременной исторической перспективе: «Россия, подобно Франции в прошлом, без сомнения пройдет период испытаний, но ее великий народ займет достойное место в мире»3. Вильсон некоторое время характеризовал большевизм как «крайнюю форму демократического антиимпериалистического идеализ-
1 Бьюкенен Дж. Воспоминания. М., 2000, т. 2, с. 244.
2 Baker R. Woodrow Wilson. N.Y.: Doubleday, 1992. V. VII, p. 117.
3 Lloyd Gardner C. Op. cit., p. 152.
42
ма». Вильсон, в отличие от Ллойд Джорджа и Клемансо, вовсе не потерял надежды воздействовать на необычные политические силы, захватившие власть в Петрограде. Основным аргументом, при помощи которого Вильсон хотел повлиять на большевистско-левоэсеровское правительство, было указание на фактор смертельной военной угрозы для новой демократической России со стороны центральных держав.
В возникающем идейном споре России и западных союзников президент Вильсон взял на себя роль своего рода посредника. С. одной стороны, Вашингтон не последовал за планами участия в русском расколе. С другой стороны, американское правительство стало убеждать Петроград, что тот, отказываясь понять позицию Запада, действует во вред себе. В пику утверждениям Советского правительства о том, что между двумя лагерями, ведущими мировую войну, нет особой разницы, Вильсон выдвинул тезис, что нет разницы между мирными предложениями правительства Ленина и предложениями кайзеровской Германии. Оба они примерно фиксируют статус-кво, а это в условиях борьбы немцев на чужих территориях объективно санкционирует аннексии.
На этом пути «двойного подхода» президент Вильсон сделал важный поворот. Он, по существу, отмежевывался от прежней антантовской дипломатии, он выразил несогласие с тайными договорами, опубликованными большевиками. Цели Америки в этой войне гораздо больше соответствуют стандартам справедливости. Главная ее цель — не территориальные изменения, не сокрушение соперника, не укрепление союзников, не обретение мировых контрольных позиций, а гарантирование условий для реализации в мире демократической формы правления. Именно это американское отличие от союзников, именно эту американскую приверженность идеалам демократии президент Вильсон хотел донести до бушующего моря русской революции.
Итак, в русской политике Америки наметились две линии. В самой России американские дипломаты руководили пропагандистской кампанией в пользу дружбы с Америкой, которая поможет России, а в Вашингтоне уже обсуждали возможность (12 декабря 1917 г.) содействия сепаратистам в борьбе против центра, если этот центр все же откажется быть партнером. В качестве альтернативы центру Вашингтон на этом этапе видел (как и англо-французы) лишь активного на Дону генерала Каледина. Но у американцев в отличие от англо-французов в это время не было тесных контактов с небольшевистскими силами в России, не было ни связей, ни опыта, ни системы коммуникаций.
43
СТРАТЕГИЯ БЕРЛИНА

В свете крушения России Людендорф сделал вывод, что стратегическое положение Германии «ныне лучше, чем когда-либо». Никогда за период войны он не был столь оптимистичен: у Германии в возникающей ситуации не было даже нужды в помощи Австро-Венгрии. Фельдмаршал Гинденбург, предвкушая полнокровные наступательные операции, заявил в январе 1918 г., что целью Германии является «разбить западные державы... и таким образом обеспечить себе политические и экономические позиции в мире, в которых мы нуждаемся»1. Надежды вождей Германии обратились к грядущему наступлению: «Наступление является наиболее эффективной формой ведения войны. Лишь оно может принести решающие результаты. Военная история доказывает это на каждой странице... Отсрочка на руку лишь врагу, поскольку они ожидают подкреплений»2.
1918 г. диктовал Германии выбор между двумя видами стратегии. Первый требовал перенести тяжесть имперской мощи на Восток, ассимилировать полученные от России приращения и ее саму, а на Западе занять оборонительную позицию. В духе этой стратегии в Петроград 29 декабря 1917 г. прибыли германские экономическая и военно-морская миссии во главе с графом Мирбахом и контр-адмирал Кейзерлингом. В апреле Мирбах прибыл в Москву уже в качестве полномочного посла Германии. Согласно второй стратегии активность на Востоке следовало приостановить и бросить все силы на сокрушение французского бастиона Запада, не преодолев который Германия не могла претендовать на мировую роль. Берлин вооружился второй стратегией.
Еще в октябре 1917 г. генерал-полковник Ветзель, начальник оперативного отдела Генерального штаба, представил доклад, который послужил основой принятого на совещании высшего военного руководства в Монсе 11 ноября 1917 г. решения начать весной следующего года наступление во Франции. 7 января 1918 г. канцлер Гертлинг писал Гинденбургу: «Если с Божьей благословенной помощью предполагаемое новое наступление под Его Превосходительства испытанным руководством и с героизмом и решимостью наших солдат приведет к решительному успеху, на который мы надеемся, мы окажемся в положении, позволяющем нам выставить запад-
1 Fisher F. German Aims, p. 492.
2 Ludendorf E. Ludendorffs Own Story, August 1914 — November 1918. V.II.p. 165.
44
ным странам такие условия мира, которые необходимы для нашей безопасности, обеспечения наших экономических интересов и укрепления наших международных позиций после войны»1.
Кайзер Вильгельм начертал 7 января: «Победа немцев над Россией была предпосылкой революции, которая сама по себе явилась предпосылкой появления Ленина, который явил собой предпосылку Бреста! То же самое случится и с Западом! Вначале победа на Западе и коллапс Антанты, затем мы выставим условия, которые они будут вынуждены принять! И эти условия будут сформулированы в соответствии с нашими интересами». Кайзер желал изъятия у Британии Гибралтара, Мальты и Египта. Поражение Запада в узловых центрах — во Франции и в Египте заставит его рухнуть. Позже Гинденбург признается, что у него были сомнения, но о них мир узнал лишь спустя годы2.
Ведущий германский военный историк Г. Дельбрюк в конце 1917 г. пришел к выводу, что сильнейшей объединительной «скобой» союза России и Запада являлось убеждение, что с Германией невозможно договориться, что она никогда не ограничится небольшими результатами. «Мы должны посмотреть правде в глаза, мы имеем перед собой союз всего мира против нас — и мы не должны скрывать от себя, что для ослабления этой мировой коалиции мы должны подорвать тот их объединительный мотив, который покоится на утверждении, что Германия стремится к мировой гегемонии»3.

ОТЧУЖДЕНИЕ РОССИИ

Союз с Западом был уже практически невозможен не только в свете социальной революции в России. Запад и Россия, равно как и центральные державы, претерпели внутреннюю поляризацию, делавшую международные союзы зависимыми от нового расклада сил в воюющих странах. Чиновник американского государственного департамента Филипс выделил три лагеря в противоборствующих государствах: «Империалистические круги, стоящие за продолжение противоборства между государствами, выступают за возвеличение собственной страны безотносительно к благосостоянию других государств. Они враждебны всем попыткам создать такую между-
1 Fisher F. Op. cit., p. 610.
2 Hindenburg P. fon. Aus meinen Leben. Leipzig, 1920. S. 298.
3 H. Delbruck. Kriegund Politik. B. 2. Berlin, 1918. S. 187.
45
народную организацию, как Лига Наций. Фон Тирпиц, Гертлинг, Радиславов, Соннино и Тераучи являются типичными империалистами.
Либералы-националисты настаивают на том, что каждая нация имеет право считаться конечной величиной. Они поэтому надеются установить наднациональную власть над народами. Президент Вильсон, полковник Хауз, Артур Гендерсон, Альбер Тома и Шейдеман являются ведущими либералами мира.
Социальные революционеры являются открытыми интернационалистами. Они не беспокоятся об этой войне, их внимание обращено на классовую войну, последствие первой. Их видение будущего содержит мир, в котором национальные линии стираются и где правит международный пролетариат. Типичными социальными революционерами являются Ленин, Троцкий, группа «Аванти» в Италии, группа «Спартак» в Германии, «Индустриальные рабочие мира» в Соединенных Штатах»1.
Важно отметить, что Запад еще держался за единство России. Нигде, ни в декларациях Вильсона, ни в заявлениях Ллойд Джорджа и Клемансо не было слов о признании независимости Финляндии, балтийских государств, Украины, закавказских новообразований. Запад долго придерживался принципа, что все эти вопросы являются внутренним делом России. И если кайзеровская Германия не скрывала планов расчленения России, то Запад оставался защитником ее единства. Никогда и нигде Запад не требовал от Временного правительства и от большевиков в первый год их правления обещания независимости одной из частей России.
В декабре 1917 г. ведущие дипломаты Временного правительства — Б. Бахметьев (посол в Вашингтоне) и В. Маклаков (посол в Париже) — и старые царские дипломаты созвали т.н. Конференцию послов, задачей которых стала защита русских интересов на Западе. В январе 1918 г. Б. Бахметьев заверил госсекретаря Лансинга в «единстве взглядов различных русских фракций, от умеренных консерваторов до национальных социалистов», в отношении международного положения России. «Был создан «священный союз», имеющий прямые связи «со всеми центрами Национального движения в России»2. Создатели союза России с Западом — бывшие министры
1 Меморандум Филипса цит. по: Mayer. Politics and Diplomacy, p. 33—34.
2 Foreign Relations of the Unites Staes (FRUS), Peace Conference. V. I, Wshington, 1919, p. 275-276.
46
иностранных дел А.И. Извольский, С.Д. Сазонов и М.В. Гирс — верили, что со скорым падением большевиков Россия снова встанет на путь союза с Западом. Б.И. Бахметьеву удалось привезти в Париж первого премьера Временного правительства князя Г.Е. Львова. Князь Львов стал председателем русской конференции, а влиятельный среди кадетов Маклаков преуспел в приглашении в Париж НА. Чайковского из «северо-западного» правительства России (представлявшего лояльных Западу социал-демократов). Конференция приобрела определенную представительность, в ней мирно, руководимые патриотизмом, заседали представители старой, царской, России и новой — послефевральской. Бахметьев и его коллеги приложили немало усилий, чтобы убедить Запад в презентабельности парижского собрания.
Послы Временного правительства на конференции в Париже заявили, что являются единственными легальными представителями России за границей. Возможно, их попытка увенчалась бы определенным успехом, но борющиеся против большевиков на северо-западе, на юге и на востоке силы были слишком разобщены, и это лишило парижское совещание необходимого авторитета, никто не мог хотя бы приблизительно указать, какие силы внутри России они представляют.
Оставалось два больших вопроса: хватит ли этим политическим объединениям сил там, в России, на полях сражений свергнуть большевиков (1) и какая политическая сила окончательно воцарится в России после окончания социального эксперимента (2)? Русские вожди могли утверждать, что интересы России в любом случае будут защищаться со всем тщанием, но для Запада это звучало уже неубедительно.

АЛЬТЕРНАТИВА БОЛЬШЕВИЗМУ

Западноевропейцы видели шаткость своих позиций — ожидать пришествия в Петроград очередной правительственной смены уже не казалось верхом мудрости. Время и обстоятельства диктовали необходимость выбора во внутрирусской борьбе, и, пожалуй, первыми этот выбор сделали англичане. Если Запад не может скоординировать единую политическую линию, если Ленин готов подписать самый жестокий мир с немцами, если в Петрограде идет консолидация новой власти — тогда пассивное ожидание теряет смысл, следует подумать об альтернативе. По возвращении из Парижа Бальфур пришел к нелегкому выводу, что пассивное ожидание на руку лишь немцам. Западу, в свете бескомпромиссности позиции большевиков, следует заняться помощью их противникам.
47
Прежде всего следует оказать через румын помощь Каледину. «Это не будет являться прямым вмешательством во внутренние русские дела (как это было бы в случае прямого обращения к генералу Каледину со стороны западных союзников), в то же время это позволит определить подлинную силу генерала Каледина и его намерения»1.
Из некоторых лондонских кабинетов Каледин виделся едва ли не русским Наполеоном, возвращающим Западу его восточного союзника. Глава британской разведки заявил, что помощь в 10 млн. фунтов стерлингов способна создать вокруг Каледина армию в 2 млн. человек. Шеф британской разведки предлагал: «Каледин должен быть поддержан как глава самой большой, оставшейся лояльной по отношению к союзникам организации в России. Либо он, либо румынский король должны обратиться к Соединенным Штатам с просьбой о посылке двух дивизий в Россию, номинально для помощи в борьбе против немцев, а на самом деле для создания сборного пункта лояльных прежнему правительству элементов... Решительный человек даже с относительно небольшой армией может сделать очень многое»2. Еще в конце ноября 1917 г. в выступлениях членов военного кабинета присутствовала надежда, что угроза немецкого кованого сапога возродит русский патриотизм. Но уже 3 декабря 1917 г. военный кабинет принимает решение «поддержать любую разумную организацию в России, которая активно противостоит движению максималистов». Лондон ставит задачу создания блока сил, ориентированного на Запад и способного предотвратить подписание Россией сепаратного мира.
Вовсе не таким было представление о нем у западных дипломатов в Петрограде и Москве, находившихся ближе к исторической сцене. Бьюкенен встретился со сподвижниками Каледина и определил их как авантюристов. Посол говорил, что ставка на бравого генерала (но наивного политика) грозит превратить Россию в германскую колонию. В конечном счете послу Бьюкенену было поручено связаться с Калединым непосредственно. «Если ситуация даст какие-нибудь надежды, последует помощь союзников... Ваша миссия должна держаться в строжайшем секрете, и вы не должны давать обязывающих обещаний до предоставления доклада»3. Англичане, как бы вытесненные из русской столицы, показали себя на этом этапе все же достаточно осведомленными и осмотри-
1 Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 152.
2 Ibid., p. 154—155.
3 Ullman R. Anglo-Soviet Relations. V. I, p. 43—44.
48
тельными в том, что касалось такого взрывоопасного явления, как русский сепаратизм. Британская дипломатия и разведка на довольно ранней стадии предупредили правительство об опасности открытой поддержки сепаратистских тенденций. И если уж искать в России альтернативу, то не в лице Каледина, он — не та сила, на которую должна ставить Британия. Легковесности не должно было быть места. В конце концов Британия потратила три года, чтобы заместить в России Германию, и ей было нелегко расставаться с идеей прочного русско-британского союза. Россия изменилась, но ее геополитические интересы в любом случае диктуют ей поиски противовеса Германии. При этом Ллойд Джордж всегда приветствовал нестандартный подход к сложной проблеме. Да, большевики фактически сломали старую русскую армию. Да, они не готовят ни наступательных, ни оборонительных мероприятий в отношении немцев. При желании их можно назвать предателями. Но вот жесткий факт: большевики вовсе не призывают германские войска. Их при всем желании трудно определить как германских агентов, так как они, по меньшей мере, не находят с немцами общий язык в Брест-Литовске. Более того, они начали жесточайшую пропагандистскую войну против прусского милитаризма — а это именно то, что нужно. Большевики сломали фронт, противостоящий германской армии, но они стараются взять эту армию идейным измором.
До сих пор на всех трех стадиях — царизм, Временное правительство, Советская власть — англичане поддерживали единство России, иной подход даже не возникал. И только в декабре 1917 г. Лондон как бы прощается с вековым конкурентом — союзником, страной, с которой он воевал в Крыму, враждовал в Персии, на Дальнем Востоке и с которой он крушил Наполеона и Вильгельма Второго. Лондон впервые в течение веков начинает изучать перспективу развала великой страны и выражает желание участвовать в этом расколе. Активным проводником этой политики становится в конечном счете и посол Бьюкенен. Россию начинают рвать на части. Запад обосновывает свою позицию требованиями мировой войны, социальной угрозой большевизма, геополитическими соображениями.
Стенограмма заседания военного кабинета 3 декабря 1917 г. говорит о необходимости содействия формированию т.н. южного блока, включающего в себя Кавказ, казачьи земли и Украину, которые могли бы создать «стабильное» правительство. Здесь, базируясь на старой армии, можно было бы сформировать новое государственное образование, независимое от большевистских столиц. Более того, имея нефть, уголь и
49
хлеб, этот блок, полагали англичане, мог бы впоследствии контролировать и всю остальную Россию. Посол Бьюкенен получил соответствующие указания: «Вы должны обеспечить казаков и украинцев всеми необходимыми фондами, действуйте способами, которые посчитаете целесообразными»1.
Ллойд Джордж не был бы гениальным политиком, если бы доверялся умозрительным схемам. Будущее не дано знать никому, а настоящее достаточно печально: британская армия не имеет резервов, воля Франции к борьбе на исходе. Италия зализывает раны после жестокого поражения у Капоретто. Сомнения хороши как условие работы духа, но пока ничто не позволяло предполагать, что большевизм уйдет с политической арены как эфир истории. А если не исключено, что большевизм в России надолго, то именно из этого факта и следовало исходить. Какова цена донесениям из Петрограда, говорящим, что Ленин и Троцкий — платные агенты Германии? Примитивных оценок следовало избегать. Обстоятельства сегодняшнего дня не должны скрывать перспективы, в которой Россия всегда будет одним из самых значительных факторов. Ллойд Джордж достаточно твердо заявил окружению, что, прежде чем помогать различным врагам большевизма, необходимо оценить сам большевизм, его способности, вероятность эволюции и определить, стоит ли борьба возможных дивидендов.
Ллойд Джордж начинает сомневаться в правильности курса на демонтаж Австро-Венгрии. 5 января 1918 г. он публично декларирует, что развал дунайской империи не является военной целью союзников. Он еще верил в возможность отсоединения Габсбургов от Гогенцоллернов. В этом взгляды британского премьера радикально отличались от воззрений американского президента.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ПУНКТОВ

Японцы начали высадку войск во Владивостоке. Представляющий жесткую линию государственный секретарь Лансинг заметил довольно благодушно: «Экономическая ситуация (в России) дает им (японцам) определенные преимущества, но это обстоятельство не может не наложить на них некоторые политические и военные обязательства»2.
Представителей другой, более дружественной России линии
1 Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 155.
2 Lansing R. The War Memoirs of Robert Lansing. NY., 1935, p. 349.
50
сразу же начали одолевать сомнения в отношении здравости предоставления японцам карт-бланша во Владивостоке. Они напоминали, что Америка вступила в войну с золотыми словами об отсутствии интереса к территориальным приращениям и репарациям. Если Америка пойдет на поводу у союзников, то те живо обозначат зоны своих преференций в России, сделают из нее новый Китай, а Соединенным Штатам, в очередной раз оттесненным, придется опять, как и в Китае, придумывать новую доктрину «открытых дверей». Из Вашингтона было достаточно хорошо видно, что не военная конъюнктура определяет действия японцев, не экстренное желание восстановить Восточный фронт, не желание поддержать Запад в критический час.
Президент Вильсон после первоначального молчания не поддержал Лансинга. Он в данном случае не посчитал разумным помогать японцам и западноевропейцам делить Россию на зоны влияния. Его не устраивал сам подход: одно дело найти и поддержать русского генерала, который из патриотических побуждений поведет русских солдат в старые окопы, а другое — опереться на империалистическую державу, озабоченную созданием зоны влияния в максимальном объеме.
2 января 1918 г. Хауз записал в дневнике, что Соединенным Штатам следует искать сближения с большевиками и постараться «распространять нашу финансовую, промышленную и моральную поддержку по всем мыслимым направлениям»1. Посол Френсис телеграфировал в тот же день, что начинают выявляться каналы воздействия на большевиков, предотвращения подписания сепаратного мира с Германией. Дело в том, что глава организации американского Красного Креста в России Р. Роббинс сумел наладить связи с большевиками из высшего руководства и, по его сведениям, комиссар внешних дел Троцкий склоняется к тому, чтобы прервать русско-германские мирные переговоры. Роббинс не колеблясь заявил Троцкому, что в случае разрыва с немцами Россия не останется в одиночестве, посол Френсис будет немедленно рекомендовать своему правительству осуществить быструю и эффективную помощь России. Контакты Роббинса увеличили веру американцев, что русская ситуация может быть контролируема.
Отвечая на брошенный Октябрьской революцией вызов, Вильсон в начале 1918 г. готовил заглавную речь своей мировой дипломатии — об условиях предстоящего мира. По словам одного из наиболее известных исследователей «вильсо-
1 Архив полковника Хауза, т. 3, М., 1939, с. 12.
51
низма», Ч. Сеймура, «главной причиной выдвижения мирной программы США являлось положение в России»1. Вильсон начал интеллектуальный бой за умы современников. Никогда прежде в американской истории — да и не только в американской — не планировалось пропагандистской операции такого масштаба. Даже обычно хладнокровный Вильсон был явно увлечен ее размахом. Всю первую неделю 1918 г. Вильсон обсуждает вопрос, что должно быть сказано в его мирной программе в России. Ей и Брест-Литовскому миру он посвятил почти половину программной речи. Президент отталкивался от постулата, что этот мир непрочен. В Брест-Литовске напротив советской делегации сидят «военные лидеры, у которых нет иной мысли, кроме как удержать захваченное»2.
В этой получившей большую огласку речи о «четырнадцати пунктах» — американской «хартии мира» — президент выступил умелым идейным вождем своей страны. В первом из четырнадцати пунктов содержалось осуждение тайной дипломатии. Это был удар как по коварным планам центральных держав, так и по тайным договоренностям союзников. Вильсон не только не стал хулить петроградские публикации, но, напротив, похвалил высокие стандарты в международных отношениях, методы открытой дипломатии, продемонстрированные Советской Россией. Желание России вести открытые переговоры отражает, мол, «подлинный дух современной демократии». Американская демократия постарается соответствовать моральным принципам, исповедуемым Россией. Вильсон осудил тайную дипломатию, скрытые от народов договоры, манипулирование судьбами народов.
При этом он назвал подлинными мастерами тайной дипломатии не смирных овечек из лагеря Антанты, а злых волков в Берлине и Вене. «В среде противостоящих центральным державам стран нет смятения, — утверждал президент. — Здесь нет неясности принципов, туманности деталей. Секретность обсуждений, отсутствие бесстрашной прямоты, неспособность определенно объявить о целях войны присуща Германии и ее союзникам... Но слышен голос, призывающий к точному установлению принципов и целей, и этот голос, как мне кажется, является самым волнующим и убедительным среди голосов, которыми наполнен охваченный беспокойством мир. Это голос русского народа. Этот народ находится в простра-
1 Архив полковника Хауза. М.. 1944. Т. 3, с. 231.
2 Wilson W. War and Peace. Presidential Messages, Addresses and Public Papers (1917-1924). Ed. by R.Baker and W. Dodd. V. 1. N.Y., 1970, p. 159-161.
52
ции и почти беззащитен перед мрачной мощью Германии, от которой до сих пор никто не видел сочувствия или жалости. Мощь русского народа, по-видимому, сокрушена. Но дух его не покорен. Русские не подчиняются ни в принципах, ни в реальных действиях. Их понимание того, что справедливо, того, что гуманно, и того, что затрагивает их честь, выражено откровенно, с широким взглядом на мир, щедростью души и всемирной человеческой симпатией, которая вызывает восхищение всех друзей человечества»1.
Президент хотел изменить характер дипломатии так, чтобы отношения между блоками и внутри их определялись фактором вступления в войну США. При выработке новых соглашений и противникам, и союзникам Америки придется учитывать привнесенные ею в мировую политику новые моральные критерии, а кому они покажутся малоубедительными, придется учесть то обстоятельство, что половина промышленного производства мира приходится на США.
Второй пункт был направлен против морской гегемонии Британии, он требовал свободы морей. Для США, строивших военный флот, равный британскому, это (прежде немыслимое) требование равенства покоилось на уже реализованных предпосылках. В океанские просторы уже вышли сверхдредноуты под звездно-полосатым флагом — материальная опора этого пункта программы Вильсона. Предвоенный мир в этом отношении ушел в прошлое.
В третьем пункте Вильсон призывал к «снятию» экономических барьеров и установлению свободы торговых отношений между всеми нациями»2. Монополия всегда очень нравилась тому, кто ею обладал. Для самой мощной экономики мира не страшно было открывать свой рынок более слабым конкурентам, в то же время открывая для себя рынки конкурентов. Полагаясь на свою развитую экономику, США могли рассчитывать на мировое экономическое лидерство.
Четвертый пункт провозглашал необходимость разоружения. Окруженным океанами Штатам нечего было бояться Канады и Мексики. Кроме того, привлекательно звучавший лозунг требовал разоружения прежде всего тех, кто мог соперничать, если не в экономике, то в военной силе с США, — главных европейских государств, начиная с Германии, Франции и Англии.
Пятый пункт призывал к «свободному, открытому и абсолютно беспристрастному урегулированию всех колониальных
1 Ibid., р. 161.
2 Ibid., р. 158.
53
притязаний»1. Нужно помнить о мире 1917 г., владеемом европейскими метрополиями, в котором страны Антанты стремились к дележу германских и турецких владений. США не желали служить гарантом этого передела. Они желали получить доступ к ресурсам колоний, наводнить колониальные рынки своими конкурентоспособными товарами.
К шестому пункту у нас особое внимание. Речь шла о России. Американский президент должен был проявить особую деликатность в этом вопросе. Ведь от состояния дел на Восточном фронте, от позиции России зависела судьба Запада. Президент так определил свою позицию: «Эвакуации иностранных войск со всей русской территории, такое решение всех вопросов, касающихся России, которое обеспечит получение ею возможности независимого определения своего собственного политического развития, проведения национальной политики; обеспечение приглашения ее в сообщество свободных наций на условиях гарантии независимого выбора своих политических институтов»2.
Как видим, Вильсон обещал России освобождение всех ее земель и приглашение в будущую всемирную организацию. «Обращение, которому Россия подвергнется со стороны своих сестер-наций в грядущие месяцы, будет убедительным испытанием их доброй воли, их понимания ее нужд». Можно предположить, что у Вильсона, когда он писал свои «четырнадцать пунктов», было представление, что русские могут не возвратиться в Брест-Литовск, где их ожидают устрашающие условия мира. Весь язык шестого пункта говорит, собственно, об этой надежде. Президент призывал — реалистично это было или нет — к выводу германских войск из оккупационных территорий единой и неделимой России. Но тысячи копий документа, написанного президентом — профессиональным историком, не произвели ни малейшего впечатления на германских солдат, оккупировавших западную часть России.
В остальных пунктах Вильсон пообещал народам Австро-Венгрии «самые свободные возможности автономного развития»3. Менее щедр был президент, рассматривая вопрос об Эльзасе и Лотарингии. Он выразился вовсе не так, как того хотели в Париже, где считали обе провинции частью французской родины: «Несправедливость, содеянная в отношении Франции Пруссией в 1871 г., должна быть исправлена»4. Такой
1 Ibid. р. 159.
2 Ibid., p. 160.
3 Ibid., p. 163.
4 Ibid. р. 154.
54
лаконизм едва ли обрадовал французского премьер-министра Клемансо. А ведь главным образом именно французы сдерживали Западный фронт.
Вильсон, в отличие от большинства американцев, любил число тринадцать и именно тринадцатым пунктом хотел завершить свой проект фактического пересмотра системы международных отношений. Но ради этого пересмотра он добавил четырнадцатый пункт, который в определенном смысле стал самым главным, — предложение о создании всемирной организации государств: «Должна быть создана ассоциация наций с целью обеспечения гарантий политической независимости и территориальной целостности как для великих, так и малых стран»1. Вильсон надеялся превратить такую организацию в механизм распространения американских идей, влияния (и даже американской конституции — как прототипа) на огромные регионы мира.
«14 пунктов» были вкладом в развитие системы международных отношений2, важной вехой в отношениях Запада и России на этапе крутого русского поворота в сторону от буржуазной европейской цивилизации. На данном этапе американская сторона менее прочих западных государств приняла идею взаимного отчуждения, что в Петрограде оценили. В меняющемся европейском раскладе сил Соединенные Штаты сделали шаг навстречу красной России, пообещав восстановление всех русских земель и доброжелательное принятие России в семью наций. Это было важное событие в системе отношений Россия — Запад. Полковник Хауз считал часть речи президента, посвященную России, самой талантливой. Он полагал, что президент, не отступая от своих принципов, все же дает России шанс избежать отчуждения.
Американцы очень надеялись на эффект этой речи. Р. Роббинс считал, что теперь Ленин не подпишет мира с немцами. И действительно, Ленин приветствовал речь как «большой шаг в направлении достижения мира». Для Ленина «14 пунктов» были началом прорыва блокады — стены враждебности со стороны Запада. Советское правительство пошло навстречу пожеланию президента Вильсона о распространении «14 пунктов» в России. «Известия» напечатали их полностью, а в виде листовок они были расклеены на домах, отправлены на фронт и в тыл. Казалось, что в стене, отделявшей Россию от Запада, появилась брешь. Э. Сиссон, представитель Комитета по общественной информации и лично президента, выслушал гром-
1 Ibid., p. 165.
2 Williams W. Some Presidents. From Wilson to Nixon. N.Y., 1972, p. 31.
55
кие комплименты Ленина в адрес речи Вильсона, но отметил финальное замечание: «Все это очень хорошо, но почему нет формального признания и когда оно последует?»1
Особенно привлекательно с русской стороны смотрелась речь Вильсона на фоне позиции Клемансо и Ллойд Джорджа. Британский премьер в эти дни сказал: «Если нынешние власти России предпримут действия без согласования со своими союзниками, у нас не будет средств, чтобы предотвратить катастрофу, которая наверняка обрушится на их страну»2. Англичане как бы предупреждали, что при определенном повороте событий Германии будет позволено делать все, что она пожелает, на Востоке, если она переместит туда с Запада центр своих военных усилий.
Итак, в результате активизации американской дипломатии Запад перестал быть холодно-враждебным по отношению к России монолитом. Америка показала свою дружественность, а Британия — готовность отомстить за измену. По мере развития событий в начале 1918 г. это различие позиций Вашингтона и Лондона — Парижа начинает еще более увеличиваться. Британский кабинет позитивно решил вопрос о посылке помощи атаману Каледину.
Нет сомнений, что Вильсон понимал смелость своего шага. Он предвидел оппозицию не только со стороны противника — центральных держав, но и со стороны ближайших союзников. Западные союзники без труда увидели в этой программе моменты, которые были направлены против их мировых позиций, и поэтому, аплодируя прилюдно, Ллойд Джордж и Клемансо не разделяли эти восторги приватно. Утопия, и утопия преднамеренная, скрывающая собственные мотивы и цели Америки в мире, — таким был вердикт западноевропейских «циников»3.

НОВАЯ РОССИЯ

Американский посол как дуайен дипломатического корпуса предложил всем дипломатам отправиться на открытие Учредительного собрания (4 января 1918 г.), но большинство дипломатов отклонили эту идею. Впоследствии некоторые из них (в частности, итальянский посол Торетти) признавали, что поступили необдуманно. На выборах в Учредительное собрание большевики собрали примерно четверть голосов. Но
1 Sisson E.. One Hundred Red Days. New Haven, 1931, p. 208—209.
2 Ullman R. Anglo-Soviet Relations. V. I, p. 54.
3 См. Никольсон Г. Как делался мир в 1919 г. М., 1945, с. 50.
56
вдвое больше избирателей проголосовали за социал-революционеров. Присутствие дипломатического корпуса, возможно, осложнило бы воинственному меньшинству задачу роспуска избранного Россией парламента. Разумеется, возможности Запада в этом случае преувеличивать не стоит. И все же присутствие западных представителей, может быть, осложнило бы задачу матроса Железняка.
Требование большевиков признать их власть сразу же антагонизировало большинство Учредительного собрания. Первый шаг к расколу России и Гражданской войне был сделан. Именно в эти дни посол Френсис писал, что «не знает, какой будет судьба страны, в которой 80% населения необразованны и склонны следовать ложному учению большевизма. Невежественные люди полагают, что они могут поделить всю собственность и жить при этом в безделье, если не в роскоши». 5 января 1918 г., день разгона Учредительного собрания, явился важным рубиконом для взаимоотношений Запада и России. Советское правительство заявило британскому правительству, что намерено назначить своего представителя в Лондоне. Было ясно, что если английское правительство откажет Советскому правительству, то английское представительство в России будет поставлено под вопрос. Посол Бьюкенен указал своему Министерству иностранных дел на важное, решающее значение выбора: военный кабинет должен либо прийти к деловому соглашению с большевиками, либо совершенно с ними порвать. Следовало помнить, что полный разрыв предоставил бы немцам большую свободу действий в России и лишил бы англичан возможности использовать в русской столице влияние своего посольства.
Но ситуация, когда Троцкий выехал в Брест-Литовск, толкала англичан к разрыву, и 6 января 1918 г., в последний день своего пребывания в Петрограде, посол Бьюкенен испытывал грусть. «Почему, — писал он, — Россия захватывает всякого, кто ее знает, и это непреодолимое мистическое очарование так велико, что даже тогда, когда ее своенравные дети превратили свою столицу в ад, нам грустно ее покидать?»1 17 января Бьюкенен прибыл вместе с руководителями военной миссии Великобритании в Лондон. В первых же беседах с министром иностранных дел Бальфуром и другими членами правительства Бьюкенен высказался против полного разрыва с большевиками, аргументируя свою позицию тем, что полный выход Британии «из игры» дал бы немцам в России желательную для них свободу действий.
1 Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата, с. 291.
57
Революционеры типа Ленина и Троцкого — крупные политики, но их действия направлены на разрушительные цели: низвержение старых империалистических правительств, и они никогда не пойдут на сотрудничество с Западом, в котором они видят олицетворение империализма. Философ Бертран Рассел был другого мнения. 13 января он пишет в частном письме: «Над миром царит проклятие. Ленин и Троцкий — единственные светлые пятна»1.
Германия еще держалась, но Австро-Венгрия начала высказывать признаки слабости. Хлеба в ней осталось всего лишь на два месяца, и лишь «решение украинского вопроса» могло спасти двуединую монархию от краха. Министр иностранных дел Чернин возвратился из Вены в Брест-Литовск 28 января 1918 г. с решимостью договориться с Украиной сепаратно и как можно скорее. На следующий же день Киев был взят Красной гвардией, а в Брест-Литовск прибыли представители красного Харькова. Бегство Рады лишало ее представителей даже видимости легитимности. Но Кюльман и Чернин вовсе не собирались сбрасывать свою украинскую карту. Еще 5 января они решили заключить мир с Радой, а 9 февраля, сразу же после . возобновления переговоров, центральные державы заключили мир с уже дискредитированными представителями Украинской Рады. «Особенностью этого мира, — пишет германский историк Ф. Фишер, — было то, что он был совершенно сознательно заключен с правительством, которое на момент подписания не обладало никакой властью в собственной стране... В результате все многочисленные преимущества, которыми немцы владели лишь на бумаге, могли быть реализованы лишь в случае завоевания страны и восстановления в Киеве правительства, с которым они подписали договор»2.
10 февраля 1918 г. Троцкий заявил следующее: «Мы отказываемся подписывать эти жесткие условия мира, но Россия воевать более не будет». Он не намерен подписывать никакого мира, но Россия выходит из состояния войны, распускает свою армию по домам и объявляет о своем решении всем народам и государствам. В напряженной тишине послышался восхищенный комментарий генерала Гофмана: «Неслыханно!»3 По впечатлениям Фокке, декларация Троцкого «была ударом молнии с ясного неба»4.
1 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 395.
2 Ibid. p. 500.
3 Weeler-BennetJ. Brest-Litovsk, The Forgotten Peace, March 1918. London, 1938, p. 237.
4 Фокке Д.Г. На сцене и за кулисами брестской трагикомедии (мемуары участника Брест-Литовских мирных переговоров). — «Архив русской революции», XX, 1930. с. 206—207.
58
Переговоры были оборваны в четвертый раз. Советская делегация покинула Брест-Литовск и вернулась в Петроград. Пораженные немцы ждали. Первоначальная реакция немцев была — изумление и ступор, но уже вскоре они поняли, что в их руки пала грандиозная удача. По прошествии означенных трех дней они заявили, что начинают наступление против Петрограда и Москвы. Троцкий ответил, что тем самым они нарушают условия перемирия, требующие двенадцатидневного предварительного уведомления о возобновлении военных действий. Перемирие на Востоке оканчивалось 17 февраля 1918 г. и не восстанавливалось в том случае, если русская делегация не возвращалась в Брест-Литовск. Германская военная машина, взвалив вину на петроградское правительство, выступила во всеоружии на Восточном фронте. Немцы начали продвижение своих войск со словами: «Вы уже нарушили условия перемирия отказом подписать мирный договор».
Они быстро растеклись по Украине, Белоруссии и Прибалтике. Большевики оставили Киев 2 марта 1918 г. Но ни благодарственные молебны Петлюры, ни красноречие Грушевского (ставшего «президентом») не смогли скрыть — по признанию Винниченко — «горькой правды», состоявшей в том, что Рада была обязана своим возвращением «германским тяжелым орудиям»1.

ЛЛОЙД ДЖОРДЖ

В отличие от полного ожиданий Вильсона премьеры Ллойд Джордж и Клемансо скептически относились к возможности превращения «14 пунктов» в мост сближения между Россией и Западом. В начале февраля 1918 г. контролировавшийся англо-французами Высший военный совет заявил, что инициатива Вильсона не вызвала такого ответа вражеской стороны, который позволял бы надеяться на мирные переговоры. Американское руководство посчитало категорическое суждение союзников преждевременным. Едва сдерживая чувства, Вильсон писал по этому поводу Лансингу: «Я опасаюсь любого политического жеста, исходящего от руководства объединенных союзнических сил в Париже. Ни одно из них не кажется мне имеющим черты мудрости»2. Президент Вильсон имел в своем запасе рычаги, действие которых немедленно ощутилось союзниками. Он сумел перевести свою очевидную ярость на язык таких дипломатических действий, которые
1 Винниченко. Видродження нации. Т. 2. Вена, 1920, с. 296—302.
2 Papers Relating to the Foreign Relations of the United States. The Lansing Papers, 1914-1920. V. 2. W., 1940, p. 327.
59
сразу же взбудоражили их. А именно, видя их непредрасположенность слушать советы из Вашингтона, он заговорил о возможности сепаратных контактов с Берлином и Веной.
Все надежды западных союзников теперь были связаны с двенадцатью американскими дивизиями, которые Вашингтон пообещал разместить на Западном фронте в 1918 г., с приходом в европейские воды американских линейных кораблей, с бумом в американской кораблестроительной индустрии. Англичане уже готовы были призвать своих квалифицированных рабочих, замещая их рабочие места женщинами. Налог на прибыль был увеличен с 40% до 80%. При всем осознании грандиозного потенциала Америки имперский Лондон еще не привык к тому, чтобы его заслоняли на мировой арене. Америка еще не была всемогуща, ее вклад в военные усилия еще не был решающим, обсуждение мирового порядка было слишком важно для Британской империи, чтобы на Даунинг-стрит добровольно выразили почтительное согласие. Премьер-министр Ллойд Джордж не хотел смотреться примерным учеником американского класса, и он твердо верил в ресурсы Британской империи. Поневоле выглядящий как конкурент американской внешнеполитической программы, английский внешнеполитический манифест, зачитанный Ллойд Джорджем, значительно отличался от «14 пунктов».
Здесь был иной пафос, проистекавший из иной постановки задачи. Британия вступила в войну, чтобы предотвратить попадание всей Европы в зону влияния кайзера. И не нужно затемнять вопроса. Германия виновата, Германия заплатит, союзники заполнят оставшийся после краха Германии вакуум в Европе и в мире в целом. Такие — конкретные, а не рассчитанные на некую наднациональную справедливость — цели выдвинула дипломатия европейского Запада.
Столкнулись две линии мировой политики. Империалистический гегемон XIX в. с трудом расставался со своим положением. Англия готова была дать бой заокеанскому претенденту. Вильсон замахивался на мировое переустройство, но в мире существовали огромные самостоятельные державы, не нуждавшиеся в поучениях и отвергавшие их. Лондон и Париж полагали, что Вильсон выходит за пределы своих полномочий и берется за чужие проблемы. Антанта в этом заочном и негласном споре не осталась без аргументов. 10 января, выступая в Эдинбурге, министр иностранных дел Британии Бальфур признал тяготы войны. Но ее ужасы «ничто по сравнению с германским миром»1.
1 Gilbert M. The First World War. N Y., 1994, p. 395.
60
КАЙЗЕР

Ответом Германии на «14 пунктов» Вильсона явилось письмо фельдмаршала Гинденбурга кайзеру от 7 января 1918 г.: «Для обеспечения необходимого нам мирового политического и экономического положения мы должны разбить западные державы»1. Именно в эти дни Германия окончательно делает ставку на дезинтеграцию России. Из Вены германский представитель Г. фон Ведель сообщает 10 февраля 1918 г.: «В отношении России существуют две возможности. Либо имперская Россия откатится назад, либо она распадется. В первом случае она будет нашим врагом, ибо постарается восстановить свою власть над незамерзающими портами Курляндии и оказывать влияние на Балканах... Империалистическая Россия может стать другом Германии, если мы не похитим у нее побережье, но она никогда не станет другом Миттельойропы. Поэтому мы должны поставить все на вторую карту, на дезинтеграцию России, что помогло бы нам отбросить ее с берегов Балтики. Если Украина, балтийские провинции, Финляндия и другие действительно отпадут от России навсегда (что не кажется мне очень реальным, особенно в отношении Украины), тогда от России останется собственно Великая Сибирь. Если Россия возродится, нашим потомкам, вероятно, придется сражаться во второй Пунической войне против второй англо-русской коалиции; таким образом, чем дальше на восток мы сейчас ее отбросим, тем лучше для нас»2.
9 февраля 1918 г. генерал Гофман потребовал от русского правительства передать Германии побережье как Балтийского, так и Черного морей, Эстонию, Ливонию и Украину. 17 февраля генерал Гофман записал в своем дневнике: «Завтра мы начинаем боевые действия против большевиков. Другого пути нет, в противном случае эти скоты загонят бичами всех вместе — украинцев, финнов, прибалтов в новую революционную армию и превратят всю Европу в свинарник»3. Восьмой армейский корпус германской армии получил приказ наступать на Таллин. Кайзер Вильгельм указал: «Эстония и Финляндия должны быть оккупированы. Большевики и англичане должны быть быстро отброшены. Нужно установить линию Нарва— Псков—Дюнабург!»4
1 Цит. по: Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. 5. М, 1938, с. 42.
2 Fischer F. German Aims, p.496.
3 Hoffmann. Aufzeichnungen. S. 186 (Februar 17, 1918).
4 Hoffmann. Aufzeichnungen. S. 187 (Februar 22, 1918).
61
13 февраля германские военные и политики обсуждали судьбу России на конференции в Хомберге. Кюльман и Гинденбург сошлись во мнении, что Россия уже распалась на три части. Украина и Финляндия заключили мир с Германией, а военные -действия ведет лишь Великороссия. Людендорф выступал за немедленный марш на Петербург, чтобы принудить новое русское правительство заключить мир на германских условиях. Кюльман, напротив, опасался, что взятие Петербурга возбудит русское национальное чувство. Следует думать о будущем германо-русских отношений. Русские никогда не простят немцам того, что их отбросили от Балтики.
Кайзер солидаризировался с военными: если сохранить России ее силу и оставить ее в покое, англосаксы непременно организуют ее в противника, постоянно направленного против Германии. Следует максимально ослабить Россию, а поход против нее подать как «полицейскую операцию», организованную в интересах человечества. Вожди Германии требовали легализации телеграмм о помощи (т.е. подписания их некими квазигосударственно выглядящими структурами) со стороны тех областей, которые германское командование намеревалось оккупировать и провозгласить независимыми. Гинденбург определил временной лимит: «Просьбы о помощи должны поступить до 18 февраля». Людендорф зачитал заготовленную «телеграмму из Риги». Необходимы такие же «просьбы» со стороны Украины и Финляндии.

МИР ВОПРЕКИ ВСЕМУ

«Они не могут продолжать свою агрессию, не показав миру свои зубы людоеда»1, — писала «Правда». Людендоф: «Если мы будем бездействовать, то вся обстановка изменится не в нашу пользу... Мы можем нанести большевизму смертельный удар, улучшив тем самым свое внутреннее положение и укрепив отношения с лучшими элементами в России»2. В полдень 18 апреля истек срок перемирия немцев с Российской республикой и снова было возобновлено состояние войны. «Вся Россия, — пишет генерал Гофман, — это груда червей»3. Гофман обрушил на пустые окопы противостоящей стороны пятьдесят три дивизии, направляясь к Пскову, Ревелю и
1 Цит. по: Wheeler-Bennet J. Brest-Litovsk, The Forgotten Peace, March 1918. London, 1963, p. 237.
2 Ludendorf E. The General Staff and Its Problems. N.Y., 1925. V. II, p. 550.
3 Цит. по: Wheeler-Bennet J. Brest-Litovsk. The Forgotten Peace, March 1918. London, 1963, p. 243-244.
62
Петрограду на севере и Украине на юге. «Положение «ни мира, ни войны» означает войну», — заметил специальный посланник президента Вильсона1. Гофман определил эту операцию как «экскурсию по железной дороге и в автомобилях». Дело, однако, обстояло не настолько гладко — особенно на Украине, немцам и австрийцам пришлось «для оказания помощи» мобилизовать до тридцати дивизий, которым противостояли находящаяся в процессе создания Красная гвардия и чехословацкий легион.
Только что организованные сателлиты — союзники немцев — быстро ощутили тяжелую руку Берлина, его истинные намерения, видные, скажем, из утверждения военного министра Пруссии фон Штейна: «Участие в эксплуатации украинских железных дорог даст Германии решающее влияние над экономическим организмом Украины и обеспечит ей доступ к ресурсам этой страны». 19 февраля германские представители вручили украинским националистам два основных «счета за помощь»: доминирование в тяжелой промышленности региона и контроль над зерновыми запасами. Детализированный план финансовых и экономических требований к Украине был создан планировщиками рейха к 5 марта 1918 г.
Мир был суров — аннексия Польши, Литвы, большей части Украины и Белоруссии, а также военная контрибуция в размере трех миллиардов рублей. Но Ленин был готов принять условия мирного договора на том основании, что главным для него было при любых условиях сохранить социалистическую революцию. Дождаться подъема германской социал-демократии.
В эти дни Ленин говорит Троцкому: «Это не вопрос о Двинске, речь идет о судьбе революции. Промедление невозможно. Мы должны немедленно поставить свою подпись. Этот зверь прыгает быстро». Ленин говорит Троцкому: «В настоящий момент стоит вопрос о судьбе революции. Мы можем восстановить стабильность в партии. Но прежде всего мы должны спасти революцию, а спасти ее мы можем, только подписав условия мирного договора. Лучше раскол, чем военное подавление революции. Левые перестанут злобствовать, — если дело дойдет до раскола, — и вернутся в партию. С другой стороны, если немцы нас покорят, никто из нас никуда не вернется. Очень хорошо, предположим, что ваш план принят. Мы отказываемся подписывать мирный договор. И немцы сейчас же нас атакуют. Что мы тогда будем делать?»
1 Sisson E. One Hundred Red Days. New Haven, 1931, p. 326.
63
«Мы подпишем мирный договор только под штыками, — ответил Троцкий. — Тогда рабочим всего мира картина будет очевидна»1. При всей вере в германскую социал-демократию даже Ленин в эти дни говорит, что «Германия лишь беременна революцией». Но революция в Германии «запаздывала». В Берлине и других немецких городах полиция подавила уличные выступления и забастовки, а зачинщики были арестованы. Более того. Именно в эти недели бросившаяся в отчаянную авантюру германская элита осуществила контроль над всей тяжелой промышленностью. Для Германии начинался последний бой.
10 февраля 1918 г. Троцкий, к великому изумлению немецкого командования, объявил, что прекращает состояние войны с Германией, не подписывая мирного договора. «Нами отданы приказы о полной демобилизации всех войск, противостоящих армиям Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии». В оправдание своих действий Троцкий сказал: «Русская революция не может подписаться под условиями договора, который несет угнетение, скорбь и страдание миллионам человеческих существ»2.
18 февраля германские войска двинулись в глубину Украины на своем правом фланге и оккупировали Эстонию на своем левом фланге. 3 марта 1918 г. советская делегация подписала Брест-Литовский мир. В рейхстаге было объявлено, что этот мир превосходно олицетворяет мирную резолюцию рейхстага 1917 г., предоставляя «подлинные права самоопределения» отдельным частям России. Против Брестского мира в рейхстаге голосовали лишь независимые социалисты (воздержались еще несколько социал-демократов — что, разумеется, было вовсе не тем, на что рассчитывал Ленин). Мир увидел истинную цену мирных предложений Берлина и их подлинное видение желанного для них мира.
20 февраля немцы вошли в Минск. «Русская армия разложилась еще больше, чем я себе представлял, — записал Гофман. — В них уже нет боевого духа. Вчера один лейтенант с шестью солдатами захватил шесть сотен казаков». Гофман 22 февраля: «Самая комичная война из всех, которые я видел, малая группа пехотинцев с пулеметом и пушкой на переднем вагоне следует от станции к станции, берет в плен очередную группу большевиков и следует далее. По крайней мере, в этом есть очарование новизны»3.
1 Пейн Р. Ленин. Жизнь и смерть. М., Молодая гвардия, 2003, с. 456.
2 Там же, со стр. 64
3 Hoffmann M. Aufzeichnungen. S. 187 (Februar 22, 1918).
64
К последней неделе февраля германские войска захватили Житомир и Гомель, дошли в Прибалтике до Дерпта, Ревеля (где большевики утопили одиннадцать подводных лодок, чтобы они не достались немцам). Передовые части немцев дошли до Нарвы и только здесь встретили настоящее сопротивление. Воевавший полтора года вместе с немцами финский батальон высадился в Финляндии и начал движение как против белых, так и против красных. 27 февраля пала старая ставка царя — Могилев, а немецкие самолеты впервые бомбили Петроград.
Ленин потребовал заключения мира на любых условиях, в противном случае он уходит в отставку. Радек однажды закричал Ленину: «Если бы у нас нашлось пять сотен смелых людей, мы посадили бы вас в тюрьму!» На что Ленин ответил: «Скорее я вас посажу в тюрьму, чем вы меня!»
Но недели героической позы окончились, наступило время суровых решений. С одной стороны, Троцкий отправил официальное предложение о мире немцам. С другой — он спрашивал британского дипломата Ф. Линдли, смогут ли Британия и Франция оказать военную помощь, если немцы не ответят и война продолжится. Ответа не последовало ни от Антанты, ни от Америки, и Россия пошла своим путем. В Петрограде Ленин бросил весь свой политический вес ради подписания договора с Германией — ради грядущей мировой революции, ради сохранения, пусть и усеченной, ее базы — Советской России. И он, используя даже угрозу выхода из правительства, добился того, что в ночь с 23 на 24 февраля 1918 г. большинство в Центральном исполнительном комитете (116 против 85) проголосовало за подписание Брестского мира (в большевистском ЦК соотношение сил было еще более хрупким: 7 — «за» и 6 — «против»). Центральный комитет большевиков принял суровые немецкие условия мира 9 марта 1918 г. На закрытой партийной конференции Ленин охарактеризовал подписанный мир как временную передышку. А пока следовало эвакуировать столицу из обращенного к Западу Петрограда в защищенную ширью русской земли Москву. Теперь Ленин нуждался в пушках, пулеметах и снарядах; теперь он был (по его выражению) «оборонцем, потому что я стою за подготовку армии даже в самом далеком тылу, где ослабевшая армия, демобилизовавшая себя, должна быть восстановлена». Происходил поворот, пределов и масштабов которого в то время еще никто не знал. Восстанавливалась русская армия, хотя никто не мог представить, что следующие
65
три года она будет вовлечена в братоубийственный гражданский конфликт. Теперь намеки на создание фронта по Уралу обретали реальный смысл. Троцкий говорит Роббинсу запавшие тому в память слова: «Исторический кризис не будет разрешен лишь одной войной или одним мирным договором... Мы не оканчиваем нашу борьбу».
Но все это пока были лишь слова. Реальностью была сдача немцам трети территории Европейской России. Англичанам осталось только иронизировать: «Практическим результатом русских усилий добиться мира «без аннексий» стала величайшая после крушения Римской империи аннексия в Европе». Локкарт пытался еще доказывать, что немцам дорого обойдется оккупация1, но в Лондоне в свете дипломатического успеха Германии на Востоке стали лихорадочно искать альтернативу. Уже имелся в наличии «японский вариант». Теперь Лондон не выдвигал претензий. Пусть японцы двинутся навстречу немцам в Европу. Россия как самостоятельная величина была списана со счетов истории. Был ли у России более трагический час? Иноземцы с Запада и Востока шли навстречу друг другу, смыкаясь над ее пространством.
О чем размышляет Ленин? «Кузнецкий бассейн богат углем. Мы образуем Уральско-Кузнецкую республику на основе промышленности Урала и угля Кузнецкого бассейна, уральского пролетариата и рабочих Москвы и Петрограда, которых мы возьмем с собой. Нужда будет — пойдем и дальше на восток, за Урал. До Камчатки дойдем, но удержимся!»2
Большевики знали, что в России еще пребывают агенты Антанты, с ними в этот критический час следовало связаться. В Смольный к Ленину прибыл агент Интеллидженс сервис Брюс Локкарт. Ожидания англичанина, спешившего в штаб-квартиру большевиков, не оправдались. Локкарт ожидал увидеть супермена, а встретил, как он пишет, «человека, на первый взгляд похожего на владельца бакалейной лавки из провинциального городка, с короткой, толстой шеей, широкими плечами, круглым, красным лицом. У него был лоб интеллектуала, немного вздернутый нос, рыжеватые усики и щетинистая бородка. Глаза смотрели проницательно, с чуть насмешливой улыбкой»3.
Ленин сказал, что большевики готовы сражаться, отсту-
1 Lockhart R. British Agent. Garden City, 1933, p. 247.
2 Пейн Р. Ленин. Жизнь и смерть. М, Молодая гвардия, 2003, с. 459.
3 Там же, с. 459.
66
пая при этом до Волги и Урала. Им нужна помощь. Ради спасения страны он готов пойти на компромисс с кем угодно. «Я готов рискнуть и пойти на сотрудничество с союзниками. Ввиду германской агрессии я бы даже охотно принял помощь». В ответ Локкарт сказал, что, если большевики заключат мир с Германией, немцы перебросят все свои силы на Западный фронт, сокрушат союзников, а затем, развернувшись на сто восемьдесят градусов, уничтожат большевиков.
Ленин ответил так: «Вы не учитываете психологических факторов... Германия уже давно вывела свои лучшие войска с Восточного фронта. В результате грабительского мира она будет вынуждена оставить на востоке больше военной силы, а не меньше. А что касается обильных поступлений продовольствия из России — на этот счет можете не беспокоиться. Пассивное сопротивление — а это понятие происходит из нашей страны — гораздо более мощное оружие, чем недееспособная армия». Американский агент Роббинс был свидетелем того, как Ленин спрашивал рабочих вожаков, готовы ли они сражаться с немцами. «Вам говорят, что я готов пойти на подписание позорного мира. Да, я заключу позорный мир. Вам говорят, что я сдам Петроград, столицу империи. Да. Я сдам Петроград, столицу империи. Вам говорят, что я сдам Москву, святой град. Я его сдам. Я отступлю до Волги и за Волгу, к Екатеринбургу; но я спасу солдат революции, и я спасу революцию».
Брестский мир был подписан 3 марта 1918 г. Кюльман и Чернин подписывали мир с Румынией в Бухаресте, а Троцкий ушел с поста комиссара иностранных дел. Турки требовали Карс и Ардаган, потерянные в 1878 г. Немцы успели войти в Киев и находились в ста с лишним километрах от российской столицы. Ленин отдал приказ взорвать при подходе немцев мосты и дороги, ведущие в Петроград, все боеприпасы увозить в глубину страны. Весь день 2 марта их части продвигались все дальше и дальше на восток. Наконец прибыли российские представители. 3 марта мир был подписан относительно второстепенными фигурами и с германской и с русской стороны. Советскую Россию представлял Григорий Сокольников — будущий комиссар финансов и посол СССР в Великобритании. Мир вступил в силу в пять часов пятьдесят минут вечера 3 марта1. Россия потеряла к этому часу 2 млн. квадратных километров территории — Белоруссию, Украину, Прибалтику, Бессарабию, Польшу и Финляндию, в которых до начала войны жила треть ее населения (более 62 млн. че-
1 Чубарьян А. О. Брестский мир. М., 1964, с. 135.
67
ловек), где располагалась треть пахотных земель, девять десятых угля. Она потеряла 9 тыс. заводов, треть пахотной земли, 80 % площадей сахарной свеклы, 73 % запасов железной руды. Россия обязалась демобилизовать Черноморский флот. На Балтике ей был оставлен лишь один военный порт — Кронштадт. Большевики согласились возвратить 630 тыс. военнопленных.
На этом этапе германская революция была для Ленина «неизмеримо важнее нашей»1. Указывая на вину главы правительства за «легкость» обращения со страной, не следует отказывать В.И. Ленину в широте кругозора и в реализме. Возможно, если бы Россия, которую он возглавил, была могучей военной силой, а западные стояли на грани краха, он не подписывал бы унизительный («похабный» — его словами) договор, а послал бы войска против германских претендентов на общеевропейскую гегемонию. И, уж во всяком случае, он отказался бы подписывать Брест-Литовский мир. Но все было наоборот. Россия потеряла силу и волю продолжать борьбу в прежнем масштабе, а Запад, ожидая американцев, надеясь преодолеть противника в будущей схватке, имел возможность сделать брест-литовский документ простой бумажкой.
Ленин верил в то, что «наши естественные ресурсы, наша людская сила и превосходный импульс, который наша революция дала творческим силам народа, являются надежным материалом для строительства могущественной и обильной России». Для строительства этой новой России ее жители должны многое воспринять у немцев — также, как они сделали это во времена Петра Великого. «Да, учиться у немцев! Вот чего требует Российская Советская Социалистическая Республика для того, чтобы перестать быть слабой и бессильной и чтобы стать могущественной и обильной на все времена»2.
И на Чрезвычайном VII съезде РКП(б): «Учитесь дисциплине у немцев, если мы как народ не обречены жить в вечном рабстве... У нас будет лишь один лозунг. Учитесь в необходимой степени искусству войны и приведите в порядок железные дороги. Мы должны организовать порядок»3. 12 марта столица страны была перенесена в Москву. 6 марта большевики назвали свою партию коммунистической.
Напомним, что третий — коммунистический — Интернационал как орудие воздействия на Европу (и фактор отчужде-
1 Троцкий Л.Д. Моя жизнь. Т. 2. Берлин, 1930, с. 109.
2 Ленин В. И. Главная задача насущного дня, т. 26, с. 186.
3 Ленин В. И. Политический доклад Центрального комитета Чрезвычайному VII съезду РКП (б). 5 марта 1918 г., с. 102—108.
68
ния Запада) был создан только после поражения центральных держав. В определенном смысле свой грех перед Россией Ленин частично снял зимой 1918—19 г., когда он восстановил, воссоединил страну. А через два года, убедившись, что Центральная и Западная Европа не пойдут по пути рискованного социального эксперимента, он изменил и внутреннюю большевистскую политику, встав на путь подъема собственной страны. Этот человек удивительным образом сочетал фанатическую веру в учение с беспримерным реализмом в конкретной политике.

РАТИФИКАЦИЯ

Ратификация была намечена на IV Всероссийском съезде Советов, который открывался 14 марта в зале бывшего дворянского Благородного собрания. В эти дни Ленин перевел правительство в Москву. Он покинул Смольный в глубокой темноте и на вокзал ехал окольными путями. В полном мраке в 10 часов вечера поезд отошел от перрона. Опасались не только террористов, но и саботажа петроградских рабочих, равно как и немцев, которым уже нетрудно было захватить петровскую столицу России. В поезде не было ни радиосвязи, ни телеграфа. Огромная страна на сутки осталась без всякого руководства. Ленин потребовал максимальной скорости, но пути были забиты: демобилизованные солдаты справляли свой праздник. В купе были Крупская, сестра Мария и отобранные в путь книги.
А Ленин пишет на разбитых путях следующие примечательные строки: «История человечества проделывает в наши дни один из самых великих, самых трудных поворотов, имеющих необъятное — без малейшего преувеличения можно сказать: всемирно-освободительное — значение. От войны к миру; от войны между хищниками, посылающими на бойню миллионы эксплуатируемых трудящихся ради того, чтобы установить новый порядок раздела награбленной сильнейшими разбойниками добычи, к войне угнетенных против угнетателей, за освобождение от ига капитала; из бездны страданий, мучений, голода, одичания к светлому будущему коммунистического общества, всеобщего благосостояния и прочного мира; — неудивительно, что на самых крутых пунктах столь крутого поворота, когда кругом со страшным шумом и треском надламывается и разваливается старое, а рядом в неописуемых муках рождается новое, кое у кого кружится голова, кое-кем овладевает отчаяние... России пришлось особенно отчетливо наблюдать, особенно остро и мучительно пережи-
69
вать наиболее крутые изломы истории». Ленин верил, что «Русь перестанет быть убогой и бессильной, она станет могучей и обильной». России следует только преодолеть апатию. «Русь станет таковой, если отбросит прочь всякое уныние и всякую фразу, если, стиснув зубы, соберет все свои силы, если напряжет каждый нерв, натянет каждый мускул». Нужно «идти вперед, не падая духом от поражений, работать не покладая рук над созданием дисциплины и самодисциплины, над укреплением везде и всюду организованности, порядка, деловитости, стройного сотрудничества всенародных сил, всеобщего учета и контроля... — таков путь к созданию мощи военной и мощи социалистической».
После страшной, кровавой войны Ленин пишет удивительные слова: «Учись у немца! Оставайся верен братскому союзу с немецкими рабочими. Они запоздали прийти к нам на помощь. Мы выиграем время, мы дождемся их, и они придут на помощь к нам».
Когда Ленин закончил эту проникновенную статью, поезд остановился на Петроградском вокзале Москвы — перед картиной великой российской разрухи. Город был пуст и тих, как кладбище. Следы недавних боев. Питались английскими консервами из военных запасов, и Ленин, располагаясь в «Национале», позволил себе пошутить: «А что же останется фронтам?» Ему подобрали квартиру прокурора в Кремле на третьем этаже в бывшем здании судебных установлений — пять комнат, через лестничную площадку располагались рабочий кабинет и служебные помещения. Через коридор — Троцкий. Еще две недели назад здесь царил хаос, и Ленину часть времени пришлось жить в том помещении, где провел свое детство Петр Первый.
На открытии съезда Ленин спросил Роббинса, что слышно от его правительства. «Ответа нет. И Локкарт ничего не получил из Лондона». Роббинс в связи с этими задержками попросил «потянуть» работу съезда, надеясь получить реакцию Запада до российской ратификации. Но Ленин предупредил, что теперь уж точно будет выступать за ратификацию мирного договора.
Ленин сравнивал Брест с Тильзитом. Разве Тильзитский мир не был унизительным? Но он действовал недолго. «Мы начинаем тактику отступления, и мы сумеем не только героически наступать, но и героически отступать, и подождем, когда международный социалистический пролетариат придет на помощь, и начнем вторую социалистическую революцию уже в мировом масштабе». Ленин подводил итоги последним — он ждал сообщений от союзников, о чем спрашивал у Роб-
70
бинса, сидевшего на ступеньках, ведущих на сцену. Резолюция о ратификации договора была принята 724 голосами против 276. Россия лишалась четверти принадлежавших ей земель и значительной части населения.
Это был странный мир. Официально война для России окончилась, но немцы заняли Харьков, продвигались к Одессе и готовились броситься в Крым. Белая гвардия строила бастионы в двухстах километрах от Москвы, чехословаки подходили к Волге. Эстония и Финляндия становились трамплином армий, готовых двинуться на Петроград. В апреле англичане и японцы высадились во Владивостоке. В мае 1918 г. большевики наложили запрет на все враждебные издания. Ленин предложил наказывать взяточничество «тюремным заключением сроком на десять лет с последующими десятью годами каторжных работ». Мятежи усмирялись с примерной жестокостью.

РАЗВАЛ РОССИИ

Даже германские историки признают, что после Февральской революции 1917 г. Финляндия «не собиралась абсолютно порывать с Россией и провозглашать себя полностью суверенным государством»1. Идея провозглашения независимости начинает вызревать в июле и окончательно побеждает после Октябрьской революции. Лишь 6 декабря 1917 г. финский парламент провозгласил независимость Финляндии, и Ленин на встрече с президентом Свинхуфвудом 4 января 1918 г. признал независимость Финляндии от России. Давление Германии было более чем ощутимым. 26 ноября 1917 г. представители финского правительства заявили Людендорфу в Кройцнахе, что их целью является создание государства, тесно связанного с Германией: «Финляндия составляет самое северное звено в цепи государств, образующих в Европе вал против Востока»2. Но немцы еще колебались, они боялись спровоцировать сплочение русских ввиду угрозы единству их государства. Только 30 января 1918 г. Министерство иностранных дел Германии дало окончательное согласие на перевод добровольческого финского батальона, сражавшегося в составе германской армии против русских в Курляндии, на финскую территорию.
Независимость Финляндии после России первыми признали Швеция, Франция и Германия. Во время брест-литов-
1 Fischer F. Op. cit., p. 510.
2 Schybergson F. Politische Geschichte Finlands, 1909—1914. Gotha— Stuttgart, 1925. S. 456.
71
ских переговоров Германия настаивала как на выводе с финской территории размещенных там русских войск, так и на признании Россией независимости Финляндии. Как и в случае с Украиной, германская армия выступила здесь на стороне правительства, под властью которого находилась лишь незначительная часть территории страны. Как и на Украине, германское правительство потребовало заключения мирного и торгового договора. Дополнительный секретный договор 7 марта 1918 г. предполагал введение Финляндии в сферу экономического и политического влияния Германии. Финляндии запрещалось заключать союзные договоры без согласия Берлина. Финляндия открывала себя германскому капиталу, германские товары отныне ввозились в Финляндию беспошлинно. Как и Польша, Финляндия становилась объектом открытой эксплуатации германского капитала.
Согласно секретному договору Германия получала военную базу в Финляндии и свою телеграфную станцию. Немцы признали притязания Финляндии на Карелию, что соответствовало ее цели отрезать Россию полностью от незамерзающего Баренцева моря и отбросить ее к допетровским границам. Представители буржуазного финского правительства предлагали Гинденбургу занять Петроград ударом германских войск со стороны Финляндии, что должно было довершить историческое крушение России. Финский представитель Ялмари Кастрен предложил трон Финляндии прусскому принцу, предложил заключить союз в качестве северо-восточного краеугольного основания германской Миттельойропы. Это полностью совпадало с идеями, выраженными кайзером Вильгельмом в марте 1918 г.: «Обязанностью Германии является играть роль полисмена на Украине, в Ливонии, Эстонии, Литве и Финляндии»1.
Вооруженные силы под руководством фон дер Гольца (15 тыс. человек) пересекли границу Финляндии в конце марта 1918 г., сразу включившись в боевые операции на стороне командующего национальными силами Маннергейма. Красная гвардия потерпела в Финляндии поражение в середине мая. Финский парламент 9 октября 1918 г. избрал родственника кайзера — принца Фридриха Карла Гессенского королем Финляндии. Финская армия строилась немецкими специалистами и на немецкий манер. Людендорф заявил о «безграничной важности для нас Украины и Финляндии, краеугольных камней на Востоке, с их бесчисленными богатствами».
1 Fischer F. Op.cit.,p. 514.
72
ЭЙФОРИЯ НЕМЦЕВ

Ликование в Германии по поводу вывода из борьбы огромного восточного противника было безмерным. У кайзера были основания открыть (во второй раз после взятия Бухареста) шампанское. Он объявил Брест-Литовский мир «одним из величайших триумфов мировой истории, значение которого в полной мере оценят лишь наши внуки»1. Через три дня он сообщил собравшемуся в Хомбурге Военному совету, что существует всемирный заговор против Германии, участниками которого являются большевики, поддерживаемые президентом Вильсоном, «международное еврейство» и Великая Восточная ложа фримасонов. Как справедливо заметил историк М. Гилберт, кайзеру не пришло в голову отметить, что за Германию в рядах ее армии уже погибли десять тысяч евреев и многие тысячи фримасонов. И он словно забыл, куда еще два месяца назад деньги шли из германских секретных фондов2.
Печатный орган германских протестантов «Альгемайне евангелиш-лютерише Кирхенцайтунг» увидел в этом мире триумф германского меча: «Волки хотели избежать наказания после того, как пролили германскую кровь, сокрушили германское процветание и нанесли ей тяжелые раны... Но Божья воля оказалась иной. Он заставил хозяев России испить из кубка сумасшествия, сделав их грабителями собственного народа, который в конечном счете запросил германской помощи. И из этого самого кубка отхлебнули русские участники переговоров, которые дурачили весь мир и в конечном счете посчитали мастерским ходом прекращение переговоров. Это был божий час. Германские армии рванулись вперед, от одного города к другому, область за областью, приветствуемые везде как освободители. И Россия, которая вначале не хотела платить репараций, была вынуждена в конечном счете заплатить несметную дань: 800 локомотивов, 8 тысяч железнодорожных вагонов с богатствами самого разного сорта; Бог видит, что мы нуждались в нем... 2600 пушек, 5 тысяч пулеметов, 2 миллиона артиллерийских снарядов, ружья, самолеты, грузовики и бесчисленное множество другого... Англия и Франция предоставили припасы, но получила их Германия... Что бы ни случилось с пограничными освобожденными странами, Россия никогда не получит их обратно, защиту и помощь они найдут в Германии»3.
1 Fischer F. Op. cit., p. 507.
2 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 398.
3 Mehnert G. Evangelische Kirchenpolitik 1917-1919. Dusseldorf, 1959. S.64.
73
Украина, Польша, Литва, Курляндия, Ливония и Эстония виделись германским руководством частью Миттельойропы, руководимой Германией. «Германия как главенствующая сила в Восточно-Центральной Европе рассматривала отделение от России этих стран, а также Финляндии и позднее Грузии как средство отбросить Россию назад и распространить германскую сферу влияния на Восток»1. Но немцы не остановились на этом. Россию следовало раздробить еще более. Кайзер выступил с планом еще более масштабным: после Польши, балтийских провинций и Кавказа следовало поделить Россию на четыре независимых государства: Украина, Юго-Восточная Лига (территория между Украиной и Каспийским морем), Центральная Россия и Сибирь2.
С неослабевающим давлением добивалась Германия в Брест-Литовске максимальных территориальных приращений — возможно, эта жадность ее и погубила. Для охраны завоеванных территорий требовалось не менее миллиона солдат, тех самых солдат, которые могли решить судьбу Германии на Западе. Наступление Людендорфа в 1918 г. могло быть более внушительным. Но Германия не желала ограничивать себя на Востоке — это и стало критическим обстоятельством.
В Германии рейхстаг обсуждал Брест-Литовский мир 22 марта 1918 г. Многие полагали, что военные проявили боязливость — они предпочли бы получить для Германии гарантированный хинтерланд до побережья Тихого океана. Но ни правые, ни центр, ни левые не голосовали против договора (исключение составили немногочисленные «независимые социалисты»).
Экономические условия Брест-Литовского мира не предполагали (как того желали немцы) простого восстановления торгового договора 1904 г., но фактически даже выходили за пределы этого соглашения, едва ли сделавшего Германию экономическим опекуном России.
Однако Германия захлебнулась от своих приобретений: чтобы контролировать несказанную добычу, она, повторяем, вынуждена была держать на Востоке десятки дивизий, которые более всего необходимы были ей на Западном фронте.
1 Fischer F. Op. dr., p. 509.
2 Wheeler-Bennett J. Brest-Litowsk, the Forgotten Peace. Londin, 1963, p. 326.
74
РЕАКЦИЯ ЗАПАДНЫХ СОЮЗНИКОВ

Россия пала, но ее старые друзья на Западе еще стояли. И был, по крайней мере, один позитивный элемент в унизительном для России договоре: западные союзники увидели в Брест-Литовске свою возможную горькую судьбу, и они удвоили усилия. (Именно в это время прежний министр иностранных дел Британии Эдуард Грей написал о «приводящем его в депрессию явлении... Находясь на покое и посреди природы, трудно ненавидеть кого-либо; но и при этом я не вижу, как быть в мире с людьми, правящими Германией»1.)
Если англичане и французы отреагировали на ратификацию мирного договора однозначно, то американцы попытались еще побороться. После подписания мира американский посол 16 марта 1918 г. выступил с заявлением. Если Россия будет ревностно выполнять условия Брест-Литовского мира, «у нее похитят огромные части ее богатой территории, а сама она в конечном счете станет германской провинцией». Но «я не покину Россию до тех пор, пока меня не принудят это сделать. Мое правительство и американский народ слишком серьезно заинтересованы в благополучии русского народа, чтобы оставить эту страну и ее народ на милость Германии. Америка искренне заинтересована в России и в свободе русского народа. Мы сделаем все возможное, чтобы обеспечить подлинные интересы русских, сохранить и защитить целостность этой великой страны»2.
Призыв Френсиса сохранить целостность России вызвал ярость немцев. Через 4 дня после его оглашения германский министр иностранных дел Кюльман потребовал от большевистского правительства высылки американского посла из России. Однако правительство Ленина предпочло не реагировать и не довело до американского посольства германскую угрозу. Резонно предположить, что Ленин не исключал возможности того, что при определенных обстоятельствах ему понадобится альтернатива следованию условиям Брестского мира. Нужно было думать о том, что ему придется делать, если немцы все же двинутся на Петроград и Москву. Кюльману было сказано, что в обращении Френсиса не содержится ничего принципиально нового по сравнению с идеями послания президента Вильсона съезду Советов.
Фактически западные союзники отвергли Брест-Литовский договор как навязанный силой. Так от лица Запада заявил французский министр иностранных дел Пишон. Мир при этом
1 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 396.
2 Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1921, p. 306.
75
увидел в рукоплещущих Брестскому миру германских социал-демократах тех, кем они и были, — шовинистов, а отнюдь не ожидаемых Лениным интернационалистов. Подорванными оказались иллюзии тех, кто в солидарности трудящихся видел «скалу», твердое основание мировой истории.
Президент Вильсон, размышляя над Брестским миром, потерял всякую надежду на активизацию внутренней демократической оппозиции в Германии. Америка окончательно пришла к выводу, что силе может противостоять только сила. Началась подлинная американская мобилизация военных усилий. Американский президент выразил уверенность, что русский народ отвергнет договор и вернется в прежнюю коалицию. «Русские представители были искренними и честными. Они не могли согласиться с предположениями о завоевании и доминировании». Никто на Западе так не отзывался о жертвах Брест-Литовска, как президент Соединенных Штатов.
В той критической обстановке многомиллионная людская масса, находившаяся в окопах по обе стороны фронта, как бы выбирала из двух способов выживания. В Петрограде Ленин предлагал немедленный мир, в Вашингтоне Вильсон предлагал новые принципы завершения кровопролития мирным путем. В определенном смысле Запад раскололся: англичане и французы видели мир на основе победы, американцев финальная победа интересовала меньше, чем грядущий новый мир. И никто не мог сказать, чей выбор притягательнее. Скажем, моряки австро-венгерского флота в заливе Каттаро подняли 1 февраля восстание под красным флагом. В то же время их гимном была «Марсельеза», а не «Интернационал», и они, видимо, были ближе к «14 пунктам» Вильсона, чем к радикальным идеям Ленина. Восстание, к которому присоединились даже моряки германских подводных лодок, было подавлено тремя австрийскими линкорами, пришедшими из австрийского порта Пола. 5 февраля восстали жители городка Роанн на французской Луаре.

ЗАПАД ГОТОВИТСЯ К ХУДШЕМУ

Черчилль стоял за то, чтобы и в 1918 г. воздержаться от грандиозных наступлений. Он верил, что время работает на союзников. 1919-й — вот год броска вперед. 5 марта 1918 г. он записал в меморандуме: «Чтобы атаковать в 1919 г., мы должны создать армию, качественно отличную по своему составу и методам ведения военных действий от любой из действующих по обе стороны фронта». Речь шла об использовании аэропланов, танков, пулеметов и газа. К апрелю 1919 г. следовало выпустить четыре тысячи танков.
76
Два крупнейших политика Британии в XX в. — Ллойд Джордж и Черчилль — с немалым трепетом смотрели в будущее в начале весны 1918 г. Выстоять можно было лишь посредством крайних усилий. В основу войны нужно было положить программу достижения индустриального превосходства над Германией. Во исполнение тринадцатимесячной программы Британия намеревалась произвести к апрелю 1919 г. 4 тыс. танков. Ранее 1919 г. два самых гибких ума Запада не мыслили себе ничего хорошего. На лучшее можно было надеяться лишь в случае экстренной мобилизации американцев. Глобальную значимость получили взгляды человека, который еще семь лет назад был известен только академическому миру Соединенных Штатов, — на мировую арену выходил президент Вудро Вильсон.
В первой половине февраля 1918 г. первые американские пушки стреляли по германским позициям, и первое подразделение американцев вошло в траншеи немцев. Итак, спустя сорок два месяца после начала войны Америка стала физически воюющей державой и первый американец получил французский «Военный крест». Его имя было Дуглас Макар-тур. Западные газеты восторженно писали о том, что вскоре небо потемнеет от туч американских самолетов. Першинг этого вынести не смог и публично напомнил, что в небе Франции нет ни одного американского самолета.
11 февраля 1918 г. Вильсон перед объединенным заседанием конгресса разобрал ответные германские и австро-венгерские предложения об условиях начала мирных переговоров. Вильсон видел в германо-австрийских предложениях сны наяву той аристократии, которая уже теряла в Европе позиции. Прежде всего, президента не устраивала «узость», келейность предлагаемых центральными державами переговоров. Он не хотел повторения Венского конгресса. Не мир монархов, а мировое переустройство интересовало Вильсона. К прошлому нет возврата, провозглашал президент. «Мы боремся за создание нового международного порядка, основанного на широких и универсальных принципах права и справедливости, а не за жалкий мир кусочков и заплат»1. Президент не желал превращать окончание войны в простое перераспределение сил и территорий между европейскими соперниками. Фактически он хотел выбить из рук Европы ключи к мировой истории.
Пока еще подспудно, но дальше — больше, стала формироваться европейская оппозиция его дипломатии. На востоке Советская Россия встала на путь социального переустройства
1 Baker R. Woodrow Wilson, Life and Utters. V. VII. N.Y., 1939, p. 206.
77
общества. И союз даже с самым либеральным капитализмом был немыслим в то время для ЦК РКП(б). На Западе союзники в Лондоне и Париже не хотели такой победы над Германией, которая означала бы их общую сдачу на милость «данайцам, дары приносящим» — американцам. Пока еще Вудро Вильсон утешался приветственными резолюциями социалистических и лейбористских партий Антанты, одобрявших его «широкий» подход к проблемам войны и мира. Но глухое молчание на Даунинг-стрит и в Матиньоне позволяло догадываться, о чем думают подлинные лидеры Англии и Франции.
10 февраля 1918 г. Советское правительство заявило об аннулировании всех долгов царского правительства. Многомиллиардные займы французов, англичан и американцев были ликвидированы одним росчерком пера. Какой будет их реакция? В американском посольстве начиная с февраля 1918 г. ежедневно начинают собираться представители США, Британии, Франции, Италии и Японии. Главное обстоятельство стало заключаться в том, что немцы приближались к Петрограду. Встал вопрос о целесообразности пребывания в городе, грозящем попасть в оккупацию. В конце февраля Френсис уведомил своих коллег, что не намеревается покидать Россию, но в свете реальной германской угрозы он переедет в Вологду — на 350 миль восточнее Петрограда. Если же немцы продолжат свое движение и Вологда окажется под прицелом, тогда американское посольство переместится в Вятку — еще на 600 миль восточнее. Дальнейшая точка — Пермь, затем Иркутск, Чита и, если понадобится, Владивосток, на рейде которого стоит американский броненосец «Бруклин».
Мнения союзников раскололись. По мере того как ситуация в России все больше склонялась к Гражданской войне, Бьюкенен начал выступать за обрыв дипломатических связей. Это мнение было поддержано европейскими союзниками Британии. Начался исход представителей европейских стран из России. Англичане, французы, итальянцы, бельгийцы, сербы, португальцы и греки двинулись из России через Финляндию на запад. Лишь англичане сумели пройти сквозь Гельсингфорс курсом на Швецию; остальные посольства были остановлены Красной гвардией, и им пришлось вернуться назад. В глубину русской территории вместе с американцами отправились лишь японцы и китайцы. В конечном счете французы, итальянцы, сербы и бельгийцы прибыли в Вологду. Здесь персонал посольств размещался вначале в вагонах, а затем в губернском городе были найдены дома для дипломатов.
23 февраля 1918 г. американский посол Френсис писал своему сыну о целях своего пребывания в России:«Я намере-
78
ваюсь оставаться в России так долго, насколько это возможно... Сепаратный мир явится тяжелым ударом по союзникам, но если какая-либо часть России откажется признать право большевистского правительства заключать такой мир, я постараюсь установить контакт с нею и помочь восстанию. Если никто не восстанет, я проследую во Владивосток и постараюсь оттуда предотвратить попадание военных боеприпасов в руки немцев, а если в России за это время будет организована сила, способная бороться с Германией, я окажу ей поддержку и буду рекомендовать правительству помочь ей. Я не собираюсь возвращаться в Америку»1.

ЗАПОЛНЕНИЕ ВАКУУМА

Первой иностранной державой, принявшей решение вмешаться в Гражданскую войну в России, была Япония, которая 30 декабря 1917 г. послала свои войска во Владивосток. Следом за японцами выступили англичане. Два батальона английских пехотинцев пришли из экваториального Гонконга в заполярный Мурманск. Еще через шесть недель англичане с помощью французов оккупировали Архангельск. Затем сюда же последовали американцы. Наступила очередь Юга. Английские воинские части, базировавшиеся в греческом порту Салоники и на персидском плацдарме, захватили железные дороги, ведущие в Батуми и Баку. Суда Британии блокировали порты Советской России на Черном и Балтийском морях.
Официальное объяснение действий стран Запада заключалось в следующем: во-первых, нужно восстановить Восточный фронт; во-вторых, союзник, который предал в решающий момент, заключив сепаратный мир, должен понести наказание. В России находятся огромные запасы амуниции, и они не должны попасть к немцам на решающей стадии войны. Нет сомнения, что при этом Япония (она фактически и не прятала своих планов) готова была аннексировать значительную часть русской территории. Американцев страшило быстрое укрепление соперника, Японии, на континенте. Но к разделу России на зоны влияния в начале 1918 г. еще не были готовы даже старые партнеры по Антанте. Стоило нетерпеливым японцам двинуться по Великой Транссибирской магистрали, как в Лондоне ощутили нежелательность оборота, который принимали события. Отдать японцам Сибирь и при этом потерять всю Россию, от чьего сспротивления зависел Запад-
1 Francis F..Russia from American Embassy. N.Y., 1923, p. 236.
79
ный фронт, — этого британский премьер не хотел. Он поручил Локкарту отбыть в Петроград и быть связующим звеном между Лондоном и русской столицей. Посылая Локкарта в Россию, Ллойд Джордж хотел получить в его лице не менее надежное связующее звено с русским руководством, чем был Роббинс для американцев. Чтобы придать миссии Локкарта вес, англичане не особенно скрывали, что недовольны продвижением японцев в Сибири. Японцев специально известили о выезде Локкарта в Петроград для контактов с Лениным и Троцким, чтобы дать им ясно понять, что Британия никогда не согласится с ситуацией, когда Германия будет владеть европейской территорией России, а Япония — азиатской.
Япония попыталась поторговаться с Британией, предлагая совместные мероприятия «где-нибудь во Владивостоке». Стремление Японии разорвать Россию на зоны влияния, «чтобы выделить лучшие элементы населения», вызвало в Лондоне неподдельную тревогу. Японцы были уже на марше, а Великая транссибирская магистраль вела их в необъятные русские просторы. Посол Британии в Японии сэр Конингхем Грин постарался прощупать планы императорского правительства у министра иностранных дел Мотоно. Но японский министр переадресовал вопросы: а каковы планы Британии в отношении России? Лондон поручил послу сказать, что у Британии нет политических целей на Юге России, хотя потребности ведения войны могут привести к образованию автономного грузинского государства. Лондон обещал консультироваться с Токио, если на Даунинг-стрит возникнут новые идеи в отношении России. Взамен Ллойд Джордж просил японцев координировать свои действия на Дальнем Востоке с ним ради осуществления «общих интересов»1.
Британский посол отмечал, что в Лондоне, видимо, еще не осознали, какую силу обрела Япония в то время, когда европейские державы душили друг друга. С Японией уже нельзя обращаться, как с младшим партнером. Если она решит пойти вперед в Сибирь, дружественный голос из Лондона ее не остановит. «У нас нет средств остановить их», — вот строка из донесения посла. Если Британия не желает в грядущие решающие месяцы приобрести дополнительные военные осложнения, пусть она не касается поведения японцев на востоке России. Кое-кто в Лондоне уже начал поговаривать о Сибири как о «японской колонии к концу текущей войны»2. Могла ли
1 Lloyd Gardner С. Op.cit.,p. 164.
2 Woodward D. The British Government and Japanese Intervention in Russia During World War I («Journal of Modern History». December 1964, p. 663-685.).
80
Британия согласиться на захват Японией Сибири? Япония гарантирует уничтожение большевиков на занятых ею территориях — этот аргумент настойчиво отстаивал сэр Джордж Бьюкенен, прибывший в Лондон со свежими впечатлениями от русской революции. Бьюкенен не верил в ценность сохранения связи с большевиками, противостоя в этом отношении своему шефу — Бальфуру1.
Но союз с японцами в России имел и могущественных противников. Бывший вице-король Индии лорд Керзон полагал, что сотрудничество с японцами «в огромной степени увеличит престиж азиатов в их противостоянии европейцам и впоследствии скажется на отношении индусов к англичанам». К тому же Сибирь — слишком большой приз как сам по себе, так и как подступ к прочим районам России.
И все же приверженцы японского плана оккупации Сибири на определенное время возобладали. Пусть японцы продвинутся по Великой Транссибирской магистрали до казачьих земель Предуралья. Трудно переоценить значимость этого решения британского кабинета. Россия становилась для Запада не только не союзником, но и не нейтралом. Она фактически теряла права субъекта мирового права. Отношения Запада и России менялись качественно. Запад не только рвал с Россией, но и шел на оккупацию ее восточной части руками своих японских союзников. Сэр Уильям Уайзмен сообщил о решении британского кабинета полковнику Хаузу, добавив от себя, что, с его точки зрения, в американских интересах направить японскую энергию в безлюдную Сибирь. Решение Британии поддержать Японию вызвало в Вашингтоне шок. Американцы вовсе не желали континентального закрепления их тихоокеанского соперника. Президент Вильсон видел во всем этом откровенный дележ русского наследства. Англичане избрали своей зоной Южную Россию, а японцы — Сибирь. Президент Вильсон прямо сказал государственному секретарю Лансингу, что «в этой схеме нет ничего умного и ничего практичного»2.
В пику всем европейским и азиатским хищникам президент Вильсон решил осуществить дипломатическое наступление, обращаясь к центральному русскому правительству, какой бы ни была его политическая ориентация. Вильсон нашел поддержку некоторых экспертов. Так, советник Лансинга Б. Майлз критически оценил прежнюю практику игнориро-
1 Kettle M. The Allies and the Russian Collapse, 1917—1918. Minneapolis, 1981, p. 218-219.
2 FRUS, Lansing Papers. V. 2, p. 351.
81
вания правительства Ленина. «Все наблюдатели, возвращавшиеся из России, кажутся убежденными в том, что политика непризнания производит негативный эффект; она бросает большевиков в объятия немцев»1.

АГОНИЯ РОССИИ

В руках большевиков, сообщал германский посол Мирбах 30 апреля 1918 г., Москва, священный для России город, резиденция церковных иерархов и символ прежней царской мощи, подверглась сокрушительному уничтожению всякого вкуса и стиля, ее невозможно узнать. Кажется, что город населен одним пролетариатом, на улицах не встретишь хорошо одетых людей, буржуазия сметена с лица земли, как и духовенство. По фантастическим ценам в магазинах продают пыльные осколки прежней роскоши. Главной характеристикой возникающей картины является всеобщее нежелание работать2. Фабрики остановились, и не ведутся работы на полях. Россия, казалось, приготовилась к еще худшей катастрофе. Отчаяние старых правящих классов безгранично. Посол пишет в донесении: «Вопль о возможности организованных условий жизни достигает низших слоев народа, и чувство собственного бессилия заставляет их надеяться на спасение со стороны Германии». В этом месте кайзер Вильгельм написал на полях: «Со стороны Англии и Америки, либо со стороны нас (через посредничество русских генералов)»3.
Москва была очень необычной столицей — помимо евразийского облика, она стала сценой столкновения главных мировых сил. Эти силы сражались между собой, но их главным призом была огромная распростершаяся ниц страна, испытавшая нечеловеческое напряжение и огромное унижение.
На Западе видели, что Германия движется вперед в России, захватывает ее плодородные части, размещает там свои гарнизоны, пользуясь тем, что русская армия фактически исчезла. С каждым днем увеличивалось вероятие того, что, получив все необходимое на Востоке, кайзеровская армия оборотится всею тевтонской силой на Запад, где измождение четвертого года войны уже давало себя знать. В этой обстановке Лондон не мог вручить ключи от своей судьбы кому бы то ни было, и, уж конечно, не японцам. Ожидать, что японская армия,
1 Lloyd Gardner. Op, cit., p. 165.
2 Кайзер написал на полях против этого абзаца: «Всеобщая черта социалистических государств будущего».
3 Seman S. (ed.) Op. cit.. p. 121.
82
перевалив через Урал, восстановит Восточный фронт, было уже немыслимо.
Ллойд Джордж решил взять дело в свои руки и действовать с позиций здравого смысла. Прерывая многословные обсуждения, премьер как бы постулировал новую основу своей русской политики: «С моей точки зрения, Россия является ценным союзником против Германии»1. Роберт Сесил предупредил, что установление формальных отношений с большевиками может иметь серьезный социальный резонанс во Франции и Италии. Необязательно, ответил премьер-министр. Для него спасти линию фронта в Северной Франции было значительно важнее всех жарких речей французских и итальянских социалистов.
Локкарт получил новые полномочия для связи с петроградским правительством. Его задачей стало убедить большевиков, что Запад не собирается вмешиваться во внутренние русские дела. Формальное дипломатическое признание не следует из-за страха отчуждения определенных дипломатических сил в России, сохранивших еще лояльность к западным союзникам. Пока двусторонние отношения будут носить «полуофициальный характер, подобный тому, каким он был у Британии в это время с Финляндией и Украиной. Важно осознать, что у двух держав есть общий интерес — избежать удар общего противника. Если требуется идеологическая подоплека, то Россию и Британию должна объединить одна благозвучная фраза: «Обе страны желают сокрушить милитаризм в Центральной Европе». Сотрудничество не только возможно и желательно, его наличие ставит обе страны перед смертельной угрозой. Является необходимой предпосылкой избежания угрозы национальному существованию для обеих стран. Все остальное второстепенно в свете возможной грядущей катастрофы и на Востоке и на Западе.
Британское правительство как бы разворачивает паруса. Министр иностранных дел Британии Бальфур сообщил Троцкому, что правительство Его Величества готово предоставить большевикам помощь в борьбе с немцами, но оно желает знать, что Советское правительство делает само в целях самообороны, кроме красноречивой пропаганды? Англичане, находясь в критических обстоятельствах, использовали и японский фактор. Лондону будет нелегко остановить японцев, настроенных на решительные действия, он «полагает, что национальные интересы японцев требуют предотвратить германское
1 Lloyd Gardner. Op., cit., p. 166.
83
проникновение на берега Тихого океана. Мы пока не можем считать их мнение ошибочным»1. Локкарт развернул бурную активность, наводняя Лондон телеграммами, главный смысл которых был в том, что наступление японцев — это шаг, направленный на предотвращение движения немцев к Тихому океану. В России все воспримут карт-бланш, даваемый Западом японцам, как способ ликвидировать большевистское правительство и подвергнуть разделу русскую территорию.
Роббинс полагал, что Соединенные Штаты должны воспользоваться развернувшимися на III Всероссийском съезде Советов дебатами по поводу мира с Германией и предложить американскую помощь в случае, если мир будет отвергнут. Роббинс четко фиксировал отсутствие единства среди руководящих большевиков. 5 марта 1918 г. Троцкий призвал к себе Роббинса и задал восхитивший американца вопрос: «Хотите ли вы предотвратить ратификацию Брестского договора?» Если России будет гарантировано получение экономической и военной помощи, договор будет отвергнут, а Восточный фронт будет восстановлен хотя бы по Уральскому хребту. Роббинс пожелал письменно зафиксировать такую постановку вопроса. Троцкий оказался не готов идти так далеко. Но он все же составил список вопросов, которые можно было воспринять как пробный камень в отношении возможных действий Соединенных Штатов в случае русско-германского кризиса. Главными были следующие вопросы: какой будет позиция Америки, если Япония, тайно или явно сговорившись с Германией, захватит Владивосток?
Американское правительство в конечном счете стало оказывать сдерживающее воздействие на Японию. Процитируем американского политолога: «Не требует большого воображения увидеть, что, в случае овладения Германией контролем над экономической жизнью России в Европе, а возможно и в Западной Сибири, в то время как Япония овладеет контролем над остальной Сибирью, результатом будет возникновение угрозы всем демократически управляемым нациям мира. Сомкнув руки над распростертой в прострации Россией, две великие милитаристские державы овладеют контролем над ресурсами и судьбой около семисот миллионов людей. Конечно, союз Германии и Японии с Россией, управляемой реакционной монархией, будет еще более огромным и опасным; но если даже Россия не станет более управляемой реакционными монархистами и сохранит либеральное правительство, в ее экономической жизни на Западе будет доминировать Герма-
1 Кеппап G. Soviet-American Relations. V. 1. Russia Leaves the War. Princeton, 1956, p. 510—511.
84
ния, а на востоке — Япония... Возникнут две великие лиги наций, лига демократических стран против более сильной лиги более агрессивных милитаристских наций»1. Что могли бы сделать американцы для предотвращения захвата японцами русского Дальнего Востока?
Ллойд Джордж не любил профессионалов и больше доверял свежему впечатлению любителей. Он ненавидел громоздкую бюрократию и хотел вести дела через личных доверенных. Локкарт, уже получивший известность как специалист по России, стал занимать такую позицию личного посланца премьера. Главной идеей Ллойд Джорджа было сыграть на страхе русского перед атакующей Германией, найти точки соприкосновения двух стран, чья судьба прямо или косвенно зависела от Берлина. Тактика британского лидера, казалось, начала оправдываться. Первые контакты обнадежили Локкарта. Троцкий согласился приостановить большевистскую агитацию в Британии в обмен на прекращение английской помощи контрреволюционным антибольшевистским силам. Локкарт писал своему высокому патрону, что прихода немецких частей больше всего ждут в России как раз оппозиционные по отношению к большевикам силы. Они способны содействовать этому приходу. И для них характерен страшный (с точки зрения Британии) фатализм: если гибнет Россия, пропади пропадом весь мир. Лондон не должен ставить на изможденных войной офицеров. Многолетние усилия Британии закрепиться в России должны дать результат сейчас или никогда. Было бы неразумно бросить дело, в которое вложено столько усилий, не капитализировать многолетнюю скрупулезную работу: «Я не могу скрыть ощущения того, что, если мы упустим эту возможность, мы отдадим Германии приз, который компенсирует все ее потери на Западе»2. Британия должна сохранять хладнокровие, нельзя сделать результатом войны союз Германии и России.
В Форин-офисе идеи Локкарта получили поддержку. Во-первых, здесь были еще сильны старые русофилы. Во-вторых, сказался негативный опыт общения с сепаратистами, раскалывающими Россию. Чиновник Форин-офиса Р. Грехэм, размышляя над письмом Локкарта, сделал такое заключение о самом большом сепаратистском движении: «Украинская Рада, безусловно, не та лошадка, на которую нужно ставить»3. В посланиях Локкарта Лондон увидел страну, экономика которой рухнула, политическая система которой находилась в пере-
1 J. Spargo. Russia as an American Problem. № 4, 1921, p. 233.
2 Lloyd Gardner С. Safe for Democracy. N.Y., 1984, p. 168.
3 Ibidem.
85
ходном бессилии. Британский историк пишет, что в донесениях Локкарта этого периода содержалось «не что иное, как схема британского охвата всей русской экономики — гигантское расширение зоны влияния британского империализма, в то время как лежащая в прострации Россия могла быть низведена — или поднята — до статуса британской колонии»1. Наконец-то появилось настоящее дело. Чиновники Министерства иностранных дел разрабатывали механизм скупки ведущих русских банков. Была ли это преждевременная активность, должны были показать следующие события. Не все зависело от кабинетных клерков, хотя теперь, под влиянием целенаправленного патронажа премьер-министра, они работали не покладая рук.
Теперь сэр Уильям Уайзмен обсуждал в Вашингтоне с полковником Хаузом не периферийные проблемы Дальнего Востока, а перспективы снятия психологических и прочих преград на пути установления контактов с новым русским правительством2. Хауз пошел по этому пути значительно дальше, он твердо указал, что Вильсон считает время приспевшим для официального признания большевистского режима. При жесткой решимости военной машины Гинденбурга это оказало бы позитивное воздействие на «либеральные круги в Германии и Австрии» и ликвидировало бы представления о том, что Запад в России поддерживает лишь реакционеров.

СУДЬБА УКРАИНЫ

Германское наступление на Украине продолжалось. Германские дивизии продвинулись восточнее и севернее Киева и Харькова — вплоть до крупного железнодорожного узла, которым в то время уже являлся Белгород, и до железнодорожной линии, связывавшей Москву с Воронежем и Ростовом3. Взятие Ростова означало обрыв связей Центральной России с Кавказом. Германские войска вошли в Крым и тем самым предотвратили попытку Рады ввести полуостров под свою юрисдикцию. Россия оказалась отрезанной от Черного моря, равно как и от Кавказа. Украинские националисты требовали от Германии создания Украины, включающей в себя Херсон, Крым и многое другое. Москва ограничивалась лишь протестами в отношении оккупации этих мест — она видела в этой оккупации открытое нарушение Брест-Литовского мира. Но теперь
1 Ibid., p. 169.
2 Fowler W. British American Relations, 1917—1918: The Role of Sir William Wiseman. Princeton, 1969, p. 170—171.
3 Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 395.
86
границы дружественной Германии Украины, управляемой номинально Радой, определялись в Берлине. Здесь пришли к выводу, что в это государство-сателлит входят девять областей: Волынь, Подолия, Херсон, Таврида (за исключением Крыма), Киев, Полтава, Чернигов, Екатеринослав и Харьков. Гинденбург и Людендорф придавали особое значение укреплению германских позиций в Таганроге, Ростове-на Дону и Кубани как плацдармах для захвата Кавказа.
Австро-Венгрия колебалась, помогать ли Германии в оккупации Украины, — она не хотела антагонизировать поляков. Только после того, как Рада официально уступила (будущей прогерманской) Польше город Хелм, Вена выслала на Украину относительно небольшие воинские части. Главной целью австрийцев была Одесса.
Уже через две недели после подписания Брест-Литовского мира прусский военный министр фон Штейн писал Кюльману, что крепкие связи с Германией должны быть использованы для предотвращения создания таможенного союза между Украиной и Центральной Россией. Следует «отрезать Украину от Центра, привязать к Германии ту часть старой России, которая экономически более значительна и важна в деле снабжения Германии сырьевыми материалами». За Украиной при германской помощи должны быть закреплены следующие территории: «не только значительная часть черноземного пояса, но и важные железорудные залежи Кривого Рога, угольные месторождения Донецкого бассейна и табачные плантации Кубани»'. Генерал Тренер должен был довести эти требования до «малюток в министерских детских колясках», как генерал называл министров Рады2. Но немцев ждали немалые разочарования. Социалисты под руководством Петлюры выставили костюмированную армию в составе нескольких тысяч солдат, которая не представляла собой значительной боевой силы. Хаос нарастал. Обещанные националистами продовольственные припасы не попадали вовремя в германские
вагоны.
Посланный для расследования ситуации на месте британский офицер Колин Росс докладывал в Форин-офис, что так называемое украинское правительство не что иное, как клуб политических авантюристов, занятых прибыльным бизнесом и держащихся на германских штыках. Рада поставила перед собой задачу не менее не более как «мирное проникновение германских сил» в управление страны. Конкретно это заключалось в прибытии фельдмаршала фон Эйхгорна для управле-
1 Fischer F. Op. cit., p. 539.
2 Groener W. Op. cit. S. 399.
87
ния киевской армейской группой и генерала Тренера для организации упорядоченного железнодорожного сообщения с рейхом. Прибыл и «посол» Мумм фон Шварценштейн, имевший опыт экономических сделок с Востоком. Был создан специальный «экономический отдел», координировавший германское проникновение в экономику региона.
Под прикрытием военного щита в восемнадцать дивизий (более трех тысяч человек вместе с австрийцами) Германия начала экономическую эксплуатацию Южной России. Банк Макса Варбурга в Гамбурге подготовил план полного привязывания украинского рынка к германскому. Гельферих писал в конце февраля 1918 г., что Южная Россия будет для Германии более важным рынком, чем Северная Россия, которая «оказалась экономически ослабленной из-за потери производящего зерно региона и в будущем станет относительно маловажной по сравнению с Украиной как потребитель германских товаров»1. Согласно Гельфериху и его единомышленникам, следовало изолировать Украину от северной части страны посредством контроля над ее жизненными дорогами. Украинские железные дороги предназначалось инкорпорировать в центральноевропейскую сеть дорог, поставить под контроль германских производителей угля и стали. Объектом особого вожделения немцев стал Кривой Рог с его месторождениями железной руды. С Радой были согласованы планы эксплуатации этих природных богатств.
С подписанием 25 апреля германо-украинского договора, по которому сбор урожая на Украине должен был проводиться под надзором германской комиссии, Рада потеряла свое значение для Германии. 28 апреля она была окружена германскими войсками и сдалась на милость преобладающей стороны. На следующий день, снова под германским наблюдением, произошло провозглашение избранного немцами прежнего царского генерала Скоропадского гетманом Украины. Гетман в течение двух дней согласовывал список своих министров с немцами. Все предприятия, владельцами которых были прежде представители Антанты, становились германской собственностью. Началась работа по переводу южных железнодорожных путей на немецкую колею и включение их в систему Миттельойропы. В конце апреля Тренер нашел подходящую фигуру в лице генерала Скоропадского, бывшего офицера царской гвардии, — он должен был обеспечить обязательную трудовую повинность украинских крестьян на полях. Украинский хлеб должен был спасти Германию, намеревавшуюся после России сокрушить Запад. Как пишет германский источник
1 Fischer F. Op. cit., p. 537.
88
Ф. Фишер, «Германия сделала целью своей политики то, что прежде было требованием лишь отдельных индивидуумов: оторвать Украину от Великороссии и от любой другой третьей страны, с тем чтобы привязать ее экономическую систему к Германии»1. Пропаганда националистов на украинское село концентрировалась на том, что теперь Украина прямо и непосредственно связана с Европой. Это пропаганда немедленно потеряла притягательность, как только украинские крестьяне осознали, что германские представители Европы рассматривают их как источник продовольственного снабжения Миттельойропы.
Кайзер Вильгельм поставил задачу создания украинской армии под германским командованием. Солидные землевладельцы типа Скоропадского должны были помочь в этом деле более эффективно, чем потерявшая престиж Рада. Кайзер наметил пути полной интеграции Украины в германскую зону влияния.
И все же, повторяем, почти миллион германских солдат должен был оставаться на Востоке, в России, — немцев губила их собственная жадность. В решающие дни мартовского наступления 1918 г. германские дивизии, исполнявшие полицейские функции на Украине, возможно, решили бы кампанию на Западе.

АМЕРИКАНЦЫ В НОВОЙ РОССИИ

Среди американцев, находившихся в России, обозначились две задачи. Роббинс убеждал, что Троцкий серьезен, что он отдал Мурманскому Совету приказ оборонять город от немцев и принимать любую помощь от западных союзников. Вторую линию олицетворял посол Френсис. С его точки зрения, Троцкий пытался играть на противоречиях союзников и ставил перед собой цель при помощи Америки заблокировать японские инициативы на Дальнем Востоке. Но обе линии, если можно так сказать, сближала одна фраза из обращения Троцкого к американцам: «Ни мое правительство, ни русский народ не будут возражать против контроля со стороны американцев над всеми грузами, направляемыми из Владивостока в Центральную Россию, и против фактического американского контроля над работой Сибирской железной дороги»2.
Это был почти исторический шанс. Америке фактически позволяли контролировать главную транспортную артерию
1 Fischer F. Op. cit., p. 538.
2 FRUS, 1918, Russia. V. 1, p. 394—395.
89
России, оставшийся у нее единственный путь выхода из блокады. О том, что в Вашингтоне осознали обозначившуюся уникальную возможность, говорит по крайней мере то, с каким тщанием готовил президент Вильсон послание Всероссийскому съезду Советов. На фоне звучавших последние месяцы проклятий Запада в адрес изменившего союзника, после всех предостережений невиданным социальным экспериментаторам документ, созданный Вильсоном в середине марта 1918 г., буквально проникнут сочувствием к попавшему в беду государству. В нем выражалась «искренняя симпатия народов Соединенных Штатов к русскому народу в момент, когда германская мощь направлена на то, чтобы прервать и обратить вспять борьбу за свободу и заменить желаниями Германии цели народов России».
Появлялось убеждение, что Америка, осознавая уязвимость России, преградит путь любому вмешательству в русские дела. «Я заверяю через этот съезд народ России, что использую любую возможность обеспечить России снова полный суверенитет и независимость в ее собственных делах, полное восстановление ее великой роли в жизни Европы и современного мира... Сердце народов Соединенных Штатов бьется вместе с сердцем народа России в его стремлении навечно освободиться от автократического правительства и стать хозяином своей собственной жизни»1. По мнению полковника Хауза, это был «один из наиболее тщательно и умно написанных» документов президента2.
Возможно, Ленин ждал большего — конкретного предложения о военной помощи против немцев. Советское правительство готово было при определенных условиях стать военным союзником США. Фактом является, что В.И. Ленин 5 марта 1918 г. запросил американское руководство, готово ли оно оказать помощь Советской России в случае возобновления войны с Германией, а также в случае, если Япония, сама или по договоренности с Германией, попытается захватить Владивосток и Военно-Сибирскую железную дорогу. При этом В.И. Ленин оговаривал: «Все эти вопросы обусловлены само собой разумеющимся предложением, что внутренняя и внешняя политика советского правительства будет, как и раньше, направляться в соответствии с принципами интернационального социализма и что советское правительство сохранит свою полную независимость ото всех несоциалистических правительств»3.
1 FRUS, 1918, Russia. V. 1, р. 395-396.
2 Архив полковника Хауза. Т. 3. М., 1944, с. 12.
3 Документы внешней политики СССР. Т. 1. М., 1959, с. 209.
90
Ленин запросил у американского правительства содействия в расширении сети железных дорог и водных путей — как часть процесса взаимного улучшения отношений, развития экономического сотрудничества и сближения. Контакт с президентом Вильсоном Ленин постарался наладить через посредничество руководителя службы американского Красного Креста — Р. Роббинса. На Вильсона послание Ленина произвело сильное впечатление. Госсекретарю Лансингу Вильсон охарактеризовал это впечатление так: «Предложения затрагивают чувствительные струны более сильным образом, чем я ожидал от автора. Различия наши лишь в конкретных деталях»1. Наступил короткий период, когда даже скептики поверили в возможность сближения двух стран.
5 марта 1918 г. американское правительство уведомило Японию, что не может одобрить ведения ею военных действий в России. Выступая как единственный друг покинутой богом страны, президент Вильсон изъявлял симпатию к этой стране и ее революции, «несмотря на все несчастья и превратности фортуны, которые в текущее время обрушились на нее»2. Но время надежд длилось недолго. Роббинс позже высказывал мнение, что Ленину нужно было продлить время работы съезда Советов. В ночь голосования о ратификации Брестского мира Ленин сделал драматическую паузу, чтобы узнать, не пришли ли известия о возможной помощи из внешнего мира. Сдерживая Японию, Вильсон все же не сделал конкретных предложений о помощи собственно России. И Роббинс всегда утверждал, что «была упущена возможность неизмеримых исторических пропорций».
Трудно судить об утерянных возможностях. Ленин, даже если он ждал от Вильсона предложения о помощи, все же строил свою политику на изоляции от эксплуататорских классов капиталистического Запада (ради радикализации рабочих масс центральных и западных стран), а Вильсон, разумеется, не испытывал к российскому социальному эксперименту личных симпатий. Не закрывая глаза на очевидную противоположность взглядов, отметим все же факт, что в дни обсуждения Брестского мира вся международная ситуация была в своего рода «подвешенном состоянии», мир был флюидным, большие повороты были возможны. В условиях, когда немцы наступали с запада, японцы готовились к аннексии Сибири, англичане и французы направлялись на север и юг растерзанной страны, любое правительство, в том числе и правительство Ленина, оценило бы дружественную помощь, откуда бы она
1 FRUS, 1918, Russia. V. 2, р. 359.
2 Там же, р. 67—68.
91
ни пришла. Возможно, Америка и Россия упустили свой первый шанс в текущем столетии. Как пишет американский историк Л. Гарднер: «В любом случае, если бы последовало предложение помощи, Ленин не смог бы его утаить. И если даже прибытие американского предложения ничего не изменило бы в этот вечер — или в следующее десятилетие, — изменились бы советские отношения с Западом»1. Обе стороны, и Россия и Запад, проявили своего рода фатализм, который дорого обошелся им обоим.
Как у русских, так и западных наблюдателей складывалось впечатление, что торжествующая Германия готова на все. То было время, когда германский офицер среди бела дня застрелил двух русских солдат в петроградском «Гранд-отеле» за то, что те «были грубы с ним». В русские города прибывают германские представители. Они становятся еще одним щитом, заслоняющим Россию от Запада.
В Вологде посол Френсис обустроился и вел обычную посольскую работу с 4 марта 1918 г., принимая местных чиновников и стремясь оценить складывающуюся в России ситуацию. Советское правительство послало для связей с посольством своего представителя Вознесенского, чьей задачей было определить политическую линию союзников. В совершенно смятенном мире того времени атмосфера была полна самого разного сорта слухами. Важнейшие из сведений, передаваемых из Вологды американцами: Мурманский Совет благожелательно относится к союзникам, а Архангельский, напротив, резко отрицательно. Американский посол именно в эти дни теряет веру в возможности США влиять на большевистское правительство России. Френсис начал докладывать, что большевистское правительство, переехавшее из Петрограда в Москву, все более входит в зону влияния Германии. Впервые глава американских дипломатов в России встает на сторону силовых решений. Он посылает в Вашингтон рекомендацию: базируясь в Харбине, совместно с японцами и китайцами захватить Транссибирскую магистраль, а в случае дальнейшего продвижения немцев создать линию обороны за Уральским хребтом. В этом случае здесь понадобится создать «временное правительство» России, которое возьмет на себя задачу отражения германского вторжения.
Но полковник Хауз отверг эти схемы. Их презумпцией был союз с Японией. Продвижение японских контингентов в глубину Сибири сделает Америку младшим партнером в сомнительном предприятии. В то же время жажда контроля над
1 Lloyd Gardner С. Safe for Democracy. N.Y., 1984, p. 175.
92
необитаемыми просторами Сибири подвергнет риску дискредитации репутацию Вильсона. Разменять лидерскую позицию таким недостойным образом было бы просто глупостью. Хауз писал Вильсону: «Вся структура, которую Вы так осмотрительно создавали, может быть разрушена в течение одной ночи. И наше положение будет не лучше, чем у немцев»1.
А англичане? Локкарт пытался сохранять надежду до последнего: оккупация огромных русских просторов требует многочисленных гарнизонов, Германия подавится своей жадностью, немцы будут вынуждены «содержать на Востоке не меньше, а больше войск». Пассивное сопротивление хорошо знакомо русским. О нем знает Европа по наполеоновской эпопее в России. Это сопротивление свяжет немцев. В данном случае так же, как Локкарт, думал Троцкий, который накануне вероятного военного поражения и оккупации вынашивал идею организации в уральском и волжском регионах массового движения сопротивления.

УНИЖЕНИЕ РОССИИ

Тяжела была доля России, с каждым днем ее историческое пространство уменьшалось. Это был, возможно, самый тяжелый период в русской истории. В Брест-Литовске Россия лишилась Польши, балтийских провинций, Финляндии. 28 января 1918 г. Украинская Рада объявила о своей независимости. В апреле и мае декларации независимости последовали от Грузии, Азербайджана и Армении. Все эти территории так или иначе находились под опекой Германии. Канцлер Гертлинг утверждал, что Германия реализует на Востоке принцип самоопределения наций, что Германия «установила хорошие отношения с этими народами (живущими на западе и юге России. — А.У. ) и с остальной Россией», настаивая на оборонительном характере германских операций в России, которые якобы следуют за «призывами о помощи», звучащими на Украине, в Ливонии и Эстонии, что якобы делало германское военное вмешательство «морально неизбежным».
В последующие месяцы 1918 г. под вопрос было поставлено само историческое бытие России. На месте величайшей державы мира лежало лоскутное одеяло государств, краев и автономий, теряющих связи между собой. Центральная власть распространялась, по существу, лишь на две столицы. Уже треть европейской части страны оккупировали немцы — При-
1 Lloyd Gardner С. Safe for Democracy. N.Y., 1984, p. 172.
93
балтику, Белоруссию, Украину. На Волге правил комитет Учредительного собрания, в Средней Азии — панисламский союз, на Северном Кавказе — атаман Каледин, в Сибири — региональные правительства. Великая страна пала ниц. Падение не могло быть более грубым, унизительным, мучительным. Великий внутренний раздор принес и величайшее насилие. Сто семьдесят миллионов жителей России вступили в полосу гражданской войны, включающей в себя все зверства, до которых способен пасть человек.
Россия уже не смотрела на Европу. Та сама пришла к ней серыми дивизиями кайзера, дымными крейсерами Антанты. Запад самостоятельно решал проблему своего противоборства с Германией, а Россия превращалась в объект этого противоборства. Впервые со времен Золотой Орды Россия перестала участвовать в международных делах. Страна погрузилась во мрак. Да, были беды и прежде. Поляки владели Москвой, и Наполеон владел древней столицей. Но впервые со Смутного времени внешнее поражение наложилось на неукротимый внутренний хаос, и впервые за пятьсот лет у русского государства не было союзников. Окружающие страны вожделенно смотрели на русское наследство.
А социалисты смотрели на происходящее в другой плоскости. В марте 1918 г. В.И. Ленин назвал государство, главой правительства которого он являлся, лишь передовым отрядом мирового революционного пролетариата, существующим сепаратно «лишь ограниченный, возможно очень короткий период... Нашим спасением от возникших трудностей является революция во всей Европе». Однако случилось так, что западные коммунистические партии стали не авангардом, а арьергардом мирового коммунизма. Теоретически большевики не беспокоились о границах государства как «временного наследия прошлого». Член французской военной миссии Антонелли разъяснял Западу, что для большевиков «не важно, например, отдана Литва Германии или нет. Что действительно важно, так это будет ли литовский пролетариат участвовать в борьбе против литовского капитализма»1. Ленин твердо стоял на этой точке зрения — как сказал он в письме американским рабочим от 20 августа 1918 г., «тот не социалист, кто не пожертвует своим отечеством ради триумфа социальной революции».
Прозападные по своей учености, большевики оказались самыми большими изоляционистами, обусловив связи с Центральной и Западной Европой немыслимым — победой там
1 Antonelli A.. Bolshevik Russia. N.Y., 1920. p. 178.
94
братской социал-демократии. Поскольку политические миражи рано или поздно рассеиваются, фантом мирового восстания стал уходить за горизонт, а на первый план неизбежно вышла главная функция каждого организма — забота о самосохранении. Постепенно порыв разжигателей мировой революции отодвигается на второй план конкретными задачами выживания. Вперед с неизбежностью жизненного потока стала выходить та российская «самобытность», о которой не мечтали даже славянофилы. Россия действительно обернулась на Запад, словами А. Блока, «своею азиатской рожей». Западная модель развития была отвергнута установлением небывалой формы правления, связи с Западом надолго были «опорочены» публикацией секретных договоров, отказом платить заграничные долги, созданием революционного Третьего Интернационала.
Психологически это был отрыв от петровской парадигмы. Можно согласиться с Т. фон Лауэ, что «большевистская революция... представляла собой, по крайней мере частично, прорыв в глубинных амбициях русского эго. Не согласные с простым отрывом от старой зависимости, большевики сразу же универсализировали свой успех, объявив себя авангардом социалистической мировой революции. Настаивая на прогрессе, осуществленном с созданием советских политических институтов, они пока еще. признавали отсталость России. Но со временем осторожность была отброшена и утверждение своего превосходства становилось все более настойчивым, пока при Сталине Советский Союз не был провозглашен высшей моделью общества»1. Петровская прозападная ориентация царского образца уступила место жесткому антизападному курсу. Старое противоречие послепетровского периода русской истории между внешней политикой (прозападной прежде) и внутренней (периодически менее дружественной Западу) практически исчезло.
Мнение о свободе рук у большевиков едва ли справедливо. Уже на самой ранней стадии они ощутили, что при всем желании расстаться с царистским прошлым Россия живет в исторических обстоятельствах, складывавшихся столетиями, что вокруг революционного Петрограда не политический вакуум, а подверженная колоссальной инерции совокупность обстоятельств. Европоцентризм не мог уйти как чуждый дым на русском пепелище. Система образования, содержимое библиотек — да и само российское мировосприятие не позволяло сделать разрыв животворным и мгновенным. Да и следовало
1 См.: Lederer I. (ed.) Russian Foreign. Policy. New Haven, 1962, p. 81—82
95
ли их так целеустремленно обрывать? Не помощь братьям по классу, а собственное выживание объективно стало главным пунктом повестки дня Советской России уже в 1918 г. Ленину и его соратникам пришлось столкнуться прежде всего с проблемой национального выживания, имевшей лишь косвенное отношение к марксистской догме.
Исторический опыт России, ее многовековая направленность развития не могли быть изменены никаким декретом. Стало ясно, что никакая нация, даже в революционной фазе своего развития, не может осуществить полный обрыв связей с прошлым, проигнорировать мудрость всех государственных деятелей прошлого. Главная задача оставалась прежней: выйти из круга отсталости, войти в круг мировых лидеров. Хотя цели новых вождей России были универсальными, они сразу же оказались в положении, когда обстоятельства продиктовали им необходимость безотлагательных действий в национальных рамках. Даже с точки зрения мировой революции следовало сохранить плацдарм этой революции. И уже в Брест-Литовске им приходилось решать задачи не только интернациональные, но и сугубо национальные.
Советское правительство, имея на руках не так много карт, пыталось использовать по-своему бывших западных союзников. Троцкий начал довольно тонкую игру относительно возможности посылки на прежний русский Восточный фронт войск антигерманской коалиции. Он был даже не против приглашения сюда японцев, но такой поворот дел следовало обставить должным дипломатическим образом. В качестве обязательного условия Запад должен будет в какой-то форме признать московское правительство. Лишь тогда можно будет приступить к составлению военно-мобилизационного расписания — когда, где и сколько воинских частей японцев можно будет разместить в Европе, перевозя их через Урал. Москва при этом явно пыталась использовать страх Запада перед грядущими ударами Людендорфа.

Глава вторая
ШАНС ЛЮДЕНДОРФА

БЕРЛИН

Кошмар войны на два фронта для Берлина окончился и появился шанс выиграть войну. Оставив на Востоке сорок второстепенных пехотных и три кавалерийские дивизии, немцы повернулись к Западу. На Восточном фронте они собрали
96
обильную «жатву» в виде огромного числа артиллерийских орудий, снарядов, пулеметов, патронов. Еще более усовершенствованная за годы войны германская система железных дорог позволяла концентрировать войска на избранном направлении. Теперь Людендорф собрал 192 дивизии против 178 дивизий западных союзников1. «Весной 1918 г. солдатам кайзера было обещано, что грядущие наступления достойно завершат список их военных триумфов»2. Через неделю после ратификации Советской Россией Брестского мира немцы пошли на решительный приступ Запада, чтобы успеть до боевого крещения американской армии.
Время решало все. Это понимали и в западных столицах. Для западных союзников самое суровое время наступило в марте 1918 г. 76-летний французский премьер-министр Клемансо, возможно, более других понимал, что решается судьба войны, судьба Франции. И британский премьер Ллойд Джордж впервые говорит не о наступательных операциях, а о стратегической обороне: дождаться американцев, полностью военизировать экономику, мобилизовать общество и ждать, когда ослабнут силы у этого титана — Германии. Из-за нехватки боевой силы англичане и французы сократили численность своих дивизий с двенадцати до девяти батальонов. Но у западных союзников превосходство в основных видах техники — 4500 самолетов против 3670 германских; 18 500 пушек против 14 000 у Германии; 800 танков против 10 германских танков.
Германские людские ресурсы были на пределе. Генералы ждали призыв 1900 г., но на него можно было рассчитывать только осенью. Немцы представляли себе угрозу прибытия американцев. Их проблемой было пройти между нехваткой ресурсов всех видов и пришествием Нового Света. Выбор места удара был тоже невелик: войска стояли примерно там же, где они остановились осенью 1914 г. Позже французы пытались пробиться через Артуа и в Шампани в 1915 г. и снова через Шампань в 1917 г. Англичане направляли свои попытки прорыва на Сомме в 1916 г. и через Фландрию в 1917 г. На счету у немцев был лишь Верден в 1916 г. Наступал момент, когда следовало бросать в бой все силы, благо у немцев они освободились на Восточном фронте. В частности, перевод германских сил с Востока на Запад обеспечил удвоение германской полевой артиллерии.
Выбор направления удара на Западе состоялся в Монсе 11 ноября 1917 г. Главную идею высказал полковник фон дер
1 Herwig H. The First World War. N.Y., 1997, p. 400-401.
2 Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 392.
97
Шуленбург, начальник штаба группы армий кронпринца: если нанести удар по англичанам, то поражение их армий не будет еще означать поражения их страны. Следует ударить по французам — тогда им не помогут ни высаживающиеся американцы, ни британский союзник. Эту идею поддержал полковник Ветцель, начальник оперативного отдела генерального штаба. Местом удара должен быть Верден, победа здесь сокрушит мораль французов и лишит ее малейших шансов.
Людендорф был нехарактерно осторожен. Германских ресурсов хватит лишь на одно крупномасштабное наступление. Обязательны три условия. Первое. Наступление должно начаться как можно раньше, «прежде чем Америка сможет бросить свои силы на весы борьбы». Не позже конца февраля или самого начала марта. Второе. Удар следует нанести по англичанам. Третье. Местом нанесения удара должна быть Фландрия, где-то в районе Сен-Кантена1.
Именно из этих мест было совершено стратегическое отступление к «линии Гинденбурга» годом ранее. Здесь много оставленных окопов, а река Сомма сама зовет выйти к морю, сбросить туда англичан. Названная «Операцией Михель», эта операция была окончательно утверждена Людендорфом 21 января 1918 г,. Людендорф лично инспектировал армии, которым предназначалось осуществить «Михель». Гинденбург начертал: «Атака должна начаться 21 марта. Прорыв первой линии противника в 9 часов 40 минут утра»2. Необходимо было пробить оборону и идти вперед, не размышляя о флангах. Постоянной артиллерийской поддержки ожидать не следовало. В движении вперед ориентироваться на самого быстрого, а не на самого медленного3.

ЛЮДЕНДОРФ

Вожди Германии начали готовить удар на Западном фронте сразу же после огромных по значению событий в Петрограде. В Германии царило настроение нежданного «чуда». На Запад с огромной скоростью мчались поезда, перевозившие солдат и технику Восточного фронта. Ожидание чуда было разлито в воздухе. Составы с Украины везли германскому населению долгожданное продовольствие. Глаза немцев горели, теперь
1 Edmonds J. Military Operations, France and Belgium, 1918. V. I. London, 1935, p. 139.
2 Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 394.
3 Edmonds J. Military Operations, France and Belgium, 1918. V. I. London, 1935, p. 156.
98
они действительно верили, что Gott mit uns. Никогда с сентября 1914 г. ожидание не таило столько восторга. Фортуна повернулась к стойкой Германии, и дело ее великого командования не упустить случай. Да никто и не сомневался, что величавый Гинденбург и быстрый Людендорф упустят птицу удачи.
Сам Наполеон одобрил бы планирование Людендорфа. Тот не тратил ни дня в подготовке страшного удара по западным союзникам. Там, где цепкие британцы и отчаянные французы не преуспели в четырехлетнем штурме, там, без сомнения, пробьется великая германская армия, успешно сдерживавшая натиск всего мира долгие годы войны. Даже на штабных картах атаки поражали своей молниеносностью и неукротимой силой. Людендорф был неподражаем. Фланги менялись местами, авангард бросался то на одного противника, то на другого. Так Наполеон вел себя под Ваграмом, при Аустерлице, Маренго.
У германского генералитета было то же чутье. Людендорф интуитивно чувствовал слабые места противника, и, когда наступила роковая дата — 21 марта, он без промаха ударил в месте соединения англичан и французов. Нет, теперь его никто не остановит. Он дожмет упрямых англичан до Ла-Манша. Почти так и случилось, когда 11 апреля 1918 г. генерал Хейг отдал неподражаемый приказ «прижаться спиной к стене» и стоять до последнего. Людендорф играл во всемогущество: если нужно, он месяцами поддерживал статичную оборону. Если же он решал иначе, то рождалась великая свобода маневра. Один из помощников Людендорфа — лейтенант-артиллерист Герберт Сульцбах — записал в дневнике: «Переход от статичной обороны к мобильному ведению боевых действий требует невероятной точности в расчетах и великой предусмотрительности. Но все это невероятно волнующее занятие». В истории еще не было таких масс перемещаемых войск. Пораженный немецкий офицер Альберт Загевиц пишет родственникам: «Мой бог, откуда пришли все эти люди? Это словно великое перемещение народов».
Только с началом этого наступления западные союзники реально посерьезнели. Общий страх погасил препирательства. 26 марта 1918 г. французский премьер Клемансо, президент Пуанкаре, британский военный министр Милнер и командующий британским экспедиционным корпусом фельдмаршал Хейг собрались в муниципалитете маленького французского городка Дулан. Из окон хорошо видны были колонны войск в хаки, отступающие, марширующие на запад. Это если
99
смотреть на запад. А при взгляде на восток были видны танки, идущие навстречу войскам Людендорфа.
Роскошь сомнений была уже недопустима, и уже до обеда все присутствующие стороны подписали документ, согласно которому генералу Фердинанду Фошу было поручено «координировать действия союзных армий на Западном фронте». Но для делегирования Фошу всех необходимых полномочий потребовалось еще несколько страшных дней. 9 апреля 1918 г. армии Людендорфа обрушились на Фландрию, и пятью днями позже Фош был официально назначен «главнокомандующим союзных армий во Франции».
Клемансо уединился с Фошем в Дулане для ленча вдвоем, намеренно не приглашая англичан. Клемансо: «Ну вот вы и получили то, чего желали». Фош: «Вы сделали мне прекрасный подарок, вы дали мне проигранное сражение и поручили выиграть его»1. Фош, как и весь французский генералитет, в начале великой войны был приверженцем атакующей школы, школы крайнего напряжения, a outrance . Но четыре года войны столкнули приверженцев атаки с колючей проволокой и пулеметом. Теперь он был осторожен и авантюризм считал дорогой в катастрофу.
Это была счастливая для западных союзников находка. Характер Фоша излучал уверенность, он всегда был в добром расположении духа. Он обладал талантом убеждать собеседников, он не терялся, находясь в «оке тайфуна». В своем синем мундире и коричневых сапогах, Фош сидел, пыхтя сигарой, в офисе в Бове или Шато-Бонбон, периодически бросая взгляды на огромную карту, висящую на стене. Он заговаривал любого посетителя, энергично жестикулируя руками. Еще со времен своего преподавания в Военной академии он привык размышлять вслух, и это производило впечатление2. В распоряжении Фоша никогда не было больше двадцати подчиненных, и многие из них посылались на многочисленные фронты. Эта сравнительно небольшая команда владела высшей 'властью над огромными массами людей.
Главным предметом ежедневных обсуждений были цифры. Пять весенних наступательных операций германской армии стоили ей потери 963 тыс. человек. Французская армия теряла 112 тыс. человек в месяц; британская — 70 тыс. человек в месяц. В Англии начали брать в армию мужчин старше пятидесяти лет. Англичане с грустью отмечали опустошение мужского резервуара страны. Британский генерал с печалью
1 Dallas G. At the Heart of the Tiger: Clemenceau and His World, 1841 — 1929. London: Macmillan, 1993. p. 524-527.
2 Major-General F. Maurice. The Last Four Months. London, 1919, p. 58.
100
отмечает низкие физические качества новобранцев: «Британская армия уменьшается быстрее, чем прибывают американские части... В результате ослабевают общие силы коалиции. Эти последствия особенно тревожны: они могут означать поражение в войне»1.
На карте Людендорфа, где в центре была Сомма, не было прямых линий, рычащая масса неудержимого германского войска смещалась то влево, то вправо, постоянно удивляя и ставя противника в тупик. Непосредственные действия авангарда он видел такими: пехота овладевала инициативой; группы хорошо натренированных солдат несли с собой только легкие пулеметы; они проникали в глубину обороны противника, обходили гнезда обороны, неудержимо продвигались вперед. В этом их движении не было нужды даже в классической артиллерийской подготовке. «Штурмовые отряды» — вот ключ к успеху.
Пять раз отряды умелых и отчаянных немцев между мартом и июлем 1918 г. делали то, что четыре года не удавалось западным союзникам — пробивали линию обороны противника и выходили на оперативный простор. Ужас последующего неизменно охватывал французов и англичан, но небо было милостиво. Людендорф отличался от Наполеона и от Гитлера в данном случае тем, что у первого в прорыв вводилась конница Мюрата, а во втором — танки Гудериана. Дивизии кайзера были пехотными, их наступление после прорыва не могло быть стремительным. «Сколько раз, — пишет английский свидетель Сидни Роджерсон, — мы благодарили небо за бескрайность полей! Нашим благословением было то, что у немцев не было кавалерии». В марте, мае, июне и июле штурмовые отряды германской армии шли вперед, но пространство было против них.
Они уставали, теряли цель, обращались к грабежу лежащих перед ними деревень — и неизбежно замедляли бег. Интуиция Людендорфа продиктовала ему правильный диагноз: «Отсутствие определенного ограничителя». Он же определяет и неизбежное: «Катастрофически падающая дисциплина». В лагерях мирного времени ученики Мольтке и Шлиффена полагались в подобной ситуации на «бич» неукротимого прусского офицерства. Но к весне 1918 г. лейтенанты и капитаны 1914 г., о которых Людендорф в мемуарах говорит как об «источнике моральной силы»2, в огромной своей массе уже нашли свое последнее успокоение.
1 HarbordJ. Leaves from a War Diary. N.Y., 1925, p. 37-38.
2 General Ludendorf. My War Memories 1914-1918. London. V. II. 1919, p. 611.
101
Германскому командованию удалось дезориентировать западных союзников, имитируя удар на южном участке Западного фронта. Как мы знаем, подлинный удар готовился севернее — против англичан, в том месте, где они соприкасаются с французским участком фронта. Следовало сокрушить британский фронт на реке Сомме, расправиться с английским экспедиционным корпусом, сокрушить французский фронт на реке Эн и совершить бросок к Парижу. Главной жертвой была избрана самая слабая — пятая армия Хейга, более других пострадавшая во время наступления при Пашендейле и еще не восстановившая свои силы. Напомним, что экспедиционный корпус англичан во Франции насчитывал в 1918 г. 615 тыс. человек, и больше Хейгу не давали («чтобы не увеличивать потери»). В Англии в качестве резервов было всего 100 тыс. человек1. При этом китайцы и прочие призванные рабочие еще не завершили создание линии глубоких окопов для ожидающих своей судьбы англичан.
Март 1918 г. на Западе начался активизацией войны в воздухе. Австрийские самолеты бомбили прекрасные итальянские города, а новые немецкие бомбардировщики «Гигант» обрушили смертоносный груз на Лондон, Париж и Неаполь. В воздухе работала не только бомбардировочная авиация. Радиоволны несли активный пропагандистский заряд. Немецкое коротковолновое радио передало отчет о допросе пленных американцев. «Это крепкие молодые люди без особого желания сражаться. Они полагают, что все происходящее инициировано нью-йоркскими финансистами. Они ненавидят англичан, но испытывают по отношению к ним своего рода уважение. С французами они в хороших отношениях. У них нет ни малейшего представления о том, как должны проводиться военные операции, кажутся недалекими и фаталистически настроенными по сравнению с привыкшими к боевым действиям французами. Они были рады избежать дальнейших боев»2.
Сообщения с Востока радовали германский слух. 11 марта германские войска оккупировали Одессу. Даже Наполеон, пишет английский историк М. Гилберт, не владел контролем от Балтийского до Черного моря. В Николаеве немцы захватили российский линейный корабль и нетронутые, готовые к любому строительству доки. Гогенцоллернам предоставилась лестная миссия поисков правителей новых владений. Кайзер
1 Edmonds J. Military Operations, France and Belgium. V.I. 1918, London, 1935, p. 51.
2 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 403.
102
решил не делать Латвию германским герцогством, а превратить Курляндию, некогда принадлежавшую тевтонскому ордену, в германский протекторат. Но все приятности в конечном счете зависели от умения Людендорфа быстро и эффективно перебросить войска с Восточного фронта и нанести решающий удар на Западном фронте до того, как Америка в военном смысле станет своего рода заменой России. Контуры своей судьбы Запад увидел в начале марта, когда германская штаб-квартира сочла момент подходящим.
Все прежние наступательные операции в условиях траншейной войны вели западные союзники — Сомма, Пашендейль, Камбре — и не имели решающего успеха. Могут ли добиться его немцы? Это великое неизвестное царило на ощетинившемся фронте. 8 марта 1918 г. германская артиллерия начала массированную пристрелку к позициям противника. Между Ипром и Сен-Кантеном встала завеса мощного артиллерийского огня — немцы начали с горчичного газа и фосгена. Но не это было главным в планах Людендорфа. Свое подлинное наступление немцы начали позже.
Ранним утром в день весеннего равноденствия — 21 марта 1918 г. — фронт заревел шестью тысячами тяжелых орудий — артподготовка немцев длилась жестокие пять часов. Британский генерал Хьюберт Гоуг (фаворит Хейга и тоже кавалерийский генерал; только заступничество Хейга сохранило Гоуга во главе армии, когда Ллойд Джордж пытался отправить его в отставку) «проснулся в своей комнате в Несле от звука канонады — такого устойчивого и ровного, что придавало ему характер всесокрушающей и буйной силы»1. Западных союзников ожидали два миллиона снарядов с газовой начинкой. В небе 326 германских истребителей встретили 261 самолет союзников.
Людендорф бросил в решающее наступление 76 первоклассных германских дивизий против 28 британских на фронте в 70 километров. Густой туман смешался с хлорином, фосгеном и слезоточивым газом. Дозы были смертельные. Слезоточивый газ должен был заставить англичан снять маски противогазов. Газы перемежались со снарядами между 4.40 и 9.40 утра. Затем немецкие штурмовые войска бросились в специально созданные ниши и, преодолев ничейную полосу, появились в британских окопах.
На пути немецкой пехоты лежали сокрушенные артиллерийским огнем остатки деревень и отдельные острова сопротивления Пятой армии Хейга, имевшей некомплект личного
1 Gilbert M. The First World War. N.Y.. 1994, p. 406.
103
состава до 50% — 6 тыс. солдат в дивизиях вместо положенных 12 тыс. Склонные к теоретизированию англичане уже пришли к выводу, что человек способен вынести три часа артиллерийского огня — не более. Затем люди деревенеют, становятся пассивными и безразличными ко всему. В течение часового броска вперед германская пехота завладела всей зоной британской обороны. Следующей ее задачей было преодоление «красной» линии обороны, ее немцы захватили после полудня.
Черчилль был на фронте и видел, как Людендорф в течение нескольких дней сделал то, что англичане и французы не могли сделать в течение нескольких лет, — значительно продвинуться вперед, беря десятки тысяч военнопленных и огромные военные склады. Уже в первый же день немцы прошли семь километров, захватив в плен 20 тыс. англичан. Англичане потеряли семь тысяч человек убитыми, потерпевшие первое столь очевидное поражение в окопной войне пытались контратаковать — вперед на верную смерть пошел 21 танк, уничтоженные почти мгновенно. То была несомненная германская победа — хотя число погибших с германской стороны было еще большим — 19 тыс. человек. С небес упали 30 союзных самолетов. 23 марта три особых крупповских орудия начали обстрел Парижа с расстояния чуть более ста километров гигантскими снарядами, летевшими к цели примерно четыре минуты. Двадцать снарядов убили 256 парижан. Легковозбудимый кайзер после всего этого возвратился в Берлин со словами: «Битва выиграна, англичане полностью разбиты»1.
Худшими для западных союзников были третий, четвертый и пятый дни германского наступления (24—26 марта). Пришедшие на помощь 5 французских дивизий были смяты и отброшены. Возникло вероятие рассоединения британских и французских войск. 24 марта Черчилль вместе с Ллойд Джорджем и новым начальником имперского штаба сэром Генри Уилсоном ужинали в прежнем парижском особняке Грея. «За все время войны я не видел большего беспокойства на лицах, чем в тот вечер». Все островные резервы следовало бросить на континент, британские запасы предоставлялись в качестве компенсации потерянного. Наконец-то Запад избрал единого военного распорядителя — генералиссимуса Фоша.
Ллойд Джордж в этот день попросил своего посла в Вашингтоне лорда Ридинга объяснить президенту Вильсону, что при нынешнем состоянии дел с резервами «мы не можем поддерживать наши дивизии живой силой... и не сможем поддер-
1Ibid., р. 407.
104
жать наших союзников, когда очередь дойдет до них... Вы должны призвать президента отбросить все вопросы интерпретации прежних соглашений и послать пехотные части настолько быстро, насколько это возможно. Ситуация, без сомнения, критическая и, если Америка замешкается, то она может опоздать»1.
Посол Ридинг, без промедления принятый Вильсоном, просил передать американские войска во Франции в состав французских и британских соединений, не откладывая участия в боях до формирования боеспособных частей под собственным командованием. «Президент секунду молчал. Затем он ответил, что, согласно конституции, у него есть полномочия принимать необходимые решения и он полон решимости отдать нужные приказы. Вопрос был исчерпан»2. В эти несколько минут, возможно, решилась мировая история.
Германские войска 24 марта перешли Сомму, вбивая клин между французским и британским секторами. Они захватили Бапом и Нуайон, взяв 45 тыс. военнопленных. Витавшая в воздухе нервозность выводила из себя даже сдержанных англичан. Произошел спор между Хейгом, остро нуждавшимся в помощи, и Петэном, боявшимся за свои позиции в Шампани. 24 марта Петэн лично предупредил Хейга, что у него, возможно, не будет шансов помочь союзнику. Хейг спросил, означает ли это разделение двух армий, и Петэн молча кивнул3.
Хладнокровные британцы готовились к худшему, в Лондоне обсуждали возможность отхода к Ла-Маншу. Надежда в эти часы заключалась в предположении, что «резервы у бошей не бездонные». Да и судьба ведь строптива. Выражая невысказанную надежду, один британский генерал, чья дивизия превратилась в батальон, едва живой, неожиданно сказал: «Мы победили», — имея в виду даже не мужество своих солдат, а трудности немцев с подкреплениями и новую черту боев — наступающие немцы, в случае контратак против них, стали сдаваться. Несомненный и хороший признак. Готовая победить армия в плен не идет.
Благословением для союзников была достигнутая сплоченность, которая позволила Фошу осуществить общую координацию. Произошло это так. В Дулансе, около Амьена, прямо напротив приближающихся немцев 26 марта состоялось одно из важнейших совещаний войны. Председательст-
1 Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. 5. М., 1935, с. 263.
2 Marquesss of Reading. Rufus Isaacs, First Marquess of Reading. V. 2. London, p. 117.
3 Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 403.
105
вовал президент Франции Пуанкаре, за столом сидели премьер Клемансо, британский военный министр лорд Милнер и все ведущие военачальники. Начало было далеко не многообещающим. Хейг рассказал о неудачах 5-й армии. Довольно бестактно Петэн сравнил англичан с итальянцами у Капоретто. Атмосфера накалилась, нервное напряжение стало сказываться, эмоции били через край.
Союзническое единство спас генерал Фош, сумевший перевести всеобщее внимание к конкретным вопросам. По его предложению одна французская армия перемещалась от Сен-Мийеля к Амьену, где Фош приказал «защищать каждый сантиметр территории». Собеседники разошлись по углам, чтобы продолжить дебаты внутри национальных делегаций. В конечном счете ради общего спасения было решено, что Хейг подчинится Фошу и единое командование централизует общие усилия. (Фош стал генералиссимусом — командующим всеми союзными войсками на Западном фронте.) Любое эгоистическое самоутверждение в критической ситуации было нетерпимо — решалась судьба войны.
Немцы 27 марта были всего в восемнадцати километрах от Амьена, взяв в плен 90 тыс. человек и 1300 орудий. Союзники возвращали в бой даже раненых. И все же немецкая военная машина казалась неукротимой. К. пятому апреля они продвинулись на фронте в семьдесят километров почти до Амьена. До Парижа оставалось шестьдесят километров. В авангарде наступающих армий стояли войска, снятые с Восточного фронта. Расширение клина между французами и англичанами грозило крахом всего фронта. Приказ Фоша звучал как заклинание: «Не отступить ни на метр!»
Кайзер с его всегдашней поразительной бестактностью распустил школьников на «каникулы победы» и вручил Гинденбургу Великий крест с золотыми лучами, в последний предшествующий раз врученный Блюхеру за Ватерлоо. Но немцы, как и в 1914 г., погнались за открывшимися возможностями, а не следовали принципу «одного кулака, одного удара». Сказались и привходящие обстоятельства. Германская армия после четырех лет блокады впервые увидела склады продовольствия и вина1. И это тоже повлияло на их прежнюю смертельную решимость нанести как можно более быстрый и жестокий удар. Немцам так и не удалось коснуться нервного узла оборонительной линии союзников, их поразительная энергия постепенно начала показывать признаки утомления. 4 апреля Людендорф вопреки всей своей воле признал: «Преодолеть
1 Herwig H. The First World War. N.Y., 1997, p. 410.
106
сопротивление противника вне наших возможностей». Немецкие потери в ходе текущего наступления уже составили четверть миллиона — примерно столько, сколько у англичан и французов, вместе взятых. Девяносто процентов ударных немецких дивизий были истощены, и часть из них деморализована1. Если союзники теряли просто представителей всех армейских профессий, то немцы теряли невосполнимую элиту.
Меняя стратегию на ходу, Людендорф отказался от амбициозного «Михеля» в пользу более осуществимой операции «Георг», направленной на вытеснение британцев из Фландрии. Цель — выйти к Ла-Маншу. Туман снова помог атакующей стороне, когда 9 апреля артиллерия Брухмюллера нанесла свой традиционно страшный удар2. После четырехчасовой артподготовки Людендорф бросил вперед 14 немецких дивизий на фронте шириной в пятнадцать километров. Именно тогда — 11 апреля — генерал Хейг издал свой знаменитый приказ по британским войскам, ощутившим всю мощь германского напора. «У нас нет другого пути, кроме как сражаться. Каждую позицию нужно защищать до последнего человека: иного выхода нет. Прислонившись спиной к стене и веря в справедливость нашего дела, каждый из нас должен сражаться до конца»3.
25 апреля немцы взяли высоту Кеммель, 29 апреля — высоту Шерпенберг, но это был уже предел. Вот запись официальной германской истории за этот же день: «Наступление не дошло до критически важных высот Кассель и Мон-де-Кат, только обладание которыми заставило бы англичан эвакуироваться из выступа Ипр и позиций на Изере. Крупное стратегическое продвижение оказалось невозможным, и порты пролива недостижимыми. Второе великое наступление не дало желаемых результатов»4. 21 апреля в бою погиб лучший ас Германии фон Рихтгофен, одержавший до этого восемьдесят воздушных побед.
В марте—апреле 1918 г. немцы в своих страшных наступательных порывах потеряли до полумиллиона солдат. Таких потерь Германия позволить себе безнаказанно уже не могла. Поворачиваясь с севера снова на юг, Людендорф обратился к французам. Он спешил, и ничто, кроме Парижа, уже не казалось ему достойной целью. С полученного в марте плацдарма он начал бить страшным германским молотом по укреплени-
1 HerwigH. The First World War. N.Y., 1997, p. 408.
2 Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 405.
3 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 414.
4 Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 406.
107
ям, ведущим к французской столице. Подвезенная из глубины Германии «большая Берта» начала обстреливать Париж, сея панику.
Но ощущение германского всемогущества уже не реяло в воздухе, оно постепенно начало увядать. Как пишет лорд Биркенхед: «После двухнедельной битвы фронт все еще стоял, и последний порыв Людендорфа увял. Амьен был спасен; равно как и Париж; спасены были порты Ла-Манша, спасена была Франция, спасена была Англия»1. В порты Франции начали прибывать по 120 тыс. американских солдат ежемесячно. И хотя немцы, напрягаясь из последних сил, перевели еще 8 дивизий с востока на запад, общее соотношение сил стало необратимо меняться в пользу западных союзников. Вот впечатления британской медсестры, внезапно увидевшей колонну солдат: «Необычная раскованность, вид смелой энергии заставляли смотреть на них с интересом. Они выглядели выше обычных людей; их высокие, статные фигуры являли собой заметный контраст с обычными солдатами... Ритм, такое достоинство, такое безмятежное выражение самоуважения. Это были американцы»2.

ЗАПАД ПОСЛЕ БРЕСТА

2 апреля 1918 г. генерал Першинг передал американские войска малыми частями в состав французских и британских соединений. Обескураживала недостаточная скорость подготовки американских войск и, прежде всего, осознание факта, что Германия тоже понимает, что это ее последний шанс, и готова предпринять крайние усилия. Как писал Черчилль Ллойд Джорджу, «немцы пойдут в этой борьбе до конца, они будут биться за конечное решение все лето, и их ресурсы в настоящее время больше наших»3.
Ощущая смертельную опасность, которая нависла над Францией в марте — апреле 1918 г., генерал Лавернь, сменивший на посту главы французской миссии Нисселя, начал в осторожной форме давать наркомвоену Троцкому благожелательные «советы». Как вспоминает Троцкий, «по его словам, французское правительство считается теперь с фактом заключения Брестского мира и хочет лишь оказать нам вполне бескорыстную поддержку при строительстве армии. Он предла-
1 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 410.
2 Brittain V. Testament of Friendship, The Story of Winifred Holtby. London, 1940. p. 329.
3 Churchill W. The World Crisis. V. V. London, 1931, p. 241.
108
гал предоставить в мое распоряжение офицеров многочисленной французской миссии, возвращавшейся из Румынии. Два из них, полковник и капитан, поселились напротив здания военного комиссариата, чтобы быть всегда у меня под рукой»1.
Англичанин Локкарт в мартовские дни 1918 г. видел свою миссию в создании впечатления о наличии жизни у павшего русского гиганта — ведь одно его шевеление могло заставить немцев насторожиться, лишить ощущения свободы на Востоке. Он пишет в Лондон задиристые телеграммы: «Вы не можете ожидать от большевиков теплых слов в отношении британских капиталистов. Они и без того еще удивительно вежливы с нами»2. Но в Лондоне больше слушали уже не Локкарта, а своего бывшего военного представителя в России генерала Нокса, который советовал перестать заниматься самоутешением и флиртовать с большевиками — такая политика и безнравственна, и ошибочна. Снова в узком кругу, определяющем британскую политику, обозначились два подхода, противостоящие друг другу. Если для Локкарта начало процесса создания Красной армии было знаком надежды, то для Нокса обещание Троцкого сформировать в кратчайший срок полумиллионную армию было знаком беды. Эту новую армию он видел стоящей только на противоположной стороне. И мнение Нокса возобладало в Лондоне.
На протяжении бурных месяцев 1918 г. Бьюкенен, все более перемещаясь на позиции безоговорочного противодействия русскому коммунизму и поддержки вооруженной интервенции в России, убеждал правительство, что русский вопрос является самоценным и будет доминирующим фактором международного положения, пока не будет найдено какой-либо формы его решения. Без этого решения не может быть устойчивого мира в Европе, даже если центральные державы и их противники выяснят свои отношения. Опасности существуют и при активной, и при пассивной позиции Запада. С одной стороны, если предоставить Россию ее участи, то в один роковой для Британской империи день Германия может получить в свое распоряжение огромную людскую силу России и ее беспредельные богатства ископаемых. С другой стороны, оказать России помощь и позволить большевикам упрочить свое положение означает предоставить их агентам возможность распространять разрушительные коммунистические доктрины в Европе и Азии.
1 Троцкий Л.Д. Моя жизнь. Берлин, 1930, с. 82.
2 Ullman R. Anglo-Soviet Relations. V. I, p. 132-133.
109
Бьюкенен не одобрял идеи массированной военной экспедиции, так сказать, «завоевания России». Он выступал за укрепление собственно белых добровольческих частей, за посылку небольших отрядов добровольцев, которые следует сформировать, обратившись с призывом к британским и колониальным частям. Прямо-таки «горсть» британских войск, вооруженная танками и аэропланами, без особого труда окажет решающую помощь белому генералу Юденичу в овладении Петроградом. Сравнительно небольшой отряд англичан, по мнению Бьюкенена, мог бы контролировать штаб Деникина и не позволил бы ему обратиться к губительной антикрестьянской политике. Участие в русской Гражданской войне могло обойтись Британии недешево, но дело стоило того. Речь шла о судьбе величайшей страны, о балансе сил в будущем мире. «Если цель этого предприятия будет достигнута, то потраченные средства окажутся помещенными в хорошее дело. Мы могли бы спасти важные британские интересы в России»1.
Черчилль в секретном послании военному кабинету от 7 апреля предлагал уговорить Россию возвратиться в строй воюющих держав, послав видного представителя союзников (скажем, экс-президента США Т. Рузвельта) с предложением помощи в восстановлении Восточного фронта. Предложив сохранить «плоды революции», можно восстановить страшащую немцев войну на два фронта. «Давайте не забывать, что Ленин и Троцкий сражаются с веревками вокруг шеи. Альтернативой пребывания власти для них является лишь могила. Дадим им шанс консолидировать их власть, немного защитим их от мести контрреволюции, и они не отвергнут такую помощь»2..

ЗА ОКЕАНОМ

Роббинс по телеграфу передал в качестве высшего символа надежды предложение Троцкого принять западных военных специалистов для помощи в создании новой русской армии. Роль Нокса (исключавшего сотрудничество с Советами) при Роббинcе исполнял посол Френсис, отказывавшийся верить в немыслимый союз. Он видел в новой русской армии четко и ясно выраженную угрозу социальному строю Запада. Но Френсис был не «абсолютным Ноксом» и не исключал для себя сотрудничества с Советской Россией полностью, пору-
1Buchanan G. Diplomatic Mission in Moscow and other places. V. 2. London. 1923, p. 321.
2 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 412.
110
чая военному атташе начать переговоры с центральным русским правительством. В любом случае, размышлял переехавший в Вологду Френсис, новая русская армия будет единственным для России инструментом самозащиты от немцев. (У посла были и более потаенные мысли: «Моим подлинным и строго тайным намерением является так организовать эту армию, чтобы ее можно было изъять из-под большевистского контроля, использовать ее против немцев и даже против ее создателей»)1.
Радовали ли японские планы Троцкого американцев? Президент Вильсон сказал британскому послу Ридингу, что предложения Троцкого подают поиски русскими новой ориентации в несколько новом свете. Но не следует обольщаться, большевики в поисках собственного спасения могут быстро переменить фронт и тем самым завлечь Запад в западню. Президент не был уверен, что японские генералы будут рады видеть рядом американских коллег. Постепенно терял свой энтузиазм и посол Френсис, он все больше отзывался о Роббинсе (персоне грата для большевиков) с раздражением. Все эти «приглашения к интервенции» — блеф, маневры большевиков направлены лишь на консолидацию их власти, большевики просто раскалывают фронт союзников. Грядущие битвы на Западном фронте и растущее неверие Френсиса в увертюры Советского правительства повлияли на президента. Он начинает задумываться о фрагментаризации России, просит Лансинга изучить возможность создания самоуправляемого «ядра», вокруг которого объединилась бы основная часть Сибири.
Вильсон старался использовать полную ориентированность экономической машины европейского Запада на войну. Совместить помощь, альтруизм и распространение влияния могла лишь экономика Америки. Президент поручил энергичному бизнесмену Г. Гуверу оказать пострадавшим от экономической разрухи районам России материальную помощь. Главная задача: способствовать возникновению «структурно оформленного правительства, независимого от Германии». Побочная задача — не позволить нетерпеливым союзникам воспользоваться возникшим в России политическим и экономическим вакуумом.
Хауз считал, что миссия Г. Гувера позволит Америке вторгнуться в самый центр русских событий; желательно приглашение комиссии большевистским правительством, но если такового не последует, миссия двинется вперед под охраной американских войск. А когда Гувер со своими людьми внед-
1 Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1923, p. 208—299.
111
рится в Россию, президенту не удастся уйти от ответственности и он вынужден будет предоставлять миссии всю запрашиваемую ею военную помощь. То был один из поворотных моментов во взаимоотношениях России и Запада. Теперь Россию «открывали» миру, даже если она того не желала. Если Россия не идет на Запад, то Запад приходит к России. Гувер не был пешкой в этой игре, он понимал, что происходит, и боялся, что «господа Ленин и Троцкий могут воспринять миссию как троянского коня союзников». Американская миссия в России, сопровождаемая американскими войсками, может быть дурным примером. Завтра такие же миссии пришлют англичане и японцы.
Президент-кальвинист не верил в искренность западных восстановителей Восточного фронта и, отличаясь безупречным реализмом, стремился предотвратить доминирование в России как западных (англо-французов), так и восточных (Япония) претендентов на доминирование. Если бы Россия попала под чужеродную опеку, то главный замысел Вильсона — создание Лиги Наций — будет безнадежно искажен. Россия слишком велика. Владея контролем над нею, Германия, Британия или Япония — любой претендент на исключительное положение в мире — становился глобально неуязвимым. Изменение путем создания Лиги Наций всей системы международных отношений ставит задачу предотвращения колонизации крупнейшей континентальной страны. Весной 1918 г. американский президент встал на ту точку зрения, что, даже не признавая ее дипломатически, Россию нужно поддержать, закрыв пока глаза на правящую в ней идеологию. Важно не бросить ее в объятия немцам, важно не допустить в Россию очередного благодетеля-злодея. А после окончания мировой войны с русским вопросом можно будет разобраться спокойнее, учитывая общее ослабление союзников и нужду России в помощи.
К концу апреля 1918 г. послу Френсису стало ясно, что «Советское правительство не выступит против Германии, не имея союзнической поддержки. В то же время Советское правительство согласится не противодействовать интервенции союзников, когда убедится в ее неизбежности. Разумеется, есть вероятие того, что Советское правительство будет вынуждено реагировать на союзническое вмешательство и запросит совета немцев; мы должны пренебречь этим риском... Россия проходит сквозь оргию, от которой она однажды пробудится, но чем дальше будет длиться этот кошмар, тем более прочные позиции получит Германия»1.
1 Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1923, p. 303.
112
После последней поездки в Петроград в мае 1918 г. Френсис пишет о тягостном впечатлении от покинутого города, некогда «великой столицы всей России и самого веселого города Европы». Он посылает в государственный департамент анализ американских усилий: «Пришло время для союзнической интервенции. Я надеялся, что Советское правительство само запросит о помощи, и действовал в соответствующем направлении. Во-первых, я оставался в России в то время, когда другие союзные миссии покинули страну. Во-вторых, развивал деловые отношения с большевиками... В-третьих, выступал против одностороннего японского вмешательства. В-четвертых, предложил союзническую помощь для создания новой русской армии... В-пятых, добился посылки специалистов железнодорожного дела... В-шестых, поощрил торговые контакты между Америкой и русскими купцами. Но все оказалось напрасным. Германский посол Мирбах занял позицию, более близкую Советскому правительству, чем у любого из представителей противоположной коалиции. Теперь едва ли следует ожидать советского приглашения, теперь следует действовать по собственной инициативе».
Мы видим, что в период осени 1917 г, — начала весны 1918 г. линии Антанты и Америки в русском вопросе значительно расходятся между собой. Но поздней весной 1918 г. начинается их сближение. Объединили их два самых актуальных фактора: немецкое давление на Западном фронте и потеря иллюзий в отношении большевиков. Планы европейского Запада в отношении России подтолкнули японцы. Британский посол в Токио сэр Конингхем Грин 15 мая 1918 г. сообщил, что у Японии возникает ощущение шанса, который бывает раз в тысячу лет. Японцы непременно двинутся на русский Дальний Восток, дойдут до Иркутска и закрепятся на новых территориях. Оглядываясь на Вашингтон, можно упустить исторические возможности. Оставалось узнать, как поладят японцы и чехи, столкнувшись на одной колее. Чехи не противились контактам с японцами, пусть союзники лишь признают независимость их страны. У Японии тоже не было возражений. Вопрос о перемещении по самой длинной из русских железных дорог теперь решался в Лондоне и Токио.

DRANG NACH WESTEN UND OSTEN

Между 24 и 29 апреля немцы на Западном фронте предприняли отчаянные усилия сокрушить франко-британскую оборону. Состоялось первое сражение между танковыми ко-
113
лоннами; сконцентрированная на узком участке германская артиллерия нанесла страшные разрушения.
Иллюзий о быстротечности боевых действий не было уже ни у кого: англичане, американцы и французы готовились к боям в 1919 г. Специалист по танкам британский подполковник Фуллер подготовил «План 1919», предусматривавший создание 5 тыс. танков к 1919 г.
На высшем военном совете союзников в Аббевиле 1 мая 1918 г. Клемансо, Ллойд Джордж и Фош стимулировали Першинга ускорить подготовку американской армии. В словах Ллойд Джорджа прозвучали угрожающие ноты: «Если мы проиграем решающую битву войны, то нам флот понадобится для того, чтобы перевезти домой оставшееся от британской и американской армий... Если Франция и Великобритания уступят в войне, их поражение будет почетным, поскольку они сражались до последнего человека — и это в то время, когда Соединенные Штаты выставили солдат не больше, чем маленькая Бельгия»1.
Находясь в тупике на Западе, немцы 7 мая вынудили румын в Бухаресте подписать мир с центральными державами. Болгария получила часть побережья Черного моря — Добруджу, а в качестве компенсации Румынии предложили российскую Бессарабию. Серия последовательных ударов была нанесена в Карелии, на Украине, в Крыму, на Дону, на Кубани, на Кавказе. 5 апреля германские войска заняли Харьков. 13 апреля они вошли в Хельсинки, 24-го в Симферополь, 30-го — в Севастополь. Генералу Тренеру было поручено создание военной администрации на Украине. 12 мая два императора — Вильгельм Второй и Карл Австрийский — подписали соглашение о совместной экономической эксплуатации Украины. Немцы контролировали две наиболее развитые провинции России — Украину и Прибалтику. 27 мая они стимулировали провозглашение грузинской независимости. На Кавказе Турция оккупировала Карc и начала движение в глубину армянских земель. Турецкие части дошли до Каспийского моря.
Решая главную проблему — что делать с Центральной Россией, — немцы действовали по максимуму, стремясь превратить ее целиком в зону германского контроля, базируя максималистские планы на том, что Брестский договор предполагал экономическое сближение Германии и России. Дополнительные соглашения на этот счет вырабатывались под председательством министра иностранных дел Кюльмана2.
1 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 420.
2 Viertel jahreshefte fur Zeitgeschichte. 1955, № 1. S. 67.
114
Лидеры тяжелой промышленности Германии Тиссен, Стиннес, Кирдорф, Геренберг и другие встретились в Штальхофе с директором крупповских заводов Брюком, чтобы «рассмотреть ведение дел с Россией, Украиной, Балканами и так называемыми приграничными государствами». Стратегическая ситуация после окончания войны (которое для фатерланда едва ли будет триумфальным) потребует от Германии потесниться на мировых рынках, и компенсировать свои потери она сможет лишь «овладением континентального рынка» России и оторванных от нее территорий. Необходима минимальная развитость местной промышленности, максимальная потребность в импорте и главенствующие позиции Германии. 16 мая 1918 г. участники совещания предложили две меры перекрытия путей в Россию англичанам и американцам: во-первых, предоставить России кредиты в пределах двух миллиардов германских марок, инвестировать такой капитал, да еще собранный с помощью общенациональных займов, можно было, лишь «гарантировав длительное германское преобладание на Востоке»; во-вторых, поставить под германский контроль транспортные пути России — это предполагало «постоянную военную оккупацию Германией и ее союзниками европейских путей к северу от России». Речь шла о контроле над Мурманском, Рижским заливом, островами Финляндии и подступами к Петрограду.
В ходе майского наступления на Западном фронте генерал Людендорф нашел время запросить посла Мирбаха о внутренней политической ситуации в России. Людендорф считал необходимым приложить все силы, чтобы нейтрализовать антигерманские элементы в русской столице. С прочным восточным тылом он надеялся добиться благоприятного для Германии решения на Западе.
13 мая 1918 г. первый посол кайзеровской Германии в Советской России граф Мирбах суммировал первые российские впечатления: «Реализация наших интересов требует продолжения поддержки большевистского правительства. Если оно падет, то его наследники будут более благосклонны к Антанте. Следует продолжить снабжение большевиков минимумом важнейших товаров, чтобы поддержать их пребывание у власти. Несмотря на все их декреты, с ними в настоящее время можно иметь дело, они сейчас более расположены к экономическому сотрудничеству, и должны быть предприняты меры в направлении будущего экономического проникновения»1.
1 Zeman Z. (ed). Op. cit.,p. 124-125.
115
ГЕРМАНИЯ ОРГАНИЗУЕТ ВОСТОК

15 мая 1918 г. правительство Ленина предложило германскому посольству начать обсуждение обширной программы экономического сотрудничества с Россией. Посол продолжительно беседовал с Лениным, оптимизм которого поразил Мирбаха. Ленин исходил из того, что только большевики имеют в своих руках организованную силу. (Напротив этого сообщения посла кайзер Вильгельм написал под вопросительным знаком: «А японцы, китайцы, англичане?! Против него выступит вся армия казаков!»1) Но Берлин, развивал свою мысль Ленин, поступает неразумно — по мере того как все новые русские территории оккупируются немцами, растет оппозиция против него не только справа, но и слева. Ленин выразил надежду, что сумеет добиться мирного соглашения с Хельсинки и Киевом, на что кайзер (на полях донесения Мирбаха) заметил: «Он не сможет реализовать эти пожелания, как и те, что были выражены в Бресте. У него нет ни правительства, ни персонала исполнительной власти».
18 мая 1918 г. министр иностранных дел Кюльман наставлял посла в Москве: «Расходуйте больше денег, поскольку в наших интересах, чтобы большевики выстояли. Фонды Ризлера в Вашем распоряжении. Если нужно больше средств, телеграфируйте». Германский министр иностранных дел анализировал расстановку сил в России: «Левые эсеры, если оказать на них давление, пойдут вслед за большевиками, эти две партии — единственные, кто поддерживает Брестский мир; кадеты — явно антигерманская партия; монархисты будут стремиться к пересмотру Брестского мира. У нас нет никакого интереса поддерживать монархические идеи, которые могут воссоединить Россию... в наших интересах поддерживать крайне левые партии»2. Мирбах отвечает в начале июня, что, ввиду активного соперничества в России стран Антанты, ему требуется 3 млн. марок в месяц. В Берлине 11 июня 1918 г. был создан фонд в 40 млн. марок.
1 июня экономический советник доктор Брюн предложил генеральному штабу германской армии создать синдикат с целью экономического проникновения в Россию. 4 июня экономическое управление рейха предложило частным компаниям собрать по 50 млн. марок, еще 1,9 млрд. марок предполагалось получить за счет общенационального займа и прямых субсидий правительства. При синдикате были два дочер-
1 Zeman Z. (ed.). Op. cit.. p. 127.
2 Там же. р. 128-129.
116
них отделения — одно для Центральной России, другое для Украины. В Москве создавался «экономический штаб», обязанностью которого являлась координация экономической деятельности Германии в России. Создание синдиката производилось с удивительной для военного времени скоростью. Его директором стал имперский советник баварской короны фон Риппель.
На пике своего всемогущества на Востоке историческая судьба поставила Германию перед дилеммой: довести Россию до положения германского сателлита или постараться приблизить ее на основе хотя бы формального равенства.
Первая возможность представлялась реальной. Брест-Литовск расколол коалицию большевиков с левыми эсерами, расколол саму большевистскую партию, подтолкнул антибольшевистскую оппозицию к консолидации и обращению к Антанте. Теперь уже не только монархисты и либералы, но и меньшевики, правые и левые эсеры готовы были к борьбе с большевистским режимом. Запад использовал последнее обстоятельство, последовала высадка западных вооруженных сил сначала в Мурманске и Архангельске, а затем во Владивостоке и Баку. Локкарт, Садуль и Сиссон стали распределителями антибольшевистской помощи.
6 мая 1918 г. разведка немцев доложила, что с помощью союзников оппозиционные большевикам силы готовят восстание. Новое правительство возглавят Чернов, генерал Кривошеий и Савенко. Новые войска, численностью от 30 до 50 тыс. выступят против немцев в Финляндии и Эстонии. Советник германского посольства в Москве Ризлер пишет 4 июня 1918 г.: «Ситуация быстро приближается к финалу. Голод встает на повестку дня, и его обволакивает террор. Давление, оказываемое большевиками, огромно. Людей тихо убивают сотнями. Все это само по себе не так уж и плохо, но нет уже более сомнений в том, что физические средства, при помощи которых большевики поддерживают свою власть, подходят к концу. Истощаются запасы бензина для автомобилей, и даже латвийские солдаты, сидящие в этих автомобилях, не являются более абсолютно надежными — не говоря уже о крестьянах и рабочих. Большевики находятся в чрезвычайно нервном состоянии, они, возможно, чувствуют приближение своего конца; все крысы первыми бегут с тонущего корабля. Никто не может сказать, как они встретят свой конец, их агония может продолжаться несколько недель. Возможно, они постараются бежать через Нижний Новгород или Екатеринбург. Возможно, они готовы потонуть в собственной крови или, чего нельзя исключить, попросят нас отсюда, чтобы из-
117
бавиться от Брестского мира — «передышки», как они его называют — и вместе с ним компромисс с типичным империализмом, спасая таким образом революционное сознание в момент своей гибели»1.
В глубинах германской дипломатии готовился план внедриться в ряды кадетов. 21 июня лидер кадетов П.Н. Милюков встречается с главой германской разведки на Украине майором Хассе, стремясь выработать приемлемые немцам способы реинтеграции России, помочь генералу Краснову, не исключить для себя ревизии некоторых положений Брест-Литовска. Ризлер пишет, что «идея независимой Украины — фантазия, в то время как жизненная сила объединенного русского духа огромна»2. Милюков соглашался на польский суверенитет, на некоторую автономию Украины, но главная его идея заключалась в следующем: если Германия желает иметь дружественную Россию, она должна помочь ей восстановить свои прежние пределы3. Немцы приняли во внимание взгляды лидера крупнейшей буржуазной партии России. Планы в отношении европейского Востока детально обсуждались в Берлине в конце августа 1918 г. заместившим Кюльмана адмиралом фон Гинце.

ПОСЛЕДНИЕ БИТВЫ НА ЗАПАДЕ

27 мая Людендорф снова ринулся на Париж. Шесть тысяч орудий ранним утром стали двумя миллионами снарядов «расчищать» тридцатикилометровую полосу фронта. Перед ними располагались 16 союзных дивизий. Ударным острием германского наступления являлись 15 дивизий 6-й германской армии. Во втором эшелоне шли еще 25 дивизий. На пути наступления немцев почти сразу же исчезли 4 французские дивизии. Между Суассоном и Реймсом немецкая военная машина разбила еще 4 французские и 4 британские дивизии. Городок Эн был занят немцами после четырех часов наступления, им снова удалось вбить клин между англичанами и французами. Кайзер Вильгельм выехал на позицию «Калифорния» — наблюдательный пункт близ Кроанна, где Наполеон в 1814 г. видел одну из своих последних побед.
29 мая немцы вошли в Суассон. К концу третьего дня наступления они взяли в плен 50 тыс. французских солдат, 650
1 ZemanZ. (ed). Op. cit., p. 130-131.
2 Ibid.em.
3 Stockdale M.K. Paul Miliukov and the Quest for a Liberal Russia, 1880— 1918. Ithaca, 1996, p. 267.
118
орудий, 2 тыс. пулеметов. Велико было напряжение тех, кто справедливо полагал, что, возможно, сейчас решается судьба войны1. Союзники боялись решающей битвы и по возможности медленно вводили в бой свои небесконечные резервы: 3 дивизии 28 мая, 5 — 29 мая, 8 — 30 мая, 4 — 31 мая, 5 — 1 июня, 2 — 2 июня. Германская военная машина молола их безжалостно.
1 июня 1918 г. германская армия подошла на расстояние менее семидесяти километров от Парижа (ближе к французской столице, чем в апреле). Верховный совет западных союзников собрался в Версале, речь зашла об эвакуации Парижа. В городе началась паника. Ситуация за столом союзных переговоров повторилась: французы и англичане наседали на Першинга, пытаясь ускорить процесс вливания американских солдат в ряды французской и английской армий. Союзники просили у Першинга 250 тыс. солдат в июне и столько же в июле, но американский генерал поведал, что в Штатах имеется всего четверть миллиона обученных солдат, только они и прибудут во Францию в июне и июле. Реакция Клемансо: «Это великое разочарование»2.
С фронта в Салониках на помощь Парижу были сняты 20 тыс, солдат. На шестой день наступления германская армия приблизилась к пределу своих сил — сказалась оторванность войск от баз снабжения и общая усталость ударных частей. 3 июня германские войска пересекли Марну, используя шесть гигантских складных лестниц. Ширина каждой лестницы позволяла проползти двум солдатам. Высадившись на западном берегу Марны, немцы немедленно установили пулеметные гнезда. Париж был в пределах немецкой досягаемости. 4 июня 1918 г. премьер-министр Клемансо опроверг слухи об уходе: «Я буду сражаться перед Парижем, я буду сражаться в Париже, я буду сражаться за Парижем»3. Даже природное хладнокровие англичан начало изменять им. Секретарь британского военного кабинета сэр Морис Хэнки записал в тот же день в дневнике: «Мне не нравится происходящее. Немцы сражаются лучше, чем союзники, и я не могу исключить возможности поражения»4.
Союзники не знали о том, что германская военная машина тонула в самоубийственной бойне — еще 100 тыс. ее солдат
1 Pershing J. My Experiences in the World War. V. II. N.Y., p. 201.
2 Clemenceau G. Grandeur and Misery of Victory. London, 1930, p. 416.
3 Ibid. p. 420.
4 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 430.
119
легли на французских полях. Уже 3 июня Людендорф остановил свой теряющий силы авангард. Германия уже не могла жертвовать своими лучшими дивизиями. Их осталось слишком мало.

НА ВОСТОКЕ

3 июня германские войска высадились в Поти, на черноморском побережье Кавказа. В тот же день герцог Вюртембергский согласился на корону Литвы. Но не вся германская аристократия бросилась собирать гербы и регалии. Наследник престола Баварии принц Рупрехт оказывал давление на германского канцлера графа Гертлинга с целью начать переговоры с западными странами в момент, когда фортуна явно перестала благоволить.
Испытывая холод близкого поражения, противоположная сторона — Антанта — также постаралась включить фактор национализма. Используя последние политические возможности, Британия, Франция и Италия объявили о своей поддержке создания независимых польского, чешского и югославского государств.
Но решение всех этих проблем зависело от степени военного могущества рейха. 9 июня 1918 г. Людендорф пишет канцлеру о невозможности снятия войск с восточных плацдармов. Они необходимы ради сохранения феноменальной по площади оккупационной зоны. Оставшиеся на Востоке войска необходимо держать достаточно сильными, «на случай, если обстановка на Востоке ухудшится». Следует укрепить прогерманские силы. «Если Грузия станет нашей выдвинутой вперед базой, появится надежда на умиротворение всей кавказской территории и у нас появится возможность вывоза оттуда сырьевых материалов, в которых мы так сильно нуждаемся». Баку не следует отдавать туркам, нужно воспользоваться ситуацией в Армении и других частях Кавказа. Людендорф полагал, что следует обратиться к северокавказским казакам и вооружить их. «От Советского правительства не следует ждать ничего хорошего, хотя существует оно по нашей милости... Опасная для нас обстановка будет сохраняться до тех пор, пока Советское правительство не признает нас безо всяких оговорок Высшей Державой и не начнет действовать, исходя из страха перед Германией и беспокойства за свое существование. С этим правительством следует обращаться с силой и безжалостно»1. Людендорф стоял за установление контактов с монархическими группами.
1 Zeman Z. (ed.). Op. cit., p. 134.
120
В июне 1918 г. Германия владела беспрецедентным «европейским состоянием» на Востоке. Взгляд на карту исполнял немцев гордости. 12 июня германские войска вошли в Тбилиси. Вильгельм Второй пытался теоретизировать насчет причины германских побед. На банкете для военных вождей страны в честь тридцатилетия своего правления кайзер заявил, что «война представила собой битву двух мировых философий. Либо прусско-германо-тевтонская мировая философия — справедливость, свобода, честь, мораль — возобладает в славе, либо англосаксонская философия заставит всех поклоняться золотому тельцу. В этой борьбе одна из них должна уступить место другой. Мы сражаемся за победу германской философии».
В Москве германская политика стала претерпевать важные изменения, германские дипломаты испытывали сильнейшее разочарование. Посол Мирбах пришел к выводу, что далее поддерживать большевиков нет никакого смысла. Как выразился он в письме министру иностранных дел 25 июня, «мы, безусловно, стоим у постели безнадежно больного человека». Большевизм скоро падет в результате своей дезинтеграции. В час крушения большевиков германские войска должны быть готовы захватить обе столицы и приступить к формированию новой власти. Альтернативой могли бы быть монархисты, но они потеряли ориентацию и заботятся лишь о возвращении своих привилегий. Ядром будущего правительства должны стать умеренные октябристы и кадеты с привлечением видных фигур из бизнеса и финансов. Этот блок мог бы быть укреплен привлечением сибиряков. Препятствием Германии является карта, созданная в Брест-Литовске — с отторжением от России Украины, «ампутацией» Эстонии, отвержением Латвии.
Пока вырабатывалась стратегия на случай возможного краха большевиков, следовало максимально использовать оккупацию богатейших частей России. 14 июня 1918 г. глава отдела торговли германского МИДа фон дем Бусше-Хаденхойзег обозначил основные темы германской политики на Украине: «Репрессировать все прорусское, уничтожить федералистские тенденции», сохранить контроль и над большевиками, и над Скоропадским, как можно дольше сохранить состояние распада России — единственного средства предотвращения ее возрождения. Непосредственные цели: «Контроль над русской транспортной системой, индустрией и экономикой в целом должен находиться в наших руках. Мы обязаны преус-
121
петь в сохранении контроля над Востоком. Именно здесь мы вернем проценты с наших военных займов»1.
Германия делила добычу. Австрия получила Мариуполь, а Германии достались Николаев, Херсон, Севастополь, Таганрог, Ростов и Новороссийск. Созданное немцами в Киеве т.н. «экономическое управление» отвечало за главные функции «независимой Украины» — таможню, тарифы, займы, внешнюю торговлю. Гетман Скоропадский подписал с Германией соглашение, отдававшее ей все основные рычаги власти. Союз с Украиной становился краеугольным камнем политики Германии в отношении России.
Захват немцами Крыма вызвал протесты как Москвы (которая никак не могла считать Крым частью союзной с Германией Украины), так и Турции, имевшей свои виды на Крым. Гинденбург и Людендорф посчитали нецелесообразным пользоваться при оккупации Крыма украинской и турецкой помощью, не желая делиться полуостровом. Кюльман не исключал возможности передать Крым в будущем сателлиту — Украине Скоропадского, но только в качестве «награды за хорошее поведение».
В меморандуме фон дем Бусше императору от 26 апреля задачей Германии назывался контроль над территорией между Турцией и Ираном. Следовало привлечь на свою сторону грузин, татар и горные народы Северного Кавказа. Главным союзником становилось грузинское государство, оно «должно быть взято под максимально плотную опеку в экономическом и политическом смысле». Речь пошла о создании германо-турецкой Транскавказской компании для эксплуатации кавказских недр. Западноевропейские предприятия переходили к Германии. Турок следовало переориентировать в сторону Тегерана и Багдада — таково было мнение всемогущего Людендорфа.
Прогерманские представители Грузии уведомили фон Лоссова 15 мая 1918 г.: «При определенных обстоятельствах Грузия обратится к германскому правительству с просьбой инкорпорировать ее в германский рейх в качестве либо федерального государства, управляемого германским принцем, либо на условиях, подобных управлению британских доминионов, которые контролируются германским вице-королем»2. Кюльман и император Вильгельм считали, что Грузия должна стать «германской точкой опоры» на Кавказе. 22 мая 1918 г. Грузия провозгласила свою независимость и обратилась к Гер-
1 Fischer F. Op. cit., p. 544.
2 Там же, р. 556.
122
мании с просьбой об опеке. Для официального признания разрыва России с Грузией от большевистского правительства Кюльман на совещании в Берлине 4 июня 1918 г. потребовал установления контроля над Кавказом безотносительно позиции России. Кайзер подчеркнул, что «Грузия должна быть включена в рейх в той или иной форме».
Лоссов рекомендовал также признать независимость Северо-Кавказского государства, с представителем которого Гайдаром Бамматовым он начал переговоры. Ни при каких обстоятельствах, считал Лоссов, нельзя позволить Северному Кавказу воссоединиться с Россией. Но Северный Кавказ можно было оторвать от России (считали Лоссов и Бамматов) только посредством тесного межгосударственного союза с Германией, «единства управления на высшем уровне, внешней политики, единой валюты, таможенного пространства, армии и флота». Здесь, писал Лоссов, «возникает возможность, которая может не повториться еще целые столетия». Чтобы ею воспользоваться, следовало послать две германские дивизии в Новороссийск и Туапсе.
В апреле, мае, июне 1918 г. в Берлине побывали делегации сепаратистов: калмыцкий принц Тундутов, вице-президент военного совета русских мусульман Осман Токубет, грузинские и армянские представители, крымский граф Тадичев1. Людендорф не видел смысла возиться с амбициями мелких политиков — следовало править железной рукой. В Крым (германская колония «Крым-Таврида») должны были съехаться колонисты с берегов Волги, с Волыни, Бессарабии, Кавказа и даже Сибири. Людендорф нуждался в пополнении армии и настаивал на предоставлении германского гражданства германским колонистам, разбросанным по России. Но Кюльман считал, что германские колонисты будут лучше служить германскому делу, «будучи рассредоточенными по России, действуя повсюду как политический и экономический фактор в нашу пользу».
Гинденбург поддержал Людендорфа, увлеченного созданием антиславянского блока на юго-востоке, и одобрил посылку им денег и оружия атаману Краснову, в ставке которого находился и генерал Алексеев. «Федерация Юго-Востока» казалась ему полностью служащей германским интересам. Австрийский представитель Арц писал в июне 1918 г.: «Немцы преследуют вполне определенные экономические интересы на Украине. Они хотят держать в своих руках самую надежную дорогу в Месопотамию, Аравию, Баку и Персию. С этой
1 Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 402.
123
целью они будут оккупировать земли под своим контролем как протекторат, колонию или иное образование... Главные интересы Германии ведут ее в Индию через Украину и Крым». Одесса рассматривалась отправной точкой авиационного пути из Европы в Индию, на Кавказ, в Египет, Константинополь.
Меморандум германского министерства иностранных дел: «До войны мы приложили огромные силы, преодолевая сопротивление России, чтобы создать транскавказскую дорогу в Персию, и мы израсходовали миллионы на создание прогерманского Кавказского государства, дающего нам мост к Центральной Азии»1. В критическое лето 1918 г. немцы удвоили усилия по укреплению своего влияния в Грузии. «Независимая» Грузия должна была гарантировать Германии Батумский порт и ввести германское право во всех торговых центрах, предоставить Германии управление всеми железными дорогами, свободный от налогов транзит. Когда Турция привлекла на свою сторону Азербайджан, грузины запросили Берлин стать гарантом в споре с Турцией (апрель 1918 г.). Железная дорога Батуми—Баку нужна была Берлину, он опирался на 600 тыс. немцев, живших неподалеку от Тбилиси.
Часть германских генералов полагала, что, если бы в мае-июне 1918 г. Германия навязала России новое правительство, заключила с этим правительством союз и приступила к оборонительной тактике на Западном фронте, то она не только не потерпела бы поражения в войне, но обрела бы гегемонию в Европе. И тогда, в тот решающий момент, с новой силой столкнулись две линии: «за» и «против» союза с Россией. Новый военный атташе Германии в Москве майор Шуберт выступал за выступление против большевиков: для создания временного правительства достаточно разместить в Москве два батальона германских войск. Гофман считал идеи Шуберта слишком оптимистичными, но и с его точки зрения наличных войск для наступления на Москву германскому командованию хватило бы — он подчеркнул, что у Ленина еще нет своей армии. Однако в генеральном штабе генерал Людендорф пренебрег возможностью заключения союза с навязанным России правительством и выжидательной тактики на Западном фронте. Людендорф избрал «западный вариант» — он решил добиться развязки путем еще одного (на этот раз последнего) решительного наступления на Западном фронте.
1 Fischer F. Op. cit., p. 552.
124
БРАТЬЯ СЛАВЯНЕ

Довольно неожиданно к лету 1918 г. в России появился инструмент, который мог служить и средством привязки страны к Западу, и средством частичного западного контроля над Россией. Этим инструментом явился чехословацкий корпус, состоявший из славян — чехов и словаков, не пожелавших сражаться против славянской России и перешедших на ее сторону для борьбы с австро-венграми. После заключения мира между Россией и центральными державами корпусу чехословацких добровольцев было позволено переместиться на Запад — через Великую Транссибирскую магистраль и два океана — во Францию. На этом пути к чехам и словакам стали примыкать и русские сторонники продолжения борьбы с немцами. Эшелоны с чехами растянулись на сотни километров по Транссибирской магистрали. В этой удивительной одиссее на Западный фронт чехи застряли на русских полустанках. Сто тысяч дисциплинированных солдат явились значительной силой в безумном русском раздоре.
Чехи и словаки твердо стояли на стороне Британии и Франции. Президент Вильсон в «14 пунктах» обещал создание Чехословакии, он стал едва ли не главнокомандующим армии, готовой в боях обрести независимое государство чехов и словаков. Запад увидел эффективный военный и политический инструмент, который можно было использовать в русской драме. На столе у президента Вильсона в июне 1918 г. оказалась телеграмма посла в Китае Райниша: было бы огромной ошибкой позволить чехословацким войскам уйти из России, где, получив минимальную поддержку, «они могут овладеть контролем над всей Сибирью... Если бы их не было в Сибири, их нужно было бы послать туда из самого дальнего далека»1. Идея использовать чехословаков в июне 1918 г. медленно, но верно захватила президента. Теперь он требовал от Лансинга более конкретного плана использования чехословаков в России, «ведь они двоюродные братья русских»2.
Вариант с использованием чехословацких войск решал для США проблему их соперничества с тихоокеанским союзником. Разумеется, Вильсон не хотел отдавать на откуп Японии самый большой приз Евразии. Если чехи укрепятся на русском Дальнем Востоке, то они убьют для Америки двух зайцев — будут контролировать Россию и сдерживать Японию. Если же в дальнейшем американские войска высадятся
1 Levin J. Wilson and World Politics, p. 99.
2 FRUS, Lansing Papers. V. 2, p. 360.
125
на русском Дальнем Востоке, то произойдет решающий перелом в мировом соотношении сил — произойдет закрепление американцев на Евразийском континенте с двух сторон: на западе это сделает миллионная армия Першинга, на востоке — американский контингент в Приморье. Всего лишь четыре года назад США были региональной силой в своем полушарии. Сейчас им давался шанс завладеть ключевыми позициями во всем Восточном полушарии.
Англичане шли своим путем. 24 июня 1918 г. Ллойд Джордж беседовал с А.Ф. Керенским. Премьер был скептиком, но проигравший в огромной игре русский политик произвел на него впечатление. Свидетельством перемены видения Ллойд Джорджем русской ситуации стало решение тоже опереться на чехов. Он оповестил французов о своей просьбе к чехам (столь ожидаемым в Северо-Восточной Франции) не покидать пока России. Пусть чехословацкие части «формируют ядро возможной контрреволюции в Сибири»1. И почему бы не предложить Троцкому взять на службу чехословацкий легион, а заодно и ограниченные контингенты английских и французских сил? Если Москва действительно боится германского нашествия, то вот средства защиты. Шла мировая война, и в ней кто-то должен был победить. Выбор между победой и поражением был важнее нюансов моральности контактов с большевиками. Богом посланные чехи должны решить союзническую задачу в России. Они останутся в Сибири, чтобы, с одной стороны, блокировать большевизм, а с другой — «чтобы потеснить японцев как часть союзных интервенционистских сил в России»2. Англичане выдвинули 21 июня 1918 г. благовидный предлог устами министра иностранных дел Бальфура: «Большевики, которые предали румынскую армию, очевидным образом сейчас настроились на уничтожение чешской армии. Положение чехов требует немедленных союзных действий, диктуемых крайней экстренностью ситуации»3.
Падение судеб России в глазах Запада как в малой капле отражает изменение тона дружественного прежде Локкарта. Примерно в июне 1918 г. и он теряет надежду на восстановление каких-либо нитей между Россией и Западом. Жестокие слова: «Единственная помощь, которую мы можем получить от России, это та, которую мы выбьем из нее силой при помощи наших войск». Для англичан в начале лета 1918 г. переговоры с Россией потеряли привлекательность. Настало время
1 Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 182-184.
2 Ullman R. Op. cit. p. 323.
3 Lloyd Gardner. Op. cit., p. 187.
126
ультиматумов1. Вчерашний адвокат договоренности с большевиками стал летом 1918 г. апологетом интервенции: «Союзная интервенция будет иметь своим результатом контрреволюцию, имеющую большие шансы на успех... Определенные партии готовы поддержать нас в том случае, если мы будем действовать быстро. Если же мы не выступим немедленно, они неизбежно обратятся к Германии»2.
Лорд Роберт Сесил напомнил, что если ожидать американцев в России, то немцы вскоре появятся на границах Британской Индии. Встревоженный кабинет поручил лорду Мильнеру изучить возможность восстановления Восточного фронта. Что же произвели лучшие военные умы Британии? «Будучи даже вытесненными из Франции, Бельгии и Италии, центральные державы не будут разбиты. Если Россия не восстановит свой потенциал как военная сила на Востоке, ничто не сможет предотвратить полное поглощение ее ресурсов центральными державами в качестве основания мирового доминирования Германии»3.
Анализ британских экспертов был показан 21 июня 1918 г. полковнику Хаузу, и тот сообщил об этом «паническом», как он выразился, документе президенту Вильсону. Хауз сопроводил его важным умозаключением: «Я полагаю, что-то должно быть сделано с Россией, в противном случае она станет жертвой Германии. Сейчас это вопрос скорее дней, чем месяцев». Следует поторопить посылку в Россию Гувера с миссией помощи. Хауз еще верил, что успех американской экономической помощи «поставит русскую ситуацию под наш контроль»4.
Все лица обратились к президенту Вильсону, который в условиях июньского наступления Людендорфа на Западном фронте мог быть либо спасителем, либо губителем Запада. Но Вильсон, выступая пока «непорочным ангелом мира» в достигшей своего апогея империалистической войне, предпочел на данном этапе не раскрывать карт своей русской политики. Он по преимуществу хранил молчание. Но не молчали молодые и горячие его помощники, в частности, Уильям Буллит (которому шестнадцать лет спустя предстояло быть первым американским послом в СССР). Вторжение в русские дела казалось ему шагом в политическую трясину, где принципиально невозможно найти верной дороги. 24 июня 1918 г. Буллит написал своему патрону Хаузу: «Я испытываю дурные
1 LockhartB. British Agent. N.Y., 1933, p. 274.
2 Ibid. p. 276.
3 Lloyd Gardner. Op. cit., p. 185.
4 Архив полковника Хауза. Т. 4. М., 1939, с. 47.
127
предчувствия, потому что мы готовы совершить одну из самых трагических ошибок в истории человечества. В пользу интервенции выступают русские «идеалисты-либералы», лично заинтересованные инвесторы, которые желали выхода американской экономики из Западного полушария. Единственными, кто в России наживется на этой авантюре, будут земельные собственники, банкиры и торговцы»1. Эти люди «в России пойдут ради защиты своих интересов. А при этом возникает вопрос, сколько понадобится лет и американских жизней, чтобы восстановить демократию в России?».
В минуты сомнений гордиев узел развязал бравый американский адмирал Найт в телеграмме президенту 28 июня 1918 г. Пока мы рассуждаем о судьбах чехов, писал Найт, организованные большевиками австро-германские военнопленные начинают выбивать их из опорных пунктов Транссибирской железной дороги. В госдепартаменте отреагировали утверждением, что эта телеграмма послана самим богом. «Это именно то, в чем мы нуждаемся, — возбужденно говорил госсекретарь Лансинг, — теперь давайте сконцентрируем на этом вопросе все наши силы»2. Чехов следует снабдить американскими винтовками и амуницией. Они сумеют защитить любой американский широкомасштабный план для России. Американская миссия начнет движение по Транссибирской магистрали так далеко, как то позволят обстоятельства. «Конечный пункт ее продвижения будет определен приемом, оказанным ей русскими».
Жребий был брошен. Америка вступила в общий лагерь Запада, избравший своим курсом в России интервенцию. 6 июля 1918 г. президент прочел в Белом доме своим советникам написанный от руки меморандум, в котором содержались основные параметры и правила интервенции в Россию: «Я надеюсь достичь прогресса, действуя двояко — предоставляя экономическую помощь и оказывая содействие чехословакам»3. Контингент интервентов ограничивался 14 тыс., половина из них американцы, половина — японцы (президент как бы сразу блокировал японскую угрозу (по крайней мере, он так думал).
Решение было объявлено высшим военным чинам в лицо. Вильсон стоял перед ними, «как школьный учитель» (отметил скептичный П. Марч). «Почему вы качаете головой, генерал, — обратился Вильсон к Марчу. — Вы полагаете, что японцы не ограничатся 7000 человек и сумеют сделать территориальные
1 Lloyd Gardner. Op. cit., p. 186.
2 FRUS, Lansing Papers. V. 2, p. 384.
3 Baker R. Woodrow Wilson. Documents and Letters. V. VII, p. 154.
128
приращения?» — «Именно так», — отвечал Марч»1. Военная оппозиция была преодолена, и машина интервенции заработала. В середине июля 1918 г. президент Вильсон указал, что в отношениях с Россией приоритет должен быть отдан не комиссии Гувера, как это предполагалось ранее, не созданию сети двусторонних экономических и прочих отношений, а задаче формирования нового Восточного фронта против немцев.
С американской деловитостью инструкции были посланы во Владивосток адмиралу Найту в полдень того же дня. К высадке войск следует приступить немедленно, не терпит отлагательства и оказание материальной помощи чехам. Всех сопротивляющихся американскому вторжению адмирал Найт назвал «германо-большевиками». Новый лидер Запада — Соединенные Штаты — вторгался в пределы России нежданным, не будучи приглашенным ее правительством. Вне всякого сомнения, эти события оставили свой шрам на двусторонних отношениях2.
На Дальнем Востоке американцы постарались по мере возможности отложить ссору с Японией. Полковник Хауз встретился с послом графом Исии и обещал ему в ходе общей операции «оказать содействие в расширении японской сферы влияния». Даже этот продиктованный тактическими соображениями намек буквально воспламенил обычно хладнокровного японца. В Токио шаг американцев также расценили как своего рода карт-бланш в России. В предлогах для вмешательства японцы недостатка не испытывали. Почему Россия запрещает японцам селиться в Сибири, позволяя это корейцам и другим азиатам? Дискриминация Японии нетерпима. Исии поделился этими соображениями с советником президента, и Хауз выразил понимание японской проблемы в России.
4 июля 1918 г. посол Френсис обратился к русскому народу по случаю национального американского праздника: «Мы никогда не согласимся на то, чтобы Россия превратилась в германскую провинцию; мы не будем безучастно наблюдать, как немцы эксплуатируют русский народ, как они будут стремиться обратить к своей выгоде огромные ресурсы России»3. Когда это заявление достигло Берлина, германское Министерство иностранных дел потребовало депортации Френсиса.
1 March P. The Nation at War. N.Y., 1932, p. 126.
2 Kennan G. Soviet-American Relations. V. 2. The Decision to Intervine. N.Y., 1967, p. 404.
3 Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1923, p. 265.
129
НА ПУТИ К ПАРИЖУ

3 июня французский дешифровщик Жорж Панвен прочитал сверхсекретный германский радиосигнал, сообщающий детали операции, намеченной на 7 июня в районе между Мондидье и Компьеном. За десять минут до назначенного срока французская артиллерия предвосхитила неприятеля — осуществила массированный барраж переднего края изготовившегося противника. И все же ответная германская артподготовка оказалась устрашающей. 750 тыс. снарядов окутали французские окопы горчичным газом, фосгеном и дифенил-хлорарсином, приведя в состояние небоеспособности 4 тыс. французских солдат. Утром 8 июня германская пехота отчаянно ринулась вперед. Клемансо наблюдал бой, стоя рядом с Першингом, и спросил генерала его мнение. «Что же, сейчас это впечатляет, но мы наверняка победим в конце». Тронутый премьер взял генерала за руку: «Вы действительно думаете так? Я рад, что вы это сказали».
10 июня немцы были в семи километрах от Компьена. Но лучшие умы с обеих сторон думали уже не о текущих событиях, а о кампаниях следующего года. Людендорф приказал увеличить производство самолетов до трехсот в месяц между июлем 1918 и апрелем 1919 г. Черчилль координировал союзное производство вооружений на период до весны 1919 г. До 12 июня немцы спорадически наступали, но в этот день Людендорф отдал приказ остановиться: танковые контратаки были слишком дорогостоящими для немецкого авангарда. Давал о себе знать и горчичный газ, впервые использованный французами в массовом объеме.
Для судеб России важными были две правительственные конференции немцев между четвертым наступлением немцев на Западе, приостановленным 14 июня 1918 г., и последним, пятым, которое началось 15 июля. На конференции в Спа под председательствованием императора, трех прежних глав кабинета министров и канцлера уверенность в конечной победе была всеобщей. Цели на Востоке достигнуты, польская проблема решена, Россия изолирована и экономически «открыта».
Точку зрения скептиков выразил 24 июня министр иностранных дел Рихард фон Кюльман полному составу рейхстага: не следует ожидать «какого-либо определенного окончания войны посредством чисто военного решения»1. Националистически настроенные депутаты потребовали его головы и получили ее. Новым канцлером стал адмирал Пауль фон Гинце.
1 Kuhlmann R. Erinnerungen. Heidelberg, 1948. S. 572.
130
ШЕСТОЕ ИЮЛЯ

Участвующие в правительственной коалиции совместно с большевиками левые эсеры летом 1918 г. стали приходить к пониманию опасности дальнейшего сближения с немцами. Следовало решить задачу ликвидации Ленина и германского посла в России. Убийство Ленина означало бы уход с политической арены самого большого приверженца мира с Германией. Убийство германского посла обязано было вызвать репрессии Берлина. В этом случае Россия обязана была бы возвратиться в строй Антанты. 6 июля 1918 г. в Москве был убит посол Мирбах, а 29 июля в Киеве эсеры застрелили германского фельдмаршала фон Эйхгорна. Большевики расценили действия эсеров как прелюдию к мятежу. Они видели близость своего исторического краха и решили подавить мятеж военной силой.
Посол Мирбах не питал иллюзий относительно режима, при котором он был послом: «Людей убивают сотнями. Все это не так уж плохо, но нет сомнений в том, что физические меры, помогающие большевикам удерживать власть, не могут служить постоянной опорой их правления». Немцы были удовлетворены состоянием двусторонних отношений — они оторвали от России громадные куски ее территории, вели выгодные экономические дела и, главное, могли не беспокоиться за Советскую Россию. Занятая Гражданской войной, она была просто не в состоянии начать войну против Германии с Востока, когда Людендорф готовился нанести удар по Западу. Мир на Восточном фронте был непременным условием глобальной стратегии немцев. Потому-то посол Мирбах и писал Диего Бергену, что ему нужны минимум три миллиона рублей в месяц для поддержания «приличных» отношений с большевиками. И он боялся, что германская «золотая» река может иссякнуть — Германия сама была не в блестящем состоянии.
Впрочем, Мирбах церемонился только в официальных контактах с Советским правительством; своим он давал понять, что (письмо Диего Бергену 25 июня 1918 г.) «нам даже не нужно будет прилагать слишком больших усилий, до самого последнего момента сохраняя видимость приличных отношений с большевиками. Постоянные ошибки в руководстве страной и акты грубого попрания наших интересов должны послужить подходящим поводом для развязывания военных действий в любое удобное для нас время».
Несложно предположить, что германские телефоны и практически все виды связи с послом Мирбахом большевика-
131
ми контролировались, и у большевиков едва ли были иллюзии относительно дружественности германского посла.
Состоявший при главе ВЧК Дзержинском Яков Блюмкин, рослый и крепкий брюнет, явился исполнителем заговора. В три часа пополудни 6 июля 1918 г. Блюмкин и его сообщник, также сотрудник ВЧК Андреев, подъехали к германскому посольству в Денежном переулке. Охрана пропустила их, увидев пропуск, подписанный Дзержинским. Они просили об аудиенции у посла Мирбаха по якобы неотложному делу. Посол вышел к высоким чинам тайной полиции большевиков, дело было неясное. Оказалось, что речь идет о некоем графе Роберте Мирбахе, попавшем в плен к русским и удерживаемом в Чрезвычайной комиссии. Роберт Мирбах принадлежал к австро-венгерской ветви семьи Мирбахов, родство с послом было очень отдаленным. Беседа за круглым столом, где собеседники сидели друг против друга, продолжалась примерно десять минут, когда Блюмкин опустил руку в портфель, вытащил револьвер и несколько раз в упор выстрелил в посла Мирбаха и двух его помощников. Ни один из выстрелов не достиг цели; помощники посла упали на пол, а сам Мирбах постарался скрыться в соседней комнате. Блюмкин догнал его и выстрелил в затылок — это был смертельный выстрел. Но для верности Блюмкин бросил в посла еще и гранату. Взрыв большой силы сотряс здание. Воспользовавшись переполохом, Блюмкин и Андреев выпрыгнули из окна в сад, а затем перемахнули через чугунную ограду посольства. Их уже ожидал автомобиль с заведенным мотором, умчавший их в неизвестном направлении — несколько месяцев о них ничего не было известно.
Согласно воспоминаниям Троцкого, Ленин в узком кругу обсуждал происшедшее в германском посольстве. В Кремле несомненно знали об определенной недружественности Мирбаха (равно как и об искусственном характере коалиции большевиков с левыми эсерами). Троцкий заметил: «Кажется, левые эсеры могут оказаться той самой вишневой косточкой, на которой нам суждено поскользнуться». Ленин ответил так: «Судьба колеблющейся буржуазии в точности это подтверждает. Они оказались вишневой косточкой для белогвардейцев. Нам надо во что бы то ни стало повлиять на характер доклада германского посольства в Берлин».
Когда происходили эти события, в Большом театре проходил V Всероссийский съезд Советов. Явно по данному сигналу большевики покинули здание театра, его окружили верные большевикам войска, и члены фракции левых эсеров были арестованы. Казармы верных эсерам частей были обстреляны из орудий, остальных левых эсеров оттеснили к Курскому вокзалу.
132
МОСКВА СТРЕМИТСЯ СОХРАНИТЬ СВЯЗИ С НЕМЦАМИ

С тех пор большевики в России никогда не входили в политические коалиции. Западные послы читали заявление теперь уже однопартийного большевистского правительства: «Двое негодяев, агенты русско-англо-французского империализма, подделали подпись Дзержинского, проникли к германскому послу графу Мирбаху при помощи фальшивых документов и, бросив бомбу, убили графа Мирбаха». Ленин посетил германское посольство с выражением соболезнований.
Германское правительство приступило к обсуждению возможностей пересмотра своей политики в России. Был ли смысл в том, чтобы иметь дело с шатким правительством? Берлин видел трудности большевиков и ждал их падения буквально с часу на час. Такая ситуация не благоприятствовала долговременному сотрудничеству. Не лучше ли передоверить решение «русской задачи» военным? К этой точке зрения склонялись кайзер Вильгельм, его наследник принц Генрих, генерал Людендорф и новый министр иностранных дел Гельферих: бросить против большевизма германские дивизии и поставить у власти в России прогерманских монархистов. К такому же выводу вели правящую верхушку Германии представители белой эмиграции, прибалтийские немцы, представители казачьих формирований на Юге России: германский кайзер не должен пятнать себя сотрудничеством с убийцами царя. Чиновники и генералы начали опасаться воздействия красной пропаганды на германский рабочий класс и армию. Более и важнее всего: у Германии появился шанс осуществить если не союз, то мир Центральной Европы с Западом, используя в качестве предлога необходимость противостоять разлагающему социальному влиянию России. Люди вокруг Людендорфа считали в июле 1918 г., что последнему наступлению Германии на Западе должна предшествовать попытка нащупать шанс примирения с Антантой и американцами. Но Запад держался жестко, и это было решающим обстоятельством. Теперь точно предстояла битва на Западе, и в этой обстановке русский тыл следовало не ожесточить, а замирить.
Смирив гордость, немцы после убийства Мирбаха назначили нового посла — Гельфериха, яростного сторонника диктата в отношении большевиков. 1 августа он требовал: достаточно небольшого удара, чтобы призрачный большевистский режим рассыпался на части: «Продолжать ожидать для нас нет никакой возможности. Все, что необходимо, мы можем получить участием в свержении большевистского режима... Сле-
133
дующий русский строй и общественное мнение будут настроены против нас из-за того, что станут рассматривать нас как друзей и защитников большевиков». На полях этого донесения кайзер начертал: «Совершенно верно! Я говорил это Кюльману еще месяц назад»1.
Не желая прекращать процесса улучшения отношений с Германией, Ленин все же начал испытывать опасения в отношении пока еще победоносной повсюду Германии. Через несколько дней после покушения на Мирбаха нарком иностранных дел Чичерин прислал с пометкой «срочно» письмо послу Френсису как дуайену дипломатического корпуса: посольства стран Антанты будут в Москве в большей безопасности, чем в Вологде. «Мы надеемся, что высокочтимый американский посол оценит это предложение в дружественном духе. Для выяснения деталей в Вологду посылается товарищ Радек». Френсис ответил, что «мы не боимся русского народа, с которым мы всегда были в дружеских отношениях... Наши опасения связаны с силами центральных держав, с которыми мы находимся в состоянии войны и которые, по моему мнению, скорее могут захватить Москву, чем Вологду»2.
К. Радек потребовал переезда посольств в Москву. Френсис, выступая как дуайен дипломатического корпуса, отказался их выполнить. В конечном счете было принято решение о выставлении Красной гвардией патрулей для защиты посольств. Чичерин заверял, что Москва безопасна3. Бывшие союзные дипломаты оказались как бы между двух огней. И непослушание большевикам, и добровольный переезд в Москву грозили превратить их в заложников в случае начала союзной интервенции в России. Сомнения разрешил капитан британской армии Макграт, прибывший в Вологду из Архангельска 17 июля 1918 г. с планами оккупировать Архангельск. Английское командование опасалось, что с продвижением союзников к Архангельску Советское правительство захватит вологодских дипломатов как заложников, и предложило им переместиться из Вологды в Архангельск. Было решено двигаться к Архангельску. В качестве прикрытия переезда последовала довольно многословная переписка Френсиса с Чичериным: «Союзники никогда не признавали Брест-Литовского мира, и этот мир становится все более тяжелым для русского народа. Недалеко то время, когда этот народ выступит против Германии и изгонит захватчиков из русских пределов»4.
1 Fischer F. Op. cit., p. 568.
2 Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1923, p. 262.
3 Ibid. p. 265-266.
4 Ibid., p. 264.
134
АМЕРИКА ПРИХОДИТ В РОССИЮ

Посылая американские войска в Россию, президент Вильсон верил в то, что массы русского народа встретят американские батальоны как спасителей и друзей. Прибытие американских войск, полагал президент, «вызовет такую мощную и дружественную реакцию среди населения, что выступающие за союзников власти, опираясь на спонтанное демократическое движение, возобладают повсюду в Сибири и в Северной России»1. Вильсон одновременно с исключительной подозрительностью следил за аналогичными действиями конкурентов. Он писал своему послу в Токио Моррису, что, если японское правительство не ограничит свой экспедиционный корпус условленными семью тысячами человек, то встретит противодействие американской стороны. Токио на этом (довольно коротком) этапе не желал раздражать могущественную Америку и подчеркивал согласие ограничить свои силы.
С этого времени Вильсон стал игнорировать советы своих «более либеральных» друзей, призывавших, исходя из военной целесообразности, признать Советское правительство. Президент сближается с госсекретарем, более внимательно, чем прежде, читает донесения своего посла из России. 30 июля 1918 г. посол Френсис так оценивал ситуацию: «Русский народ оказался разделенным, одни верят в монархию, другие — в социалистическую республику... Их национальная гордость, кажется, сейчас просыпается, и они настолько недовольны большевистским правлением, что готовы пойти на союз с Германией, если мы не вмешаемся... Американская морская пехота уже высадилась в Мурманске, и я надеюсь, что американские войска направляются к Архангельску. Россия — огромная страна с безграничными ресурсами, ее населяют 200 млн. человек, которые необразованны, но преданно любят свою страну. Я несколько раз выступал с заявлениями, стараясь поднять русских против Германии, но число воспринявших этот призыв лиц очень ограничено». Френсис полагал, что «к американцам в России относятся лучше, чем к другим иностранцам. Здесь ощутимо предубеждение относительно других союзных правительств. Русские считают, что Англия, Франция и Япония намерены подчинить себе ресурсы и людскую мощь России, а большевики делают все возможное, чтобы усилить эти подозрения... Наши цели пока не рассматриваются как эгоистичные». Интервенция все же сыграла свою
1 Baker R. Woodrow Wilson. Documents and Letters. V, VII, p. 306.
135
роль, и в конце августа (19-го) Френсис докладывает в Вашингтон, что Ленин и Троцкий все чаще «называют американское правительство империалистическим и капиталистическим. Большевистские ораторы, поступая таким образом, находят тысячи слушателей, которые верят им»1.
Американцы еще верили, что русские, возможно, «выкарабкаются» из постигшего их несчастья. Европейские союзники США не разделяли подобных надежд. Летом 1918 г. англичане и французы практически потеряли веру в способность русских к самоуправлению. Со своей стороны многие русские (не обязательно большевики) стали все более подозрительно относиться к намерениям западноевропейцев, прежде всего англичан. Скажем, экс-министр иностранных дел Терещенко, направлявшийся к Колчаку в Омск, «как и большинство русских, полон подозрений в отношении намерений Британии. Но американскую политику поддерживает полностью... русские считают американского посла своим лучшим другом среди дипломатического корпуса»2. Сказалось подозрительное отношение американцев к японцам (а англичане с ними дружили), легкость поворота англичан от России после Брест-Литовска, в отличие от американцев, столь дружественных в «14 пунктах».
Посол Ридинг не желал быть свидетелем перехвата британского влияния в Европе американцами и японцами. Его правительство не поймет, почему в акции не участвуют все союзники, почему предприятие не принимает характер всеобщего. Иронией истории было то, что англичан учили правилам нового международного поведения не кто иные, как американцы — авторы доктрины «открытых дверей», принципиальные противники раздела мировых регионов на зоны влияния.

МАНЕВРЫ АНГЛИЧАН

Великобритании никто еще не диктовал правил поведения в мире. Если американцы претендуют на особое положение, они должны знать, что и британская дипломатия не будет пассивной. Лондон воспринимал крах России серьезно, чувствовалась паника в рядах британских министров. Когда коммунизм в России рухнет, в гигантский вакуум войдут Соединенные Штаты, ассистируемые Японией. Плоды победы над Германией станут горькими. История сделает неверный
1Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1923, p. 266. 2 Ibid., p. 264.
136
поворот. Британия бросила все свои ресурсы, чтобы сокрушить гегемонию Германии в Европе, а получит в качестве итога мирового конфликта гегемонию Америки на двух континентах. Ситуацию нельзя оставлять на самотек, следует вторгнуться в российскую бездну. 10 июля 1918 г. батальон британских войск отбыл из Гонконга во Владивосток. Активизировалась британская разведка. Локкарт получил разрешение израсходовать миллион рублей в целях расширения британской пропаганды1. Готовилась присылка в Москву дипломатов с особыми полномочиями.
Ллойд Джордж размышлял о способности Вудро Вильсона отличить «военное воздействие» от «военной интервенции». Одной рукой Вильсон посылал свои войска в Россию, а другой требовал от союзников невмешательства. Посрамленными оказались и пуритане, и иезуиты. Но какие бы аргументы ни выдвигал, находясь в плену собственных представлений, Вильсон, теперь он уже не имел морального права остановить англичан и французов, пожелай они отправиться в Россию. Яблоко было надкушено.
Американцы приложили немалые усилия, чтобы объяснить свое «грехопадение». Они намерены играть особую роль в послевоенной России, они готовы идти на жертвы, они предоставили свои ресурсы и руководствуются идеалами. Но то, что звучало хорошо по одну сторону Атлантического океана, звучало плохо по другую. Как раз чрезмерной активности и конечного американского доминирования в России и боялся европейский Запад. Ллойд Джордж и Бальфур пришли к мнению, что американцы заинтересованы в слабом правительстве в России, нуждающемся в зарубежной помощи. Никоим образом нельзя позволить им монополизировать связи Запада с Россией, следует торпедировать американские сепаратные схемы в России предложением о формировании межсоюзнической комиссии по России.
В конце июля 1918 г. министр иностранных дел Бальфур обратился к американцам с предложением позволить японцам (буквально рвущимся на континент) увеличить свой контингент в России. Ллойд Джордж назначил сэра Чарльза Элиота британским верховным комиссаром в Сибири. Самостоятельные действия англичан вывели президента из себя. США не намерены обсуждать, кто и с какими функциями должен быть послан в Россию, они не намерены вырабатывать совместные финансовые акции, они не в ответе за империалистические грехи Антанты, они строят свое, и лучшее, будущее.
1 Lloyd Gardner. Op. cit., p. 189.
137
На предложение о союзной координации действий он ответил 23 августа 1918 г.: «У нас нет намерения сотрудничать в политических действиях, необходимых или желательных в Восточной Европе»1. Возможно, Вильсон полагал, что старые западные союзники уже дискредитированы в России и никакие их усилия не подправят их имиджа думающих лишь о собственных интересах. Президент верил, что американцы будут восприняты исстрадавшимся населением благожелательно.
Англичане полагали, что подобная американская вера — чистейшей воды идеализм. У Запада не должно быть иллюзий. Россия уже насытилась контактами с Западом. Регион, к сближению с которым она стремилась несколько столетий, проявил по отношению к ней невиданное по эффективности насилие. В огне мировой войны западный гуманизм потерял свое лицо, а энергия и хватка Запада свелась к эффективности убивать. При этом русским все труднее становилось ощущать отличие американцев от прочих представителей Запада. Опыт войны вызвал в России невиданное по отношению ко всем иностранцам ожесточение. И трудно сейчас убедить кого бы то ни было, что эта ксенофобия не была естественной реакцией ожесточившегося народа.

ПОСЛЕДНИЙ ПОРЫВ ГЕРМАНИИ

11 июля 1918 г. Людендорф и его окружение подвели черту под последним планом победного наступления на Западном фронте. Мешал массовый грипп, но генералы пришли к выводу, что откладывать дело далее невозможно. Ударная сила — 52 дивизии, цель — французский сектор (Париж почти рядом), назначенный срок — полночь 14 июля2. Огромное наступление нельзя было скрыть от многих глаз, и несколько эльзасцев предупредили французов — их артиллерия открыла огонь по скоплению изготовившихся немцев за полчаса до германского выступления. Это ненамного ослабило страшную силу германского удара, опрокинувшего на противостоящие окопы 35 тонн динамита и почти 20 тыс. снарядов с газом. Но настоящие траншеи, как убедились немцы, не были тронуты немецкой артподготовкой. Когда немцы дошли до подлинных траншей, они были уже утомлены, дезорганизованы, не способны идти вперед без новых координирующих усилий и пополнений.
1 FRUS, Lansing Papers. V. 2, p. 378-379.
2 Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 409.
138
И все же немцы перешли Марну. Кайзер следил за битвой с наблюдательного поста в Мениль-Лепинуаз, в двадцати километрах к северо-востоку от Реймса. В течение двух дней немцы верили в успех. 17 июля немцы достигли Нантей-Пурси. Здесь они встретили свежих американцев. Это пятое германское наступление было названо французами «второй Марной». Дальнейшие наступательные действия можно было предпринять только в безумной отрешенности, только закрыв глаза на будущее. За шесть месяцев наступательных боев численность германской армии сократилась с 5,1 млн. солдат до 4,2 млн.1 Ударная сила этих войск была уже невосстановима.
А Фош на следующий день начал контрнаступление артподготовкой 2 тыс. пушек на 35-километровом фронте. Идущие на острие наступающих колонн 200 танков возвратили потерянное на «своем» берегу Марны. Немцы сражались, мобилизуя все ресурсы личного мужества и технической выучки. Очевидец «наткнулся на мертвого немецкого пулеметчика, сидящего за своим пулеметом, рука на спусковом крючке. Он наклонился: отверстие от пули во лбу и рана от штыка на горле. Пулемет имел прекрасное поле обзора, и много американцев полегло здесь»2.
К вечеру 18 июля германская угроза Парижу миновала. Французы шаг за шагом отбирали потерянное за четыре предшествующих месяца, англичане делали то же во Фландрии. И в самом Берлине начали уже терять веру в еще одно победоносное наступление. Германии следовало отойти от ставки на прорыв Западного фронта и приготовиться к оборонительным усилиям, консолидировать имеющиеся немалые резервы. Ведь «крепость Германия» летом 1918 г. стояла на грандиозном пространстве от Северного до Черного моря, от Грузии до Бельгии.
Миттельойропа в форме экономического установления, нацеленная на совмещение эффективности таможенного союза, лишенного институционализированной суперструктуры, была целью Германии в войне вплоть до лета 1918 г.3 После немецких завоеваний 1918 г. значительная часть российских земель силою германского оружия вошла в Миттельойропу. В свете этой угрозы большевики встали перед возможностью угодить в мусорную корзину истории. Отсюда надвигалась смертельная опасность, и начал действовать инстинкт само-
1 Herwig H. The First World War. N.Y., 1997, p. 421-422.
2 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 443.
3 Janssen K. Der Wechsel in der OHL 1916. Vierteljahreshefte fur Zeitgeschichte, 1959. S. 366.
139
сохранения. Большевики готовы были обратиться даже к немкам. В то самое время, когда Гельферих предложил своему правительству поручить дело нескольким надежным германским дивизиям, новый комиссар иностранных дел Чичерин предложил германскому посольству (1 августа 1918 г.) совместную советско-германскую экспедицию с целью освобождения двух регионов на противоположных краях необъятной России — Мурманской железнодорожной магистрали и Донской области. Гельферих передал предложение Ленина в Берлин с комментарием: большевиков следует водить за нос возможностью сотрудничества, а подготовленные германские войска использовать для их свержения1.
Гельферих представил план из трех частей: 1) дистанцироваться от большевиков переведением своего посольства из Москвы в один из городов неподалеку от германской армии; 2) Брестский мир должен быть модифицирован в том отношении, что Украина должна быть восстановлена как часть России, — это требование всех внутренних политических групп в России; 3) Германия должна оказать конкретную «эффективную экономическую помощь» антибольшевистским силам, что восстановит престиж и влияние Германии в России.
Гинденбург и Людендорф после некоторых размышлений отвергли идею совместной советско-германской экспедиции на север и юг России, соглашаясь на военную операцию в Восточной Карелии — это привело бы к германской оккупации Петрограда. (Останавливала задача обеспечить питание двухмиллионного города.) Людендорф при этом никак не хотел воспользоваться поддержкой белых против красных. Он именно в белых видел реальную угрозу будущему Германии и приказал командованию Восточного фронта сконцентрировать значительные силы против формируемых на юге России белых частей генерала Алексеева. Большевикам он «позволял» воевать с Алексеевым на Царицынском фронте, не приближаясь к железнодорожной линии Воронеж—Ростов, используемой германской армией. Идеальным, считал Людендорф, было бы взаимное ослабление белых и красных. Могучий дуэт, управлявший Германией, отверг план Гельфериха, исходя из «знакомых» соображений. Троцкий был для Гинденбурга и Людендорфа неведомой силой, а Алексеев — очень хорошо известной, эффективной и враждебной силой, с которой они три года сражались на Восточном фронте.
На конференции в Спа 2 июля 1918 г. Германия еще ощущала свое всемогущество, и Людендорф выдвинул программу
1 Helfferich К. Der Weltkrieg. В. III. Berlin, 1919. S. 216.
140
не только активной обороны, но и экспансии на Востоке. Борьба белых и красных будет решена в ходе германского наступления. Цель: поддержка донских и кубанских казаков, инкорпорирование расширенных Эстонии и Ливонии в рейх, заселение их германскими поселенцами, превращение Таллина в базу германских подводных лодок. Подвешенность вопроса о независимости Украины сделает Москву сговорчивее. «Хороший солдатский материал» из Грузии укрепит Западный фронт Германии. Император Вильгельм считал Тифлис центром германского влияния на Кавказе. 6 августа 1918 г. (пик военных усилий немцев на Западе) Людендорф телеграфирует канцлеру Гинце, что может дать для наступления на севере России группировку в 6—7 дивизий, добавить к ним несколько дивизий на юге России и с двух сторон нанести удар по русской столице.
В среде германской элиты не было единства относительно того, как, каким образом обеспечить ослабление России и превращение ее в прочный тыл Германской империи. Позиция Гельфериха значительно отличалась от линии Людендорфа. Но еще больше с линией Людендорфа стала разниться политика нового главы германского внешнеполитического ведомства Гинце. Советское правительство, находясь не только в изоляции, но и в кольце фронтов, призвало Берлин к установлению более тесных отношений, вплоть до формального союза. Эта решимость подействовала на одного из участников двусторонних переговоров — Густава Штреземана, превратившегося в поборника советско-германского союза1. Он беседовал с Милюковым в Киеве, с Иоффе и Красиным в Москве, убедивших его, что русский большевизм — просто плохая копия германской экономики военного времени. Если дать Москве передышку, то большевики могут оказаться лучшими союзниками Германии. С июля 1918 г. Штреземан становится сторонником соглашения с большевиками и определяет курс нового министра иностранных дел Гинце.
Иоффе и Красин убедили Штреземана, что безостановочное наступление германских войск, выход их к Дону и Кубани ожесточает русское население больше, чем вся антигерманская пропаганда царя. Штреземан, усматривая в союзе с Советской Россией единственный шанс на спасение Германии, докладывал в Берлин, что союз с единственной благожелательной к Германии российской партией (к тому же правящей) и расширение программы, обозначенной в Брест-Литовске, «предоставят экономические ресурсы России в наше распоряжение в такой степени, что сделает нас неуязвимы-
1 Gatzke. Op. cit., p. 77-78.
141
ми... Если наши враги ощутят эти плоды нашего сотрудничества с Россией, они оставят надежду победить нас экономически так же, как они отчаялись победить нас на поле боя»1. Мир с огромной Россией, концентрация сил на Западном фронте — вот стратегия победы для Германии.
Стояла середина июля 1918 г. Западный фронт гремел орудийной канонадой. Представлявший Совнарком Литвинов пообещал восстановить линию связи между Северной Россией, Кубанью и Кавказом по линии Белгород — Ростов — Владикавказ, передать немцам долю полученного с Юга зерна. Для Советского правительства это была линия спасения — приостановка германского наступления и поток продовольствия с Юга. Советский представитель 8 августа 1918 г. пытался убедить немцев, что их благожелательность в критический для выживания России момент переломит неприязнь русского населения и подготовит почву для действительного союза с Германией.
В германском руководстве сложилось два лагеря. Людендорф и Гельферих считали, что наиболее удобными союзниками Германии являются белые — они верили в возможность реорганизации России по удобной для Германии модели. Гинце и Штреземан полагали, что новые социальные силы в России приведут к более желаемым результатам. Они были более скептичны и не верили в абсолютный контроль над огромной страной: максимум возможного — продление периода слабости России.
Адмирал Гинце отказывался подвергать сомнению ценность Брест-Литовска, который дал Германии такие возможности на Востоке, не одобрил подрывные действия против партнера по Брест-Литовскому мирному договору. «У нас нет оснований желать быстрого конца большевизма. Большевики не вызывают симпатии и олицетворяют собой зло, но это не помешало нам подписать с ними мирный договор в Брест-Литовске, а после этого последовательно отнять у них значительные населенные территории. Мы добились от них всего, чего могли, и наше стремление к победе требует, чтобы мы следовали этой практике до тех пор, пока они находятся у власти. История убеждает, что привносить в политику эмоции — опасная роскошь. В нашем положении было бы безответственно позволить себе такую роскошь... Чего мы желаем на Востоке? Военного паралича России. Большевики обеспечивают его лучше и более тщательно, чем любая другая русская партия без единой марки или единого человека в качест-
1 Stresemann G. Vermachtnis. В. II. Berlin, 1932. S. 112.
142
ве помощи с нашей стороны. Давайте удовлетворимся бессилием России»1.
Людендорф и Гельферих не смогли опровергнуть его аргументов: Красная гвардия поддерживала правительство Ленина, а русская деревня была удовлетворена Декретом о земле. Будет ли другое русское правительство придерживаться договоренности с Германией? На кого могла положиться Германия в своей русской политике? Полностью только на монархистов, готовых на все ради восстановления династии и реставрации самодержавия. Но они не могли претендовать на массовую поддержку — они вовлекли страну в губительную войну и их патриотический кредит подорван в среде русского народа. И потом — если в России будет создано правительство, пользующееся поддержкой всей страны, то меньше всего это правительство будет нуждаться в помощи Германии. Стоит ли желать победы противнику большевиков Алексееву, который открыто поддерживается Западом и стремится к восстановлению Восточного фронта? Если навязать России новое и непопулярное правительство, то для этого потребуется гораздо больше войск, чем мог предоставить Людендорф в момент критического напряжения сил Германии.
Германия должна воспрепятствовать приходу к власти в России оппозиционных сил, ориентирующихся на Запад. Важнейшим для Гинце обстоятельством было то, что «социал-революционеры, кадеты, октябристы, казаки, жандармы, чиновники и монархисты написали на своих знаменах: «Война против Германии, отказ от Брест-Литовского мира». Казацкую республику Алексеева на Дону следовало не поддерживать, а свергнуть: «Алексеев является оплотом Антанты. Ведя войну с ним, мы воюем с Антантой. И меня не беспокоит то обстоятельство, что большевики сражаются с ним тоже». Политика Гинце в критической обстановке отчуждения России от Запада сводилась к следующему: «Использовать большевиков до тех пор, пока они приносят пользу. Если они падут, мы должны спокойно исследовать хаос, который, возможно, последует, и ждать того момента, когда мы сможем восстановить порядок без особых жертв. Если после прихода другой политической партии к власти хаоса не последует, мы должны выступить с лозунгом защиты порядка и защиты слабых от наших противников»2.
Важно, что «большевики являются единственной русской партией, которая вступила в конфликт с Антантой... Наша
1 Fischer F. Op. cit., p. 572.
2 Ibid. p. 571.
143
обязанность — разжигать этот конфликт. Большевики — единственные в России защитники Брестского мира. Сотрудничество с другими партиями возможно только при условии модификации Брестского мира; прежде всего, Украина должна быть восстановлена в составе Великороссии... реставрация России в предвоенных границах. Готовы ли мы отдать плоды четырехлетних битв только ради того, чтобы избавиться от дурной репутации сообщников большевиков? Но мы не сотрудничаем с ними, мы используем их. Это хорошая политика». Линия Гинце победила в фатальном августе последнего года мировой войны. Людендорф отдал приказ войскам, находившимся вблизи Петрограда, не крушить большевиков, а в случае необходимости помочь им. Он начал подготовку посылки германских войск в район Мурманска, чтобы сдержать англичан. Кайзер пришел к выводу, что правительству Ленина следует помочь финансовым образом. Только Гельферих не согласился с данной логикой, он запросил отставки и возвратился в Берлин1.
Германская дипломатия прилагает значительные усилия для того, чтобы привязать Россию к колеснице Германии, какой бы ни была ее судьба. Гинце желал видеть серию дополнительных договоров, которые укрепляли бы экономические и политические позиции Германии в России. Стремление большевиков расширить контакты достаточно понятно — они были изолированы, и их ждал голод в городах. Ленин хотел получить часть урожая из Украины. Германская сторона при начале переговоров руководствовалась необходимостью противостоять Антанте и Америке, начавшим высадку своих войск в северных русских портах. Для России счастливым обстоятельством было то, что немцы в своем самоослеплении не удовлетворились гегемонией на Востоке и жаждали повторить свой успех на Западе.

ВОЕННЫЙ ФИНАЛ

Через три дня ожесточеннейших боев, в которые Людендорф бросил все наличные силы, ситуация изменилась весьма радикально. Канцлер Георг фон Гертлинг. «18 июля даже самые большие оптимисты среди нас знали, что все потеряно. Мировая история была сыграна в три дня»2. 20 июля Людендорф театрально предложил свою отставку — он знал, что ее в
1 Gatzke H. Germany's Drive to the West. Baltimore. S. 71.
2 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 444.
144
текущей ситуации никто не примет, и сам отозвал ее, когда увидел, что французы не воспользовались «второй Марной». Офицеры Генерального штаба подняли критические голоса. Лоссберг выступил с идеей отхода на «линию Зигфрида». Майор Науман 20 июля выступил с меморандумом, требующим начала переговоров с западными державами1. Людендорф восстановил внутренний эквилибр и отверг идеи Лоссберга и Наумана2. 22 июля кайзер впал в депрессию. «Я — потерпевший поражение военный вождь». 26 июля германская армия начала отступление из тех мест, которые недавно завоевала такой кровью.
Увидев потерю последнего шанса, «экономический царь» Германии, Вальтер Ратенау, написал в конце июля 1918 г. нечто вроде имитации фихтевских «Писем к германскому народу» — «Письма к германской молодежи». Без прочтения этих писем трудно понять феномен национал-социализма, явление Гитлера и многое другое в последовавшей германской истории. «Каждую ночь мое сердце тревожится об убитых и тех, кто обречен умереть, ну а прежде всего о тех, кто в отчаянии, кем овладел страх». Ратенау приходит к выводу, что «наступают похороны нынешней социальной структуры Европы, которая уже никогда не поднимется из пепла». Но ныне опускающаяся на более низкий уровень, на механическую стадию жизнь неизбежно воспрянет к более совершенной, духовной сфере, к «обиталищу духа» (das Reich der Seele), где «все явления и категории интеллектуального мира перестанут существовать, включая самонадеянный индивидуализм и интеллектуальную науку». Он взывал: «Где настоящие люди?» Сразу после этой войны «грядущий мир будет не чем иным, как перемирием, а будущее станет продолжением войн; величайшие нации обречены на упадок, и мир будет жалок, если поставленные здесь вопросы не найдут ответа»3.
Далекие от триумфальных мысли воцарились в головах германских вождей. Надежда на крушение Запада стала исчезать окончательно. Но Восток, Россия должны остаться под немецким влиянием при любом повороте судьбы Германии на Западе. Критическое ослабление России стало условием господства Германии на Востоке.
В Берлине 27 августа были подписаны дополнительные договоры с Советской Россией. По существу это была договоренность о том, что большевистское правительство будет сра-
1 Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 409.
2 Kitchen M. The Silent Dictatorship. London. 1976, p. 247—249.
3 Rathenau W. An Deutschlands Jugend. Berlin, 1918. S. 69—86.
145
жаться против Антанты на севере европейской части России. Германии передавался контроль над остатками Черноморского флота и портовым оборудованием на Черном море. Было условлено, что если Баку будет возвращен России, то треть добычи нефти пойдет Германии. Договоры имели политические и экономические статьи, а также секретные дополнения. Ливония и Эстония переставали быть русскими. Провозглашалась независимость Грузии, и Россия обязывалась выплатить немцам шесть миллиардов рублей золотом. Германии была обещана треть бакинской нефти. Германия обещала в статье четвертой договора не продвигаться за границы, обозначенные в Брест-Литовске, эвакуировать территории, оккупированные ею за пределами новой демаркационной линии (прежде всего Белоруссию и области, прилегающие к Черному морю).
Согласно секретным статьям Советское правительство обещало вытеснить с территории страны войска Запада с помощью германских и финских войск. Используя очевидное желание Москвы избежать полной изоляции, Германия навязала все, что она могла бы продиктовать даже в случае прямой оккупации России. Экономические статьи давали Германии абсолютное преобладание в России. Иоффе и Красин жаловались, что Германия «рассекает Россию на две части и при этом желает, чтобы она функционировала как единое целое». Экономические статьи могли вызвать «полный паралич русской экономической жизни». Требование контрибуции в шесть миллиардов марок оценено как «абсолютно чудовищное». Большевики предупредили Германию, что подобный договор «поднимет всех русских против нее». И если большевики падут, «объединенная и единая Великая Россия, которая снова будет включать Украину, снова восстанет против Германии».
Германская сторона немедленно ратифицировала их, объясняя такую поспешность тем, что «если мы отложим принятие этих договоров, возникнет опасность того, что нынешнее русское правительство падет». Но император Вильгельм уже не воспринимал угроз: «Мир с Россией может поддерживаться лишь страхом перед нами. Славяне всегда будут ненавидеть нас и всегда будут оставаться нашими врагами! Они уважают только тех, кто наносит им удары! Вспомните Японию! Так же будет и с нами! Антанта, при глупости моей дипломатии, может делать все, что ей заблагорассудится с Россией, — она втащила ее в войну; но наше преобладание в зоне германских интересов необходимо для того, чтобы отрезать Россию подальше от наших восточных границ раз и навсегда». Лю-
146
дендорф и его окружение думали о будущем как о подготовке к новой войне. Они хотели расчленить Россию и укрепить сепаратистские силы на ее границах: «Необходимо укрепить, насколько это возможно, силы сопротивления живущих на границах народов, поскольку война с восстановившим свои силы русским колоссом начнется рано или поздно»1.
Ошибка русской политики Германии заключалась в том, что она не сумела найти подхода, который был бы привлекательным для России, ее патриотов, ее экономически влиятельного класса, даже для ее монархистов. За эту ошибку Германия заплатила в XX в. страшную цену дважды. Она так и не сумела стать настоящей альтернативой Западу, она не смогла предложить такую альтернативу России даже после Брест-Литовского договора. Более того, миром в Брест-Литовске и Берлине Германия практически гарантировала крах германской альтернативы Западу в попытках России приобщиться к источникам технического прогресса и социального обновления.

САМООСЛЕПЛЕНИЕ ГЕРМАНИИ

Комиссия рейхстага, работавшая уже после поражения кайзеровской Германии, сделала вывод: «Вплоть до 15 июля 1918 г. германское политическое и военное командование если и не считало победу на Западе обеспеченной, то пат, ничейное положение рассматривало как гарантированное». Планы на послевоенные годы говорят об ослеплении Германии. Даже на второй день после «черного» дня — 8 августа 1918 г., когда лидеры Германии пришли к выводу, что победить Антанту они уже никак не могут, — на имперской конференции было решено, что «нефтяные поля Месопотамии должны в любом случае быть в сфере влияния Германии», поскольку румынские месторождения недостаточны для германской промышленности. Эта историческая слепота погубила Германию и в известном смысле спасла Россию, поскольку проявилась в тот самый момент, когда Германия приступила к германизации восточного пространства — в августе 1918 г. Германия пришла к выводу, что наступило время Германии организовывать новую Европу на базе германского господства в ее центре.
Под прямым давлением Людендорфа эстонская Национальная ассамблея в Ревеле 9 апреля, а Ливонская — 10 апреля 1918 г., следуя прямым инструкциям Людендорфа, объяви-
1 Ludendorf E. My War Memories 1914-1918. V. II. London, 1929. p. 273.
147
ли о своей сецессии. 12 апреля Объединенный совет Курляндии, Ливонии и Эстонии обратился к германскому императору с просьбой взять их «под постоянную германскую опеку». Предполагался династический союз с Гогенцоллернами. На севере вассальными государствами становились Швеция и Финляндия. Швеция должна была стать надежным поставщиком железной руды. В Германскую империю должны были войти Курляндия, Ливония, Эстония, Литва, значительная часть Польши. На юго-востоке Австро-Венгрия должна была опираться на Германию как на краеугольный камень своей мировой политики. В «Большую Германию» входили Украина, Крым и Грузия. Украина и Кавказ обязаны были стопроцентно обеспечить экономическую и военную неуязвимость Германии. Нефть Галиции и Кавказа, сельскохозяйственная продукция Украины делали Германию в Европе и мире всемогущей. В сферу германского влияния входили Румыния и Болгария. Но самым же большим призом Германии в войне становилась ее гегемония в России. Господство над Россией опрокидывало вес Запада. Судьба Запада в такой комбинации выглядела незавидной. Именно понимание этого заставило Британию, Францию и Америку напрячь все силы. Это понимание в конечном счете спасло и Россию.

СОПЕРНИКИ В ИНТЕРВЕНЦИИ

Вашингтон довольно быстро заполнил свою дальневосточную квоту — 7,5 тыс. солдат. Англичане, французы и итальянцы выставили меньше позволенного, но японцы в сравнительно короткое время в десять раз превзошли свою квоту: японцы явно вознамерились укрепиться в Сибири. Каждый город и более или менее приметный поселок к востоку от Байкала оказался под контролем японских войск — от Владивостока до Читы. В гавани Владивостока стоял японский флот. Военные корабли японцев двинулись по рекам Дальнего Востока и Сибири.
В Вашингтоне стали задумываться над будущим сибирской части Евразии. 2 ноября 1918 г. государственный секретарь Лансинг заявил виконту Исии, что Япония зашла слишком далеко и что американское правительство желает соблюдения соглашения о квотах. 15 сентября 1919 г. военный министр Бейкер сообщил военному комитету палаты представителей, что в Сибири находится 8477 американцев, 1429 англичан, 1400 итальянцев, 1076 французов и 60 тыс. японцев1.
1 «New York Times», September 16, 1919.
148
Со своей стороны, англичане не желали быть под крылом у американского орла. В начале августа 1918 г. британские агенты начали осуществлять материальную помощь прозападным социалистам, захватившим власть в Архангельске. Английский экспедиционный корпус генерала Ф. Пула начал свои действия на русской земле с приказа снять все красные флаги. Британский генерал грубо начал восстанавливать «ансьен режим». Пул начал движение на Вологду, но ощутил русские масштабы — 600 километров до ближайшего с Архангельском (по размерам) города. Стратегически англичане руководствовались грандиозной идеей — сомкнуться в районе Северного Урала с чехословаками и обеспечить контроль над двумя единственными незамерзающими портами России, расположенными на разных краях земли, — Мурманском и Владивостоком. В качестве ближайшей цели Пул наметил овладение железнодорожной линией Архангельск—Вятка, в конце которой он надеялся увидеть долгожданных чехов.
Посол Френсис сразу же отметил слабые стороны подготовки британских солдат и дефекты стратегии их командиров. «Британские солдаты долгое время были колонизаторами, и они не знают, как относиться с уважением к чувствам социалистов»1. У Френсиса не было сомнений, что на данном этапе следует поддерживать весь спектр противостоящих Ленину сил. Не следовало терять чувства перспективы. Россия слаба, но, объединившись под лозунгом социальной революции, она может быстро умножить свои силы и при определенном повороте событий стать главной угрозой Западу. «Руководящим импульсом большевиков является классовая ненависть, и они с презрением смотрят на святость семьи, равно как на неприкасаемость личности и ее собственности... Успех большевиков в России представляет собой угрозу всем упорядочение созданным правительствам, не исключая наше, угрозу самим основаниям общественного устройства».
Пока Вильсон в Вашингтоне и Френсис в Вологде думали об оптимальном пути развития России, уравновешенные бритты выделили для себя «северный треугольник» между Архангельском, Вологдой и Вяткой и определили его в качестве сферы своего влияния в России. Стратегическая ценность этого треугольника была очевидна. Архангельск открывал доступ морской торговле; Вологда занимала стратегически важное положение на полпути к Петрограду и Москве; Вятка являлась превосходным плацдармом для выхода к индустриальному Уралу и Великой Транссибирской магистрали.
1 Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1923, p. 278.
149
Президент Вильсон во внутреннем кругу обвинял англичан в обращении к примитивной силовой политике. Его возмутило предложение англичан ввести в своем треугольнике собственную валюту. Стоило президенту ответить положительно—и политика раздела России на сферы влияния стала бы базовым принципом, она опрокинула бы все прочие подходы. Вильсон отказался даже обсуждать это предложение. Поздно. Американцы могли не одобрять действий англичан, но воспрепятствовать им уже не могли. В Лондоне уже печатали рубли, которыми британские солдаты стали расплачиваться с местным населением. (Блестящие имитаторы, японцы, немедленно начали печатать иены для своей оккупационной зоны.)
Посол Френсис оценил британские планы следующим образом: «Поведение британских военных и гражданских представителей в Архангельске и Мурманске указывает на желание закрепить за собой исключительные привилегии в этих портах. Каждый их шаг говорит о желании получить твердый плацдарм»1. Они стремятся действовать быстро и обойти нерасторопных союзников. Американские представители разного уровня докладывали послу, что «англичане спешат заключить с русскими соглашения исключительного характера, дающие им преимущества». Хватка профессиональных колонизаторов рождала у союзников чувство протеста. Даже связанные с англичанами общей военной судьбой французские офицеры говорили, что не желают сражаться за британские интересы в России.
Президент Вильсон жестко дрался за свои идеи. Полгода назад существовала опасность, что Восточная Европа и Россия станут зоной германского доминирования — это сделало бы Берлин непобедимым и, потенциально, столицей мира. Но Западный фронт выдержал мартовское и июньское наступления Людендорфа. Теперь американским планам препятствовало то, что в случае победы над центральными державами европейский Запад становился хозяином Восточной Европы. На мирной конференции англо-французы скажут Америке спасибо, отдадут Японии Восточную Сибирь и установят свой мир, в котором Америка будет отброшена в Западное полушарие. Не для этого повел Вильсон американцев в мировую войну, и он приложил усилия, чтобы воспрепятствовать Британии и Франции реализовать планы гегемонии в Евразии. Если итогом мирового конфликта будет вытеснение из силового центра мира Америки, пусть русские выбирают большевизм и, объединенные, вытесняют со своей земли тех, кто уже приступил к переделу зон влияния. Военный министр
1 Francis F. Russia from the American Embassy. N.Y., 1923, p. 279.
150
Бейкер рассуждал в унисон: «Если русским нравится большевизм, не наше дело убеждать всех, что только десять процентов русского населения являются большевиками, что в свете этого мы должны помочь остальным девяноста процентам»1.
Тем временем американские войска, закрепившись во Владивостоке, начали прибывать и в Архангельск. 5 сентября 1918 г. американский посол Френсис устроил смотр высадившихся американских батальонов. Стараясь найти более здравую и эффективную линию поведения, американское руководство в сентябре 1918 г. встало перед вопросом, нужно ли санкционировать публикацию переписки между Генеральным штабом Германии и большевиками, известной в историографии как «документы Сиссона», Помощники давали Вильсону противоречивые советы. Лансинг утверждал, что с помощью этих материалов следует доказать, что Ленин и Троцкий — платные агенты немцев. Главный советник президента, полковник Хауз, на этом этапе (сентябрь 1918 г.) не одобрял публикации сомнительных документов. Вильсон (уже после публикации «документов Сиссона») в частной беседе согласился с Хаузом; он сожалел, что публикация указанных материалов явилась фактическим объявлением войны Советскому правительству2. Но Хауз постарался облегчить совесть президента: России так или иначе придется быть разделенной. Очень важен дальнейший ход рассуждений Хауза: остальной мир будет жить более спокойно, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная европейская часть страны (запись полковника Хауза в дневнике от 19 сентября 1918 г.).
Для Вильсона дело было, собственно, уже не в России. Осевой идеей его мировой политики было создание мирового сообщества государств — Лиги Наций как альтернативы сепаратным группированиям. Только в свободном от тарифных барьеров, либеральном мире огромная мощь Америки (в то время на нее приходилось едва ли не 40% мирового промышленного производства) могла обеспечить ей безусловное лидерство. Если же устроить из Евразии новую Африку и поделить ее между всеми желающими, эта модель поведения немедленно будет перенесена в Лигу Наций. Стоило ли менять возможность возглавить мировое сообщество на жалкий территориальный дележ совместно с японцами и англичанами пустынных территорий в забытых богом концах земли?
1 Bailey Th. America Faces Russia. Ithaca, 1950, p. 467.
2 Fowler W. Brilish-American Relations 1917-1918, London, 1954, p. 177
151
ФИНАЛ ВОЙНЫ

Нация промышленных чемпионов допустила несколько крупных ошибок. Прежде всего немцы не сумели по достоинству оценить значимость танков как нового инструмента ведения войны. Их настоящий серийный танк («A7V») был своего рода динозавром — его команда состояла из двенадцати человек, этот танк был вооружен огромной пушкой. Немцам удалось произвести лишь несколько десятков таких танков. Основную долю германских танковых войск составляли трофейные танки, их было 170 единиц1. А западные союзники напротив Амьена сконцентрировали 530 британских и 70 французских танков.
7 августа 1918 г. полковник Мерц фон Квирнхайм нашел генерала Людендорфа «в совершенно инертном состоянии духа. Горе нам, если союзники обнаружат наше падение. Мы потерпим поражение в войне, если не сможем собраться с духом». 8 августа кайзер сказал Людендорфу: «Мы достигли пределов своих возможностей. Войну следует заканчивать». 8 августа танковые колонны западных союзников направились на неосновательно укрепленные передовые позиции германской армии. В течение нескольких дней старые союзные позиции на Сомме были взяты назад. 9 августа Людендорф, фактический диктатор Германии, сказал: «Мы более не можем победить в этой войне, но мы должны сделать так, чтобы не потерпеть поражение»2.
11 августа Гинденбург и Людендорф обратились к начальнику штаба военно-морского флота адмиралу Шееру со словами, что только активизация действий подводного флота Германии может позволить ей выиграть войну. Отныне не следует более возлагать надежды на наступательные действия армии, а сдерживать неприятеля мерами стратегической обороны. На совещании германского Коронного совета кайзер рекомендовал немедленно приступить к мирным переговорам и нашел в данном случае единомышленника в лице австрийского императора Карла. Австрия способна продержаться только до декабря. 15 августа принц Рупрехт Баварский написал новому германскому канцлеру — Максу Баденскому из Фландрии: «Наше военное положение ухудшается так быстро, что я более не могу рассчитывать на то, что мы продержимся до зимы; катастрофа, возможно, наступит раньше»3.
1 Herwig Я. The First World War. N.Y., 1997, p. 421.
2 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 450.
3 Там же, р. 452.
152
Западные же вожди настолько не верили в свою удачу, что уносились мыслями в 1919-й и даже 1920 г. Ллойд Джордж в меморандуме доминионам от 16 августа 1918 г. предлагал отложить решающее наступление на Западном фронте до 1920 г. Его министр вооружений Черчилль требовал 100 тыс. солдат для подготовки танковых корпусов к июню 1919 г. Планы на 1919 г. разрабатывал наконец-то созданный единый Межсоюзный совет по вооружениям. Во французском городе Шатору строился гигантский танковый завод. Американцы планировали в 1919 г. оснащать свою растущую армию. Черчилль вспоминал цитату из Метерлинка о том, что «богом пчел является будущее», несколько ее переиначивая: «В Министерстве вооружений мы являемся пчелами ада, и мы складываем в наши улья орудия убийства».
Но тень мрачной реальности уже упала на Германию. Западный фронт антигерманской коалиции постоянно укреплялся американской армией (во Франции находилась уже 31 американская дивизия), а бездонные ресурсы США все больше ставились на службу союзников. Соотношение сил необратимо менялось в пользу антигерманской коалиции.
Только 2 сентября 1918 г. император Вильгельм признал поражение: «Битва проиграна. Наши войска отступают без остановки начиная с 18 июля. Фактом является, что мы истощены... Наши армии просто больше ничего не могут сделать»1. Каким же виделся выход? Согласно докладу представителя генерального штаба А. Нимана, задачей становилось «создание экономического пространства, включающего в себя нейтралов; блокирование с Японией; компромисс с Британией; создание «колониального пояса» в Африке, включающего в себя Конго и Нигерию; окончательное урегулирование вопроса об ассоциированных территориях на Востоке и Западе». Британию следовало убедить, что «мы определяем условия нашего будущего не в водных просторах, а на суше, формируя Германию как мировую континентальную державу». Для России это означало, что Германия в мировой политике решила опираться на ее абсорбцию, на полный отрыв ее от Запада. «Нашими целями должны быть экономическая эксплуатация Украины, Кавказа, Великороссии, Туркестана». Именно туда должна быть брошена энергия Миттельойропы. Ниман 3 августа 1918 г. был назначен связным офицером между ставкой Гинденбурга—Людендорфа и императором Вильгельмом.
1 Fischer F. Op. cit., p. 625.
153
Спасение стало видеться в том, что «на Востоке мир лежит снова открытым для нас. Оккупированные территории Румынии и огромные части бывшей России открыты для извлечения ресурсов». Мир в Европе можно восстановить на основе закрепления статус-кво везде, «за исключением нашего Востока». Вице-канцлер Ф. фон Пайер указал: «Мы не позволим никому вторгаться в договоры, заключенные между нами и Украиной, Россией и Румынией. Мы добились мира на Востоке и будем продолжать сохранять его, нравится он нашим западным противникам или нет». Ощущая холод поражения на Западе, будущий канцлер Г. Штреземан писал в эти дни: «Наша политика нацелена на то, чтобы сохранить все, что мы получили на Востоке, поскольку сомнительно, чтобы мы преуспели в реализаций наших целей на Западе... Хороня свои надежды на Западе, мы должны сохранить наши позиции на Востоке. Возможно, в будущем Германия должна будет целиком обернуться на Восток»1. Но восточные планы Германии все больше ставились под сомнение западной интервенцией. 16 августа американские войска высадились во Владивостоке, а 17 августа англичане вошли в Баку. Генерал Гофман записал в дневнике уже 22 августа 1918 г.: «Если Антанта восстановит монархию в России, то она окажется закрытой для нас»2.

ФИНАЛ ВОЙНЫ

17 августа 1918 г. генералиссимус Фош написал премьер-министру Клемансо, что может обеспечить победу в 1919 г. 21 августа генерал Хейг заявил, что победы можно добиться в текущем 1918 г. Старавшийся достичь тайно согласия на переговоры сэр Хорэс Рамболд сообщал из Швейцарии, что «немцы готовы отдать многое, чтобы заключить мир, но они еще не в том психологическом состоянии, чтобы принять все наши условия»3. В самом конце августа Людендорф решил эвакуировать Фландрию, отойти к заранее подготовленной «линии Гинденбурга» и отныне на Западе придерживаться строго оборонительной стратегии. Его советник Лоссберг рекомендовал отойти еще дальше на восток, к линии реки Маас4.
30 августа генерал Першинг сформировал первую американскую армию. Она немедленно была расположена к югу от
1 Fischer F. Op. cit., p. 634.
2 Hoffmann M. War Diaries and other papers. London. V. II. 1929, p. 302.
3 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 455.
4 Keegan J. The First World War. N.Y., 1998, p. 411.
154
Вердена. Людендорф признал, что в германской армии ощущают рост численности американских войск. В тот же день — 30 августа — вожди Запада получили сигнал от австрийского канцлера графа Буриана, что Австрия готова начать переговоры. Фронт Центральных держав начал поддаваться, что придало западным союзникам силы. 30 августа французы отбросили немцев за реку Эн. 2 сентября канадские войска нанесли удар по «линии Гинденбурга» в районе Дрокур-Кеана и пробили ее. Осмелевший Фош приказал активизировать боевые действия на всем протяжении Западного фронта. А Людендорф в этот же день издал приказ эвакуировать выступ Сан-Миэль. На протяжении августа западные союзники взяли в плен 150 тыс. германских солдат, они захватили 2 тыс. пушек и 13 тыс. пулеметов. Для Запада началась война быстрых перемещений войск — то, от чего они за четыре года отвыкли.
14 сентября 1918 г. австрийцы запросили западных союзников о «конфиденциальном и ни к чему не обязывающем обмене мнениями». США, Британия и Франция по очереди отвергли это предложение. В боях возникает новое понятие — Югославия. «По мере того как в Македонии на протяжении 15 сентября продолжались бои, новой чертой войны стало появление Югославской дивизии — искреннее выражение решимости южных славян — словенцев, хорватов, сербов, боснийцев, черногорцев и македонцев объединиться территориально, когда австрийцев выбьют из Лайбаха, Аграма, Белграда, Сараево, Четинье и Скопье. Перейдя прежнюю греко-сербскую границу, солдаты этой дивизии немедленно бросили все дела и начали обнимать друг друга»1.
25 сентября австралийская и новозеландская кавалерия пересекла реку Иордан и вошла в Амман, перерезав тем самым железную дорогу Берлин—Багдад. Но более важное союзное наступление началось незадолго до полуночи этого дня: тридцать семь французских и американских дивизий начали наступление вдоль реки Маас и Аргоннского леса. Звучали 4 тыс. орудий, союзники использовали газы и взяли в плен 10 тыс. немцев2. 28 сентября Хейг начал британское наступление против Ипрского выступа. В воздухе были пятьсот самолетов. Пашендель — яблоко такого раздора год назад — на этот раз довольно быстро был взят бельгийскими войсками.
Вести о начале конца пришли с юга. Болгарские союзники 28 сентября начали переговоры с англичанами и францу-
1 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 461.
2 Smythe D. Pershing: General of the Armies. Bloomington, 1986, p. 195.
155
зами в Салониках. В Греции германские и болгарские войска отступили, обнажив «мягкое подбрюшье коалиции» — Австро-Венгрию. 30 сентября бои на болгарском фронте прекратились. Гинденбург и Людендорф, обобщив сведения о положении на фронтах, пришли к выводу, что время работает против Германии и не остается ничего другого, как обратиться к противнику с просьбой о перемирии. Мемуары Гинденбурга: «Чем хуже были вести с далекого Востока, тем быстрее таяли наши ресурсы. Кто заполнит брешь, если Болгария выйдет из строя? Мы могли бы еще многое сделать, но у нас уже не было возможностей сформировать новый фронт... Поражение в Сирии вызвало неизбежное разложение среди наших лояльных турецких союзников, которые снова оказались под ударом в Европе. Как поступят Румыния и могущественные фрагменты прежней России? Все эти мысли овладели мной и заставляли искать выход. Никто не скажет, что я занялся этим слишком рано. Мой первый генерал-квартирмейстер, уже приняв решение, пришел ко мне во второй половине дня 28 сентября. Людендорфом владели те же мысли. Я увидел по его лицу, с чем он пришел»1. На Западе позиции не защищены, армия не желает сражаться, гражданское население упало духом, политики хотят мира. Гинденбург молча взял его правую руку в обе свои, и они расстались, «как люди, похоронившие свои самые дорогие надежды»2.
Нужно сказать, что далеко не все в Германии восхищались Людендорфом. Германский канцлер Бетман-Гольвег говорил окружению кайзера: «Вы не знаете Людендорфа. Он велик только в час победы. Но если дела идут плохо, он не справляется со своими нервами»3.
29 сентября дуэт Гинденбург и Людендорф, два года правивший Германией, отправился к кайзеру с определенным выводом: война далее продолжаться не может. «Германия не может сражаться со всем миром». Но даже когда 29 сентября 1918 г., после выхода из войны Болгарии, Гинденбург и Людендорф потребовали от императора заключить перемирие, они вовсе не имели в виду сдавать германские позиции на европейском Востоке, они еще надеялись компенсировать потери на Западе приобретениями в России.
1Hindenburg P. War Memoirs, London, 1923, p. 326.
2 Goodspeed D. Ludendorf. London, 1966, p. 211.
3 Ibid., p. 208.
156
Глава третья
ПЕРЕМИРИЕ

НОВЫЙ СВЕТ В СТАРОМ

Среди воюющих лишь американцы демонстрировали бодрость духа. Их было уже четверть миллиона, и на данном этапе они были рассредоточены по французским учебным лагерям. Лозунг «Жди Америки!» приобрел характер горькой шутки. Но натиск Людендорфа напугал и президента Вудро Вильсона. Европа под кайзером загонит Америку в угол изоляции, и он пообещал послать в Европу 80 дивизий, то есть более трех миллионов военнослужащих. Выступая в апреле в Балтиморе, он пообещал противопоставить немцам «силу, крайнюю силу, беспредельную силу». Клемансо писал командующему американскими войсками генералу Першингу: «История ждет вас, не разочаруйте ее»1.
Ускорение американских усилий привело к тому, что к концу мая в Европе было уже 600 тыс. солдат, а к июлю — 750 тыс. Президент Вильсон не собирался подчинять эти силы кому-либо. Инструкции Першингу: «Главенствующей должна быть та идея, что вооруженные силы Соединенных Штатов являются самостоятельным контингентом и их особый статус должен быть сохранен».
Вид крепких и высоких американских солдат, весело певших (сидя в грузовиках) свои песни, взбудоражил всю Францию. Энтузиазм бил через край. У молодых американцев были свои основания для удивления. Их поражало, что «дома во Франции — каменные, а обувь — деревянная». Шелковые чулки на женщинах вызывали большое удивление американских солдат из глубинных штагов. Воду французы используют (писали американские солдаты домой) «только для стирки белья». Солдат из-за океана поражала дешевизна еды. Популярностью пользовалась «картошка по-французски».
Американский устав четко предписывал атаковать цепью и выигрывать битву за счет меткой стрельбы и пешего броска. Словно в Штатах ничего не слышали о пулеметах. 2 мая 1918 г. американские военно-морские пехотинцы у леса Белло поразили немцев этой «волновой» атакой. Американцы довольно метко стреляли, но были настолько превосходной мишенью для пулеметного огня, что равнина вскоре же была усеяна
1 Ctimenceau G. Grandeurs et miseres d'une victoire. Paris: Plon. 1930, p. 59.
157
трупами. Так британцы в последний раз наступали на Сомме в 1916 г.
Организованная по собственному образцу, 1-я американская дивизия, поддерживаемая французской артиллерией, авиацией и танками, 27 мая 1918 г. вступила в бой несколько южнее реки Соммы и продвинулась на несколько сот метров1. 13 августа было объявлено о создании 1-й американской армии.

КАЙЗЕР МАНЕВРИРУЕТ

Что бы это ни было — нервный спад, трезвый анализ или желание найти «козла отпущения» в германской социал-демократии, но Людендорф впервые склонился к поискам немедленного перемирия. Главный аргумент Людендорфа был таков: «Я хочу видеть мою армию нетронутой, а армия безусловно нуждается в передышке»2.
Признание Людендорфом поражения в войне произошло утром в субботу, 28 сентября 1918 г. В разговоре со своим представителем в Берлине, генералом фон Винтерфельдом (половина одиннадцатого утра), Людендорф приказал проинформировать канцлера, что военное положение требует немедленной просьбы о мире. Получив это известие, адмирал Гинце немедленно отправился в Спа. За несколько минут до посадки в поезд Гинце пришел к заключению, что просьбу о мире следует связать с «14 пунктами» президента Вильсона. В Спа в 6 часов вечера Людендорф зашел в кабинет Гинденбурга со словами, что одной просьбы о мире будет недостаточно. Чтобы убедить американцев и западноевропейцев в серьезности германских намерений, следовало потребовать немедленного перемирия. С согласия Гинденбурга это предложение было официально зафиксировано в протоколе Генерального штаба через двадцать минут.
Природа словно смилостивилась, то был чудесный день бабьего лета, окрестные холмы безмятежно купались в багрянце и золоте на фоне уходящей зелени. Кайзер Вильгельм Второй проводил несколько дней в своей осенней резиденции — замке Вильгельмшене около Касселя. Он не знал о буре вокруг тонущей Германии. Он долго беседовал с императрицей, которую в тот день украшали бриллианты и жемчуга. Только на следующий день Верховное командование потребовало
1 Paschal Я. The Defeat of Imperial Germany, 1917-1918. N.Y.: Da Capo, 1989, p. 154-155.
2 Renouvin P. L'Armistice de Rethondes, 11 novembre 1918. Paris: Gallimard. 1968. p. 70.
158
его прибытия — и опять же без малейшего намека на грянувшую катастрофу. Настроение кайзера переменилось только тогда, когда он увидел лицо министра иностранных дел Гинце в отеле «Британик».
Заседание снова началось с обзора мирового горизонта, который сделал Гинце. Людендорф уже не мог оценить чьего бы то ни было красноречия, он перебил говорящего словами, что необходимо «немедленное перемирие». Гинце сказал, что это равнозначно безоговорочной капитуляции и может повести к революции в Германии и исчезновению династии. (Первый случай, когда анализ германской верхушки совпал с ленинским.) Гинце сказал, что Германия должна сделать выбор между «демократизацией правительства» и обращением к диктатуре, которая подавит революцию. На что кайзер отреагировал односложно: «Чепуха».
Людендорф дал ясно понять, что не желает быть германским диктатором, а других претендентов пока не было. В такой ситуации следовало провести «революцию сверху». Пусть перемирие подписывает парламентское правительство. На следующий день было решено информировать австрийцев, болгар и турок о германском решении обратиться к президенту Вильсону о «немедленном прекращении боевых действий на основе обращения к «14 пунктам». Майор Бусше был уже в пути. В Берлине его задачей было объяснить лидерам парламентских групп причины поворота военной фортуны.
В качестве уступки осмелевшей оппозиции кайзер Вильгельм 30 сентября 1918 г. «даровал» своему народу парламентское правление. Он поручил министру иностранных дел Гинце собрать совещание руководителей основных политических партий, определить кандидатуру нового канцлера и сформировать новое правительство. При этом так называемая «революция сверху» — превращение Германской империи в республику, приход к власти правительства Эберта — вовсе не изменила германского намерения полностью пожать плоды Брест-Литовска. Вчерашние мировые геополитики в Германии хором заговорили о значении Германии как фактора стабильности в Европе.
В ставке Гинденбурга обратились именно к президенту Вильсону с просьбой о заключении мира на основе его «14 пунктов». Предполагалось созвать мирную конференцию в американской столице. Ставка гарантировала сохранение военного статус-кво на фронтах империи лишь на двое суток вперед. Решающими были слова, сказанные фельдмаршалом Гинденбургом: «Армия не может ждать более сорока восьми часов». У кайзера не было выхода. 2 октября канцлером Германии
159
стал племянник императора Вильгельма Второго князь Макс Баденский. Он согласился возглавить государственное руководство только после того, как кайзер пообещал выполнить два условия. Первое — только рейхстаг получал право начинать и заканчивать войну; второе — кайзер отказывается от командования армией и флотом.
Канцлер Макс Баденский «надеялся, что сумею заглушить пессимизм и возродить уверенность. Я был твердо уверен, что, несмотря на ослабление наших сил, мы сможем защищать границы отечества в течение многих месяцев»1. Но для надежд было мало времени. Вечером 2 октября 1918 г. ему вручили письмо, подписанное Людендорфом и Гинденбургом: коллапс салоникского фронта «ослабил необходимые для Западного фронта резервы», невозможно воспользоваться «очень большими потерями противника за предшествующие дни»; все это делает заключение перемирия необходимым «для того, чтобы избежать дальнейших ненужных жертв германского народа и его союзников... Каждый день стоит жизни тысячам смелых солдатских жизней»2.
Канцлер 3 октября предупредил Гинденбурга, что слишком быстрое заключение перемирия могло бы означать потерю Эльзаса и Лотарингии, а также населенных преимущественно поляками районов Восточной Пруссии. Людендорф ответил, что потеря Эльзаса и Лотарингии приемлема, а утрата части Восточной Пруссии — нет. Английский историк Уилер-Беннет комментирует: «Становилось все более очевидно, что канцлер читал «14 пунктов», а Верховное военное командование — нет»3. Получив представление о ходе мыслей военных, Макс Баденский пригласил в правительство социал-демократов. Один из них, будущий душитель спартаковцев Филипп Шейдеман, оценил обстановку таким образом: «Лучше конец террора, чем террор без конца». Канцлер заставил Гинденбурга пообещать, что армия уже не будет стараться «найти военное решение»4.
4 октября принц Макс Баденский послал в Вашингтон ноту следующего содержания: «Германское правительство просит президента Соединенных Штатов Америки взять в свои руки дело восстановления мира, ознакомить все воюю-
1 Baden, prince Max/on. Erinnerungen und Documente. Stuttgart, 1927.
2 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 471.
3 Wheeler-Bennett. Hindenburg, The Wooden Titan. London, 1936, p. 168.
4 Watt R. The Kings Depart. London, 1968, p. 149.
160
щие государства с этим нашим обращением и пригласить их послать своих полномочных представителей для переговоров»1.
У председателя Совнаркома В.И. Ленина, выздоравливающего в Горках после ранения, в начале октября 1918 г. было прекрасное настроение. Огромные окна усадьбы в Горках смотрели на печальную и прекрасную в своих осенних красках русскую природу. С фронтов после поворотных событий под Казанью шли хорошие для вождя пролетарской революции новости. А главное — мировая война явно подходила к концу — финалом ее было великое ослабление мировых держав, за исключением Америки. «Не за горами было время, когда Европу охватит пламя коммунизма. Ленин гордился, что всегда был реалистом и никогда не предавался иллюзиям... Все европейские страны, одна за другой, будут вынуждены последовать примеру России... Солдаты побратаются, провозгласят всеобщее братство, преисполнятся братской любовью и доверием друг к другу, — вот тогда-то они повернут штыки против своих хозяев-капиталистов и установят повсюду социализм... Подождите, пройдет месяц-другой (говорил Ленин А. Балабановой, секретарю социалистического Интернационала), и красное знамя социализма будет реять повсюду, от Петрограда до Пиренеев!»2
Ленин пишет в октябре 1918 г. Свердлову и Троцкому примечательную записку: мир стоит на пороге германской революции, и не слишком уже много времени требуется, чтобы Россия образовала братский союз с революционной Германией. Он был готов послать в Германию хлеб и военную помощь, чтобы поддержать там революцию. «Все умрем за то, чтобы помочь немецким рабочим... Армия в 3 миллиона должна быть у нас к в е с н е для помощи международной рабочей революции»3. Это свое послание Ленин приказывает передать по телеграфу «всем, всем, всем».

ЗАПАД НА ПОРОГЕ ПОБЕДЫ

Президент Вильсон, видя ежедневное ослабление германского фронта, 8 октября 1918 г. отверг германское мирное предложение. Первое условие перемирия — освобождение
1 Baden, prince Max fon. Erinnerungen und Documente. Stuttgart, 1927 S. 334.
2 Пейн Р. Ленин. Жизнь и смерть. М., Молодая гвардия, 2003, с. 510.
3 Там же.
161
оккупированных территорий на Западе. Война не закончится до тех пор, пока немецкие войска не уйдут из Франции, Бельгии. 13 октября премьер Ллойд Джордж выразил свои опасения относительно того, что немцы воспользуются перемирием, перегруппируют свои силы и восстановят их. «Не лучше ли нанести немцам поражение и дать немецкому народу возможность почувствовать подлинный вкус войны, что не менее важно с точки зрения мира на земле и лучше, чем их сдача в настоящий момент, когда германские армии находятся на чужой территории». В таком же духе писал 14 октября британский дипломат сэр Хорэс Рамболд из Швейцарии: «Было бы тысячекратно обидно, если бы мы прекратили битву до того, как разобьем их полностью на Западном фронте. Мы обязаны загнать их в их звериную страну, ибо это единственная возможность показать их населению, что на самом деле представляет собой война»1.
Французы 14 октября официально признали Чехословацкий национальный совет во главе с Томашем Масариком правительством будущей Чехословакии. В Вене ощутили опасность своим владениям, и император Карл пообещал свободу федерального политического устройства шести главным национальностям Австро-Венгерской империи: чехам, словакам, полякам, хорватам, словенцам, сербам и румынам. Историк Элизабет Вискеманн назвала это обещание «голосом из могилы». Президент Вильсон не любил, когда его обходят в реализации его собственного политического кредо, и через четыре дня он потребовал придания этим национальностям не права федерального устройства, а выполнения права полного национального самоопределения. Теперь он говорил, что США связаны обязательством обеспечения этим национальностям права на самоопределение.
Немцы начали ощущать уходящую из-под ног почву. Гросс-адмирал Тирпиц 17 октября потребовал от Макса Баденского обеспечить «решительные подкрепления» на Западном фронте и «безжалостное проведение подводной войны». Каждый немец должен понять, что, если он не будет сражаться из последних сил, «мы попадем в положение наемных рабов наших врагов». Людендорф призвал готовиться к битвам весны 1919 г. Военный министр генерал Шойх пообещал к этому времени подготовить 600 тыс. новых солдат, но он настаивал на сохранении притока жизненно важной для Германии румынской нефти, без которой германская военная машина остановится через шесть недель.
1 Gilbert M. The First World War. NY., 1994, p. 478.
162
Главным было понимание необходимости начать мирные переговоры до перехода войны на германскую землю и пока у Германии огромные владения на европейском Востоке. 18 октября германские войска покинули территорию Болгарии. Более тысячи германских советников начали уходить из Месопотамии. Адмирал Шеер приказал всем германским подводным лодкам возвратиться на базы. Кайзер объявил общую амнистию политическим заключенным. Ленин воскликнул: «А три месяца назад над нами смеялись, когда мы предсказывали революцию в Германии».

ФИНАЛ ВОЙНЫ

Каждый месяц на европейский материк прибывали 300 тыс. американских солдат. Вашингтон превратился в центр обсуждения проблем, связанных с общим европейским переустройством. Получив сообщение о том, что Германия прекратила подводную войну, Вильсон предложил Клемансо и Ллойд Джорджу 23 октября приготовить их условия перемирия. Обсуждению этих условий была посвящена встреча Фоша, Хейга, Петэна и Першинга 25 октября в Санлисе. Все настаивали на сдаче немцами артиллерии, железнодорожного состава и подводных лодок.
Лучший стратег Германии генерал Людендорф подал прошение об отставке. «Доведя Германию до предела истощения ресурсов, он предоставил гражданскому руководству, чье влияние он систематически ослаблял, тяжелую задачу спасения того, что можно еще было вынести из руин»1. Его наследник — генерал Тренер — достаточно ясно ощущал, что Германия лишилась возможности вести войну. Прибывший в Берлин генерал Людендорф заявил, что «через две недели у нас не будет ни империи, ни императора — вы увидите это»2. Этот прогноз оказался точным — день в день.
Тем временем Турция прислала своих представителей на остров Мудроc в Эгейском море для выработки условий перемирия (26 октября). На следующий день император Карл прислал телеграмму императору Вильгельму: «Мой народ не может и не желает более продолжать войну. Я принял решение начать поиски возможностей подписания сепаратного мира Я немедленного перемирия»3.
1 Craig G. Germany 1866-1945. N.Y., 1978, p. 395.
2 Goodspeed D. Ludendorf. London, 1966, p. 216—217.
3 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 485.
163
28 октября Австро-Венгрия запросила перемирия. Образованный тремя месяцами ранее Национальный совет Чехословакии взял на себя функции правительства. Союз Австрии с Венгрией распался. Император Карл отдал флот южным славянам, а Дунайскую флотилию венграм. Австрийская делегация прибыла на виллу «Джусти» близ Падуи для ведения переговоров о перемирии. На линкоре «Агамемнон» турецкие представители подписали условия продиктованного им британским адмиралом перемирия. На германском фронте Першинг предлагал продолжать военные действия, пока противник не сдастся на милость победителя. Но Ллойд Джордж и Клемансо были уверены, что легких условий мира немцы не получат.
Грозной опасностью для Запада стало решение вождей германского флота вовлечь британский флот в последний бой. Адмирал Шеер убеждал германских моряков: «Битва чести для флота — даже если это будет битва до смертного конца — посеет семена, которые возродят германский флот в будущем». Но немецкие моряки видели перед собой живой пример русского флота, пропаганда левых социал-демократов пользовалась на флоте значительной популярностью. Моряки огромных линкоров пели хором: «Мы не выйдем в море, война для нас закончилась». Приказ выйти в море был повторен пять раз, и пять раз немецкие моряки (немыслимо!) отказались подчиниться приказу. Тирпиц горестно писал: «Немецкий народ не понимает моря. В час, когда их позвала судьба, они не использовали свой флот... Смогут ли наши внуки заново взяться за эту задачу — спрятано в тумане будущего»1.
Пользуясь поддержкой Гинденбурга, кайзер отказался отречься от трона. Представителю канцлера уединившийся в бельгийском курортном местечке кайзер сказал: «Я отказываюсь отрекаться от трона как от просьбы, исходящей от нескольких сот евреев и тысячи рабочих. Скажите это своим хозяевам в Берлине»2. Но канцлер уже информировал президента США, что германское правительство ожидает от него условий перемирия. Может быть, последним камнем послужило то, что переведенные с Восточного фронта войска подняли мятеж, отказавшись идти в бой. Средства, потраченные на поддержку активных пацифистов на Востоке, ударили бумерангом по их дарителям.
1 TirpitzA. My Memoirs. V. II. London, 1920, p. 441.
2 Gilbert M. The First World War. NY., 1994, p. 490.
164
РОССИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ В ГЕРМАНИИ

Осенью 1918 г. на территории урезанной после Бреста России находилось примерно 100 тыс. иностранных солдат, 70 тыс. из них составлял контингент чехословаков. Половину остальных представляли собой воинские подразделения англичан. Начало октября 1918 г. — волнующий период для большевистского правительства России. 6 октября на съезде в Готе немецкие социал-демократы — спартаковцы потребовали установить в Германии советскую власть. Волнения в Германии нарастают, а вместе с ними и надежды русских революционеров на радикальный переворот в мировой конфигурации. Людендорф говорит своему штабу о «глубокой зараженности германской армии спартаковско-социалистическими идеями». Лидеры прообраза германской компартии — организации «Спартак» — Карл Либкнехт и Роза Люксембург требовали немедленного заключения мира и перехода от монархии к республике.
Губернатор Киля попытался подавить восстание германских военных моряков силой, но пожар погасить было уже невозможно. Генералу Гофману можно было вспомнить предостережение русского адмирала Альтфатера, по поводу пророчеств которого он так весело смеялся в Бресте. 4 ноября к 3 тыс. восставших матросов присоединились 20 тыс. солдат гарнизона Киля и многие тысячи моряков. Через два дня восстание охватило Гамбург, Бремен, Любек, Вильгельмсхафен. Ленин 6 ноября: «Германия охвачена пламенем, и Австрия выходит из-под контроля!» Лидер германских социалистов Фридрих Эберт предложил, чтобы кайзер, находящийся в Спа, «отрекся сегодня или, в крайнем случае, завтра».
На определенный период В.И. Ленин безоговорочно поверил в неизбежность германской революции, о чем очень ярко говорят написанные в октябре—ноябре письма, адресованные Я.М. Свердлову и Л.Д. Троцкому (см. выше). Поражение в войне вызовет социальный взрыв и обеспечит приход к власти в германских городах советов, распространение революции на всю Европу и взаимопомощь новых республик. 3 ноября 1918 г. Ленин объявил на массовом митинге в Москве, что Россия готова поддержать восставших австрийских революционеров. Ленин считал, что России следует предложить Германии пшеницу и военную помощь, несмотря на то что Россия сама находилась в глубокой нужде. Большевики перестали быть пораженцами, выдвинув идею создания трехмиллионной армии.
Создание такой армии не было простым делом. Герман-
165
екая революция лежала где-то впереди в исторической дымке. Германия не была единой. Одна ее часть быстро революционизировалась, а другая готовилась к долгой и мощной осаде, в которой одним из главных козырей Берлина будет владение огромными территориями в Восточной Европе. В Пскове кайзеровские офицеры создавали из русских военнопленных и бывших царских офицеров вооруженные части, направленные против социального строя коммунистов-ленинцев. На Черном море немцы взяли под свое командование линейный корабль «Воля» и четыре эсминца. Но эти военные успехи немцев обесценивались социальным обвалом дома в самой Германии. В Берлине большинство депутатов-социалистов потребовало отречения императора. Не получив поддержки большинства, они вышли из рейхстага и призвали трудящихся страны ко всеобщей стачке. В Баварии была провозглашена советская республика. Кельн был захвачен революционными матросами, и над городом взвился красный флаг, как и над десятью другими крупными немецкими городами. Когда кайзер спросил генерала Тренера, согласится ли армия подавить выступление революционных сил, тот ответил отрицательно. Утром 9 ноября пришла телеграмма из Берлина. Пост канцлера взял в свои руки лидер социалистов Фридрих Эберт. Социалист Шейдеман провозгласил социалистическую республику, а Карл Либкнехт провозгласил Германскую Советскую республику.
За три дня до начала германской революции дипломатические отношения Германии с Россией были приостановлены. Германское правительство предложило Москве отозвать своих дипломатических представителей, оно боялось большевистской пропаганды. Посол Иоффе покинул Берлин 6 ноября 1918 г. — как раз в тот день, когда сообщения о восстании кильских моряков докатились до германской столицы.
Крупская вспоминает, что «те дни были самыми счастливыми в его жизни»1. Ленин, по словам Крупской, был на вершине блаженства, он сиял, улыбался, разъезжал с митинга на митинг по всей Москве, приветствуя германскую революцию.
Далеко не все в Германии разделяли эти восторги. Германские газеты писали о необходимости борьбы с «социализмус азиатикус». Москва обратилась к пролетарскому Берлину 11 ноября 1918 г.: «Шейдеманы вместе с эрцбергерами продадут вас капитализму. Во время перемирия они найдут общий язык с британскими и французскими капиталистами, которые заставят вас сложить оружие... Вы должны использовать
1 Крупская Н. Воспоминания о Ленине. М., 1989, с. 340.
166
это оружие для того, чтобы создать правительство во главе с Либкнехтом»1. На второй день после начала ноябрьской германской революции Советская Россия послала в Германию пятьдесят вагонов с зерном и другим продовольствием — и это в условиях голода в самой России.
Советское правительство предлагало немцам: «Если вы желаете хлеба, вы должны быстро отогнать англичан. Германские Советы должны немедленно послать радиограммы и оповестить своих эмиссаров среди германских солдат на Украине»2. Достаточно ясно, что большевики не только хотели пожара мировой революции, но и преследовали оборонительные цели — они боялись быстрого появления (после вероятного ухода немцев) войск Антанты. К. Радек 15 ноября 1918 г. обозначил в качестве цели совместную борьбу красных и немцев против белых в Польше, Литве, Латвии и на Украине. На чью сторону встанут германские войска? На переговорах с немцами в Яссах в ноябре 1918 г. белые генералы отнеслись к германским войскам фактически как к союзникам в борьбе с красными, они хотели, чтобы немцы держали свои позиции вплоть до замены их белыми частями. Так немцы в момент их полного поражения и революции оказались охаживаемыми с обеих сторон русского гражданского конфликта.
Мятеж на германских военных кораблях «Тюринген» и «Гельголанд» вызывал сравнения с «Потемкиным». Кремль жадно ловил известия из приморских германских городов. Ведь немцы так серьезны. Москва просила Берлин продать ей германские суда, стоящие на рейде Таллина. Находясь в критической ситуации, немцы не осмелились на такой поворот фронта. Из Министерства иностранных дел высокопоставленный чиновник Хаазе писал в Москву: «Учтите все же нашу тяжелую ситуацию... Мы не можем поднять вооруженные силы на активные действия. Вопросы о минах и судах на Балтике сейчас решены быть не могут».

КОМПЬЕН

7 ноября 1918 г. германская делегация во главе с лидером партии центра Эрцбергером пересекла линию Западного фронта. В Компьенском лесу 9 ноября немецких представителей привели в штабной вагон генералиссимуса Фоша. Эрцбергер
1 Mayer A. Politics and diplomacy of peacemaking.. N.Y., 1967, p. 245—256.
2 Documente und Materialen zur Geschichte der deutschen Arbeiter-bewegung. B. 11. S. 361.
167
пытался сыграть на опасности завладения большевизмом всей Центральной Европы, на что Фош ответил: «Вы страдаете болезнью потерпевшего поражение. Я не боюсь этого. Западная Европа найдет средства защитить себя от опасности».
Еще 9 ноября кайзер заявил, что армия защитит его в любом случае1. Но заменивший Людендорфа генерал Тренер, сын сержанта и сам железнодорожник, в ответ на вопрос кайзера о «верности знамени» объявил монарху, что «верность знамени» — простое словосочетание. Уже вечером 10 ноября Берлин принял условия западных союзников. Германия обязалась освободить немедленно Бельгию, Францию, Люксембург и Эльзас с Лотарингией. Германская армия обязалась сдать 5 тыс. тяжелых орудий, 25 тыс. пулеметов, 1700 самолетов, 5 тыс. паровозов, 150 тыс. вагонов и 5 тыс. грузовиков.
Соглашение о перемирии было подписано в пять минут шестого утра 11 ноября 1918 г. Генерал Першинг был огорчен: «Я боюсь того, что Германия так и не узнает, что ее сокрушили. Если бы нам дали еще одну неделю, мы бы научили их». А теперь готовы были условия для рождения легенды о предателях, подписавших перемирие. Генерал фон Айнем, командир 3-й германской армии, обратился к своим войскам: «Непобежденными вы окончили войну на территории противника»2. Легенда начала свою жизнь, чтобы лелеять идеи реванша.

ПЕРЕХОД К ОБОРОНЕ

Германская армия прекратила становящийся бессмысленным натиск, готовя в тылу сеть укреплений, названных на Западе «линией Гинденбурга». Собственно, это была не линия, а совокупность различного рода укреплений, использующих особенности местности в Северной Франции, каждое из которых было названо именами, взятыми из героической «Песни о Нибелунгах». Рядом с «укреплениями Кримгильды» на южных склонах Аргонна в Кампани были построены «укрепления Брунгильды». «Линия Зигфрида» стояла на пути наступающих на Сомме англичан; «линия Альбериха» стояла на реке Эн. Нескончаемые ряды колючей проволоки, прерываемые лишь пулеметными гнездами, прикрыли весь германский фронт на Западе.
Но не для создания непроходимых препятствий строили Гинденбург и Людендорф свои новые укрепления. Как раз
1 Carsten F. The Reichswehr and Politics, 1918—1933, Oxford, 1966, p. 8.
2 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 503.
168
напротив — они, эти укрепления, должны были послужить трамплином решающего удара по западным союзникам. Время этого удара определяли события на Восточном фронте.
Устрашенные потерей Восточного фронта, западные союзники создали в ноябре 1917 г. Верховный военный совет. Роскошь места, в котором он заседал, с трудом поддается описанию. Идея заключалась в том, что здесь, в Трианонском дворце Версаля, политические и военные представители государств — членов коалиции обретут спокойствие духа, столь необходимое в эти критические времена. Напрасно. Даже под дамокловым мечом ожидаемого удара немцев западные союзники не могли отказаться от сепаратных устремлений и своего особого видения приоритетов.
Французы, думая о выживании, стремились создать единый Генеральный штаб. Англичане не желали становиться тенью французов. Итальянцы жаждали равенства государств-участников. Американцы с самого начала подчеркнули свою независимость — они послали в Версаль лишь «наблюдателя». Четыре месяца длились фактические пререкательства. Клемансо уже жаловался, что англичане воспримут идею единого командования, только попав под прицел германских орудий.

УХОД АВТОРА БРЕСТ-ЛИТОВСКА

Кайзер и рейхстаг полностью доверяли Кюльману, как дипломату, чье искусство принесло Брестский мир. Кюльман пострадал не от своей некомпетентности, а от своего своеобразного прямодушия. В июне 1918 г. он открыл душу законодательному собранию германского народа. Он осмелился, собственно, посмотреть правде в глаза и посчитал нужным исполнить свой долг. В речи перед рейхстагом Кюльман неожиданно для многих пришел к выводу, что, «учитывая огромные масштабы данной войны и численность задействованных в ней стран, достижение максимальных целей едва ли достижимо только военными средствами, без обращения к дипломатическим дискуссиям». Это был мимолетный момент истины. Но кровь застила депутатам глаза. Адмирал Мюллер пишет в дневнике, что, возможно, в данном случае прозвучали слова истины, но это было бестактно, «учитывая настроение германской нации»1. Консерваторы, национальные либералы и партия Отечества с пеной у рта стали обвинять Кюль-
1 Muller G.The Kaiser and His Court. N.Y.: Harcourt, Brace and World, 1964, p. 366.
169
мана в подрыве морали армии. Из верховной военной штаб-квартиры прозвучали слова осуждения, и автор Брест-Литовска 8 июля покинул правительственную сцену.
И случилось неизбежное. В ночь на 15 июля 1918 г. Людендорф фактически повторил четырехлетней давности маневр Мольтке-младшего близ реки Марны. Мир уже был словно разбит на элементы — вокруг белое и черное. Верхушки близлежащих холмов были разбиты артиллерией. Обугленные деревья со всех сторон. Нигде ни воды, ни тропинки, лишь оставленные траншеи, колючая проволока и змеи. Солдаты страдали от безоблачного неба — жара и страх авианалета. В движении немцев как бы не было понятного указателя — однообразный оскорбленный мир.
Но на третий день битвы на обнажившийся — все тот же — правый фланг германской армии обрушились не парижские такси генерала Галиени, а вышедшие из-под сени лесов танки союзников. Двести танков 10-й французской армии генерала Шарля Манжена «выползли» из леса при Виллер-Коттерет, круша правый фланг армейской группы принца Вильгельма. А в воздухе были не воздушные акробаты прошлого, а зрелые авиационные полки французов. Стоявшие неподалеку американцы увидели, как мимо них промчались кирасиры, подавлявшие оставшиеся очаги германского сопротивления. Американцы же еще не сменили своей открыто наступательной тактики, и к вечеру 19 июля несколько тысяч молодых американцев из 2-й американской дивизии усеяли поля сожженной Франции.
Нетерпеливый гений Черчилля взывал к танкам, но век маневренной войны еще не наступил. Оба типа британских танков были тихоходными. «Марк-V» двигался со скоростью семи километров в час; «Випет» был несколько подвижнее — до двенадцати километров в час. Для обретших огромный опыт германских артиллеристов это были замечательные мишени. Внутри танков царил ад. Вентиляторы были еще неизвестны, радиаторы размещались внутри машин; механики, водители и заряжающие от жары и ужаса пребывания в роли живой мишени сходили с ума1.
Смысл контрнаступления Манжена был в ликвидации опасно выдвинутых наступательных плацдармов немцев. Особенно тех, которые были выдвинуты к Парижу. Большим успехом французов явилось овладение ими позиций для союзной артиллерии, которая отныне могла простреливать участок же-
1 Terraine J. To Win a War: 1918, the Year of Victory. London: Sidgwick
and Jackson, 1978, p. 117.
170
лезной дороги, соединяющей Суассон с Шато-Тьерри. Относительно небольшая победа на этом участке фронта дорогого стоила — особенно это стало очевидным в ходе последующих боев, в тяжкие недели новых германских попыток прорвать фронт летом 1918 г. Дело в том, что «за спиной» двухсот дивизий, расположенных на дуге германского фронта, находились лесистые холмы — почти горы Арденны. Отступать немцы могли только на север или на юг, прямой пять назад, на восток, был им перекрыт. Выход Манжена к стратегически важной дороге делал осмысленным нажим на германскую армию — ей приходилось искать территорию для маневра. Требовалось поставить под прицел и южный и северный пути отхода германской армии, тогда у союзников возникал большой шанс.
Первые наметки выигрышного плана проявились у Фоша уже в мае, но черты реальности этот план приобрел только после маневра Манжена. Именно тогда, 24 июля, союзное командование собралось в замке Бонбон. Лица у всех были встревоженные — но, на удивление, не в свете разворачивающейся эпической битвы, а потому что поразительной силы эпидемия гриппа «испанка» выводила из строя все новые и новые тысячи солдат. Тогда союзные генералы не имели ободряющих сведений, что немцы страдают от «испанки» еще более.
Единого стратегического видения ситуации не существовало, мнения разделились. Петэн считал союзное наступление непростительной авантюрой. Хейг колебался. Но Фош испытывал прилив сил; с его точки зрения, пришел долгожданный час всеобщего наступления. Пусть гигантские клещи с севера и с юга постараются охватить ударную мощь германских войск. Успех данного наступления означал бы обрыв железнодорожных путей сообщения германской армии, ее единственных путей отхода. Энергия Фоша не иссякала: «Здание начинает давать трещину, следует все бросить в эту битву!» Первостепенными целями виделись Сен-Мийель, Амьен и Шато-Тьерри. На большее союзное командование пока не посягало. Почти все были уверены, что решающие бои придутся на 1919 год1.
Союзников особенно беспокоила точка стыка французских и британских частей, 4-й британской армии генерала Роулинсона и 1-й французской армии генерала Эжена Дебене. Именно здесь предстояло наступать, близ города Руайе, где король Людовик Восемнадцатый формировал свой кабинет сразу же после битвы при Ватерлоо. Неплохое место для размышлений о франко-британских отношениях. К тому же
1 Churchill W. The World Crisis. 1911-1918. London, 1938. V. II, p. 1364
171
британский генерал полагал, что его французскому соседу не хватает темперамента. Другие отзывались о Дебене как о глухом провинциале, а сам генерал признавал, что штабная работа «тяжела для меня» и предпочитал переносить тяготы войны в полевых условиях1. Фош в конечном счете согласился поместить Дебоне под командование Хейга; он видел смысл в большем упоре на северном фланге.
Седьмого августа Фош издал следующий приказ: «Вчера я говорил вам: упорство, терпение, ваши американские товарищи уже в пути. Сегодня я говорю вам другое: крепость, смелость, и победа будет за вами». Британская артиллерия — 2 тыс. пушек — начала работать задолго до рассвета. Потом вперед выдвинулись 400 танков и кавалерия. А над низкими туманами распростерли крыла самолеты недавно созданных Королевских военно-воздушных сил.
В официальном германском журнале ведения боевых действий появилась роковая запись: «По мере того как солнце вставало 8 августа над полем битвы, факт самого большого поражения, когда-либо испытанного германской армией со времени начала войны, стал очевидным. Позиции между Авром и Соммой, по которым противник нанес удар, оказались полностью уничтоженными»2. На старой Римской дороге между Амьеном и Верманом повсюду лежали тела германских солдат.
Но и союзники подошли к роковой черте. Половина британской армии была теперь моложе девятнадцати лет. В грузовиках, перевозивших французских солдат, никто не пел. Да что там песни, никто не мог, не смел улыбнуться. Везде что-то горело, в низинах лежали трупы. Следы огнеметов, газов, пулеметных очередей породили неистребимый запах войны, запах смерти.

ГЕРМАНСКОЕ ВЕРХОВНОЕ КОМАНДОВАНИЕ

С марта 1918 г. Верховное германское военное командование размешалось в отеле «Британик» посреди сугубо мирной столицы термальных вод — городка Спа, традиционного прибежища высокородной толпы европейских бездельников. Смеющиеся каменные херувимы отделяли отель от курортного терренкура. Огромное здание залов лечебных ванн стояло бук-
1 Debeney E. La Guerre et les hommes. Paris, 1937, p. 24—25.
2 Toland J. No Man's Land: 1918, the Last Year of the Great War. New York: Doubleday. 1980, p. 351.
172
вально рядом со строением в вычурном стиле «ар деко», где склонились над картами немецкие генералы. В двух шагах — казино, но подлинный азарт ощущался именно здесь, где над картами решались судьбы мира.
За отелем пряталась небольшая горная лощина, охраняемая военной стражей. Она вела к некоему горному гнезду — здесь, на вершине холма, в вилле, построенной в XIX в., размышлял над происходящим кайзер Вильгельм Второй. Он часто выходил к небольшому пруду; окружающие деревья скрывали его от внешнего мира. Внизу армейские офицеры построили мощный бетонный бункер с выходами в разные стороны. Для офицеров охраны он был еще верховным военным вождем Германии. Посвященные знали, что это не так. Рассмотрев вопросы поражения под Верденом и наступление армии Брусилова, германская элита передала бразды имперского правления дуэту Гинденбурга и Людендорфа. Они — а не кайзер — настояли на уходе канцлера Бетман-Гольвега; они, а не кайзер стали высшей политической и военной инстанцией Германии, восставшей против всего мира.
Весной 1918 г. императрица перенесла инсульт. Сам Вильгельм утратил сон, потерял аппетит, а после неудачных июльских наступлений 1918 г. стал называть себя военным вождем, «потерпевшим поражение». Теперь он не склонен был к длительным беседам. Острее ощущал отчуждение аристократии всей Европы (кроме норвежской королевы Мод). Начальник военно-морского штаба адмирал Георг фон Мюллер пытался укрепить императора рассказами о геройствах германских подводных лодок в Атлантике. Адмирал привез блистательного командира подводной лодки — капитана фон Ностиц унд Йенкердорф, только что обозревавшего североамериканский берег. Но кайзер вспылил: «Мой дом — не гостиница». Близкий кайзеру адмирал рисует картину потерявшего равновесие человека, живущего в мире своих фантазий. Напряжение стало наиболее интенсивным в начале августа 1918 г.; кайзер рассуждает о «горах трупов американских солдат», о кратчайшем пути к Парижу. Ожидания оказались напрасными. 8 августа пришли сообщения о прорыве французами, англичанами и канадцами германского фронта. «Странно, — сказал кайзер Вильгельм, — что наши войска не нашли подхода к этим танкам»1.
Кайзер не мог сохранять даже видимость хладнокровия. Он бросился к передовому штабу Людендорфа во Франции. По прибытии монарха генерал Людендорф представил про-
1 Admiral fon Muller. The Kaiser and His Court. N.Y., 1964, p. 374-377.
173
шение об отставке, но Вильгельм, как и Гинденбург, отверг ее с ходу. Людендорф заговорил неведомым доселе языком. Он не может более гарантировать военной победы. Императора охватила задумчивость. «Я должен произвести расчет. Мы находимся на пределе наших возможностей. Война должна быть окончена». (Позднее в мемуарах Людендорф назовет август 1918 г. «самым черным днем германской армии... Хуже всего были доклады о падении армейской дисциплины».) После долгой, гнетущей паузы Вильгельм Второй обратился к Гинденбургу и Людендорфу: «Я ожидаю вас, господа, через несколько дней в Спа»1.
Два дуумвира Германии прибыли в Спа первым утренним поездом в 8 часов утра 13 августа. Настроение их несколько поднялось ввиду того, что после 8 августа более организованное отступление 2-й армии генерала Марвица спасло значительную часть самых опытных германских сил. А позади отступающих еще стояла нетронутой «линия Гинденбурга», цепь изощренных германских укреплений. Поэтому в Спа не было ожидавшегося посыпания голов пеплом, а шел почти будничный (или ставший таковым за годы нескончаемой войны) разговор об укреплении германских оборонительных позиций. Бросившиеся увидеть финальную драму были почти разочарованы: Гинденбург и Людендорф докладывали императору о готовящихся оборонительных мерах. Среди троих именно Людендорф мог рассматриваться подлинным руководителем колоссальной германской военной машины. А армия в Германии управляла уже практически всем — от промышленного производства до местного «самоуправления» и цензуры. Беседовавший с Людендорфом сразу по прибытии в Спа полковник фон Хефтен нашел генерала «спокойным, но очень мрачным». И речь уже шла не о потере некой территории на Сомме; речь шла об общем моральном состоянии армии, о влиянии пацифистов. Людендорф предложил Хефтену пост министра пропаганды. Он уверил Хефтена, что фронт будет держаться «до поздней осени»2, что за это время следует приготовиться к разным вариантам будущего.
В Спа 13 августа прибыли приглашенные кайзером два гражданских лица. Один — бывший премьер баварского правительства, ставший имперским канцлером, пожилой и умудренный граф Георг фон Гертлинг, человек независимого ума, выдвинутый на свой пост бунтующим против чиновника Ми-
1 Rudin H. Armistice 1918. New Haven, 1944, p. 21—22.
2 Max of Baden, Prince. The Memoirs of Max of Baden. N.Y.: Scribner. 1928. V.I, p. 315-316.
174
хаэлиса рейхстагом, посчитавшимся с откровенными пожеланиями Гинденбурга и Людендорфа. Второй — министр иностранных дел контр-адмирал Пауль фон Гинце, неожиданно для многих оказавшийся искусным дипломатом.
Гинденбург и Людендорф встретились с Гинце в отеле «Британик» ранним утром 13 августа. Для Гинце, новичка в этих сферах, многое было удивительным. Он ожидал подавленной угрюмости военных вождей и был приятно удивлен их уверенностью в себе. И все же Людендорф сказал горькие слова: в дальнейшем невозможно рассчитывать на принуждение противника к миру посредством «наступательных действий». После паузы он добавил: «Мы должны постараться посредством стратегической обороны ослабить боевой дух противника и постепенно принудить его в переговорам»1.
В 10 часов утра военные вожди обсуждали сложившуюся ситуацию с канцлером Гертлингом. Ситуация может измениться в худшую сторону, но армия еще способна сокрушить волю противника. Людендорф настаивал на необходимости противостоять пропаганде противника и сохранять крепость тыла и фронта. Гинце в своих мыслях уже готовил переговорную увертюру, и его более всего интересовали конкретные условия, на которых Высшее военное командование согласится начать переговоры. Каким видится военным руководителям будущее Бельгии и Польши? Импульсивный Людендорф немедленно вскипел: «Зачем обращаться к Бельгии? Этот вопрос решен раз и навсегда». Приняв эту установку, Гинце мог просто покинуть свой пост, и его никак не удовлетворила твердая несговорчивость генерал-квартирмейстера. Гинце указал на слабость германских союзников, едва тянущих лямку войны. Австро-Венгрия при последнем издыхании; Болгария готова дезертировать; Турция «решает армянский вопрос», что не представляет для Берлина никакой ценности.
В обсуждениях германского руководства было как бы два плана. Военные решали свои проблемы, а политики вращались вокруг собственной оси. Гинце понял, что военных лидеров мало волнуют политические тонкости, и это создает почти непреодолимые препятствия на пути выхода из войны. Рано утром на следующий день Гертлинг и Гинце, стараясь успеть до Коронного военного совета, назначенного на десять часов утра, бросились к кайзеру. Но кайзер уже был в компании Гинденбурга и Людендорфа. Наследник престола, как и трое членов свиты Вильгельма, едва ли были в помощь.
И все же канцлер Гертлинг не имел реального выбора. Он был старым политиком, но политический цинизм не погло-
1 Rudin H. Armistice 1918. New Haven, 1944, p. 22-25.
175
тил его немецкого чувства ответственности. Он начал с характеристики внутренней ситуации в Германии. В стране наблюдалась недостача основных предметов жизнедеятельности, начиная с пищи и одежды. Страна устала, она на грани предела своих волевых возможностей. В этом месте генерал Людендорф прервал политика требованием устрожения гражданской дисциплины.
Сентиментальный Гинце, утирая рукавом слезы, приступил к характеристике международного положения Германии. Время работает против Германии. Нейтралы потеряли всякую симпатию к Германии. Требовался последний шаг: обстоятельства требуют реализма, который диктует начать мирные переговоры в тот момент, когда Германия столь могущественна, владея территориями на востоке и на западе Европы. Но Гинце был простым смертным и был немцем. В 1918 г. противостоять победоносной германской армии было трудно. Гинце завершил свое эмоциональное выступление не жестким выводом, а предоставил другим сделать мрачный вывод из неотвратимости военной катастрофы на западе.
Возможно, Гинце рассчитывал на кронпринца, потерявшего веру в конечную победу, но тот сумбурно призвал крепить дисциплину на внутреннем фронте. Сила, которая могла бы переломить ход событий и разрушить замки из песка, оставила реалистов в германском руководстве.
Все обернулись к кайзеру. Вильгельм Второй снова ощутил то, что он ценил более всего в жизни, — чувство миссии. Теперь следовало олицетворять выдержку, и Вильгельм постарался не подвести. Он упомянул о плохом урожае в Англии — теперь подводная блокада островного противника приобретала новый смысл. Теперь больше оснований верить в то, что «Англия постепенно начнет думать о мире». Вильгельм согласился с Гинце в неутешительной оценке международного положения Германии и в заключение сказал важные, но необязательные слова: «Мы обязаны найти подходящий момент для начала попыток установления взаимопонимания с противником». Посредниками могли бы выступить король Испании или королева Нидерландов. Канцлер Гертлинг обозначил возможный момент тем, что его следует искать после ближайших военных успехов противника.
Так или иначе, но синтез всего сказанного осуществил фельдмаршал Гинденбург. «Несмотря ни на что, я надеюсь, что мы будем в состоянии находиться на французской территории и таким образом навяжем нашу волю противнику»1. Сказанные с типичным спокойствием и уверенностью, эти слова
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 57.
176
произвели большое впечатление. Присутствующие расстались «до более подходящего момента».
Позднее в тот же день Вильгельм Второй принял в Спа австро-венгерского императора Карла, буквально молившего об окончании войны. Голод и национализм раздирали Австро-Венгерскую империю. На следующий день два императора отметили день рождения Карла. Вера в германскую армию была еще такова, что положили ожидать лучших дней.
Центр активности германской дипломатии в эти роковые дни сместился на Восток. 27 августа в Москве были подписаны так называемые дополнительные договоры. В Москве не могли отказать в них единственной державе, признавшей новую российскую власть. Согласно этим договорам Россия теряла власть над Эстонией и Ливонией, а также признавала независимость Грузии. (Напомним, что повсюду в указанных землях стояли германские войска.) Большевистское правительство пообещало выплатить 6 млрд. марок за «ущерб, причиненный германской собственности, и за произведенные советской властью национализации. Москва пообещала Берлину поставить четверть продукции бакинских нефтепромыслов1. Вести с Востока в немалой мере заглушали печальные августовские события, ставшие хронически негативными после 8 августа 1918 г. — на Западе.
На Западном фронте немцы неустанно строили. На этот раз это была линия новых укреплений и километры колючей проволоки вокруг «линии Гинденбурга» и к востоку от этой линии: «линия Германа», «линия Хагена», линия Фрея». А далее оставалась еще река Мейссе. Здесь намеревались германские генералы подорвать живую силу западных армий.
День и ночь работали прекрасные немецкие железные дороги. В Первую мировую войну (как, впрочем, и во Вторую) немцы воевали, строя все свои действия от железной дороги. В данный момент, в августе 1918 г., более всего на свете германские боевые действия зависели от железнодорожной колеи, идущей от военных заводов Вестфалии через Кельн и Бельгию к старой французской крепости Мобеж. Отсюда подкрепления, амуниция и боезапасы шли на север — на Гент и Брюгге и на юг — к Мезьеру и Мецу. И день и ночь неслись грузовые поезда; именно при помощи быстрой координации и скоростных поставок Людендорфу удалось в значительной мере залатать прорванный 8 августа фронт. Помогла недостаточная координация действий французов и англичан. Без согла-
1 Stevenson D. The First World War and International Politics. Oxford Oxford University Press, 1988, p. 207.
177
сования с кем-либо генерал Хейг перебросил часть войск с основного авангардного участка на север, в междуречье Анкра и Скарпа, к британским 1-й и 3-й армиям. Назрел скандал. 15 августа Хейг прибыл в штаб-квартиру Фоша в Саркюсе. Вот что он вспоминает: «Я сказал Фошу прямо — и подчеркнул это, — что я ответствен перед своим правительством и британским народом»1. Ничто не могло остановить Хейга, он пришел к умозаключению, что настала решающая фаза войны, и он знает, как ее закончить: ударами с севера.
Грузовики везли на северный фланг британцев все доступные силы. Словно в некоем оцепенении, британский кулак собирался на полях, история битв на которых до сих пор не давала шанса верить в удачу. На фронте в пятьдесят километров британская армия наносила непрестанные удары, после чего к делу на юге присоединились французские 1-я, 3-я и 10-я армии. Германии предстояло суровое испытание. 26 августа западные союзники вошли в Руа, 29-го — в Бапом. 31 августа австралийцы вошли в Мон-Сен-Кантен. К 3 сентября германская армия была отброшена к позициям, с которых она начинала в марте 1918 г. Теперь передовой линией обороны для нее стала «линия Гинденбурга».
А во Франции в августе 1918 г. были уже полтора миллиона американцев. Большая их часть еще находилась в учебных лагерях, но факт их прибытия менял характер войны. 1-ю американскую армию разместили южнее и севернее французского участка. Девять американских дивизий уже вошли в боевое соприкосновение с противником — преимущественно на южном участке фронта.
В августе Фош получил жезл маршала. Это не помогло ему в контактах с упорным Першингом. И когда разъяренный нежеланием американца действовать согласованно Фош спросил генерала: «Желаете ли вы участвовать в битве?» — переводчик не рискнул даже перевести вопрос. Но Першинг и без перевода понял. «Перевод на северный фланг будет означать потерю месяца». И все же генералы нашли общий язык. Было условлено начать общее наступление в сентябре двумя сходящимися ударами на севере Франции. Целью стал прорыв «линии Гинденбурга» и обрыв железнодорожных линий, обеспечивающих немцам помощь и маневренность. Если план удастся, Германия падет в течение месяца.
Созданный совместными усилиями Фоша и Хейга план предполагал осуществление в конце сентября серии наступа-
1 Terraine J. То Win a War: 1918, the Year of Victory. London: Sidgwick and Jackson, 1978, p. 120.
178
тельных действий на юге против Мезьера, на севере против Камбре, в центре — против «линии Гинденбурга». В промежутке Першинг очистил германский плацдарм, выдвинутый к Парижу, — Сен-Мийель. Генерал Першинг немедленно дал объяснение американскому успеху: покинув Европу, иммигранты на противоположном берегу Атлантики покорили целый континент и в процессе его заселения выковали превосходный американский характер — это люди с волей и духом, которых, увы, не хватает Европе1.
* * *
17 сентября 1918 г. Клемансо словно вспомнил язык великих французских революционеров, язык 1792 г., язык Дантона. В отличие от президента Вильсона он не придавал никакого значения грядущему мировому порядку. «Говорят, что мира нельзя достичь только военными средствами». Долгая пауза. «Но немцы, которые растерзали мир Европы, повергнув ее в ужасы войны, думали совсем не так». Клемансо говорил о своей растерзанной стране и о рабском труде, об оккупированных районах на северо-востоке Франции. И закончил свою речь так: «Это самый ужасный счет одного народа другому. И он будет оплачен»2.
После взятия Сен-Мийеля полковнику Джорджу Маршаллу поручили создать план переброски полумиллиона американцев на север, в сектор Мез-Аргонн. 90 тыс. реквизированных лошадей потащили людей и припасы под «фирменный» для Первой мировой войны дождь на север. Несчетное число лошадей оставили умирать на обочинах. Упорные американцы пешком, шли к месту очередной битвы. И успели. 26 сентября их бросили в бой на помощь 4-й французской армии генерала Анри Гуро, пробиравшейся в Аргоннском лесу. Потери и трудности не смогли затмить впервые мелькнувшей еретической мысли: война может быть закончена в текущем году.
В последний раз немцы попытались достичь решения на западе на своих условиях. 12 сентября 1918 г. германский вице-канцлер Фридрих фон Пайер сделал следующее предложение Западу: Эльзас и Лотарингия остаются германскими; Бельгии гарантируется независимость при условии соблюде-
1 Paschall R. The Defeat of Imperial Germany, 1917—1918. N.Y.: Da Capo, 1989, p. 180.
2 Clemenceau G. Discours de guerre. Paris, 1968, p. 219—222.
179
ния в ней германских интересов (то есть сохранится доля военного и экономического контроля Германии); Германия отказывается от репараций со стороны Запада. На Востоке же «установился мир, и он останется для нас миром, нравится это нашим западным соседям или нет». Сам канцлер граф фон Гертлинг продолжал говорить об «огромных германских интересах» в угольном бассейне Лотарингии. И все. Складывалось впечатление, что немцы ожидают, когда сентябрьское наступление западных союзников захлебнется1.
Но первыми ослабли союзники Германии. Австро-Венгрия «с криком тонущего человека» обратилась с предложением о сепаратном мире ко всем воюющим с ней державам 14 сентября2. В день прорыва «линии Гинденбурга» — 29 сентября 1918 г. Болгария подписала перемирие с западными союзниками, а турецкая армия в Сирии обратилась в бегство. Юг коалиции центральных держав оказался открытым и уязвимым. Теперь все зависело от устойчивости Западного фронта, последней линии обороны Германии.
В исполненном слухами Берлине преобладало мнение, что Людендорф в панике. Следующий шаг можно было ожидать: «Если Людендорф потерял самообладание, он должен уйти». В своих мемуарах генерал-квартирмейстер отрицает это. Полковник Бауэр, видевший его в эти дни, отмечает его ослабшее здоровье. Но Бауэр был австрийцем и социал-демократом, он не был нейтрален.

МАКС БАДЕНСКИЙ

Находившемуся в Дессау принцу Максу Баденскому пришло приглашение прибыть в Берлин. Здесь встретивший его полковник фон Хефтен рассказал о решении обратиться к западным державам с предложением о перемирии на основе вильсоновских «14 пунктов». 1 октября в Берлине был довольно серым днем; лишь в центре горели огни кафе. Но молчаливые толпы собрались у здания телеграфа и у редакций крупных газет. Все ждали известий. Хефтен монотонно повторял Максу Баденскому: «Армия нуждается в отдыхе, следует немедленно выступить с предложением о перемирии».
На следующий день майор фон дем Бусше выступил с брифингом для руководителей фракций рейхстага. Фридрих
1 Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. I. N.Y., 1928, p. 337.
2 Там же, р. 355.
180
Эберт, представлявший социал-демократов, услышав новости, побелел, от него теперь не могли добиться ни слова. Лидер национал-либералов Штреземан казался пораженным молнией. Прусский премьер молвил: «Осталось только пустить пулю в висок».
Этим же утром в Спа Людендорф оказывал жесткое давление на гражданских. 1 октября 1918 г. он призвал к себе полковника Хефтена и потребовал телефонным звонком поднять принца Макса Баденского и принять на себя канцлерство рейха. «Я хочу спасти мою армию». Но принц заупрямился. В столь критической военной ситуации предложение перемирия будет фатальной ошибкой с катастрофическими политическими последствиями. Это будет, попросту говоря, признание поражения. Макс Баденский не желал связывать свое имя с поражением. Сначала он обозначит перед рейхстагом военные цели Германии. Он поставит на повестку дня вопрос о том, кто виновен в начале войны. Если же противник останется неумолим, то он призовет народ ко всеобщей мобилизации, он повторит французский 1792 год. «Германский народ будет со всей мощью призван принести жертвы в борьбе до последнего человека»1.
Макс Баденский решился, и 1—3 октября он принимает дела.
В межпартийном комитете рейхстага кандидатура принца Макса Баденского вначале поддерживалась только прогрессистами. Нажим шел не только из партийных рядов. Когда Макс Баденский явился в Берлин (2 октября), то одним из первых, кто посетил его в здании Генерального штаба, где принц Баденский обсуждал текущие дела с Гинденбургом, был кайзер Вильгельм. С выражением высокомерия он вошел в кабинет. Баденский стал объяснять мотивы своего противодействия немедленному предложению перемирия. Кайзер прервал его: «Верховное командование считает это необходимым, и вы здесь не для того, чтобы создавать ему сложности».
Ночью на 4 октября 1918 г. создавалась нота западным державам. Макс Баденский стремился сделать этот документ предельно абстрактным. «Германское правительство просит президента Соединенных Штатов взять в свои руки восстановление мира». Германское правительство, говорилось в окончании ноты, «запрашивает президента о возможности немедленной организации перемирия на земле, на воде и в воздухе»2.
1 Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y. 1928, p. 32-39.
2 Dallas G.1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 74.
181
ПЕРЕМИРИЕ

Выступая в рейхстаге 5 октября 1918 г., принц Макс Баденский сказал, что его идеи и идеи президента Вильсона «находятся в полной гармонии друг с другом». Теперь от их взаимопонимания зависел мир. Два весьма одиноких (по психике, карьере и привычкам) политика склонились над текстами документов, которые немедленно готова была растиражировать вся мировая пресса. Президент Вильсон на словах крайне осуждал тайную дипломатию, но в реальной жизни он предпочитал решать проблемы за закрытыми дверями. Он выступал за Лигу Наций, но едва ли не полностью игнорировал Верховный военный совет, хотя это был своего рода эмбрион грядущей мировой организации. Ничего хорошего не сулили немцам слова Вильсона, сказанные со ступенек здания Нью-Йоркской оперы: «Германии придется изменить свой характер».
Главным связующим звеном между Западной Европой и Соединенными Штатами становится в это время сэр Уильям Уайзмен, официально определяемый британским правительством как «посредник между Форин-офисом и государственным департаментом». Ради обозначенной миссии сэр Уильям жил не в Вашингтоне, а в Нью-Йорке. И понятно, почему: именно здесь руководил своим исследовательским штабом единственный человек, имевший влияние на президента Вильсона, — полковник Эдвард Хауз. Уайзмен пишет в эти дни: «Американская нация делает первые шаги как великая мировая держава. Мы должны помнить, что после подписания мира Америка останется величайшей силой»1.
Президент Вильсон получил ноту Макса Баденского с просьбой о немедленном подписании перемирия в воскресенье, 6 октября. (Заметим, что французская разведка перехватила это немецкое сообщение и декодировала его, положив текст на стол премьера Клемансо.) Президент немедленно позвонил полковнику Хаузу. Первым порывом полковника было отказать немцам. Зачем останавливать маршала Фоша, который так хорошо начал делать свое дело? «С Фошем, бьющим молотом со стороны Запада, и с углублением Вашей вовлеченности в дипломатические дела возможность того, что война окончится к концу текущего года, становится реальной»2.
1 Walworth A. America's Moment: 1918, American Diplomacy at the End of World War I. N.Y.: W.W. Norton. 1977, p. 33-34.
2 Toland J. No Man's Land: the Last Year of the Great War. N.Y.: Dou-bleday. 1980, p. 449—450.
182
Вечером следующего дня Хауз был уже в Белом доме. Президент Вильсон уже составил ответ. Хауз позволил себе весьма существенную критику: «Мягкий тон, и нет требования твердых гарантий». Он посоветовал ответить германскому канцлеру просто уведомлением, что получил ноту и намерен обсудить ее с союзниками. Вильсона критика Хауза задела за живое, и они провели вечер, споря по весьма существенным вопросам.
Утром следующего дня (8 октября) Вильсон отменил традиционный гольф и засел за новый вариант ответа. Прибывший Хауз был удовлетворен устрожением тона ответа. Не сошлись они в весьма существенном: Вильсон не намерен был консультироваться с союзниками; предположить же их согласие на подчиненное положение в союзе было трудно. Финальный вариант был создан уже с помощью государственного секретаря Лансинга и содержал три вопроса. Согласна ли Германия основывать переговоры на принципах, изложенных президентом Вильсоном на протяжении 1918 г.? Согласна ли Германия немедленно покинуть оккупированные ею территории на западе? Говорит ли канцлер от имени тех сил, которые до сих пор вели военные действия? Отсюда понятны слова Вильсона, обращенные к журналистам: «Это не ответ, это совокупность вопросов».
Существенно отметить, что главы союзных правительств узнали о переписке Берлина и Вашингтона из сообщений газет.

ПОСЛЕДНЕЕ НАСТУПЛЕНИЕ

В начале октября 1918 г. союзное продвижение на Западном фронте замедлилось. Фош постарался «глубже инкорпорировать» растущую армию генерала Першинга, но тот весьма твердо отослал назад прибывшего к нему генерала Вейгана и отдал приказ своему левому флангу начать наступление в Аргоннах, «не считаясь с потерями». Только четыре американские дивизии имели боевой опыт, остальные четыре лишь завершали подготовку. Многие его солдаты и офицеры надели униформу всего лишь четыре месяца тому назад. По трем небольшим дорогам, двигаясь под постоянным дождем, полумиллионная американская армия начала свою первую большую операцию.
Она обошлась потерей 75 тыс. человек на протяжении первой недели боев. Суровые условия усугубил новый подъем эпидемии «испанки» (2,5 тыс. умерших). И при этом никакого существенного продвижения вперед. Если Вашингтон рассчитывал на демонстрацию американского военного фактора
183
в войне, то демонстрация в первую половину октября оказалась неубедительной. Не без основания и кайзер Вильгельм, и канцлер Макс Баденский 5 октября 1918 г. выразили удовлетворение «стабилизацией фронта».
Весьма точная оценка. 3-я и 4-я армии Хейга, перейдя в конце сентября канал Сен-Кантен, замедлили свое движение. Состоялась танковая битва, в которой немцы использовали британские танки «Марк-IV», захваченные прежде. И все же англичане вошли 9 октября в освобожденный Камбре, теперь представлявший собой груду камней. «Поразительно, — пишет Хейг в дневнике, — только сутки назад город был в руках немцев. Стоит невероятная тишина, а в ушах у меня гром орудий»1. Хейг начинает прозревать, он просит у Лондона «все, что способно увеличить нашу мобильность». Запад явно побеждал, но процесс шел очень медленно. Едва ли происходящее в таком темпе на фронте обещало скорый крах страшного противника.

ЗАПАДНЫЕ СОЮЗНИКИ

Берлин послал свою главную телеграмму на Запад в то время, когда премьер-министры Великобритании, Франции и Италии заседали в Париже. Война создала этот ритуал. Рано утром шло неформальное общение — на Кэ д'Орсе или в кабинете Клемансо. После обеда имели место более официальные встречи; на них приглашались военные представители — нередко они проводились в Версале. К слову сказать, это было уже европейской традицией. На Венском конгрессе утром велись откровенные беседы, а во второй половине дня джентльмены встречались за общим круглым столом.
Они были оживлены — только что был окружен Камбре. Непосредственной темой данной встречи был вопрос о Турции, отошедшей от Германии после капитуляции Болгарии. И теперь эта новость. Она распространилась со скоростью степного пожара, только о ней и говорили повсюду в особом мире западноевропейских держав, только что начавшем отходить от удушающего опыта мировой войны, когда рухнул привычный мир, а само выживание висело на волоске. Ставшая поневоле недоверчивой публика отказывалась верить в свершившийся перелом. Это провокация бошей — таков был вердикт, скажем, парижской публики. Газеты призывали не верить: «Пришел час, когда мы схватили за глотку бандита, пы-
1 Terraine J. To Win a War. London, 1978, p. 190.
184
тавшегося задушить нас. Не ослабим же хватку, потому что мы знаем, с кем имеем дело. И мы знаем, чего может стоить нам акт бездумной щедрости»1.
Всех удивила быстрота ответа президента Вильсона. И более того, независимость этого ответа. Словно Соединенные Штаты вели сепаратную войну против кайзера. Первым результатом этой самостоятельности американцев было союзное решение не посвящать американцев в детали договоренностей с Турцией. О нем президент Вильсон узнал только 19 октября, через пять дней после того, как Стамбул получил ответ западных держав.
Особенно оскорбленными почувствовали себя англичане. Начальник имперского Генерального штаба Генри Вильсон стал отзываться о своем американском тезке как о «кузене». Британский Вильсон: «Давайте заставим бошей отступить за Рейн, а затем начнем дискуссии». Ллойд Джордж кипел от упоминания о «14 пунктах». Один из этих пунктов — о свободе морей — способен был вывести из себя самого хладнокровного англичанина. Французов же выводила из себя неопределенность упоминания Эльзаса и Лотарингии. И что толку просить о выводе германских войск с французской территории — союзные армии практически уже вытеснили немцев с них.
В отличие от англичан, Клемансо был настроен более дружественно к американцам. О Вильсоне он сказал: «Он ведет себя как Юпитер»2. Французскому премьеру нравился общий тон ответа Вильсона, не обязывавший западных союзников ни к чему специфическому, но требовавший ухода германских и союзных с нею войск из Франции, Бельгии, Люксембурга и Италии. По приказанию Клемансо Фош уже работал над французскими условиями военного перемирия, которые и были представлены Высшему военному совету 8 октября 1918 г. Помимо освобождения оккупированных немцами территорий французский проект требовал союзной оккупации всего левого берега Рейна (как «гарантии уплаты репараций»), а также небольшого плацдарма на правом берегу Рейна. Фош и Клемансо утверждали, что речь не идет об аннексии, но англичане и итальянцы оценивали французские условия как чрезмерно суровые.
Европейские западные союзники решили послать президенту Вильсону ноту, указывающую на то, что перемирие являет собой акт военного характера; для выработки условий
1 «Le Matin», 7 octobre 1918.
2 Toland J. No Man's Land: the Last Year of the Great War. N.Y.: Doubleday, 1980, p. 450.
185
требуются усилия военных специалистов; уход с оккупированных территорий — недостаточная гарантия в отношении возможности возобновления немцами боевых действий. (Они не знали тогда, что Людендорф думал именно об отводе вооруженных сил с целью восстановления их боеспособности1). Нота союзников была послана по телеграфу, а в Белый дом уже спешил французский посол Жюль Жюссеран. Посол предложил президенту послать в Париж своего представителя, чтобы полнокровно участвовать в выработке единой позиции. Вильсон был откровенен: подобный представитель подпадет под влияние западноевропейского окружения и потеряет способность защищать американские интересы.

ПОСЛЕДНИЕ НАДЕЖДЫ ГЕРМАНИИ

Замедление союзного наступления оживило германское командование, что немедленно ощутили и германские политики в Берлине. Уже 3 октября военные в лампасах, а за ними и правительство Макса Баденского стали думать, что положение не безнадежно. Людендорф не согнал с лица обычной мрачности, но молвил, что «всеобщий коллапс можно предотвратить»2. Теперь Людендорф (так пишет он в мемуарах) полагал, что германская нота президенту была излишне слабой и почти заискивающей. «Нужен более мужской тон». Что же говорить о «безусловных» патриотах! Руководивший военной экономикой Германии Вальтер Ратенау написал 7 октября в «Фоссише цайтунг», что время для переговоров еще не наступило, что требуется мобилизация всего народа на защиту отечества. Представители консервативных партий в рейхстаге задавали вопросы: а не может ли Германия продержаться еще хотя бы шесть месяцев? Ратенау Максу Баденскому: «Если вы вынете самоубийцу из петли на час, то он в нее уже никогда не полезет»3.
Германский фронт удержался. Еще несколько дней на маневры, которые могут укрепить ее ударную мощь. Или дадут возможность указать на Берлин как на пристанище пораженцев. Принц Макс Баденский уже ощутил шок. «Мне трудно описать, какой удар это наносило по мне. Почему же они не дали мне затребованных мною восьми дней?» Принц Макс начат порицать уже не отдельные личности, а германский ха-
1Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. VI. Москва, 1935, с. 275
2 Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. I. N.Y., 1928,p.20.
3 Erzberger M. Souvenirs de guerre. Paris: Payot, 1921, p. 370.
186
рактер в целом — «это проклятие немецкого характера». Социал-демократ Носке назвал это «культом экспертного знания». Каждый эксперт смотрит за своим участком и не видит всей структуры в целом.
Давление в политически пестром правительстве Макса Баденского росло в дни ожидания ответа президента Вильсона. Речь все чаще заходила о некоем призыве «Отечество в опасности!», который воспламенил бы страну на отчаянную борьбу до конца. Умеренные элементы успокоились, только получив текст американского ответа. Поступивший в Берлин 9 октября, он не был воинственным. Да, он требовал эвакуации оккупированных территорий, выдвигал «14 пунктов» как основу, но по существу это была совокупность задаваемых вопросов.
Во второй половине этого дня генерал Людендорф прибыл в Берлин. Он выглядел спокойным. Он признал, что опасность прорыва германского фронта не устранена, но всеобщее впечатление от его слов было недвусмысленным — кризис предшествующего периода если и не устранен, то ослаблен. Он не верил в революционно-патриотические призывы, а рекомендовал жестче искать рекрутов. И его катоновским повтором было: «Армия нуждается в передышке»1.
Поскольку ответ Вильсона не имел элементов агрессивной задиристости, вторая нота Берлина, посланная в Вашингтон 12 октября, содержала только положительные ответы на все три поставленных Вильсоном вопроса. В ней содержалось согласие с необходимостью дискуссий, которые должны будут определить степень приложимости «14 пунктов» — в том случае, если на эти же условия согласятся западноевропейские державы. Германская сторона предлагала создать смешанную комиссию по эвакуационным вопросам.
Германский канцлер в смятении: «Старая вера в авторитеты ушла в прошлое». И левые и правые партии призывают кайзера к отречению, старая прусская система сломана, Германия находится между «безжалостными врагами на Западе и большевистской чумой на Востоке... Мы уже вступили в революцию»2. Макс Баденский все больше чувствовал себя в Берлине изолированным. Его единственными доверенными помощниками были полковник фон Хефтен и генерал фон Вин-
1 Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y 1928, p. 61-73.
2 Там же, р. 85—87.
187
терфельдт. Он чувствовал отсутствие существенной поддержки в рейхстаге.
На восприятие второй германской ноты негативно подействовало потопление 10 октября между Британией и Ирландией пассажирского лайнера «Лайнстер» — в холодных водах погибли 527 человек. По мере того как молчаливая толпа на берегу опознавала прибиваемые волнами трупы, буря возмущения накалила страсти в союзных штаб-квартирах.
Американцы возобновили свое наступление 4 октября, но их хватило лишь на четыре дня боев. Першинг перешел к административным задачам, он организовал 2-ю американскую армию во главе с генералом Хантером Лиггетом, которая немедленно стала готовить свое собственное наступление. Першинг же, имея две армии, как бы стал вровень с Петэном и Хейгом. Клемансо же утешала лишь непримиримая взаимная враждебность американца Першинга и англичанина Хейга.
10-я армия Манжена 13 октября освободила Лаон. Манжен поделился своими мыслями: ненависть ослепила немцев настолько, что вместо уничтожения стратегически важных дорог немцы взрывают средневековые замки и рубят вековые деревья. Наибольшее продвижение было достигнуто к северу от реки Уазы; словами Фоша — «между холмистым берегом Мааса и широкими равнинами Фландрии... Именно здесь решались судьбы Европы прежде — вплоть до Ватерлоо»1. 19 октября бельгийцы во главе с королем Альбертом вошли в Брюгге, молясь на нетронутый средневековый город (в отличие от депортированной рабочей силы). Все бельгийское побережье теперь было в руках западных союзников.

ВИЛЬСОН - ГЛАВНЫЙ ПОСРЕДНИК

Президент Вильсон получил вторую германскую ноту во время обеда в нью-йоркской «Уолдорф-Астории». Его не меньше событий на Западном фронте занимали предстоящие в ноябре выборы, а Нью-Йорк был, как известно, оплотом демократической партии. Предстоял концерт в пользу слепых итальянских солдат, а голоса итальянских избирателей нужны были как никогда. Рядом с сурового вида президентом сидела излучающая радушие Эдит Вильсон, овация взволновала их обоих. Гром аплодисментов был таков, что присутствующий иностранец подумал, что окончилась война. Именно ради этой цели Вильсон не спал наступившую ночь — он беседовал
1 Foch F. Memoires pour servir l'histoire de la guerre. Paris, 1931. T. II, P. 237.
188
с секретарем Тьюмалти относительно возможных новых американских шагов. Не спал и покинувший раньше времени концерт полковник Хауз. На следующий день они с президентом уже работали над ответом Берлину.
Но прежде всего следующее. Продолжать и далее обмениваться нотами с немцами без оповещения своих союзников становилось уже невозможным. Европейские лидеры уже напоминали Вильсону, что одной эвакуации германских войск с их территории будет недостаточно. А конкуренты-республиканцы вспоминали старый лозунг генерала Улисса Гранта: «безоговорочная капитуляция». Политический соперник — сенатор Генри Кэбот Лодж уже выдвинул свои «десять пунктов» — и они весьма отличались от президентских четырнадцати. Главное: в них ничего не говорилось о Лиге Наций. Лодж требовал «идти в Берлин и там подписать мир». А Теодор Рузвельт ставил все точки над «i»: «Мы не интернационалисты, мы американские националисты»1. Оба республиканца требовали от президента Вильсона добиться «безоговорочной капитуляции» на германской территории. Один из сенаторов объявил, что подписать перемирие «значило бы потерпеть поражение в войне».
Как вспоминает полковник Хауз, он никогда не видел президента Вильсона более взволнованным и более расстроенным. Ему хотелось «подготовить окончательный ответ, чтобы уже не было больше обмена нотами». Вильсон послал 14 октября 1918 г. третью ноту немцам даже без согласования с союзниками. Он предупредил Макса Баденского, что условия заключения перемирия будут выработаны военными экспертами для «поддержания нынешнего состояния военного превосходства армии Соединенных Штатов и их союзников на театре военных действий». Но игнорировать западных союзников было уже невозможно, и в тот же день Вильсон попросил полковника Хауза выступить в роли посредника, в качестве его личного представителя в Париже. Особым кодом они будут обмениваться впечатлениями и соображениями. (Британская разведка прочитала этот код еще до отплытия Хауза в Европу.) «Я не даю вам никаких инструкций, поскольку чувствую, что вы знаете, что делать». У полковника была единственная бумага от лица президента: «Тому, кого это касается». Хауз отбыл в Европу 18 октября 1918 г. без плана, без стратегического замысла, без четких указаний. Интуиция и память о встречах с президентом были его отправными точками. С ним был только один его друг — англичанин сэр Уильям Уайзмен.
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 85.
189
ГЕРМАНИЯ В АГОНИИ

Получив ответ президента, канцлер Макс Баденский пораженно сказал: «Ни слова в этом ужасном документе не напоминает суждения высокого арбитра, на роль которого президент претендовал»1. Германские газеты ухитрились получить текст ответа президента Вильсона. Вся Германия обсуждала сложившуюся ситуацию. 16 октября 1918 г. адмирал фон Мюллер занес в дневник: «Перспективы заключения мира разрушены. Остается борьба не на жизнь, а на смерть. Возможно, нас ждет революция»2.
Будущее решалось во время встречи в этот день Людендорфа со всем кабинетом министров. Военная надежда Германии — Людендорф тем временем отходил от сентябрьского шока. Да, германские войска отступали, но они не бежали. Худшее не случилось, дезинтеграции не произошло, надежда похоронена не была. Людендорф приходил в себя. Теперь он был в привычном для себя состоянии решения сложной задачи. На ключевой вопрос, можно ли удержать Западный фронт, Людендорф ответил, что «прорыв этого фронта возможен, но скорее маловероятен». Может ли страна укрепить свои вооруженные силы? «Подкрепления всегда приходят вовремя», — ответил мастер стабилизации безнадежных ситуаций. Получают ли американцы столь большие подкрепления, что это решает дело? «Мы не должны преувеличивать ценность американских войск». Немцы не боятся американцев «так же, как они не боятся англичан». Людендорф рассчитывал на кампанию 1919 г. по реке Маас в направлении Антверпена. Ощутимо ли союзное превосходство в танках и самолетах? «Некоторые части, такие, как батальоны «охотников» и пехотная гвардия, считают охоту на танки спортом».
«Почему, — спросил секретарь по иностранным делам Вильгельм Софт, — все это возможно сейчас, а раньше было невозможно?» Потому, ответил Людендорф, что в вооруженные силы поступили 600 тыс. новых солдат, а наступательная мощь противника ослабла. Генерал-квартирмейстер рекомендовал вести переговоры, но не подписывать соглашения. Он явно надеялся на военное решение. «Бельгии следует сказать, что возможность мира очень отдаленна и что все ужасы, связанные с войной, могут пасть на Бельгию снова, и тогда события 1914 г. покажутся ей детской игрой... Бельгия долж-
1Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y., 1928, p. 89.
2 Admiral fon Muller. The Kaiser and His Court. N.Y., 1964, p. 408.
190
на проснуться от мечтаний о мире, тогда она станет хорошим нашим союзником».
Между тем западные союзники входили в Лилль и Дуэ, а кронпринц Рупрехт, ответственный за оборону Фландрии, предупредил канцлера Макса Баденского, что Людендорф не полностью осознает серьезность ситуации. «Серьезно страдает мораль войск, а их способность сопротивляться убывает ежедневно. Они сдаются толпами и тысячами бросаются грабить окружающую местность». Принц Макс в окно своего кабинета мог видеть гигантские очереди за продовольствием, Германия уже не имела сил «сражаться не на жизнь, а на смерть»1.
Пользуясь услугами только одного помощника — тайного советника Вальтера Симонса, — Макс Баденский сочинил ответ президенту Вильсону, но этот ответ показался слабым министрам, и канцлер поручил кабинету создать свой вариант. Написанная короткая нота была отправлена в Вашингтон 20 октября. Германия обещала не производить торпедных атак на пассажирские суда и соглашалась прийти к согласию, «исходя из реального соотношения сил на фронтах».
Лишившись Хауза, Вудро Вильсон чувствовал себя одиноким и изолированным. Не с кем иным, как с французским послом Жюссераном, Вильсон обсуждал «за» и «против» «большевистской» и «кайзеровской» Германии. Вильсону они не нравились обе. Президент созывает кабинет министров. Министр внутренних дел стоял за то, чтобы разговаривать с немцами только после перехода Рейна. Министр сельского хозяйства сомневался в подлинности происходящих в Германии конституционных реформ. Министр финансов полагал, что переговоры о перемирии — дело военных. Министр почт потребовал безоговорочной капитуляции. Министры считали, что обсуждение условий без привлечения союзников означает «принуждение» этих союзников. На что президент Вильсон ответил: «Они нуждаются в принуждении».
Третью ноту немцам Вильсон писал в одиночестве. Она была столь же пространной, как и вторая, и жестче по тону. Целью перемирия (обозначил президент) было сделать невозможным возобновление боевых действий. Германии лучше было бы присоединиться к вильсоновскому видению мира. Если Соединенные Штаты будут иметь дело с «военными лидерами и монархическими самодержцами Германии, то они будут требовать не переговоров, а капитуляции». Вильсон по
1 Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.V 1928, p. 102-161.
191
существу жестко требовал трансформации германских политических институтов. Он хотел революции в Германии1.
Нота была послана в Берлин 23 октября. Теперь Вильсон решил оповестить союзников и передать им всю корреспонденцию с немцами. Если они согласны вести переговоры о перемирии на основе вильсоновской позиции, то пусть их военные советники изложат свои условия.
Находясь в океане, полковник Хауз долго размышлял над текстом вильсоновской ноты. Она может принудить немцев к еще более ожесточенному сопротивлению.
В Лондоне премьер-министр Ллойд Джордж вместе с министрами обсуждал полученные ноты. Их душило несогласие. «Мы вынесли основное бремя битвы, и мы заслуживаем того, чтобы с нами советовались». Сэр Генри Вильсон с презрением отзывался о «кузене». «Все злы и презрительно отзываются о президенте Вильсоне». Всем было заметно главное: ни слова об Эльзас-Лотарингии, ничего о германском флоте, много о «свободе морей»2.
В Париже Клемансо надеялся утихомирить вильсоновское всевластие указанием на неподготовленность американских войск, на «болезненное тщеславие Першинга».
Полковник Хауз плыл через Атлантический океан восемь дней и высадился в Бресте только 25 октября 1918 г. На следующий день он вышел из вагона на уже морозный воздух военного Парижа. Нельзя было не почувствовать холодности приема французского президента Пуанкаре, который усомнился даже в степени близости Хауза к президенту Вильсону. «Рекомендательное» письмо Вильсона просто позабавило француза («тип циркуляра, адресованного в самой автократической манере всему миру»). Впечатление Хауза от Пуанкаре было не лучше. Тем разительнее был контраст во встрече Хауза с Клемансо, который распростер руки и заключил маленького американца в объятия и расцеловал в обе щеки. Разумеется, трудно было бы ожидать в дневнике Эдварда Хауза иной записи: «Клемансо — один из самых талантливых людей в Европе». Клемансо самым доверительным тоном сказал Хаузу, что не доверяет Ллойд Джорджу. Мы видим француза стремящимся сформировать особые отношения с американцами.
Хауз сообщает Вильсону свои впечатления о работе «прото-Лиги Наций» — Высшего военного совета. Двадцать четыре представителя воюющих держав сидели в отеле Трианонского
1 Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y., 1928, p. 186-188.
2 BrissaudA. 1918: Pourquoi la victoire. Paris: Plon, 1968, p. 394—396.
192
дворца за большим столом, обложившись блокнотами. Британская «Таймс» назвала это собрание «первым парламентом содружества наций». Представители стран, о которых шла речь, вставали и давали объяснения. Но большие общие вопросы уже сейчас обсуждали только великие державы. В случае присутствия премьер-министров Жорж Клемансо садился в центре стола с маршалом Фошем по свою правую руку и с Ллойд Джорджем (окруженным обычно британскими министрами) по левую руку. Американские «наблюдатели» обычно сидели напротив. Обстановка не отдавала казармой. Примерный джентльмен — британский министр иностранных дел лорд Бальфур — страдал некоторой глухотой и нередко, встав из-за стола, подходил к говорящему. Протокол вел сэр Морис Хэнки.
Отсутствие американского представителя было не в пользу Соединенных Штатов. Армии представленных здесь держав сдерживали основную военную и морскую мощь Германии, и убедить их в том, что они «не во всем правы», было не так уж просто.
Мнения военных разделились. Хейг считал, что германская армия еще очень сильна. Напротив, Фош все более склонялся к мысли, что боевая мощь Германии уже миновала свой пик и в дальнейшем будет лишь ослабевать. 25 октября маршал Фош призвал союзных командующих в свою штаб-квартиру в Санлисе и представил новый план оккупации всего левого берега Рейна с захватом плацдармов на правом берегу. Доминировали две цели: предотвратить возвращение Германии к наступательным операциям и обзавестись своего рода «залогом», владея которым можно заставить немцев платить контрибуцию. В общем и целом военные вожди коалиции смогли выработать свои условия перемирия с немцами: оккупация Рейнской области; сдача противником значительного объема вооружений и железнодорожного парка; возвращение военно-морских сил Германии в балтийские порты; продолжение союзной блокады Германии до полного выполнения Германией всех выдвинутых условий. Фош потребовал также: немедленной выплаты контрибуций — по всему Парижу были расклеены плакаты «Сначала немцы заплатят».
Прибывшему в Париж Хаузу Клемансо немедленно вручил выработанные военными условия перемирия, чем поставил полковника в весьма сложное положение, требовавшее совместить условия военных с идеями и конкретными предложениями президента Вильсона.
Посланник президента Вильсона жил в серого цвета особ-
193
няке на рю де л'Университэ, прямо за Министерством иностранных дел на Кэ д'Орсе. 29 октября 1918 г. полковник Хауз, страдая несварением желудка, лежал на кушетке под легкой простыней, когда нарочный принес поразительное известие: Австро-Венгрия согласилась на все условия президента Вильсона, включая пункт о фактическом развале Австро-Венгрии. Хауз сел на кушетку, захлестнутый новыми эмоциями. «Вот оно! Война закончена!»1
Хаузу понадобится этот оптимизм очень скоро — как только союзники начали обсуждать предлагаемый им в тексте перемирия пункт «о свободе морей». Клемансо признал, что не понимает, о чем идет речь. Идет война, а кто-то мечтает о свободном перемещении по морям. Но его ярость просто была ничем в сравнении с гневом «владычицы морей» — Британии. В данном случае коса нашла на камень. Из Вашингтона президент Вудро Вильсон телеграфирует в фантастически воинственном тоне: если пункт «о свободе морей» не будет принят, то он использует индустриальные и технические возможности Соединенных Штатов, «чтобы построить величайший флот, о котором мечтает американский народ»2. На этом этапе — в период глухой блокады Германии с моря — Ллойд Джордж посчитал опасным ссориться с американцами по вопросу, который пока выглядел лишь теоретическим. Он написал записку Хаузу: «Мы полностью согласны обсуждать проблему свободы морей и ее приложение к конкретным обстоятельствам»3. Величайший риф межсоюзнических отношений был пока обойден. Союзники согласились положить «14 пунктов» в основу переговорных документов.
Военные условия были приняты достаточно быстро, документ имел все черты созданного Фошем неделей ранее. Плюс: все германские подводные лодки должны быть переданы союзникам. Специально обозначенные военные суда обязаны быть выведенными в нейтральные порты. «Я одержал, — пишет Хауз в дневнике 4 ноября 1918 г., — одну из величайших дипломатических побед». Его родственник — Гордон Очинклосс находился в еще большей эйфории. «Мы научим наших партнеров, как делать дела, и как делать их быстро»4.
1 Toland J. No Man's Land: the Last Year of the Great War. N.Y.: Dou-Weday, 1980, p. 490.
2 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 94. Walworth A. America's Moment: 1918, American Diplomacy at the End of World War 1. N.Y.: W.W. Norton, 1977, p. 56-65.
4 Там же, р. 72-73.
194
Главнокомандующему союзных войск маршалу Фошу поручили принять «должным образом аккредитованных представителей германского правительства и передать им условия перемирия». По привычному каналу — через президента Вильсона — текст был передан 5 ноября 1918 г. в Берлин.

ГЕРМАНИЯ НА ИЗЛЕТЕ

Власть в Германии еще фокусировалась в двух местах — Берлине и Спа. Ни в чем различие мнений между военными и гражданскими не сказывалось более отчетливо, чем в вопросе о подводной войне. Верховное командование настаивало на продолжении битвы за океан, а канцлер и его правительство понимали, что тем самым они подрывают любые шансы на заключение мира. Гинденбург и Людендорф согласны были только на отвод германских подводных лодок от американских берегов.
Но и в самом кабинете Макса Баденского министр без портфеля Матиас Эрцбергер выступил сторонником подводной борьбы. Лишь 31 октября Эрцбергер присоединился к большинству коллег и отошел от требования, чтобы все дипломатические документы правительства визировало Верховное военное командование1. Рейхстаг предпринимал меры, которые уже имели мало значения. Так, во главе администрации Эльзаса был поставлен не привычный прусский чиновник, а местный житель. Представитель датчан призвал отдать Северный Шлезвиг Дании; польские депутаты стали открыто ликовать по поводу поражения Германии — они заявили, что в случае вильсоновского плебисцита о праве наций на самоопределение «даже мертвые встанут голосовать вместе с нами».
Канцлер Макс Баденский чувствовал, что заболевает «испанкой», но вышел 22 октября на трибуну рейхстага и заявил, что «в случае, если противостоящие нам правительства желают войны, у нас не будет другого выбора, кроме как защищать себя». Между тем третья нота Вильсона, обличающая «военных владык и монархических самодержцев Германии», прибыла в Спа и Берлин 24 октября 1918 г. Главное верховное командование потребовало ужесточения тона немецких документов. Людендорф обратился к армии: «Ответ Вильсона требует безоговорочной капитуляции. Он для нас, солдат, неприемлем». Полевые командиры лучше знали моральное состояние своих войск, и они обратились к Людендорфу с просьбой не обострять
1 Admiral fon Muller. The Kaiser and His Court. N.Y., 1964, p. 404.
195
ситуацию и отозвать свою телеграмму. Но телеграфист, поддерживавший «независимых социалистов», передал текст этой телеграммы руководству своей партии в Берлин. Лидер этой левой партии Карл Либкнехт, самая верная надежда Ленина, недавно вышел из тюрьмы и был триумфально принесен на свою квартиру солдатами, декорированными Железными крестами. Немецкий народ начал выходить на арену истории, прежде отданную военной аристократии. Этот народ еще покажет себя в грядущие десятилетия.
Либкнехт стоял за немедленный мир на любых условиях. Альтернатива — массовое убийство, для Германии — самоубийство. Повторялась российская ситуация предшествующей осени, кануна Октябрьской революции в России. Правда, российский Корнилов был слабее германского Людендорфа.
25 октября Гинденбург и Людендорф без всякого приглашения прибыли в Берлин. Они, игнорируя правительство, отправились прямо в замок Бельвю к императору Вильгельму с требованием прервать переговоры. Кайзер адресовал их к правительству. Канцлер был болен, и правящую Германией военную чету принял министр герр фон Пайер. Людендорф говорил о солдатской чести, о необходимости воодушевить нацию, а дворянин Пайер горестно отвечал: «Все, что я вижу, это то, что народ страдает от голода»1.
Утром 26 октября 1918 г. Людендорф написал прошение об отставке. Он понимает, что правительство склоняется к переговорам, а в нем видит «личность, желающую продолжить войну». Пришло время уходить. В замке Бельвю произошла штормовая сцена. «Кажется, вы забываете, что обращаетесь к своему монарху», — сказал Вильгельм Второй. Гинденбург молча стоял рядом, не поддержав своего коллегу ни словом. Людендорф отказался ехать с ним в здание Генерального штаба. «Отныне я отказываюсь иметь с вами дело»2.
Отставка Людендорфа на этом этапе была своего рода революцией в германской военной системе, столь приспособленной к «дуэту», заменить его в текущей критической ситуации не мог, видимо, никто. Избран был специалист по железным Дорогам, пользовавшийся поддержкой профессиональных союзов, — генерал Тренер. Германская военная машина получила еще один удар.
Но в реальном европейском мире уже важнее было непосредственно происходящее. Принц Гогенлоэ прибыл к посте-
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 96.
2 General Ludendorf. My War Memories 1914—1918. London, 1919. V. II, p. 761.
196
ли Макса Баденского с известием, что австрийский император Карл принял необратимое решение идти путем заключения сепаратного мира. Немцы достаточно отчетливо понимали, что тем самым историческое существование Австро-Венгрии подходит к необратимому концу. Посол империи — бывшей союзницы признал, что не может появляться на улицах Берлина, люди плюют ему в лицо.
Тем временем гехаймрат Симонс получил от канцлера поручение составить окончательный ответ президенту Вильсону. Важной была в этом ответе следующая строка: «Германское правительство ожидает предложений о перемирии, а не требований безоговорочной капитуляции». Эрцбергер полагал, что ответ должен быть более мягким и миролюбивым. Он рассуждал о том, что немцы могут получить «плохое» перемирие, но хороший мир. Окончательный текст ноты был согласован во время ужина вечером в субботу 26 октября. В посланной в Вашингтон 27 октября ноте говорилось о глубоких переменах в германской конституции. Эта нота не несла воинственных намеков.
Верховный военный совет союзников заседал в Париже. А в германских кинотеатрах в разделе «Хроника» было дано объявление об отставке Людендорфа. Говорилось, что солдаты обрадовались этому известию.

ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ

19 октября маршал Фош обозначил в качестве цели наступательных действий Брюссель. Деревья роняли последние листья, танки рычали на осенних просторах, продвижение все еще исчислялось в метрах. Немцы довольно твердо стояли во Фландрии за «линией Германа» и «линией Гундинга». Убитые солдаты в захваченных дворах и траншеях прикрывали собой противотанковые ружья и пулеметы. Бойня, собственно, продолжалась, и неверно предполагать, что англичане и французы меньше мечтали выйти из этих стальных объятий войны. В окопах не размышляли о «вине в этой войне». Наступал предел человеческому терпению.
1-я французская армия, руководимая Дебине, начала наступление во второй половине дня 25 октября. Было относительно сухо, но последовавшей ночью хляби небесные залили равнины. Наступление превратилось в сепаратное перемещение отдельных групп людей, пытающихся пробить щель в густой колючей проволоке. Французы положили много своих товарищей, прежде чем 4 ноября вошли в Гиз, улицы которого были обильно политы шрапнелью. Теперь перед 1-й фран-
197
цузской армией стоял канал Самбр, критическая точка союзного наступления.
В штабе французской армии смотрели (особенно интенсивно вглядывался Петэн) на долину Мозеля, ведущую прямо в Лотарингию, Саар и Люксембург. Если американцы окажут действенную помощь, то потерянная сорок с лишним лет назад французская провинция может быть освобождена раньше ожидаемого. План Петэна заключался в том, чтобы активно использовать перемещение по внутренним железнодорожным магистралям. Начало наступления было намечено на 10 ноября, с тем чтобы оккупировать Саар к 15 ноября 1918 г. Никто не сомневался тогда, что немцы вынесут еще многое, и представить себе внезапную остановку германской военной машины было трудно. Позиции немцев, прикрытые туманом и огороженные колючей проволокой, казались еще неприступными. Политики могли колебаться, но эти германские солдаты, которые вынесли все, представлялись едва ли не непобедимыми. «Политики могут ослабеть, — писала «Матэн» 27 октября 1918 г., — но германские солдаты держат позиции».
Когда маршал Фош представил военные условия, премьер Ллойд Джордж высказался в том духе, что они «слишком суровы» и он удивится, если немцы на эти условия согласятся. Маршал Фош сказал, что он так не думает, но если немцы продолжат борьбу, то «союзники сокрушат их до Рождества».
Возвратившийся в Берлин в начале октября кайзер Вильгельм слег в постель с ишиасом. Его отвращение к миру не знало предела. Поползли слухи о его отречении. Но довольно неожиданно для многих в нем возродилась энергия и настойчивость. Он обратился к столь любимым им с юности военно-морским силам, на которые смотрел как на свое создание и свое владение. Настойчивое желание Вильгельма продлить подводную войну как бы связало будущее подводного флота с будущим династии.
А это будущее все более ставилось под вопрос. Немецкий народ голодал. И в середине октября озлобление устремилось на семью Гогенцоллернов. Теперь уже не только рабочие, но и средний класс осуждали «кайзеризм». В Баварии все больше боялись прохода союзных войск через павшую ниц Австро-Венгрию. Здесь поднял голову сепаратизм под лозунгом «Все бедствия — от пруссаков». Только Пруссия стояла как скала. Канцлер Макс Баденский помнил о своем письме от 7 сентября, в котором говорилось, что его правительство — «последний шанс монархической идеи в целом». Канцлер Макс Баденский всегда говорил, что его главная задача — заново объединить императора и народ.
198
20 октября кайзеру Вильгельму пришлось капитулировать перед требованием прекратить подводную войну. На следующий день Вильгельм созвал все правительство в замке Бельвю и зачел короткое обращение: «Новые времена должны породить новый порядок». Теперь кайзер приветствовал сотрудничество всех классов «в выведении Германской империи из зоны турбулентности». Канцлер думал, что такая речь была бы многократно полезнее тремя месяцами ранее. А Эрцбергер посчитал эту речь пустым жестом. Аудиенция продолжалась все полчаса. «И это в такое время!»1 — поражался импульсивный министр без портфеля.
Речь определенно зашла об отречении. Живший в швейцарском Берне принц Эрнст цу Гогенлоэ-Ланденбург вступил в контакт с американцами по поводу военнопленных. Принц Эрнст утверждал, что американцы не выкажут своего благоволения к Германии до тех пор, пока в стране главенствует династия Гогенцоллернов. «Я твердо верю в будущее германства; мир нуждается в наших идеалах и в нашем характере»2. Это письмо подействовало на канцлера больше, чем тысяча петиций. И все это на фоне перехода итальянской армии через реку Пьяве, за которым последовала сдача австрийской армии — почти полмиллиона солдат и офицеров попали в плен.
Драматизм обстоятельствам придало и сообщение об отъезде Вильгельма Второго в военную штаб-квартиру в Спа. В поезде, вспоминает адмирал Мюллер, кайзер выглядел опустошенным, но поведение его было спокойным. «Странный поворот обстоятельств, — размышлял Вильгельм, — англичане на ножах с американцами». У кайзера вызрела своя схема: обратиться с просьбой о заключении к мира не к американцам, а к англичанам; затем подписать договор с японцами, чтобы выкинуть американцев из Европы; пропустить японцев через Сербию для соединения с англичанами и немцами против Америки. Так будет установлен и добрый мир, Германия сохранит свой военно-морской флот, а в Европе будет создана своя «доктрина Монро» для собственно Европы. «Мы живем в интересное время. Сначала мы создавали флот, а потом эти военные годы»3. Больше кайзер Вильгельм никогда не видел своей столицы.
Принц Макс Баденский вышел из гриппозного кризиса и 31 октября возглавил заседание кабинета министров. Кризис развивался стремительно. Социал-демократы угрожали выхо-
1 Erzberger M. Souvenirs de Guerre. Paris, 1921, p. 75.
2 Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y., 1928, p. 211-214.
3 Admiral fon Muller. The Kaiser and His Court. N.Y., 1964, p. 416—417.
199
дом из правительства в случае отказа кайзера от отречения. При этом всем было ясно, что без социал-демократов никакое правительство в Германии не имело шанса на выживание. (В этом смысле В.И. Ленин был прав, предвидя решающую роль германской социал-демократии.) Социал-демократы были могущественны не потому, что велика была их фракция в рейхстаге, но в свете влияния социал-демократии на голодные массы пролетариата. Взрыва социального Макс Баденский боялся больше, чем поражения в войне. Канцлер держал в сознании две даты — 5 ноября предстояли американские выборы; несколько дней были даны на подготовку ответа маршалу Фошу.
Социалист Шейдеман более прочих оказывал давление в пользу отречения кайзера. Ему энергично противостоял католик Эрцбергер — это повлечет за собой общенациональный взрыв, подобно тем, которые имели место в России и Австро-Венгрии. Окончательного решения принято не было. Канцлер полагал, что лучшим исходом было бы послать к кайзеру делегатов, которые мягко убедили бы Вильгельма оставить трон. Но из коронованных особ никто не брался за эту миссию. Вокруг не было аристократа, который подобно Лютеру сказал бы: «На том стою я и не могу иначе».
Согласился лишь прусский министр внутренних дел Древс. Его уговорили отправиться в Спа утром следующего дня и немедленно телеграфировать в Берлин о результатах своей миссии, используя одно слово: «согласен» или «не согласен».
Кайзер был поражен. «Как могло случиться так, что вы, прусское официальное лицо, один из моих подданных, который присягал на верность мне, имеете наглость появиться предо мной с подобным требованием? — Древс сделал глубокий поклон. — А что случится со всей династией Гогенцоллернов?» Что будет с системой правления?« — «Хаос», — ответил Древе. И сделал еще один поклон. «Я не намерен покидать трон только потому, что этого желают несколько сот евреев и тысяча рабочих. Скажите это своим хозяевам в Берлине»1.
Неизвестно, что сообщил в Берлин несчастный Древс. В Германии действительно переставал действовать ее знаменитый Ordnung. В жизнь вошло неслыханное: перестали подчиняться приказам даже войска. Гордость кайзера — его военно-морской флот — отказался выйти из Киля в «смертельный поход» — снять блокаду хотя бы с участка бельгийского побережья. Матросы отказались заводить машины. Канцлер Макс Баденский лежал в коме в своей берлинской квартире, страна безусловного подчинения лишилась руля.
1 William II. My Memoirs, 1878-1918. London, 1922, p. 274-276.
200
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЗАПАДНОГО ФРОНТА

стр. 1
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>