<<

стр. 2
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

1 ноября генерал Першинг приказал 1-й армии возобновить наступление в Аргоннском лесу. Волна за волной уходили вперед, раскаляя добела германские пулеметы. Восемнадцать американских танков вначале имели успех. Для связи с флангами полковник Джордж Маршалл использовал почтовых голубей. Но голубиная стая вскоре ушла в небо вся, и приходилось только догадываться, что происходит с ушедшими вперед батальонами. Ясно было лишь то, что продвижение вперед замедлилось. Да и из тыла к штабу не мог пробиться ни один мотоциклист.
Но через два дня что-то случилось. Ушедшая вперед, в лесные чащи гуськом 3-я бригада нагнала отступающих немцев, отрешенно сдавшихся в плен. Затем трофеем стала германская артиллерия, обслуживающие артиллеристы молча подняли руки. Самыми нужными в американском авангарде людьми стали говорящие по-немецки. К рассвету бригада вышла к Бомонту. Разведчики отказывались понимать, что происходит. Они превратились в полицейских. 5 ноября американцы были уже в тридцати километрах от Седана. Понадобилось еще два дня, чтобы сомкнуться с 4-й французской армией генерала Гуро при Ваделенкуре — фактически в пригороде Седана. Навстречу вышли невиданные в эту войну на Западном фронте люди с белыми флагами.
Канадцы (как говорили о них) не брали пленных, их путь в Северной Франции был отмечен большой кровью. На обочинах дорог местные жители держали осенние цветы. 2 ноября они вошли в пустынный Валансьен. «Они забрали и увезли все, что могли», — сказала случайно встретившаяся пожилая пара. Британская авиация, несмотря на облачную погоду, выныривала из серого неба на бесчисленные повозки к востоку от Валансьена. Позади остались их стратегические железные дороги, теперь немцы отступали к Бельгии пешком.
Придя в себя в полдень 3 ноября, канцлер Макс Баденский полностью погрузился в проблему отречения кайзера Вильгельма. Если император откажется от отречения, то как германское правительство будет справляться с жесткими условиями, которые определенно выдвинут победоносные союзники? Канцлер еще верил в войну «не на жизнь, а на смерть», но такую войну сподручнее было вести без кайзера. Проблема усложнялась тем, что кайзер должен был самостоятельно выдвинуть идею своего отречения.
Вечером канцлеру сообщили, что Турция подписала перемирие, а Австрия приняла условия западных союзников. Непосредственной представлялась проблема открытия нового фронта против Баварии — ведь войска союзников будут в Ин-
201
сбруке 15 ноября. А вообще фокус всеобщего внимания сместился. Месяц назад все ждали катастрофы на фронте, а сейчас боялись взрыва внутри страны. Кабинет яростно обсуждал проблему мятежа в Киле, здесь мятежники сражались с лояльными центральному правительству частями. Для разрешения проблемы было решено послать в Киль депутата-прогрессиста Конрада Хаусмана (друга канцлера) и одного из ведущих социал-демократов — Густава Носке. На протяжении 4 ноября телеграфное и телефонное сообщение с Килем работало неудовлетворительно. Все ждали экстренных сообщений от парламентских посланников.
Восставшие же моряки ждали представителей центрального правительства, чтобы выдвинуть свои требования. Темной ночью на палубу одного из восставших кораблей взобрался бесшабашный офицер и закричал в ночи: «Скажите мне, чего вы желаете?» После долгого молчания раздалось (под аплодисменты) довольно неожиданное требование: «Мы хотим Эрцбергера!»1
Так на популярную политическую арену выходит лидер католической Партии центра, вовсе не симпатизировавший восставшим матросам, выступавший против амнистии им и за суровые наказания, за разбрасывание с самолета угрожающих листовок и даже бомбардировки мятежников.
Наконец Носке сообщил, что военно-морская структура рухнула полностью, красные флаги развеваются над лучшими кораблями императорского флота, мятежники требуют отречения кайзера. Носке назначен управляющим регионом.

ОТРЕЧЕНИЕ

По телефону канцлер призвал в столицу наследника Людендорфа — генерала Тренера. Тот прибыл без опоздания. Макс Баденский относился к Тренеру с большой симпатией. Будь его воля, он давно поставил бы рядом с Гинденбургом этого спокойного и рассудительного офицера, способного разговаривать с политиками и профсоюзами, который ладил с социал-демократами, проявил себя с самой положительной стороны на Востоке и везде демонстрировал компетентность и ответственность. «Эти офицеры с Восточного фронта имеют «этический империализм» в крови»2.
Тренер был южанином, он происходил из Вюртемберга и
1 Brook-Shepherd С November 1918. Boston, 1891, p. 342.
2 Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y., 1928. p. 278.
202
как бы нарушал традицию прусского главенства в военных делах. Два года провел он в Берлине, руководя железными дорогами и тесно сотрудничая с опорой социал-демократов — профсоюзом железнодорожников. Его боевой опыт был связан с Восточным фронтом (где он руководил весьма масштабными операциями), он сравнительно мало знал о Западном фронте и его специфике. Складывалось впечатление, что он, назначенный 26 октября 1918 г. первым квартирмейстером германской армии, «не будет так лоялен, какими всегда бывают пруссаки» — говорили его противники.
И все же он был прежде всего кайзеровским генералом. Он был полон этики «окруженной Германии», он был против ухода из Фландрии. «Нашей первостепенной задачей является избежать впечатления решительного поражения армии. Мы определенно можем держаться долго, достаточно долго для переговоров. Если нам повезет, мы будем держаться долго»1. Он считал самым опасным участок фронта к северу от Вердена. Складывалось впечатление, что Тренер рапортует о положении на середину октября, а ведь уже наступил ноябрь. Тренер сумел установить рабочие отношения с кайзером; они договорились быть в контакте и советоваться по важнейшим вопросам.
Но Тренер опасался влияния на кайзера его внутреннего круга, пребывавшего здесь же, в Спа. Особенно порочным ему казалось влияние на Вильгельма Второго кронпринца. Тот располагался неподалеку — в своей штаб-квартире в Намюре, жил в свое удовольствие и презирал копошащихся в Берлине политиков. Он никак не ощущал нависшей над германской монархией угрозы2.
Тренер втайне знал, что Германии уже не выиграть эту войну, он только надеялся спасти армию. Его заботил ее моральный дух. 1 ноября он пишет вице-канцлеру Фридриху фон Пайеру: «Моральные качества наших войск базируются на некоторых «невесомых» основаниях, о которых никогда не следует забывать; они исходят от офицеров и тех людей, которые готовы жертвовать собой в глубокой верности кайзеру и отечеству»3. Тренер был уверен, что, лишенная монархического начала, армия распадется.
В имперской канцелярии собрался кабинет министров, мнение Тренера получало чрезвычайную важность. Тренер
1 Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y., 1928, p. 292-294.
2 Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 445.
3 Ibid. S. 443.
203
немедленно переадресовал вину за фактически неизбежную капитуляцию на внутренние события. «Это не ситуация на фронте, а положение дел внутри страны ставит ее в бедственное положение». Речь шла о том, чтобы продержаться еще восемь-десять дней. Тренер подчеркивал, что уточнение условий перемирия еще не означает принятия этих условий.
В полдень было решено собрать совещание Тренера с лидерами партий и руководителями профсоюзов. Социал-демократы немедленно потребовали отречения кайзера Вильгельма. Тренер оборвал говорящего: об этом не может быть и речи. Армию, сражающуюся с такими противниками, нельзя лишить верховного военного вождя. Тренер всячески защищал Вильгельма Второго, он стал его главным оплотом в политических кругах новой Германии. Но этот оплот зашатался уже в тот же день.
Именно в этот момент вошел белый от волнения социал-демократ Филипп Шейдеман и объявил, что мятежники захватили Гамбург и Ганновер. «Господа, времени для дискуссий нет; нужно незамедлительно действовать». Как пишет в своих мемуарах Тренер, он понял, что с династией все кончено. Тренер, возвращаясь в Спа, обращается к канцлеру: «Присоединяйтесь ко мне, ваше высочество. Вы должны поговорить с кайзером и объяснить ему необходимость отречения». Макс Баденский пообещал прибыть в Спа на следующий день.
Со слезами на глазах социал-демократ Фридрих Эберт стал убеждать окружающих, что отречение кайзера еще не означает упразднение монархии. В этом они разошлись с Тренером. Эберт обернулся к генералу: «Мы благодарны вам за честный обмен мнениями. Но мы достигли той точки, где наши пути расходятся. И неизвестно, увидим ли мы друг друга когда-либо»1.
Именно в этот момент пришло приглашение маршала Фоша прислать полномочных представителей германского правительства для переговоров о перемирии. Тренер, незадолго до своего отбытия в Спа, согласился на включение в число переговорщиков гражданского лица. «Я был бы рад минимизировать участие армейского командования в этих злосчастных переговорах». Тем более что президент Вильсон настаивал на гражданском представительстве. Верховное военное командование также приняло идею гражданского представительства — пусть вместо председателя Верховного военного командования генерала фон Гюнделя за линию фронта едет гражданское лицо — меньше позора армии.
1 Dallas С. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 111.
204
Выбор пал все на того же Матиаса Эрцбергера как представляющего парламентское большинство. И гражданским лицом не мог быть социал-демократ — неприемлемо для военных. Эрцбергер в мемуарах: «Меня вызвали 6 ноября в полдень для осуществления переговоров о перемирии»1. Ему пришлось ждать документов, удостоверяющих его полномочия. Гренер пишет о «бледном человеке, находящемся в состоянии шока»2. Стемнело, прежде чем Эрцбергер сел в поезд, конечного пункта следования которого он не знал. Вместе с ним был его приятель граф фон Обердорфер (бывший посол в Болгарии). Эрцбергер не хотел иметь вокруг себя большую группу военных лиц, с ними было трудно, они были в другом подчинении. В конечном счете было решено, что военных будет двое: военно-морской капитан Ванселов и генерал фон Винтерфельдт. Делегация полагалась на хорошее знание Винтерфельдтом французского, он был до войны германским военным атташе в Париже (а его отец участвовал в выработке условий французской сдачи при Седане в 1870 г.).
Генерал-квартирмейстер Гренер ехал в одном поезде с Эрцбергером; в Ганновере они послали телеграмму маршалу Фошу с уведомлением, что германская делегация отправилась в путь. Окружающие картины никак не давали оснований для оптимизма. «Многие матросы занимались грабежом поблизости от станции, хотя и не смели приблизиться к нам. Это было мое первое впечатление от революции, и это впечатление было усилено эпидемией гриппа, который никак не удавалось локализовать»3.
В Спа Гренер 8 ноября доложил о заседании правительства. Восстание распространяется уже на рейнские города Кельн, Кобленц, Майнц. Импульсивный кайзер объявил о своем решении встать во главе армии, задушить бунт в зародыше. Генералу Тренеру уже ясна была утопичность подобных планов — явление приобрело общенациональный масштаб. В половине десятого вечера Гренер встретился с фельдмаршалом Гинденбургом и генералом фон Плессеном (командиром личной гвардии императора) в личном номере Гинденбурга в отеле «Британик». Он говорил об абсурдности плана кайзера Вильгельма. Именно эта беседа послужила тому, что в России было мнением всех командующих фронтами относительно желательности отречения императора Николая Второго. Гинден-
1 Erzberger M. Souvenirs de Guerre. Paris, 1921, p. 375.
2 Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 449.
3 Ibid. S. 451.
205
бург кивал головой, и это означало, что армия не вступится за своего номинального главу, за «высшего военного вождя», несмотря на все личные клятвы, традиции и нелюбовь к социал-демократии.

НА ПУТИ В КАНОССУ

Одновременно, после прибытия германской делегации в Спа, в отеле «Британик» состоялся совместный ленч Верховного военного командования и миссии, отправляющейся во Францию. Гинденбург сказал, что впервые в анналах военной истории войну, начатую военными, венчает мир, заключенный гражданскими лицами. Но он не сожалеет, поскольку, помимо прочего, Верховное военное командование «более не ответственно за военные директивы». Он пожелал делегации: «Бог да пребудет с вами, постарайтесь добыть все, что можете, для отечества»1.
Рано утром 7 ноября 1918 г. армейский радист, расположившийся на Эйфелевой башне, принял сообщение от германского военного командования, адресованное маршалу Фошу. Пятеро членов делегации, отобранных германской стороной для переговоров, ожидают места встречи с маршалом. Сообщение тотчас же было переслано Фошу в Санлис. Маршала разбудили, и он без промедления послал свой ответ: «Германские представители должны прибыть на передовой французский пункт на дороге Шимэ — Фурми — Лакапель — Гиз. Там они будут встречены и препровождены в место, предусмотренное для переговоров»2. Речь даже не заходила о том, чтобы принять их в Санлисе, где немцы в 1914 г. расстреляли мэра и группу видных граждан.
Немцы тронулись в путь и немедленно попали в аварию. Оставили два автомобиля и продолжили путь к означенным Шимэ — Фурми — Лакапель — Гиз. Эрцбергер по существу впервые увидел, что такое отступающие войска при ближайшем рассмотрении. Все вокруг двигалось, нестройные колонны солдат, отчаяние в лицах. Вечером прибыли в Шимэ. Дорога оказалась заваленной деревьями. После звонка в Генеральный штаб специальное подразделение разведчиков расчистило дорогу и дезактивировало мины. В половине восьмого делегация была в Трелэ, через час она пересекла линию фронта. Соорудили белые флаги, обзавелись трубой горниста. Про-
1 Brook-Shepherd G. November 1918. Boston, 1891, p. 344—345.
2 «Le matin». 8 novembre 1918.
206
шли старое деревенское кладбище. Небольшое кафе на обочине дороги. Спустились по склону холма и в тумане вышли на дорогу, ведущую к Одруа. Процессия выглядела одетой в белое.
Впереди возникли фигуры, они приближались. В толпе французов кто-то спросил: «Это что, конец войны?» Маленький городок Лакапель был украшен трехцветными французскими флагами. Каждому из делегатов французы предоставили автомобиль. Перед отбытием сфотографировались. Эрцбергера поразил масштаб разрушений. В одной из деревень «не осталось ни дома. Это была череда руин. На протяжении километров ни одной живой души»1. Наконец они сели на поезд, им предложили коньяк. Окна были плотно закрыты гардинами. На рассвете они остановились в лесу.
Тем временем французы искали подобающий случаю вагон. И нашли превосходный поезд 1860 г., построенный для императора Наполеона Третьего: два спальных вагона, ресторан, вагон-салон, отделанные зеленым сатином с наполеоновскими пчелами по зеленому полю. Подвезли консервированные припасы, бордоское вино, выдержанный коньяк 1870 г. — ужасного года. Никому из немцев, вошедших в этот поезд, не дано будет забыть в этом окружении события сентября 1870 г., дату величайшего унижения Франции.
Недалеко от Компьена, в глухом лесу остановился исторический поезд — к северу от деревни Ретонд, где деревья были вырублены ради размещения артиллерийской части. Французские железнодорожники узнали профиль маршала Фоша и пропустили к нему четверых французских офицеров и троих англичан во главе с первым морским лордом вице-адмиралом сэром Росслином Вемиссом. На рассвете неподалеку остановился другой поезд.

КОМПЬЕН

В вагон с немецкой делегацией поднялся начальник французского Генерального штаба Вейган и сказал, что верховный главнокомандующий союзных сил маршал Фош хотел бы видеть их в соседнем вагоне в девять часов утра. Итак, двое в гражданских костюмах и двое в мундирах растянулись цепочкой по пути в вагон Фоша. Взобрались в вагон, где стоял стол и каждое из четырех мест имело записку с именем немецкого представителя. С союзной стороны не было ни одного гражданского лица. Не было также американцев, бельгийцев, ита-
1 Erzberger M. Souvenirs de Guerre. Paris, 1921, p. 378—379.
207
льянцев. Союзники считали, что речь идет о сугубо военной проблеме и решать встающие вопросы должны люди в униформе. Тут же заметили: «Боши, видимо, хотят превратить происходящее в дело гражданских лиц. Мы очень разозлились на то, что присутствовали военно-морской и пехотный офицеры довольно невысокого ранга»1, — писал супруге британский контр-адмирал Хоуп.
Как только немцы заняли свои места, явились маршал Фош и адмирал Вемисс. Фош, на взгляд Эрцбергера, оказался «маленьким человеком с энергичными чертами лица; не верилось в его характер командира». После короткого представления Фош спросил: «Что вас привело сюда? Чего вы хотите от меня?» Эрцбергер: «Мы прибыли сюда получить предложения союзных держав относительно перемирия на суше, на море и в воздухе, на всех фронтах и в колониях». — «У меня нет предложений», — весьма категорически заявил Фош. Обердорфер как бы поправился: «Германская делегация просит условий перемирия». — «У меня нет условий, которые я хотел бы предложить вам».
Тогда Эрцбергер зачитал выдержку из последней ноты президента Вильсона, в которой ясно говорилось, что маршал Фош получит все полномочия от Соединенных Штатов и других союзных правительств для передачи условий перемирия германским представителям. Фош ответил, что ему поручено сообщить об условиях, предлагаемых германскими представителями. «Вы просите о перемирии? Если да, то я могу информировать вас об условиях». Эрцбергер ответил положительно, и Фош еще раз подчеркнул — речь идет об условиях, а не о вопросах, подлежащих обсуждению.
Вейган зачитал основные союзные условия. Немцы ожидали требований эвакуации оккупированных территорий, репараций в пользу пострадавшего населения, передачи части вооружений и транспорта; их не удивило требование репараций. Что их поразило, так это требование оккупации союзными войсками всего левого берега Рейна и плацдармов на правом берегу у Майнца, Кобленца, Кельна и Страсбурга, равно как и требование создания демилитаризованной зоны на правом берегу Рейна; требование сдать все подводные лодки и продолжение морской блокады до выполнения всех условий.
Все пытались скрыть волнение. Кто играл моноклем, кто теребил усы. Капитан Ванселов рыдал, по щекам Винтерфельдта текли слезы. А Эрцбергер вынул главную свою карту — он попытался напугать франко-английских союзников: дисцип-
1 Brook-Shepherd G. November 1918. Boston, 1891. p. 349—350.
208
лина германской армии рухнула, в Германии создается революционная ситуация; в Центральной Европе власть берет в свои руки большевизм, и «Западной Европе будет чрезвычайно трудно избежать его». (Присутствуй здесь Ленин, он бы подтвердил анализ Эрцбергера.)
Слова Эрцбергера не произвели на Фоша ни малейшего впечатления. Никто в Западной Европе не знал о размахе социального восстания масс на Востоке Европы, перекидывающегося в Центральную Европу. Здесь не знали, что творится в Киле и Мюнхене, здесь явно преувеличивали крепость Германии, неприступность ее границ и неподверженность внутренним потрясениям. Такие полководцы, как Фош, давно разучились недооценивать мощь Германии, они готовились к еще двум зимним кампаниям, а рассказы о внезапной немощи Германии считали иллюзиями.
Маршал Фош предпочитал не предаваться иллюзиям: «До тех пор, пока германские делегаты не примут и не подпишут предложенные условия, военные операции против Германии остановлены не будут». Зачем Эрцбергер пугает союзников большевизмом: «Иммунитет к нему исчезает только у наций, полностью истощенных войной. Западная Европа найдет средства бороться с этой опасностью». Генерала Винтерфельдта охватили эмоции: «Бесчисленное число воинов погибнет зря в последнюю минуту, если боевые действия будут продолжены». Фош: «Я полностью разделяю ваши чувства и готов помочь в меру своих сил. Но боевые действия будут закончены только после подписания перемирия».
Встреча продолжалась примерно 45 минут. Фош сказал, что его руки связаны решениями, принятыми союзными правительствами. Второстепенные детали могут быть обсуждены, но принципиальные, главные положения останутся незыблемыми. Принимайте или отвергайте. На размышления даются 72 часа — до одиннадцати часов утра одиннадцатого дня одиннадцатого месяца 1918 г.
Первым делом Эрцбергер уведомил о союзных условиях Верховное командование германских вооруженных сил. Он не мог сделать этого по телефону. Союзники не позволяли воспользоваться телеграфом, а шифровальщиков германская делегация не взяла. Невероятными усилиями капитана фон Хеллдорфа условия все же были доставлены в Спа в субботу 9 ноября. У Хеллдорфа была специальная записка Эрцбергера фельдмаршалу Гинденбургу. В ней говорилось, что, поскольку союзники принципиально не приемлют изменения базовых условий, он, Эрцбергер постарается смягчить некоторые частности с главной целью сохранить общественный порядок
209
в Германии и избежать голода. Он скажет, что выполнить все условия Германия не может. Речь идет о национальном выживании. У него нет иллюзий относительно продолжения войны.
Ожидая ответа из Спа, германские делегаты предприняли новые маневры в Компьене. Они постарались разработать собственные контрпредложения. Германия никогда не согласится с наличием у союзников плацдармов на правом берегу Рейна, и она никогда не прекратит военные действия до тех пор, пока будет продолжаться морская блокада. Эрцбергер утверждал, что западные союзники делают ту же ошибку, что и немцы в Брест-Литовске. В обоих случаях перед диктующей стороной стоит не побежденный противник, а воинственный большевизм.
Западных союзников сравнение с Брестским миром едва ли впечатлило. Этот мир расчленил Россию, а предлагаемое Германии перемирие оставляет ее фактически нетронутой. И потом: Эрцбергер приветствовал — как и большинство немцев — Брестский мир. Почему же он так возмущен стократ более мягкими условиями западных союзников? Ведь предполагается временная оккупация Рейнской области.
Никто среди западных союзников не хотел, чтобы гражданские мастера дебатов начали в Ретонде политические переговоры. Этого не хотел даже президент Вильсон, склонный к грандиозным обобщениям. Фош и Клемансо долго говорили по телефону. Клемансо неоднократно повторял, что «условия мира — дело политических властей». Военные обуславливают лишь перемирие — приостановку военных действий на основе уже изложенных условий. «Скажите им, что никакой остановки военных действий не будет произведено до подписания перемирия»1.
Недавно получивший маршальский жезл Петэн настаивал на энергичном продолжении боевых действий, и в этом к нему присоединились президент Пуанкаре и генерал Першинг. Клемансо не выдержал и приехал в Санлис. Фош как раз рассматривал созданные Эрцбергером «контрпредложения». Премьер спросил, будет ли трагедией не подписать перемирия в текущий момент? Клемансо просил ответить на вопрос «со всей солдатской прямотой». В ответ прозвучало: «Я вижу в подписании перемирия только преимущества. Продолжать борьбу в текущих условиях означало бы подвергать себя огромному риску. Примерно пятьдесят или сто тысяч французов погибнут при достижении необязательной цели. Я буду в
1 Mordacq J.-H. Le Ministere Cemenceau. Paris, 1930. T. II, p. 342.
210
этом упрекать себя всю оставшуюся жизнь. Крови пролито достаточно. Все, хватит». Клемансо: «Я полностью с вами согласен»1. Премьер энергично закивал головой.
Клемансо немедля сообщил Ллойд Джорджу, что немцы «кажутся очень подавленными» и что нет особых сомнений в том, что они подпишут условия перемирия.
В вагон германской делегации постучали, и немцы открыли дверь, надеясь на ответ Фоша на их «предварительный ответ». Оказалось, что это канцлер Макс Баденский сообщает об отречении императора Вильгельма Второго. Вслед за ним и кронпринц отказался от германского трона. Возникла речь о регентстве. Позднее уже французы сообщили, что в Берлине создано новое правительство во главе с социал-демократом Фридрихом Эбертом. Теперь немецкая делегация пребывала в недоумении: станет ли новая германская власть исполнять условия, подписанные предшествующим правительством? Эрцбергер делится своими чувствами: «Мы стояли перед мучительным вопросом. Армия требовала перемирия любой ценой. С другой стороны, мы не хотели подписывать соглашение, которое мы не могли выполнить. Мы пришли к следующему выводу: если правительство поручает нам подписать перемирие, то это означает, что оно (правительство) имеет достаточно сил выполнить его условия — по меньшей мере, насколько это материально возможно»2.
Как правоверный католик, Эрцбергер попросил в воскресенье посетить мессу. Железнодорожная служба ответила, что надо было сообщить о своем пожелании раньше, потому что маршал Фош уже слушает мессу в Ретонде, а других католических священников в округе нет. Только сейчас Эрцбергер узнал место, где находилась германская делегация, — Компьенский лес.
Проглянуло солнце, и Эрцбергер решил прогуляться по лесу вместе со своим коллегой в немецкой делегации Оберндорфером, но они скоро натолкнулись на ограду — место оказалось полностью изолированным. Вечером им принесли ответ Фоша на «контрпредложения» вместе с напоминанием, что срок подписания перемирия истекает «завтра в одиннадцать». Никаких новых нюансов. Важнейшими были два сообщения, две ноты, поступившие между 7 и 8 вечера. Верховное военное командование Германии предупреждало, что «в случае ограничения работы транспорта и продолжения блокады возможен голод и революция». Во второй ноте говорилось
1 Mordacq J.-H. Le Ministere Cemenceau. Paris, 1930 Т. II, p. 344—352
2 Erzberger M. Souvenirs de Guerre. Paris, 1921, p. 383.
211
безапелляционно: «Германское правительство принимает условия перемирия, переданные ему 8 ноября». Документ был самым таинственным образом подписан: «Рейхсканцлер Шлюсс». французы задали лишь один вопрос: «Кто такой Шлюсс?» — и немцам пришлось объяснять, что «шлюсс» означает «окончание текста», «полная остановка», «конец».
Все это не было смешно. Последняя сессия комиссии по перемирию состоялась в четверть третьего ночи 11 ноября. Дискуссии сфокусировались на окончании морской блокады. Граф фон Оберндорфер сказал, что задержка со снятием блокады «нечестна». Первый морской лорд Британии вспыхнул: «Нечестно! Не забывайте, что вы топили наши корабли без разбора». Численность германского транспорта, передаваемого западным союзникам, была сокращена, но блокада держалась вплоть до выполнения немцами всех условий. Текст перемирия был подписан в двенадцать минут шестого утра по гринвичскому времени. Огневая перестрелка должна была закончиться в 11 утра 11 ноября 1918 г. Об этом Фош немедленно сообщил всему Западному фронту.
Незадолго до условленного срока перемирия в Ретонд прибыли два германских генерала из Верховного военного командования и два представителя новой германской закупочной комиссии. Генералам было поручено удостовериться, что союзные войска остановятся в условленный час, а закупочникам поручалось обеспечить гарантии поступления в Германию продовольствия — значительная часть германского населения находилась на грани голода. Эрцбергер узнал, что «рейхсканцлер Шлюсс» на самом деле был германским Верховным командованием, настоящего канцлера в бушующем Берлине было не найти.
Когда пробило 11 часов, гардины в германском вагоне подняли. Делегация тронулась в обратный путь. На проплывающих за окном вагона станциях царило всеобщее ликование. Высадка у линии фронта, подошли французские автомобили, и группа Эрцбергера оказалась на германской части фронта. Через несколько часов они были уже в Спа.
Реакция на перемирие была самой разной. Много говорилось о ликовании, но многие свидетели вспоминали о глубоком молчании солдат и офицеров, воспринимавших это сообщение самым смятенным образом. В лесах и на полях битв почти не было демонстраций, будничность явилась результатом глубокого шока, в который всех ввергла война. Некоторые удивлялись, что на ряде участков немцы, очевидно, более бурно встречали окончание войны, слышна была музыка и смех. Общим был скорее глубокий ступор; травма войны придушила нормальную реакцию.
212
ПЕРЕМИРИЕ

Довольно неожиданно для многих принц Макс Баденский стал именовать себя «демократом», хотя ни его происхождение, ни его взгляды не давали оснований для такой политической самоориентации. Но жизнь сложна — канцлеру следовало выбирать между Верховным военным командованием (военная диктатура — что-то вроде германского варианта диктатуры Корнилова) и политическим центром, основывающимся на партийном представительстве в рейхстаге (что-то вроде Временного правительства в России полутора годами раньше). Из двух зол канцлер избрал «гражданское», германских Милюкова, Гучкова, Керенского; только немецкие цивильные вожди отличались от русских прототипов смертельной серьезностью и решительностью.
Составившие большинство в его кабинете социал-демократы стали именовать себя «социалистами» — точь-в-точь как трудовики и эсеры в России после неудачного наступления лета 1917 г. и противостояния генералу Корнилову. «Подлинными» же социалистами (германским вариантом большевиков) были члены «Союза Спартака» — спартаковцы и так называемые независимые социалисты. Последние находились в тесной связи с посольством Советской России. Это посольство разместилось на Унтер ден Линден и украсило себя огромными серпом и молотом с надписью внизу: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
Нет сомнения, что для посольства Советской России особую значимость имела дата 7 ноября — первая годовщина Октябрьской революции в России, первый этап мировой революции. Германская критика российского Октября разовьется позднее, а в голодном и холодном, терпящем поражение Берлине 1918 г. революция для очень многих виделась выходом из исторического порочного круга. Она виделась продолжением дела монтаньяров в 1792 г., дела парижских коммунаров 1871 г., делом построения более справедливого общества и более справедливых международных отношений, окончанием царства жадности капитализма, выходом на дорогу стремительного прогресса.
Шанс на победу революции, на реализацию ленинской футурологии стал просматриваться утром 7 ноября 1918 г., когда стали поступать сообщения об овладении революционными силами Гамбурга и о том, что в Ганновере революционные матросы отбили нападение посланных на их усмирение частей, когда стало известно о посылке поезда с тысячами ре-
213
волюционеров для «начала процесса» в Берлине1. Министерство внутренних дел было в панике: надежда на «гражданскую гвардию», размещенную в Мекленбурге и Брунсвике, была слабой. И справедливо, старые прусские города стали легкой жертвой революционных войск. К вечеру Советы солдатских и рабочих депутатов взяли под свой контроль столицу Баварии Мюнхен.
Канцлер Макс Баденский приказал закрыть русское посольство. Посол Советской России Адольф Иоффе был выслан из Германии вместе с защищенным дипломатическим иммунитетом штабом революции в триста человек. Канцлер расставил войска, создал пулеметные точки, обратил стволы в сторону вокзала Лертер — откуда с севера могла нахлынуть революционная волна. Движение поездов было остановлено. В некоторых местах взорвано железнодорожное полотно.

РЕВОЛЮЦИЯ В ГЕРМАНИИ

Берлин был столицей «Симменса», АЭГ, АГФА, «Борзиг», крупнейших германских промышленных компаний. Здесь «Шварцкопф» производил торпеды, «Флюг» — трамваи, «Эделлс» — металлургические изделия. В пригородах, подобных индустриальному рабочему Веддингу, жил рабочий класс. Дома рабочих через такие районы, как Пренцлауэрберг, доходили до самого центра. Бурный рост имперской столицы перед войной привел к тому, что две трети берлинцев были недавними горожанами. Кто-то говорил даже, что Берлин — силезский город, что половина жителей его «приехала из Бреслау». Со времени создания в 1871 г. Германской империи множество немцев, поляков, русских, чехов, бедных жителей Саксонии и Моравии прибыли в столицу в поисках работы — невиданная миграция. Те, кому не хватило денег на билет в Америку, устремились на берлинские заводы-гиганты.
Понятно, что столица Германии стала оплотом социал-демократии — миллион членов и 20-миллионная партийная касса. (Собственно в 1914 г. социал-демократы Германии — СДПГ — были крупнейшей партией в мире. ) Неудивительно, что такие революционеры, как Ленин и Троцкий, видели в германской, а особенно в берлинской социал-демократии величайшую революционную и творческую силу. Ведь именно здесь в теоретических спорах «революционный» подход победил эволюционный. Во втором — социалистическом Интер-
1Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. I. N.Y., 1928. p. 313.
214
национале СДПГ виделась основным мировым источником социального прогресса, лозунгом которого была триада «классовая борьба, революционный республиканизм, антимилитаризм».
Потому-то голосование — два дня спустя после вторжения германских войск в начале 1914 г. в Бельгию — поразило «верующих всего мира», начиная с В.И. Ленина. Вотирование военных кредитов в рейхстаге, провозглашение гражданского мира тогда, когда российские большевики предпочли патриотической войне Сибирь, стало видеться предательством мирового пролетариата. Только тогда, когда получение похоронных извещений стало обычным делом, жертвой без дна, в декабре 1915 г. двадцать депутатов рейхстага от СДПГ проголосовали против новых военных кредитов, а двадцать два депутата воздержались. Эти противники войны создали свою партию — Независимую социал-демократическую партию, НСДПГ, которая в апреле 1917 г. была исключена из основной СДПГ (параллельно Ленин выдвигает «Апрельские тезисы»). Казалось, российские и германские большевики движутся по параллельным рельсам.
«Независимые» начали думать о своих боевых организациях еще раньше. В 1916 г. противница империалистической войны Роза Люксембург начала распространять так называемые «Письма Спартака», взывая к памяти вождя римских рабов. Рупор НСДПГ Карл Либкнехт выступил в германском рейхстаге с невиданными по социальному ожесточению речами. Вместе они создали «Союз Спартака», вызвавший проклятья таких вождей СДПГ, как Филип Шейдеман.
И вот теперь, будучи вместе с Эбертом ведущим представителем социал-демократов в правительстве Макса Баденского, Шейдеман становился едва ли не главной борющейся против «Союза Спартака» силой. Канцлер не любил его; среди социал-демократов фаворитом принца Макса был Фридрих Эберт (у Шейдемана, пишет Макс Баденский, «отвратительный темперамент»1).
В германской столице царил грипп и революция. От гриппа умерло примерно 200 тыс. немцев — за очень короткое время. Будет ли продолжительной революция? Тяга к миру становилась неукротимой — об этом говорят дневники и воспоминания всех современников. Немыслимое дело, массы немцев готовы были пойти на поражение, только бы окончился этот ад недоедания, холода и гриппа. Военные в Германии стали;
1 Цит. в: Scheidemann. Memoiren eines Socialdemokraten. В II. Dresden, 1928. S. 284-285.
215
терять исконное уважение, на них все чаще смотрели злобно. Цветы не дарили, а несли на свежие могилы.
Репетицией ноябрьской революции были события января 1918 г., когда даже берлинские военные заводы начали забастовку. Пробольшевистские силы затихли с весенним наступлением Людендорфа, но осенью остановить их не могла уже никакая сила.
В Берлине 7 ноября 1918 г. в полном масштабе фактически не вышла ни одна газета. «Берлинер тагеблатт» появился на одной странице. Сообщалось о создании «строго социалистического правительства». Коротко об условиях перемирия. Два дня в германской столице происходили революционные события. Русские большевики ждали именно этого. Расчет Ленина был на этот поворот событий. Теперь социалистам Германии и России никто не страшен. Первые поведут вторых к социализму, а буржуа и феодалы Европы найдут себя в мусорной корзине истории. Очевидец согласился бы с таким прогнозом. Он еще не знал силы германской лояльности и порядка, он исходил из новых революционных ценностей.
В центре Берлина развевались красные знамена — над университетом, над Оперой, над Домом гвардии, над дворцом кронпринца, над городской библиотекой. Петроград годом позже. На Бранденбургских воротах размещались два пулеметных расчета. На рекламной тумбе значилось: «Мародерство будет караться смертью». Рядом объявления «Нового режима рабочих и солдатских Советов».
В цирке Буша на северном берегу Шпрее заседал этот Совет, эта новая власть. Здесь выступали вожди наступившего дня, знаменитые социалисты Германии, так вдохновлявшие Ленина и его соратников. Социалист Эмиль Эйхгорн разместился в полицейском президиуме на Александерплац, отныне он — народный комиссар общественной безопасности. Он успокаивал берлинцев объявлениями о том, что «старые аусвайсы будут действительны вплоть до выпуска новых»1.
Набирал силу «Спартакусбунд» — «Союз Спартака». Печатный орган этого союза разместился в прежней типографии консервативной «Локаль-Анцайгер» двумя днями ранее. На улицах Берлина появились грузовики, которые прежде были видны только в прифронтовой полосе. Солдаты в потрепанной форме сидели в них под красными знаменами. На их фуражках были красные ленты.
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 126.
216
КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ

Общий крик потенциальных жертв революции был обращен в два адреса: величайшей силой стали социал-демократы; второй надеждой стал лозунг «Снимайте войска с фронта!». Если социал-демократы не смогут усмирить «родственные» политические силы, тогда это сделают верные устрашенным верхам вооруженные силы Восточного и Западного фронтов.
Утром 8 ноября 1918 г. Шейдеман, будучи в отменном расположении духа, выступил на заседании совета министров о положении в столице. «Моя партия будет наблюдать за тем, чтобы в Германии не повторились ужасы большевизма. Но мы будем сдерживать массы только в том случае, если кайзер отречется»1.
Наверное, Шейдеману не так просто было занять эту позицию — ведь всего неделю назад он убеждал Макса Баденского, что не намеревается провоцировать коллапс правительства, зависящего от поддержки социал-демократов, требованием отречения монарха. И таковым было мнение большинства кабинета. Отметим, что в стенах рейхстага никогда не было дискуссии по этому поводу. Шейдеман не только держался данного слова, но обвинил «буржуазную прессу» в провоцировании обострения указанного вопроса. Кабинету он сказал: «Мы делаем все, что можем, чтобы соответствующим образом повлиять на массы. И если массы волнуются по поводу проблемы монархии, то это не ввиду нашего подталкивания, а из-за буржуазных газет типа «Франкфуртер цайтунг», оседлавших эту тему». Но канцлер ответил, что лозунг «Виноват кайзер!» являет собой точку смычки между мятежниками и наиболее радикальными среди независимых социал-демократов; это вызывает опасения основной массы социал-демократов в отношении потери контакта с массами и контроля над ними в пользу «независимых с.д.»2.
Отказ Тренера даже обсуждать проблему отречения поставил основную массу социал-демократов в весьма сложное положение. Эберт предупредил, что его партия не сможет оставаться в правительстве, если кайзер не покинет трон. Социал-демократы видели волну общественного подъема, они не хотели быть погребенными этой волной, они хотели эту волну оседлать. Ситуацию подогрело отречение династии Виттельс-
1 Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y., 1928, p. 329-334.
2 Там же, р. 331—332.
217
бахов в Баварии. Теперь на партийной верхушке велись дебаты под обшей шапкой — или кайзер уйдет с политической арены, или социал-демократы выйдут из правительства. Один из глубокомысленных эсдеков выразил опасение относительно краха существующего в рейхстаге большинства. Шейдеман не удержался от того, чтобы не рассмеяться: «Мы стоим перед крахом рейха, а вы беспокоитесь о крахе большинства в рейхстаге!»1
И социал-демократы решились. В пять часов вечера в день годовщины Октябрьской революции в России — 7 ноября 1918 г. — они выдвинули политический ультиматум из пяти пунктов: свобода общественных собраний; полиция и армия находятся под жестким контролем; кайзер и кронпринц отрекаются в течение суток, к полудню 8 ноября; влияние социал-демократов на правительство усиливается; прусское правительство претерпевает ту же эволюцию, что и общегерманское правительство, резко реформированное в октябре 1918 г.
Канцлер встал на дыбы. Но возглавивший социал-демократов Эберт и не думал оправдываться: «Вы должны быть благодарны нам за то, что мы берем на себя ответственность. Ваши солдаты сдаются повсюду». Тогда в тот день была пятница, а берлинцы не бастуют по пятницам — в день получения зарплаты. Временной предел для кайзера и его сына передвинули еще на одни сутки вперед. Если же кайзер и кронпринц не откажутся от трона до полудня субботы, то социал-демократы покинут правительство и возглавят массы.
Это был трудный момент для убежденного монархиста Макса Баденского. Альтернативой парламентскому правительству была лишь диктатура. Но тогда вооруженные люди с красными бантами восстанут и начнется Гражданская война. Социал-демократы во главе с Эбертом и Шейдеманом достаточно отчетливо видели эту возможность, столь грозную для них. Но один из кандидатов в диктаторы, генерал фон Линсинген (командующий Берлинским округом), сомневался по-своему: возможно, молодые солдаты, подчиняясь приказу и будут стрелять, но ветераны не будут. У Линсингена были лишь три ударных батальона, на которые он мог положиться определенно. Линсинген отдал (в пятницу утром) приказ авиации бомбить поезда с матросами и солдатами, идущие в берлинском направлении. Но военное министерство вмешалось — погибнут тысячи невинных, это подхлестнет анархию. Военного решения этой проблемы уже не существовалю.
1 Scheidemann. Memoiren eines Socialdemokraten. В. II. Dresden. 1928, S. 286-287.
218
Ультиматум социал-демократов сделал позиции отправившегося в Спа 8 ноября Макса Баденского крайне уязвимыми. Да и сам язык канцлера военным был еще не знаком. Он предложил кайзеру назначить «своего заместителя» (многие окружающие подумали, что канцлер предлагает собственную кандидатуру). Затем соберется Учредительная национальная ассамблея, центр решений сместится с улиц в парламентские покои. Хорошо бы, но Эрцбергер договаривался об условиях перемирия, и тихих времен ожидать не приходилось.
Вечером 8 ноября 1918 г. состоялась самая важная в жизни Макса Баденского беседа с императором Вильгельмом Вторым. Есть только версия канцлера, записавшего эту беседу. «Ваше отречение стало необходимым условием спасения Германии от Гражданской войны, и пришла к завершению ваша миссия императора-миротворца. На ваших руках может оказаться кровь. Огромное большинство народа полагает, что вы виновны в сложившейся ситуации». Канцлер обращался к императору на таком «вы», которое немцы употребляют, лишь обращаясь к богу либо к близким родственникам — но никогда не к монарху. Кайзер ответил, что понимает сложившееся положение. Канцлер попросил об отставке, но Вильгельм воспротивился: «Вы послали предложение о перемирии, и вы должны определить условия перемирия».
Канцлер продолжил беседу цитированием венценосных особ, потерявших свои троны за последние два дня. «Через несколько часов рейх окажется без канцлера, без правительства, без единого компактного большинства», что осложнит переговоры с противником.

РЕВОЛЮЦИЯ

Утро 9 ноября император Вильгельм Второй встретил в своей вилле на вершине холма в Спа. Он завтракал в белой гостиной, заодно просматривая ночные телеграммы и письма. Приступы ярости гасились им с трудом. Вильгельм, чтобы успокоиться, вышел в сад вместе с молодым комендантом Альфредом Ниманом. Моросил дождь, окрестности окутал туман. Золото листвы гасилось тенью осени. Ночные заморозки уже сразили цветы. Но даже усиливающийся холод не мог погасить жажду Вильгельма выговориться. Главной темой был большевизм. «Перед лицом угрозы всей Европе продолжать войну было бы абсурдным». Противник не может не видеть этого. «Против этой напасти необходима солидная плотина».. Австрийская империя уже рухнула. Угроза нависла над Гер-
219
манией, над всей европейской цивилизацией. «Мы преодолеем эти трудности быстрыми военными действиями». Кайзер словно видел себя во главе антибольшевистского крестового похода. Он исключал непонимание западными союзниками степени большевистской опасности.
Подошедший слуга сообщил, что императора Вильгельма ожидают фельдмаршал Гинденбург и генерал Тренер. Кайзер поспешил в дом. Начальник его военного кабинета, командир его личной охраны и полковник граф Фридрих фон Шуленбург стояли в круглой прихожей. Все трое сопроводили императора в так называемый большой салон, где ему навстречу уже вставали фельдмаршал Гинденбург и генерал Тренер. Оба явно взволнованны. «Ваше величество, — сказал низким голосом Гинденбург, — как прусский офицер я нижайше прошу принять мое прошение об отставке, ибо честь прусского офицера не позволяет мне сказать своему королю то, что ситуация заставляет меня сказать»1.
Кайзер казался потрясенным: как может ближайший военачальник — «человек, который для меня и для моего народа олицетворял высшую власть, в отношении которой даже я, кайзер, чувствовал свою подчиненность» — покинуть его в такую минуту. Вильгельм подошел к тлеющему камину и обернулся, как бы требуя объяснения у Тренера. Тот довольно долго объяснял, к каким заключениям пришли участники переговоров, ведшихся в отеле «Британик» предшествующим вечером. Осуществить поход через всю Германию невозможно. Мятежники захватили мосты через Рейн, железнодорожные пути, телеграфные станции, склады. Захвачены даже соседние города Ахен и Вервье. Армии противника на Западном фронте изготовились к бою. В такой ситуации марш на Берлин через охваченную Гражданской войной страну займет несколько недель. Молчание Гинденбурга означало его согласие с этим анализом.
Противоречить посмел лишь старый граф Шуленбург. Он назвал выводы Тренера излишне пессимистическими. В течение восьми-десяти дней из огромной массы войск Западного фронта можно создать ударную армию. Речь не идет о завоевании всей Германии, нужно ударить по нескольким избранным пунктам. Начать с Вервье, Ахена и Кельна. Элитарные части с лучшим вооружением — газовые бомбы, огнеметы — и прочее могут не беспокоиться о снабжении: Бельгия еще находится в германских руках. «Порядок можно восстано-
1 Beaumont M. L'Abdication de Guillaume II. Paris: Plon, 1930, p. 88—98.
220
вить». Тренер на это сказал только, что «у него другие сведения».
Глаза кайзера сияли гневом. Он приказал Тренеру изложить его соображения на бумаге. Но вдруг он остановился. Шуленбург снова стал убеждать в возможности повернуть ход событий. И тут Тренер сделал решающий жест. «Армия во главе со своими командирами пойдет любым путем, но не по приказу Его Величества; она не будет больше подчиняться Его Величеству». Тинденбург словно проснулся: «Лояльность армии Его Величеству не может быть гарантирована». На этом, не приняв окончательного решения, кайзер распустил совещание. «Выясните, каково моральное состояние войск. Если командиры скажут мне, что армия больше не стоит за мной, тогда я готов уйти. Но не ранее!»
Кайзер не знал, что такой «плебисцит» уже проводится. Тридцать девять боевых офицеров были приглашены в «Британик». Только после разговора с ним адмирал Гинце осмелился телеграфировать в Берлин, что «вопрос решен в принципе». Оставалась приемлемая большинству формулировка.
Появившийся на вилле императора кронпринц нашел отца энергично жестикулирующим перед десятью стоящими перед ним офицерами. «Меня поразила происшедшая с ним перемена: лицо стало тонким и бледным, его жесты стали резкими; на все это было больно смотреть»1. Кайзер вернулся в салон, где Тренер представил ему полковника Вильгельма Хейе, проводившего только что опрос офицеров. Реакция командиров сводилась к вопросу: может ли кайзер, встав во главе войск, «отвоевать» Германию? Представить себе это невозможно. Готовы ли войска сражаться с большевиками в глубине Германии? Однозначно нет. Полковник резюмировал опрос так: «Войска остаются лояльными Его Величеству, но войска устали и фактически безразличны. Они не выступят против своей страны, даже во главе с Его Величеством. Они хотят лишь одного: перемирия немедленно. На пути к этому перемирию ценен каждый час»2.
Слабо подал руку помощи Гинце: «Его Величество мог бы выступить самостоятельно, а армия не преминула бы присоединиться к нему». Вильгельм сжал губы. И Гинце поступил как Брут: от имени канцлера потребовал отречения, ситуация иного не терпит. Шуленбург сражался до конца. Пусть Вильгельм Гогенцоллерн отречется от титула императора, но со-
1 Beaumont M. L'Abdication de Guillaume II. Paris: Plon, 1930, p. 106.
2 Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 457—462.
221
Хранит звание прусского короля, прусские войска его не предадут.
А Эрцбергер попытается добиться успеха в Компьене. Позор падет на рейхстаг и на партии, обеляя самодержца. Документ об отречении в конечном счете выглядел двусмысленно. Гинденбург назначается главнокомандующим вооруженными силами Германии «в случае отречения кайзера... руководители армии придерживаются того мнения, что отречение кайзера, высшего военного суверена, может произвести волнения в армии и они могут потерять способность распоряжаться войсками». Кайзер, его сын и несколько ближайших друзей молча наблюдали за тем, как Гинце, глава военного кабинета фон Маршал и граф Шуленбург работают над документом. Тяжесть решения, таким образом, ложилась на правительство, но осевой проблемой было фактическое отсутствие этого правительства.

Глава четвертая
НАДЕЖДЫ СОВЕТСКОЙ РОССИИ

ЛЕНИН ВИДИТ ПРОСВЕТ

В сентябре 1918 г. Красная армия взяла Казань и Симбирск, нанеся смертельный удар Комитету Учредительного собрания (Комучу). Непосредственный тыл за Москвой и Петроградом укрепился. Но еще больше надежд порождали события с Западного фронта. Становилось ясным, что Людендорф не всемогущ; подступал предел и его наступательным способностям. Ленин это увидел одним из первых. Будущее обрело перспективу: Россия, Германия, Европа, Запад, весь мир еще могли пересмотреть силовое уравнение. Германия стала ключом к мировой революции, и она двинулась к ней.
1 октября 1918 г. Ленин пишет Якову Свердлову: «Мировая революция за последнюю неделю придвинулась на такое расстояние, что о ней (мировой революции) можно говорить как отстоящей всего на несколько дней». В этот же день Ленин пишет Свердлову и Троцкому по поводу осевой стратегической линии Советского правительства: «Никакого союза с правительством Вильгельма или правительства Вильгельма II + Эберт и другие мошенники». Впервые мы видим открытый разрыв с линией Бреста от самого большого сторонника этого мира. А ведь до перемирия на Западном фронте оставалось больше месяца. Теперь в Германии у Ленина был мощный со-
222
юзник — левые социал-демократы. Это было более чем важно: Советская Россия могла бы по-своему сотрудничать с широким спектром немцев — от националистов до социалистов, но Ленин ставил на тех политиков, которые просто «взорвут» Центральную Европу. Он подлинно, истово верил в своих германских коллег. Удивительное явление — крайняя неприязнь коммунистов к левым в целом, которая окрасит весь период между мировыми войнами, зародилась именно тогда. Именно потому, что на кону было нечто огромное — мировая революция. «Мы начинаем готовиться к подлинно братскому союзу, мы готовим зерно, военную помощь рабочим массам Германии, трудящимся миллионам немцев, которых начал обуревать дух возмущения», — именно так начал оценивать ситуацию Ленин, когда германские дивизии еще достаточно крепко стояли на Западном фронте.
Готовясь в «германскому восстанию», Ленин потребовал «удесятерить» реквизиции, увеличить в десять раз набор молодого поколения пролетариев и крестьян в Красную армию. И это говорилось в пик спонтанных крестьянских восстаний. Советская власть, консолидированная сила большевистской партии, должна была отныне «железной пятой» пройти по внутреннему сопротивлению, готовя свои отряды к общеевропейскому взрыву, который, по мнению Ленина, должен был начаться по мере глубинного разочарования в теряющей шансы на военный успех колоссально-организованной Германии. «Все из нас должны быть готовы отдать свои жизни ради помощи немецким рабочим в деле продвижения революции, которая началась в Германии»1.
Начиная с 1914 г. Ленин мечтал о создании третьего Интернационала, который объединит большевиков с разочарованными «постепеновщиной» левыми в европейских социал-демократиях. Будет создана непреодолимая по массовой привлекательности и революционному духу альтернатива коррумпированным социалистическим партиям.

ГЕРМАНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Суббота 9 ноября оказался чудесным осенним днем, редкий подарок природы для Берлина. На улицах германской столицы уже утром появились грузовики с красными знаменами. Их встречали многие, потому что город-труженик на
1 Service R. Lenin: A Political Life. V. III. Bloomington: Indiana University Press, 1995, p. 45—46.
223
этот раз не работал. К одиннадцати часам утра основные огромные заводы города — «Симменс», «Даймлер», «АЭГ», «Аргус мотор», завод Силера и многие другие остановились. Организованные рабочие дружины захватили депо «S-бана» на севере столицы, что сразу же парализовало движение по городу. Один поворот рычага — и город, тогда еще полностью зависевший от «S-бана» и «U-бана», остановился едва ли не полностью. Городская администрация попыталась перевести электроснабжение на другие источники, но группы рабочих буквально атаковали водителей подземки и в некоторых случаях даже вывели поезда с рельсов. Система городских коммуникаций фактически перестала функционировать.
Окраины двинулись к центру. Впереди колонн шли женщины и дети. Транспаранты гласили: «Свобода. Мир. Хлеб!» В некоторых местах: «Братья, не стреляйте! Присоединяйтесь к нам!» Город огласили звуки «Интернационала». Все наблюдатели отмечали исключительную организованность демонстрантов, отсутствие на данном этапе элемента агрессивности. В стране других революций можно только сказать: немцы есть немцы. Парижские санкюлоты и русские матросы вели себя иначе.
В голове процессии выделялась группа с явно штабными функциями, которую Шейдеман называет «абсолютно дисциплинированными, классово сознательными рабочими», «подлинным авангардом германского рабочего класса, молчаливыми героями»1.
Почему мощная германская социал-демократия мобилизовалась так быстро? Ответ дает обращающийся к канцлеру Максу Баденскому Фридрих Эберт: «В этот вечер в городе происходят двадцать шесть митингов — во всех крупных залах. В этот вечер мы должны выдвинуть ультиматум от лица всего общества, в противном случае все перейдут на сторону независимых социал-демократов»2.
На заседании кабинета министров лидеры социал-демократов Эберт и Шейдеман заняли наступательные позиции. Они указывали на установленный забастовщиками «окончательный срок», но еще большее впечатление производила рисуемая ими картина быстрого полевения германского рабочего класса. Картина русской революции стояла у всех перед глазами, и данный аргумент возымел необычайную силу. Не
1 Scheidemann. Ph. Memoiren eines Socialdemokraten. В. II. Dresden, 1928. S. 280—292.
2 Prince Max of Baden. The Memoirs of Prince Max of Baden. V. II. N.Y., 1928, p. 319.
224
менее грозные последствия таило и массовое присоединение к бастующим солдат императорской армии. Открывались двери солдатских бараков как на окраинах, так и в центре столицы.
Именно в центре произошли первые сцены насилия. В половине двенадцатого дня один из офицеров приказал группе солдат расстрелять того, кого он назвал мятежниками. В результате пострадал он сам. В бараках началось братание солдат с рабочими. К полудню прибыл поезд с братьями по классу из Гамбурга — стало ясно, что попытки городских властей изолировать Берлин ничего не дали. Среди «мятежников» было несколько специалистов, которые быстро починили поврежденное в нескольких местах полотно. Критическую массу создало прибытие революционных матросов — серебристый «Цеппелин» принес их с северным ветром из Киля. Красные флаги на фоне серебра смотрелись особенно эффектно.
Русская революция вольно или невольно служила образцом подражания, эталоном действия. Главное заключалось в русском слове «совет». Впервые в далеком уже январе 1918 г. были созданы германские Советы рабочих и солдатских депутатов. Теперь эти Советы создавались прямо на улицах, и они не были беззубыми вариантами «говорилен» — оружие солдат было тому порукой. Вокруг центрального берлинского островного замка образовалась массовая человеческая запруда. При подъезде к ней бессмысленно звучали клаксоны автомобилей; здесь заканчивалась власть имущих, здесь начиналась новая история Германии. Но сам замок, включающий в себя весьма значительную территорию, был прикрыт верными властям частями — тремя приведенными сюда двумя днями ранее батальонами. Первые винтовочные выстрелы прозвучали именно здесь.
Канцлер Макс Баденский продолжил заседание кабинета. После одиннадцати утра поступило сообщение об отставке двух министров, представляющих социал-демократов. Новость поступила из рейхстага. Канцлер мог видеть фон этих отставок — из окон были видны толпы демонстрантов. Социальная база правительства сузилась до критических размеров. В кабинете наличествовали сторонники как мирного разрешения кризиса, так и приверженцы силовых мер. Военный министр генерал Генрих Шойх ожидал прибытия в столицу «надежных воинских частей с фронта», которые установят контроль над городом. Прибывший из Министерства внутренних дел тайный советник Шлибен доложил о прибывающих в город демонстрантах с севера. «Теперь все зависит от того, останется ли в нашем распоряжении полиция и верные
225
войска»1. Бурю эмоций в этой ситуации вызвало сообщение о переходе на сторону демонстрантов Наумбергского батальона, казавшегося наиболее надежным. Поступили сообщения о массовых братаниях солдат с рабочими. Не так уж много правительственных войск осталось вокруг замка в центре Берлина. А те, что остались, явно не собирались стрелять в подходящую толпу. И отдавать такой приказ опасно, это сразу же может бросить солдат в объятия Карла Либкнехта.
Перед принцем Максом Баденским теперь стоял непростой выбор: или Эберт становится канцлером рейха, или германские большевики возьмут власть в свои руки. Так и не удалось выяснить — ни тогда, ни позднее, — кто отдал приказ не стрелять в толпу. Канцлер Макс Баденский категорически отрицал, что этот приказ отдал он. Но так же определенно было и то, что в военных казармах такой приказ был получен. Возможно, звонок был получен от одного из министров. Или кто-то, находящийся в рейхсканцелярии, взял на себя инициативу, оказавшуюся решающей.
Хотя из Спа не поступало сообщений, канцлер Макс Баденский решил на свой страх и риск сообщить об отречении кайзера. Он знал от представлявшего правительство при Верховном военном командовании адмирала Гинце, что Гинденбург и Тренер не поддержали инициативу императора Вильгельма Второго во главе армейских частей идти на Берлин. В этой ситуации отречению не оставалось альтернативы. Было известно, что на вилле у кайзера есть два телефона. Один был постоянно занят, другой, вполне очевидно, не работал. По работающему телефону сообщалось, что «решение будет принято вскоре». Канцлер не мог терпеть и ждать далее. Вскоре после одиннадцати утра он объявил, что «кайзер и король решил покинуть трон... Канцлер остается на своем посту до урегулирования дел, связанных с отречением кайзера и отказом от трона кронпринца германского рейха»2. Агентство Вольфа немедленно распространило эту весть. В полдень о ней знали на улице.
В библиотеку рейхсканцелярии входит группа социал-демократов во главе с Фридрихом Эбертом. На всех шляпы, вид У всех был торжественный.
1 Prince Max of Baden .The Memoirs of Prince Max of Baden. N.Y., 1928. V. II, p. 349.
2 Там же, р. 350-353.
226
КАЙЗЕР УХОДИТ

А в резиденции кайзера наступило время ленча. Все сели за стол без особого аппетита. Кайзер одним из первых вышел из гостиной и возвратился в салон, где с присущей ему импульсивностью подписал тот двусмысленный документ, который сочинили лучшие военные умы Германии. Адмирал Гинце послал текст немедленно по телефону. Каково же было его изумление, когда ему из Берлина сообщили о том, что канцлер Макс Баденский уже возвестил мир об отречении Вильгельма и его сына от трона.
Нужно сказать, что никто не оставил истории достоверных свидетельств того, что случилось в библиотечной комнате германского канцлера в этот роковой день, 11 ноября. Описано происходившее принцем Максом Баденским и лидером социал-демократов Шейдеманом, но они расходятся по существенным пунктам. Они не соглашаются друг с другом даже в том, кто присутствовал. Во встрече участвовали три депутата рейхстага и два влиятельных лидера профсоюзов.
А организация встречи произошла таким образом. Позвонив в семь часов утра в рейхсканцелярию, Шейдеман, ощущая критический характер происходящего, бросился в рейхстаг, чтобы присоединиться к встрече, организованной социал-демократической партией. Несмотря на раннее утро, в помещении, где происходила встреча, царило невиданное оживление. Активисты германской социал-демократии ощущали нечто вроде «пришествия нашего дня». Сам рейхстаг выглядел как развороченный улей, или, словами Шейдемана, как «огромный военный лагерь». Солдаты и рабочие входили и выходили, у некоторых с собой было оружие»1. Вариант Петроградского Совета солдатских и рабочих депутатов. Именно в такой обстановке была сформирована делегация для определения отношений с германским центральным правительством.
Резонно предположить, что к этому времени уже не нужно было взламывать дверь — она была уже открыта, канцлер Макс Баденский уже решил передать власть лидеру социал-демократов как единственный, по его мнению, способ избежать восстания. Он уже пришел к определению кандидатуры: «Герр Эберт — в канцлеры». Есть мнение, что принц и Эберт, встречались рано утром.
Канцлер Макс Баденский говорит, что, прибыв в рейхс-
1 Scheidemann. Memoiren eines Socialdemokraten. В. 21. Dresden, 1928, S. 303-305.
227
канцелярию на Вильгельм-штрассе, делегация начала с требования предоставить кабинет канцлера Фридриху Эберту. «Партия обязала нас ради сохранения мира и порядка, ради избежания кровопролития сделать так, чтобы формирование правительства было поручено людям, которые пользуются доверием народа».
Шейдеман утверждает, что канцлерство было буквально навязано. Публично оповещая об отречении кайзера, принц Макс сказал: «Если кто-либо в состоянии защитить отечество от худшего — так это ваша партия. У вас самая большая партийная организация, и вы имеете наибольшее влияние. Герр Эберт, примите канцлерство!»1. Эберт принял предложение.
Тем временем к зданию рейхстага подъехали два грузовых автомобиля. Над первым развевался огромный красный флаг; на втором в центр города приехала группа солдат и матросов. На вершину грузовика взобрался самозваный оратор и произнес огненную речь. Всем запомнился его призыв провозгласить Германскую Социалистическую Республику. Это была не первая речь Карла Либкнехта в этот день, в его день, в день, ради которого он боролся. «Спартак» и «независимые социал-демократы» увидели великую возможность реализации своих идеалов. Неясной величиной была степень их общественной поддержки.
В отличие от французской и русской революций, многие германские революционеры знали о пользе регулярного питания и моциона. Когда Шейдеман с товарищами устроился в уютном ресторане рейхстага, в залу начала ломиться толпа и несколько ошарашенные товарищи, примерно пятьдесят человек, стали просить своего лидера: «Филипп, вы обязаны выйти и произнести речь!» В большом коридоре рейхстага Шейдеман увидел аккуратно поставленные в пирамиду винтовки. «Драматическое и трогательное зрелище». Шейдеман по ступеням поднялся в читальный зал рейхстага. Кто-то рядом вскрикнул: «Либкнехт собирается провозгласить Советскую Республику!» И он это сделал несколько позже, выступая из окна замка в центре Берлина.
В сознании Шейдемана пронеслось: «Вся власть рабочим и солдатским Советам? Германия как провинция Советской России?» Возможно, Ленин никогда не был ближе к реализации своих мечтаний о мировой революции во главе с германским пролетариатом, чем в этот день. На его пути встали те социал-демократы, которые не мыслили себе социализма вне национальных рамок.
Следовало действовать. Шейдеман взобрался на подокон-
1 Ibid. S. 304-308.
228
ник и закричал: «Старый прогнивший режим пал! Монархия разбита! Да здравствует новый мир! Да здравствует Германская Республика!»1 Окружающие бросили в воздух головные уборы. Шейдеман возвратился к своей тарелке. И немедленно получил нагоняй от герра Эберта, который сидел за столом, полный гнева. Он стучал по столу кулаком и кричал: «Вы не имели права провозглашать республику!»
У себя в Спа кайзер стоял пораженный. Граф Шуленбург сказал: «Это переворот! Это силовые действия, на которые вы не давали санкции. В ваших руках корона Пруссии, и необходимо, чтобы вы оставались верховным военным вождем. Я даю гарантию, что войска останутся лояльными Вашему Величеству». Кайзер: «Я был и остаюсь королем Пруссии, и в этом качестве я обязан находиться со своими войсками». У кайзера свело скулы, было слышно, как стучат его зубы. По щекам текли слезы. Он воскликнул: «Измена! Отвратительная, ужасная измена!» Он приказал завезти в его виллу оружие.
Не зная, что делать, кронпринц вышел во двор. По меньшей мере батальон Рора выказывал все знаки лояльности. И кронпринц выехал в свою новую штаб-квартиру в Люксембурге, ведь война продолжалась. А Шуленбург ушел на встречу, созываемую адмиралом фон Гинце в отеле «Британик», где были подняты два вопроса: «Наличествуют ли материальные силы, чтобы аннулировать прокламацию Макса Баденского в Берлине?», «Можно ли гарантировать личную безопасность кайзера Вильгельма Второго?» Жаркие дебаты не дали положительного ответа ни на один из двух вопросов. В самом Спа создавался в данный момент Совет рабочих и солдатских депутатов. Можно было определенно отвечать за персональную виллу императора.
В то же время кайзер не мог видеть себя «гражданином Гогенцоллерном» в новой Германии. На собрании было решено, что подлинно безопасным следует считать убежище лишь в соседней Голландии. Когда Гинденбург и Тренер возвратились на виллу императора, тот вскричал: «Господи Иисусе! Это опять вы?» Он отказался слушать Тренера — у представляемого Тренером Вюртемберга уже не было верховного военного вождя. Заговорил молчаливый обычно Гинденбург, свой пруссак. «Я советую Вашему Величеству отложить корону в сторону и отбыть в Голландию»2. В восемь вечера кайзер германского народа взобрался на частный поезд. Неясно было, отправится ли он в сонную Голландию или бросится к верным войскам.
1 Ibid. S. 309-312.
2 Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 463—465.
229
КУЛЬМИНАЦИЯ В БЕРЛИНЕ

Агентство Вольфа передало заявление канцлера Баденского об отречении императора, и это поразительно повлияло на население. Реакция была такой, что внешние наблюдатели подумали, что Германия одержала колоссальную победу. Только сейчас стала очевидной степень озлобления тех, кто с красными знаменами, повязками и кокардами вышел на улицы. Утром всеобщим был клич низвержения монарха, к вечеру задачей стало уничтожение всех знаков и символов династии. Толпа нападала на красно-бело-черные знамена, на гербовых орлов династии, на офицеров, носивших имперские кокарды. Физическую силу массового движения в Берлине резко увеличило прибытие нескольких тысяч моряков из Киля — они шли пешком из этого северного порта и «успели к празднику». Социал-демократы — депутаты рейхстага приветствовали их и возглавили пришедшую в три часа дня колонну.
На улицах центра становилось все больше народу. В толпе появились русские и французские военнопленные. Что поразило многих: дети весело играли на обочинах. В течение двух часов прибыло не менее двухсот больших грузовиков с солдатами, очень молодыми и озлобленными, хорошо вооруженными и явно имеющими своих лидеров. Именно они прежде других бросались на знаки Гогенцоллернов в германской столице. Центрами сбора стали Королевский замок, Парижская площадь и Унтер ден Линден. Адмирал фон Мюллер шел по улице с бывшим послом Германии в Советской России Гельферихом. Оба были в мундирах и слышали за собой озлобленные голоса: «Не долго им так гулять»1. Военно-морское министерство было сценой требования снять знаки различия и кокарды. Впрочем, большинство офицеров уже пришли в гражданских костюмах. Толпа в поисках офицеров бросилась в роскошный отель «Адлон» на Унтер ден Линден. Никому не ведомый моряк залез на кресло и приказал собравшемуся персоналу поднять вверх кулаки и трижды кричать «Да здравствует республика!». На стол забралась раздававшая газеты девушка и запела «Интернационал». Хозяина Луиса Адлона поставили перед скульптурой Геркулеса и пообещали расстрелять, если будет найден хоть один офицер. Очевидцы отмечают, что в эти дни, 9—10 ноября 1918 г., революционным порывом был охвачен преимущественно центр Берлина, тог-
1 Muller G. The Kaiser and His Court. N.Y.: Harcourt, Brace and World, 1964. p. 423.
230
да как на окраинах происходящее сказывалось мало. Но всех поражало, что в городе традиционного чинопочитания общественный порядок оказался перевернутым вверх дном.
И все же без насилия не обошлось. Стрельба началась на мощеных берегах Шпрее, в районе Фридрихсграфт, к югу от Королевского замка, фактически в самой старой части Берлина. Одна из версий: офицеры и кадеты стреляли с крыши здания компании «Хайманн унд Витнер», а солдаты из колонн открыли ответный огонь и в конечном счете штурмовали здание. Рядом перестрелка разгорелась на Беренштрассе, в районе Рейхсбанка, на Александерплац. Заговорил пулемет с башни церкви Святого Георгия. Революционеры захватили полицейский президиум города и освободили 650 заключенных. Новым полицай-президентом города был назначен независимый социал-демократ Эмиль Эйхорн.
Но стрельба участилась с наступлением темноты. Простреливалась — до 11 ноября — Унтер ден Линден, район Бранденбургских ворот, окрестности рейхстага.
Подлинным героем происходящих событий был Карл Либкнехт, бороздивший центр на автомобиле. В четыре часа дня он прибыл к Королевскому замку, на всех башнях которого уже реяли красные знамена. Восставшие захватили целый гараж королевских автомобилей и нещадно гудели клаксонами. Играл духовой оркестр, и шли постоянные поиски офицеров. У найденных срывали погоны и под честное слово отпускали домой. Всадник на коне с красным знаменем в руках промчался под воротами замка. Но кульминационный момент наступил тогда, когда на балкон Королевского замка вышел Карл Либкнехт. Именно отсюда обращался к своим подданным, к оживленной, ликующей толпе кайзер Вильгельм Второй 4 августа 1914 г., когда все казалось возможным и достижимым. И уж такого финала не ожидал в тот «героический» час никто.
Именно с этого балкона Карл Либкнехт провозгласил «свободную Социалистическую Республику Германию». Он сказал: «Встает заря свободы. Ни один Гогенцоллерн не будет стоять на этом месте»1.
В наступившей темноте экс-канцлер Баденский пришел попрощаться с новым канцлером. «Герр Эберт, я вручаю судьбу германского рейха в ваши руки!» На что Эберт ответил: «Я потерял за этот рейх двоих своих сыновей». В это время в полной темноте поезд кайзера Вильгельма Второго отбыл со станции
1 Watt R. The Kings Depart: The Tragedy of Germany: Versailles and the German Revolution. N.Y.: Simon and Schuster, 1968, p. 197—198.
231
Спа. После ночи страхов утром поезд оказался в Голландии. Имперская глава германской истории завершилась во второй раз.
7 ноября 1918 г. эссеист, литературный критик и поэт Курт Айснер, представляя независимых социал-демократов, занял место династии Виттельсбахов в Баварии. Он расположился в прежних апартаментах имперского канцлера графа фон Гертлинга. Литературный деятель и революционер сразу же начал печатать секретную дипломатическую переписку — он хотел публикацией баварских дипломатических архивов показать всему миру, что в ужасной войне виновата Пруссия. Айснера питала надежда, что западные союзники оценят его прыть и любовь к исторической истине, предоставив взамен Баварии привилегированное положение среди германских государств: это, мол, виноваты воинственные пруссаки, а не добродушные южные немцы.
В зале Баварской оперы Айснер устроил «Праздник Баварской революции». Оркестр Бруно Вальтера исполнял увертюры Бетховена и арии Генделя. После музыкального вступления Курт Айснер обратился к публике со своей теорией интернационализма в современном театре. Результатом такой просветительской деятельности стало то, что на всеобщих выборах в январе 1919 г. партия Айснера — «свободные социал-демократы» — получила всего три места в баварском парламенте. Удивительным при этом было то, что Айснер путем политических махинаций сумел удержать за собой пост министра-президента — главы баварского правительства. Социализм остановился у границ Альп и Западной Европы. Это был грозный знак.

КТО ВОЗГЛАВИТ ВОЗРОЖДЕННУЮ ПОЛЬШУ

Перемирие на Западном фронте и отречение императора Вильгельма Второго были в центре внимания Германии и мира до середины ноября 1918 г. Но далее взоры начали простираться на Восток Европы, и первым делом в зону повсеместного внимания попала Польша. Немцы готовы были признать свое поражение на Западе, но что касается Востока, то здесь эта готовность иссякала. И не занятая Гражданской войной Россия, а рядом лежащая Польша вышла на первый план размышлений стратегов.
Немцы уже задумывались об этой проблеме. Когда принц Макс предлагал создание «Учредительной национальной ассамблеи», он имел в виду уже не старые границы рейха, а «единую немецкую нацию», включающую в себя германскую Австрию и соседнюю Польшу (посредством некоего договорно-
232
го союза). В тот самый день (6 ноября), когда Эрцбергер отправился в Компьен, другой высокий правительственный чиновник, граф Кесслер, был послан на переговоры с плененным польским лидером. Кесслер в сопровождении военного офицера прибыл в Магдебург 7 ноября 1918 г. Здесь еще не было революционных излишеств, солдаты отдавали честь, гражданские почтительно кланялись. Магдебург не был похож на Гамбург.
В центральном бастионе Магдебургской крепости располагались «почетные» узники — военнопленные высокого ранга. Три комнаты занимал бывший командующий Польским легионом Юзеф Пилсудский. Он не тяготился пленом и вынужденным «полуодиночеством», это как-то отвечало его психологическому настрою. У него был внушительный революционный послужной список. В двадцатилетнем возрасте этот житель Вильнюса бежал из сибирской ссылки; в тридцатипятилетнем сумел сбежать из Санкт-Петербурга. На территории австрийской Польши он организовал «клуб стрелков», а затем и «офицерскую школу». Пилсудский не испытывал никакой особой враждебности в отношении австрийцев или немцев, но он ненавидел Россию.
С Польским легионом он вошел в 1915 г. в оставляемую Россией часть Польши. В ноябре Верховное командование Германии провозгласило создание «Независимой Польши», располагавшейся на территории Царства Польского. Немцы потребовали мобилизации, сопровождаемой такой клятвой: «Клянусь служить польскому отечеству и подчиняться германскому кайзеру как главнокомандующему в текущей войне, кайзеру Австрии и королю Венгрии». Пять (из шести) тысяч легионеров отказались принести эту клятву; Пилсудский был арестован в июле 1917 г. Он начал писать воспоминания, что, по его собственному признанию, давалось нелегко. Он живописал Польшу, которую любил, но у него не было ответа на самые существенные вопросы, начиная с того, каковы границы Польши.
Ни немцы, ни противостоящая коалиция не могли указать подлинные границы государства, которое на этот раз имело шанс восстановить свою независимость. До Бреста западные союзники молчали на эту тему. Определенную сумятицу внес в январе 1918 г. президент Вильсон, когда в своем тринадцатом (из четырнадцати) пункте очертил границы будущего государства как «включающее территории с преобладающим польским населением» и имеющее «свободный и безопасный выход к морю». Отметим специально, что в документе о перемирии, в условиях перемирия, четко определявших отход на Западном фронте, практически ничего не говорилось о восточных границах рейха. Об эвакуации Польши не говорилось
233
ни слова. Между тем Польша была своего рода ключом к грядущей Европе, к положению в ней Германии, Франции, России.
Кесслер нашел Пилсудского прогуливающимся во внутреннем дворике с генералом Соснковским. Предложение прибыть в польскую столицу вызвало восторг обоих польских генералов, но объяснение их поразило. «Мы смотрели на одетых в гражданское офицеров, а они рассказывали о разразившейся революции; мы должны были отправиться не как солдаты, а как простые смертные на автомобилях... Я не знаю (пишет Пилсудский), какое бы решение я принял, если бы не перспектива уже в шесть часов вечера сидеть в поезде, отправляющемся в Варшаву»'.
Пилсудский взял с собой только самое необходимое. Они пересекли Эльбу пешком, здесь уже урчали заведенные автомобили, привезшие польского лидера к отдельно стоящему поезду. По дороге они пропустили специальный состав с революционными солдатами. В Берлине его разместили в шикарном «Континентале», в самом центре города. На ланч его пригласили на Унтер ден Линден. На частной квартире с ним начала переговоры группа высокопоставленных чиновников германского Министерства иностранных дел. Ему были оказаны все возможные почести. Командиру Польского легиона предназначалось большое будущее; немцы готовы помочь ему в этом. Предварительно следует только решить проблему границ нового, возрожденного польского государства.
Почувствовав силу, Пилсудский, которому было не занимать авантюризма, потребовал проезда до Варшавы. И немцы, стоящие между поражением и революцией, подчинились вчерашнему узнику2.
В Варшаву Пилсудский прибыл 10 ноября. На следующий день этот вчерашний заключенный был провозглашен главой польского государства. «Случилось необычайное, — пишет Пилсудский. — В течение нескольких дней я стал необходим. Без особых усилий, без подкупа, без насилия, без уступок, без «легальных» обязательств, нечто необычное стало фактом. Я стал Диктатором»3.
1 Pilsudsky J. The Memoires of Polish Revolutionary and Soldier. London, 1931, p.'359—360. Kessler H. In the TwentiestThe Diaries of Harry
Kessler. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston, 1971, p.
2 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 159.
3 Pilsudsky J. The Memoires of Polish Revolutionary and Solder. London, !931.р. 366.
234
СУДЬБА ГЕРМАНСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Лучший исследователь этого социального феномена историк Альфред Доблин так характеризует германскую революцию: «Революция в других странах распространялась как ярость, зажигая и вытаскивая перепуганных людей из своих домов; в Германии же, мчась по ее широкой земле, не тронутой войной, революция со временем теряла свой пыл, становясь все меньше и меньше, становясь девочкой, цветочком в потрепанных одеждах, дрожащей от холода, ищущей укрытия»1.
Не этого ожидали Ленин и группа коммунистов, с надеждой смотревших на Берлин в эти ноябрьские дни.
Попытка взять и удержать власть сделана была. Революционный совет разместился в королевской конюшне, рядом с Королевским замком. Совет охраняли революционные матросы. Неподалеку товарищ Эйхгорн, разместившись в полицейском президиуме, пытался взять на себя силовые функции новой власти. И ему помогали революционные матросы. Совет рабочих и солдатских депутатов Большого Берлина разместился в самом рейхстаге, окруженный своими броневиками. Немецкая дисциплина ограждала от случайных элементов и от противников, матросы спрашивали документы и тщательно их изучали.
Нечто deja vu. Противостояние Петроградского Совета и Временного правительства с известным исходом. В роли Милюкова-Гучкова-Керенского выступали Эберт-Шейдеман-Носке.
Канцелярия «пряталась» неподалеку в большом доме за высокой железной решеткой. Важно отметить, что на этом этапе — вопреки очевидному влиянию основной массы социал-демократов в рейхстаге — новое правительство было слабо и едва ли не бессильно. Шанс для большевиков. Гражданскому кабинету никак не помогали люди с оружием. У канцлера и его окружения не было, собственно, рычагов управления столицей и страной. У Эберта и его коллег не было даже источников информации о том, что делается в различных частях страны. Бавария провозгласила себя независимой социалистической республикой, а Эберт был бессилен что-либо сделать.
Главным препятствием государственного правления канцлера Эберта стали «независимые социал-демократы». Они согласны были вступить в правительство только при условия трансформации этого правительства в Совет народных ко-
1 Doblin A. A People Betrayed. N.Y.: Fromm, 1983, p. 186—187.
235
миссаров, опирающийся на Берлинский Совет рабочих и солдатских депутатов. Не далее как 10 ноября огромная делегация представителей этих советов, избранных на ведущих заводах этим утром, собралась в цирке Буша, чтобы одобрить формирование нового исполнительного Совета, который и возьмет на себя функции центральной власти. Одна мысль разделялась всеми: войне как массовому убийству следует положить конец. Эберт выступил с апологией «социалистической республики» и обещал скорые выборы конституционной ассамблеи. В этом ему решительно противостоял вождь «независимых социал-демократов» Карл Либкнехт и руководитель «Союза Спартака» Рихард Мюллер. С их точки зрения, конституционная ассамблея будет «смертным приговором революции». Но Эберту все же удалось провести свою резолюцию.
Собрание назначило бывшего шорника Фридриха Эберта председателем Совета народных комиссаров. Отныне к нему должны были обращаться как к «народному комиссару Эберту». Примет ли вся страна эти титулы, эти перемены? Законопослушный немец желал видеть одобрение рейхстага, а не овации непонятно как избранного собрания, сидящего в цирке. Не было того, что важно в начале всякого дела — некой легитимизирующей точки, своего рода ленинского Декрета о мире, джефферсоновской Декларации независимости. Все иное легко могло рассматриваться как сугубая случайность. Эберт был достаточно проницателен, чтобы увидеть свою слабость; он надеялся на учредительную ассамблею, а для ее собрания необходимо было время.
Но экстренное время не ждало, кризис огромных пропорций стоял на пороге. Кризис экономический и военный.
За годы свирепой войны промышленное производство в Германии опустилось до 57% предвоенного уровня; 95% этого производства было так или иначе связано с военным — за счет, разумеется, производства товаров массового потребления. Добыча угля пала до 61% предвоенных показателей, сталь — до 40%, цемент — до 30%. Этой урезанной и изнемогшей системе предстояло кормить и обслуживать многомиллионную армию, налаживать прежние экономические связи. И все же Германия была не Россией. Ее индустриальный механизм изнемогал, но работал, сломать систему в этом индустриальном обществе было тяжело, если не невозможно — обстоятельство, с трудом воспринимаемое кремлевскими мечтателями.
Военная система пребывала в состоянии крайнего напряжения. В армию были мобилизованы 6 млн. человек. 2,5 млн.
236
стояли на Западе, 2,9 млн. — являли собой армию оккупации на бывшем Восточном фронте. Если в пик военного кризиса Гинденбург и Людендорф не осмеливались снять эти неполные 3 млн. солдат — это значит, что они твердо надеялись отстоять захваченное.
Согласно перемирию 11 ноября 1918 г. Германия обязалась в течение двух недель уйти с оккупированных территорий на Западе и в течение 31 дня освободить весь левый берег Рейна и десятикилометровую полосу на правом берегу.
И психологически Германия никак не была похожа на Россию. Распыл и раздрай не последовали здесь за великими потрясениями. На второй день после революции — 12 ноября — открылись кафе и рестораны, бизнесмены поспешили по отложенным делам, вчерашние революционеры стояли в цехах. Да, все еще возлагали вину за несчастья на кайзера, но его уже не было, а винить новое правительство было рано по всем меркам. Пусть положение исправляют профессионалы. Не было жгучей психологической трясины, чувства, что вокруг враги и нужно предвосхитить их удар.
Объявления говорили о множестве предстоящих митингов и собраний. Но революционный «Интернационал» мирно соседствовал с патриотическим «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес». Мудрые теоретики германской социал-демократии напоминали, что «мы живем еще в буржуазной экономике» (Эдуард Бернштейн). Частная собственность сохраняла свой священный характер — несмотря на жаркий пафос социалистических собраний. Газеты уже 14 ноября писали, что жизнь наконец-то входит в нормальную колею. Именно здесь ошибся Ленин. Германия не бросилась слепо в неведомое будущее, принося неслыханные жертвы на алтарь грядущего общества процветания и братской любви.
15 ноября было достигнуто так называемое соглашение Стиннеса — Легина. Владельцы-предприниматели договорились о соглашениях с рабочими-производителями. Восстановлен 8-часовой рабочий день, Центральная рабочая комиссия трезво взялась за дело демобилизации. Красные флаги еще реяли над Королевским замком Берлина, но эксплуататоры уже договорились о формах эксплуатации своих рабочих. Индустриалист-капиталист Вальтер Ратенау спросил ведущего профсоюзного деятеля Карла Легина, не смущает ли его союз с капиталистами. Тот ответил, что никоим образом. Его интересует лишь общественный порядок и возрождение экономики. Вот этого не мог понять В.И. Ленин, со всей страстью вглядываясь в ноябрьскую Германию, ожидая именно от
237
нее, оскорбленной и поверженной, титанических усилий, которые безусловно погребут старый мир.
Стало известно о секретном договоре капиталистов и рабочих в 1917 г., согласно которому были очерчены линии взаимоотношений, которые проявили себя в критические дни ноября 1918 г. Профессия важнее класса? Великие разочарования ждали тех, кто возложил свои самые святые надежды на солидарность и совместную борьбу. В Спа генерал Гренер знал, как работает экономическая машина германского государства (два года непосредственного опыта в Берлине), и он верил в ее великую инерцию. И его главной задачей было сохранить офицерский корпус — своего рода основу воевавшей четыре года со всем миром Германии. Он официально поставил задачу: «Возвратить все, что осталось от армии, на родину согласно четкому расписанию, в полном порядке, но прежде всего, в душевном равновесии». Кто-нибудь из русских генералов ставил такую задачу? Кого вообще в России интересовало душевное равновесие?
Всеми возможными способами главный квартирмейстер генерал Гренер стремился спасти то, что ему казалось остовом государства — невосполнимый офицерский корпус. Именно офицеры, полагал Гренер, не дадут стране распасться, именно они могут предотвратить национальный раскол по социальному или иному признаку. Они преданы Германии, они принесли невероятные жертвы. Их не соблазнят материальные или идейные факторы, деньги бизнеса или идеи социал-демократов.
Перед сдачей Гренер сделал последнюю попытку обнаружить внутренние силы. Всем командирам германских дивизий был сделан запрос: видят ли они смысл в дальнейшем сопротивлении? Группа офицеров во главе с полковником Хейе проанализировала ответы к утру 10 ноября. Все командиры дали отрицательный ответ.
Накануне, 9-го вечером, из Компьена прибыли условия перемирия, и Гренер просидел над ними все воскресенье (напомним, срок ультиматума истекал 11 ноября). Он отправил условия в Берлин, но это было то время, когда у Германии не было правительства. И тогда он послал в Компьен положительный ответ за подписью «Канцлер Шлюс», где второе слово означало «точка, окончание текста».
Принимая самостоятельно это решение, Гренер отказался от прежних планов длительного сопротивления, от тщательных немецких схем постепенной демобилизации. Отставлены были идеи «последнего страшного удара» на западном направлении. Нажим союзников, раскол внутри и истощение армии
238
были такими, что у него едва ли был иной выход. Противник жестко требовал в течение месяца отойти на восток от Рейна.
Дело осложнялось потерей в последние месяцы боев крупных железнодорожных станций. Теперь войскам следовало отходить пешком в осеннюю слякоть и по пересеченной местности. Эвакуировалось и Верховное военное командование в Спа. Западные союзники уже решили (это было частью письменных требований) расположить Постоянную международную комиссию по перемирию в помещениях прежнего Верховного военного командования в Спа.
Тренера не могло не волновать создание системы «советского управления». И он решил перехватить инициативу, надеясь, во-первых, использовать новые органы власти в своих целях, а во-вторых, ему нужна была любая дисциплинирующая жесткая структура — иной у него уже не было. 10 ноября Тренер собственноручно призвал к созданию солдатских Советов в каждом батальоне, эскадроне, роте. (Позже он будет оправдываться, говоря о «случайном» характере приказа, но 10 ноября у начальника Генерального штаба Германии не было ничего случайного.) Тренер приложил исключительные усилия по введению в указанные Советы надежных офицеров; он всеми силами стремился сохранить дисциплину, обеспечить работу железных дорог и продовольственных складов.
Главным для Тренера было следующее: «Не позволить нашей победе над прежними диктаторами быть замаранной созданием нового диктатора, который неизбежно доведет страну до русского состояния (russischen Zustanden)»1. Тренер выступил главным противником Ленина в Германии. Вождь русской революции стремился распространить русские условия на Германию, а германская буржуазия и военные круги всячески стремились этого избежать. Арбитром становилась германская социал-демократия.
А конкретно в данной ситуации таким арбитром становился Фридрих Эберт. Тренер знал Эберта, они два года тесно сотрудничали в Берлине. В Спа существовала секретная прямая линия связи с рейхсканцелярией, и Тренер вечером 10 ноября ею воспользовался. Он информировал Эберта, что «армия предоставляет себя в распоряжение нового режима, а взамен просит от политического режима поддержки фельмаршала (Гинденбурга) и офицерского корпуса, помощи в сохранении дисциплины и порядка в армии». Существенным было следующее: «Офицерский корпус требует от политичес-
1 Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen. 1957. S. 469—470.
239
кого режима борьбы против большевизма, он готов оказать в этой борьбе всяческую помощь».
Создавались условия, радикально непохожие на российские. Крупные промышленники вступили в контакт с профсоюзами, а германские офицеры пошли в своеобразные немецкие Советы солдатских депутатов. Армия же в целом связала себя с нарождающимся политическим режимом (а не породила германский вариант корниловщины). При этом Гинденбург оставался общенациональным символом. Кассельский Совет рабочих и солдатских депутатов не преминул заявить, что «Гинденбург принадлежит германскому народу и армии».
Во вторник, 12 ноября 1918 г., подписавший Компьенское перемирие Эрцбергер прибыл в Спа. Более всего его обрадовали слова Гинденбурга, поблагодарившего за «исключительно ценную службу отечеству». (Никто и никогда более не скажет такой комплимент Эрцбергеру; напротив, перемирие стало для него «поцелуем смерти» — политической, по меньшей мере.) Эрцбергер увидел сцены снятия с офицеров погон и другие немыслимые прежде унижения. Оппортунист всегда остается оппортунистом, Эрцбергер заимствовал у местного Совета локомотив, который домчал его 17 ноября в Берлин.
Между тем Верховное командование переместилось 14 ноября в Вильгельмсхоэ, близ Касселя. Тренер и Гинденбург ежедневно прогуливались по соседнему лесу. «Как прекрасно здесь, и сколь ужасны события в нашем отечестве», — пишет супруге Тренер. Генерал-квартирмейстер играл с членами Совета в шахматы. Не этого хотели революционеры в Москве. Самым печальным Тренер считал, что «исчезновение личного мужества — самый печальный результат германской истории». Четыре года Германия, пишет Тренер, стояла как скала, а теперь группа матросов, «зараженных ядом герра Йоффе (советского посла. — А.У.) и его товарищей превратила ее в труп».
У Тренера были свои столкновения с кассельским Советом, но он предпочитал решать проблемы «в низком ключе». Чтобы предвосхитить худшее, Верховное командование собрало в Эмсе съезд солдатских Советов в действующей армии. Неужели он не перехитрит этих простаков? Тренер выработал программу деятельности Советов, главным смыслом которой был запрет на создание каких-либо вооруженных сил, помимо регулярной армии. Все шло хорошо в зале, пока в нем не появился гость из Берлина — один из лучших ораторов германской революции — Эмиль Барт. Тренер довольно быстро понял, что он переиграл с Советами.
15 ноября в Спа прибыли первые члены Международной
240
комиссии по перемирию. Виллу кайзера взяли себе французы, англичане разместились на вилле Людендорфа, германской миссии предоставили несколько номеров в отеле «Британик», Американскую миссию направили в резиденцию фельдмаршала Гинденбурга. Тех удивили оставленные фельдмаршалом припасы, в частности, шампанское и другие вина, что было воспринято как трофей войны.
А немцев более всего прочего интересовала внутренняя борьба. По мере приближения зимы обострился вопрос: кто в Германии хозяин? Подчинится ли Верховное командование Советам? Вопрос встал ребром, когда Тренер потребовал, чтобы размещающиеся близ Берлина девять дивизий «разоружили граждан». Эберт не мог принять этого предложения-ультиматума. Не помогло и письмо Гинденбурга (явно написанное Тренером): «Меня уведомили, что Вы, как подлинный немец, прежде всего любите свое отечество и постараетесь сделать все возможное для предотвращения его коллапса. Верховное командование обязуется в этом сотрудничать, при условии, что рабочие и солдатские Советы будут запрещены»1.
Отказ Эберта заставил Тренера напрячься. Если армии, вооруженной и имеющей огромный военный опыт, не дано будет законным образом превратиться в решающую военно-политическую силу Германии, тогда проблемы нужно будет решать, так сказать, явочным порядком — посредством создания того, что позже будет названо «свободные корпуса», воинские подразделения, действующие локально, в конкретных областях. И за пределами рейха. Как отряды самообороны.
Во второй половине ноября 1918 г. по Германии мчались поезда с войсками, покидающими фронт. Только через Франкфурт проходило восемьдесят поездов в день — более 100 тыс. солдат и офицеров. Солдаты лежали даже на крышах — очень русская картина. Эрцбергер именно так и пишет: «Как в России»2. Более двадцати эшелонов в день с тяжелой техникой. Как пишет Г. Даллас, «это было величайшее, наиболее организованное, самое быстрое перемещение людей во всей истории человечества»3. За четыре недели на огромные расстояния были перемещены до 5 млн. человек. В те времена в мире были лишь четыре города такой населенности. Смещались армии по полмиллиона человек каждая.
1 Wheeler-Bennett J. The Nemesis of Power: The German Army in Politics, 1918-1945. London: Macmillan, 1963, p. 29.
2 Epstein K. Matthias Erzberger and the Dilemma of German Democracy. Princeton: Princeton University Press, 1959, p. 282.
3 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 162.
241
Но было одно — и очень важное — разочаровывающее Верховное командование обстоятельство. Тренер надеялся, что сразу за Рейном он восстановит великую силу германской армии. Как бы не так. За Рейном солдаты «попадали в революционную атмосферу». Представить себе силу воздействия последних изменений, наложившихся на четырехлетнюю бойню, Тренер и его коллеги просто не могли. Если он сам мог называть бывшего кайзера «тираном», то почему этого не могли делать «младшие чины» — причем на них-то этот полный поворот действовал значительно сильнее, чем на носителей лампасов. Тренер задумывается над созданием групп активистов-офицеров («эффективных, умелых офицеров, которые будут создавать иммунитет у войск к революционным идеям»), которые будут стремиться нейтрализовать ударную идеологию германских большевиков.
Строго говоря, Тренер и его коллеги были не правы, возлагая всю вину на умелых левых пропагандистов. Нет сомнения, что разложение германской армии началось после оказавшейся бессмысленной бойни, после колоссальных жертв, после огромного напряжения, не давшего результатов, — после того, как из жизни было выбито целое поколение. И в России большевизм не случайно взошел на политическую вершину. Там действовали те же факторы; и в гражданском раскладе, завершившемся Гражданской войной, виноваты прежде всего полководцы, начавшие бойню и потерявшие смысл борьбы. Кровопролитие не всегда самообъяснимо.

ХОЛОДНАЯ ЗИМА

В конце ноября на полях прежних битв стал ощущаться холод, усугубленный дефицитом многого необходимого. Подача газа и электричества стала прерываться, запасов угля было недостаточно. Разумеется, первыми стали страдать наименее обеспеченные слои населения. Германские большевики ощутили второе дыхание. 21 ноября 1918 г. создается «Совет дезертиров, отставших и находящихся в увольнении». На Александерплац видели несколько трупов. У социалистического полицайпрезидиума слышалась стрельба.
28 ноября забастовали заводы Симменса. За ними последовали предприятия Даймлера. Владельцы начали жаловаться, что германской индустрией завладели большевики и что они ведут дело к диктатуре пролетариата.
Решение западных союзников продлить военное положение, в течение которого германские армии продолжали откатываться на восток, стало означать для страждущего населения Германии только одно: что морская блокада Германии
242
продлится на еще невыносимо долгое время. Между тем союзные войска углубились на территорию Германии. Англичане 6 декабря вошли в Кельн, французы оккупировали Ахен.
Между тем несправедливость жизни выплескивалась со всей очевидностью. В Берлине работали многочисленные рестораны и клубы. Казино на Виктория-штрассе было переполнено. В германскую жизнь при этом постепенно стало входить очень не германское слово и понятие экспроприация. Знаменитость приобрел некто Отто Хаас, который «экспроприировал» целый поезд и поселился в номере люкс отеля «Адлон». Менее масштабные деятели обирали магазины, снимали кассы, снимали с рук публики ручные часы.
Революционные клубы выбирали весьма презентабельные места для своих собраний. Совет рабочих и солдат Большого Берлина стал созываться в рейхстаге. Совет народных комиссаров Эберта встречался в рейхсканцелярии. Еще один Совет депутатов оккупировал прусский ландтаг. Революционные борцы обсуждали текущую обстановку в знаменитых конюшнях прусских королей. Это был пик «ажитации», умеренные просто не показывались на улицу.
Спартаковцы и «независимые социал-демократы» достаточно отчетливо понимали, что этот фестиваль жизни не может длиться вечно. И даже долго. У них началась гонка со временем. Если положиться на выборы в конституционную ассамблею, то можно потерять все революционные завоевания. Можно потерять так легко доставшийся Берлин. В северной части Берлина, в залах «Германия» и «София», состоялись два массовых митинга революционных левых. Затем толпа организовалась и под красными знаменами пошла к центру города. Но в районе казарм «Майбаг» их встретили пулеметные расчеты. Стрельба не была долгой — всего пять минут, но это был грозный знак. Раненые кричали, убитые замолчали навеки. Разбежавшиеся участники шествия должны были принять роковое решение.
События приняли суровый оборот.
Газета левых «Роте фане» вышла с выразительным заголовком: «Долой Велса, Эберта и Шейдемана!! Вся власть Советам рабочих и солдатских депутатов!» Митинги левых социал-демократов призвали ко всеобщей забастовке. Теперь митинги «Спартака» и «независимых социал-демократов» охранялись грузовиками. На которых были установлены пулеметы.
Стоя на грузовике, Карл Либкнехт указывал рукой на серые стены рейхсканцелярии: «Они сидят там, эти предатели, эти шейдеманы, эти социальные патриоты»1. «Независимые
1 Dallas С. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 166.
243
социал-демократы» устроили митинг перед рейхстагом и во многих других местах центра Берлина. Пытаясь противостоять им, Эберт и его коллеги из среды большинства социал-демократов устроили массовый митинг в Лустгартене, неподалеку от Королевского замка, но начавшийся дождь фактически разогнал его.
Большой надеждой Эберта стали его тайные связи с Верховным военным командованием. Было условлено устроить в Берлине едва ли не триумфальный парад 9 дивизий. Войска примут в нем участие, имея при себе оружие. У Бранденбургских ворот появился огромный транспарант «Мир и свобода!». Фридрих-штрассе была вся в цветах, из Потсдама везли тонны цветов.
Парад начался рано утром 10 декабря 1918 г. с западной стороны города. Школьницы бросали цветы, почти все деревья были украшены знаменами — не желто-черно-красными социал-демократии, а бело-красно-черными цветами кайзеровской армии. Женщины раздавали яблоки, сигареты, орехи. Войска прибыли в новой униформе. Даже лошади были украшены донельзя. Производили впечатления каски, гусиный шаг, роты пулеметчиков и минеров. К полудню процессия приблизилась к Бранденбургским воротам. Движение — кроме парадного — было в столице остановлено. Зрители облепили площадь Бранденбургских ворот, Унтер ден Линден и Парижскую площадь.
В шуме долгого парада, возможно, мало кто собственно слышал слова речи канцлера Эберта, но все газеты опубликовали эту речь, и назавтра вся Германия читала ее: «Враг не победил вас. Никто не победил вас». Эберт приветствовал армию в «социалистической республике, где религией социализма является труд». Он приветствовал «наше германское отечество, германскую свободу, свободное народное государство Германии»1.
На Западе вспыхнуло возмущение. В Советской России коммунисты затаили дыхание.

ПОБЕДИТЕЛИ

11 ноября в Париже было холодным мрачным днем. На покинутых фронтах царило молчание. А французское правительство не знало, как оповестить об окончании великой войны, la Grande Guerre. В конце концов было решено, что начнется одновременный звон колоколов всех церквей, а
1 Dallas С. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 168.
244
пушки отсалютуют трижды. Первые набатные звоны опечалили, а пушечная пальба напугала, и только минутами позже до парижан начал доходить смысл происходящего. Движение транспорта остановилось, Париж вышел на улицы. Оркестры оборвали четырехлетнюю тишину.
На фронте хоронили последние жертвы, а Париж ликовал. Впервые за четыре года повсюду горел электрический свет. Сработал контраст. Еще четыре месяца назад с высоких балконов на востоке был виден страшный свет артиллерийского огня наступающей германской армии. Три года продолжались авиационные тревоги — сначала «Цеппелины», а потом «Готы» и «Таубе» бомбили великий город, не говоря уже о залпах «большой Берты». В марте 1918 г. на станции «Боливар» в панике были затоптаны шестьдесят человек.
Теперь Клемансо намеревался разместить на площади Согласия экспозицию трофеев военной техники — тяжелые орудия, полевые пушки, мортиры, пулеметы, захваченные по мере продвижения французских армий на восток. Ликование соседствовало с трезвыми суждениями. «Не говорите, что мы потеряли одну пятнадцатую часть. Мы потеряли более четверти, почти треть наших рук и мускулов»1.
Страна изменилась за эти годы — начиная с создания более современной индустрии, ухода «класса ремесленников», открытия огромных универсальных магазинов. Добавим, что между 1870-м и 1918 гг. Париж удвоил свое население, в то время как население Берлина увеличилось в четыре раза. В Париже было еще мало иностранцев (это придет позже), в то время как в Берлине существовали целые колонии жителей Восточной Европы.
В Национальной ассамблее объявили: «Месье Клемансо, председатель совета министров, военный министр». В абсолютной тишине Тигр зачитал условия перемирия. Прочитав текст, Клемансо поднял дрожащую голову. «Честь павшим, давшим нам эту победу. Благодаря им Франция, бывшая вчера на службе бога, сегодня на службе человечества, всегда будет на службе идеалов. Франция была освобождена мощью своих армий... Нас ждет огромная работа социальной реконструкции».
К вечеру из-за туч вышло солнце и стояло в поднебесье, вопреки календарю, целую неделю. Солисты Опера пели «Марсельезу». На солистке — мадемуазель Шеналь — была одежда в трех национальных цветах, а на голове — черный эльзасский колпак.
1 Guillemenault G. (ed.) Grandes Heures joyeuses de Paris de la Revolution a nous jours. Paris, 1967, p. 116—117.
245
СОЮЗНИКИ: ОСОБЕННОСТИ СТОРОН

Париж был удобен, здесь уже давно сходился центр всех коммуникаций, здесь на полпути англичане, французы и итальянцы встречали друг друга. Верховный военный совет союзников заседал рядом, в Версале. Посольства всех союзников привычно брали на себя функцию налаживания каналов общения. Клемансо настаивал на Париже, потому что это давало ему право председательствования, право инициативы и организационного выбора.
Не всем нравился этот выбор. Ллойд Джордж признавался сэру Уильяму Уайзмену: «Я никогда не хотел, чтобы конференция проходила в этой проклятой столице. И палата общин, и я считали лучшим провести ее в нейтральном месте, но старина (Клемансо) так плакал и протестовал, что мы сдались». Полковник Хауз и Ллойд Джордж предпочитали Женеву. Но государственный департамент США считал Швейцарию недружественной страной, дающей приют восточноевропейским революционерам. Сказалось и влияние французского посла в Вашингтоне на президента Вильсона. Посол Жюссеран объявил президенту, что «Женева — это центр шпионажа в Европе», и напомнил о подписанном в 1783 г. Парижском договоре. 8 ноября 1918 г. президент Вильсон сообщил полковнику Хаузу, что предпочитает Париж, «где благоприятствующая дружественная обстановка и власти владеют полным политическим контролем»1.
Что ж, Париж был столицей просвещения, прав человека, великой революции, столицей либерального мира, центром мировой торговли.
Проблемой Франции накануне великой конференции было кричащее несоответствие ее признанной военной мощи и очевидного экономического истощения, столь очевидного на фоне потери почти полутора миллионов человек. Демографы делали еще более сложные подсчеты. Они учитывали возросшую смертность и невероятный спад рождаемости, что в совокупности Франция потеряла 7% своего населения. Понятно, что в Париже говорили: «Никогда больше!»2 Один из политиков этого времени говорит: «Смерть прошла сквозь наши ряды, и мы все видим сквозь наши слезы». Франция была крайне заинтересована в быстром заключении договора — ее военное превосходство (благодаря коалиции) таяло быстро, а в Других элементах могущества она ощущала свою слабость.
1 Walworth A. America's Moment. N.Y., 1977, p. 83—84.
2 Becker J.-J., Bernstein S. Victoire et frustations, 1914—1929. Paris, 1990, p. 147-160.
246
Все думающие французы не могли не понимать, что Германия, даже сломленная в военном отношении, представляла собой титана, которого Франции на экономическом поле не одолеть. 10 ноября 1918 г. «Тан» писала в редакционной статье: «Мы должны быть готовы к тому, что так или иначе нам придется встретиться с неведомой Германией. Возможно, Германия потеряла свою армию, но она сохранит всю свою мощь». Из этого следовало: мир для Франции требовал сохранения системы военных союзов. Одна визави Германии Франция не имела шансов. На предстоящих переговорах для Парижа речь заходила о национальном выживании. При всех вариантах сравнения с Британией и Соединенными Штатами общая граница французов с немцами была решающим обстоятельством. Отсюда определенный конфликт Парижа с союзниками еще до начала мирной конференции.
Французов не интересовали абстрактные схемы, а при словах «баланс сил» они просто выходили из себя. Они верили лишь в свою армию; они хотели иметь надежных союзников. Справедливость? Разве это не эфемерное понятие, когда речь заходит о национальной безопасности? Для Парижа армия была единственной их козырной картой, и о ней и ее позициях они пеклись более всего. Все вокруг распускали войска, но не французы. В апреле 1919 г. у Франции еще была полностью отмобилизованная армия в 2,3 млн. человек.
Французы не верили в такую абстрактную категорию, как «германская демократия». Дитя поражения может быть лишь уродом. При этом французы боялись вмешиваться во внутренние германские дела — во многом потому, что не хотели дискредитировать то, на что они более всего надеялись— сепаратизм отдельных частей Германии. Такие регионы, как Бавария, были независимы едва ли не тысячу лет, а в составе созданного Пруссией рейха — неполных пятьдесят. Как же не надеяться на центробежные тенденции в рейхе? Ведь ярый федерализм проповедовала только Пруссия. Национальное самоопределение, может быть, и не плохая штука, но в случае с Германией и сепаратизм был очень хорош. Париж бы многое за него дал.
Но это мечты. А пока следовало твердо стоять на левом берегу Рейна и по возможности даже пересечь его. А экономическому подъему должны послужить германские репарации. Не зря по всем французским городам были развешаны плакаты «Сначала пусть немцы заплатят!». Иностранные дипломаты не могли не заметить этих огромных плакатов. Компенсация — вот как называли это французы. Под предлогом ожидания компенсации можно было как можно дольше стоять в Рейнской области. Французские политики и генералы верили в то, что, лишь имея Рейнскую область, они в реаль-
247
ности могут рассчитывать на немецкие деньги и на выигрышные позиции с германским соседом. Нужно ли говорить, что такой подход противоречил американскому с его «правом наций на самоопределение» как заглавным тезисом.
Через четыре дня после подписания перемирия «мозговой трест» Андре Тардье произвел документ, который по праву может стоять в одном ряду с «Инструкциями» Талейрана в 1815 г. Франция, говорил этот документ, крайне заинтересована в максимально быстром разрешении дипломатических вопросов. Пока пушки еще горячи. Состояние экстренности—в интересах Франции. Переговоры должны состоять из двух частей: «мирная конференция», за которой последует «общий конгресс». На конференции западные союзники должны выработать «предварительный договор» с Германией, цель которого — не позволить германской армии снова превратиться в боеспособную силу. Затем последует выработка соглашений, которые изменят состояние дел в Европе.
Документ исходил из того, что такие положения «14 пунктов», как «свобода морей» и «снятие таможенных барьеров», слишком общие и нуждаются в конкретизации. Принципы «общественного права» общие и без комментариев. Ощущалось несогласие с Вильсоном и по территориальным вопросам. Вильсон ничего не говорил о будущей конституции Германии. Франция намеревалась поощрить федералистские тенденции и открытый сепаратизм. Францию не интересовали внутренние германские дела, но она считала сверхцентрализованный рейх Бисмарка аберрацией германской истории. Французский план уделял большое внимание государственным новообразованиям в Европе — Польше, Чехословакии, Югославии.
Россию французский план видел очень ослабленной. Новые государства рассматривались как своего рода «замена» России в функции противовеса «новой, неизвестной Германии».
Клемансо знал, что основные союзники будут оспаривать положения французского плана. Он знал об огромной усталости страны, о ее экономической слабости. Договоры с союзниками следовало заключить на гребне военной победы; чем дальше, тем сложнее это будет сделать. Клемансо стремился всячески подчеркнуть дружественность и боевое товарищество западных союзников; все средства французской обходительности должны были быть задействованы в этот роковой час. Полковник Хауз сообщает в Белый дом об определенном обещании Клемансо «не делать ничего без согласования с нами»1.
1 Dallas С. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 186.
248
АМЕРИКА

В то же время только разворачивающая свою военную мощь Америка обладала уже колоссальной экономической мощью. Американцы не испытывали геополитической паранойи. Защищенные двумя океанами и слабыми соседями, они, ведомые президентом Вильсоном, питали максимально глобальные цели, главная из которых предполагала создание мировой организации с жесткими правилами.
Совещания союзников в Версале, предшествующие подписанию перемирия, завершились 5 ноября 1918 г. — в тот самый день, когда американцы пошли на избирательные участки, на промежуточные выборы. Внешняя политика никогда не играла особенной роли в системе американских выборов, но не в этот раз. Выборы на последней неделе мировой войны, с полутора миллионами американцев, так или иначе затронутых войной, должны были либо укрепить, либо ослабить позиции президента Вудро Вильсона.
Выступая перед страной накануне (25 октября 1918 г.), президент Вильсон сделал ошибку. Вместо того чтобы призвать избирателей голосовать за тех — независимо от партийной принадлежности, — кто поддерживает его военные цели, президент прямолинейно и несколько грубо призвал голосовать за свою, демократическую партию. Он как бы указывал, что «демократы — большие патриоты, чем республиканцы»1. Это вызвало ненужное раздражение, которое повлияло на результат.
Президенту, стремившемуся оставить яркий след в истории, было о чем подумать. В 1912 г. он вошел в Белый дом благодаря расколу республиканцев. В 1916 г. он повторил свой успех под лозунгом «Он удержал нас от войны». И вот теперь, в решающий момент (когда Вильсон приравнял текущий конфликт к «битве Афин против Спарты») эти выборы отнюдь не укрепили позиций Вильсона. Демократы проиграли, а республиканская партия получила большинство в обеих палатах конгресса. Его партия оказалась в меньшинстве, а сам он — политически ослабленным. Теперь главные комитеты конгресса должны были возглавить политики противостоящего президенту политического полюса. Президент оказался ослабленным в период, когда ему более всего нужна была внутренняя поддержка.
Четыре конгрессмена-республиканца уже напомнили публике, что «роль сената в подписании мирного договора равна
1 Mayer A. Politics and Diplomacy of Peacemaking. London, 1968, p. 124.
249
прерогативам президента». Экс-президент Теодор Рузвельт призвал «выработать мир под гром пушек, а не стрекотание пишущих машинок». Почему президент объявляет Америку «ассоциированным членом союза», почему он не назовет страну просто союзником Франции и Британии, ведь тем самым он играет на руку только Германии, надеющейся на раскол в среде союзников?
И в то время, когда на улицах американских городов публика ликовала по поводу стремительно завершающейся войны, в Белом доме царила мрачная обстановка. Мемуаристы, говоря о президенте, употребляют слова «разочарованный», «депрессивный», «бесконечно расстроенный». Вудро Вильсон пишет 8 ноября: «Мы все глубоко расстроены новостями последних дней»1. Президент проводил долгие часы в Белом доме в одиночестве. Очевидцы отмечали своего рода «обиду» президента на свой народ, который «не внял». И все же: «Упрямство шотландца-ирландца во мне стало еще агрессивнее»2.
9 ноября Вильсон пошел в церковь со своей новой женой и ее семьей: Теща сказала: «Вы выглядите настолько усталым, что вам следует немедленно лечь в постель». В ответ: «Хотел бы я так поступить. Но я жду сообщений». Вудро Вильсона ждали великие дела, а свое здоровье он рассматривал как одно из многих обстоятельств. Сообщения из Европы Вудро Вильсон декодировал сам. Жена — Эдит Боллинг Вильсон — вызвалась помочь. В три часа ночи начал стучать телетайп: война окончена. Супруги молча смотрели друг на друга3. Президент взялся за ручку. «Пришел один из великих моментов истории. Глаза народов открыты. Рука Господа простерлась над нациями. Он выкажет свое благорасположение — я смиренно полагаю, — только если народы поднимутся на высоту Его справедливости и милости»4. Он не Ллойд Джордж, не Клемансо, не Орландо. Он видит шире, он мыслит в масштабах всего человечества.
Вильсон приказал государственному секретарю Лансингу не оглашать условий перемирия до своего выступления перед конгрессом. Во время завтрака, между тарелкой и телефоном, Вильсон записал короткий текст: «Перемирие подписано сегодня утром. Все, за что боролась Америка, достигнуто. Нашей
1 Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). Prinston: V. LI. Prinston University Press, p. 640—641.
2 Там же, р. 639.
3 Wilson Edith. Memoirs of Mrs Woodrow Wilson. London, 1939, p. 202.
4 Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V. LIII. Prinston: Prinston University Press, p.34.
250
благословенной обязанностью является поддержка примером, трезвым, дружественным советом и материальной помощью установления справедливой демократии во всем мире». Написано чисто по-вильсоновски: лаконизм и глобальность, самоуничижение и безграничная уверенность.
В Риме папа восславил «мир на условиях Вильсона». Но его меньше желали видеть миротворцем ключевые фигуры европейского Запада. Каблограмма Клемансо Ллойд Джорджу: «Участие президента (в работе конференции. — А.У. ) не кажется ни желательным, ни возможным». Британский премьер согласился полностью. Один из сведущих американцев — журналист Френк Кобб — был убежден, что «опытные премьер-министры и министры иностранных дел изведут Вильсона бесконечными противоречиями, они мастера в европейской дипломатической игре со времен Меттерниха и Талейрана».
Ревнители традиций были настороже. Ни один американский президент, занимая свой пост, никогда не покидал пределов Соединенных Штатов. Республиканцы прямо говорили о неконституционности планов Вильсона участвовать в Парижской конференции. Даже сторонники указывали, что, опустившись до торга, президент Вильсон утратит поддержку в собственной стране1. Но советники не знали президента. Когда государственный секретарь Лансинг пришел в Белый дом со словами, что, оставаясь в Вашингтоне, он просто продиктует условия мира, лицо президента стало беспредельно суровым. «Он ничего не сказал, но выражение его лица говорило многое». Хаузу Вильсон пишет, что разрушит планы Клемансо и Ллойд Джорджа «нейтрализовать меня»2.
16 ноября 1918 г. президент Вильсон получил «план Тардье», несколько препарированный Хаузом в Париже. На полях этого документа Вильсон написал: «Ощутим запах «секретной дипломатии», этот документ непременно станет объектом критики малых держав... Ощутим старый элемент «концерта великих держав», решающих все». Франции необходимо торопиться, но у Америки такой нужды нет.
Что же касается России, то Вашингтон еще искал верную линию. В некоторых отношениях администрация Вильсона в своей ненависти к Советской власти забежала дальше своих партнеров-конкурентов. Так, президент Вильсон санкционировал в сентябре 1918 г. публикацию мнимой переписки между
1 Walworth A. America's Moment. N.Y., 1977, p. 116—117.
2 Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V. LIII Prinston. Prinston University Press, p. 96—97.
251
генеральным штабом Германии и Совнаркомом. Идея, разделяемая Вильсоном, была ясна: германские деньги вызвали революционный взрыв в Петрограде. Нужно сказать, что работа была сделана настолько грубо, что британский Форин-офис публично усомнился в аутентичности опубликованных документов, а Лансинг утверждал, что только незнакомство с этими материалами не позволило ему прекратить их публикацию.
Представляли ли Вильсон и его окружение, что публикация этих фальшивок ставит под вопрос саму возможность контактов Америки с Советской Россией? Более чем. Вильсон в частной беседе согласился с Хаузом, что публикация данных документов явится фактическим объявлением войны Советскому правительству. Такова была ненависть вождей мирового капитализма к новому социальному строю. В Москве это воспринимали иначе. Нота наркома иностранных дел Г.В. Чичерина от 24 октября 1918 г., адресованная президенту США, прямо называла лидеров стран-интервентов «империалистическими разбойниками», что абсолютно соответствовало истине.
Все первые годы существования Советской власти в России Вильсон ожидал краха большевистского правительства и изменения режима в Москве. На совещаниях в Париже в январе 1919 г. президент Вильсон стал призывать к совместной, скоординированной интервенции в России. Вильсон выдвигал «русский вопрос» на первый план обсуждения мирной конференции. Этот вопрос подвергся многодневным обсуждениям, поскольку, по мнению Ллойд Джорджа, было «невозможно решить вопрос о мире в Европе, не решив русского вопроса».

ЕВРОПЕЙСКИЕ СОЮЗНИКИ

В мировом конфликте была личность, чей вклад в общую борьбу было трудно переоценить. Это был французский президент Раймон Пуанкаре. Его звездный час настал 17 ноября 1918 г., когда весь Париж собрался на пляс де ла Конкорд, чтобы снять черную траурную вуаль со скульптур, олицетворяющих Эльзас и Лотарингию. Между «Лиллем» и «Страсбургом» установили деревянную трибуну. Была весьма холодная погода, но огромная толпа слушала каждое слово оратора. Дело жизни Пуанкаре было завершено. Вопрос был только один — какой ценой. Эйфория постепенно проходила, Франция начала считать свои раны. Парижане спешили навестить севе-
252
ро-восточный угол «восьмиугольника». Лунный пейзаж Соммы не мог никого оставить равнодушным.
Но жизнь текла, в Париже объявились первые туристы, город сбрасывал с себя пелену военной суровости. Да и новости радовали французов. Союзные армии вошли в Эльзас и Лотарингию, в Бельгию и Люксембург. Мец стал снова французским 19 ноября, Страсбург — 25-го. По пути в Брюссель французские и английские войска встретились на уже подмерзшем поле Ватерлоо. На третьей неделе ноября западные военнопленные были отпущены из германских лагерей, и идущая вперед союзная армия встретила их на границах Бельгии и в Лотарингии. Они, отпущенные без зимней одежды и без пищи, выглядели жалко. Некоторые французы были в диковинных теперь красных панталонах и темно-синих френчах 1914 г. Многие были одеты в случайную женскую одежду. Лица — как у теней; за спиной долгий путь по Германии. Особенно тяжело было смотреть на британских солдат, к которым немцы относились с нарочитой жестокостью. Их худоба поражала. Госпитали в эти дни были более заполнены, чем в периоды самых жестких наступлений. Рассказы военнопленных, печатаемые в эти дни, разжигали уже укоренившуюся ярость. Германия обязана заплатить за зверства, таков был всеобщий клич.
Мирная жизнь налаживалась с трудом. Ощущалась нехватка продовольствия. Еще распределялись продовольственные карточки. Рестораны и кафе закрывались рано. «Матэн» писала, что на этот раз празднования Нового года не будет. Вокруг монументов и архитектурных памятников лежали мешки с песком. Специалисты-медики позднее сообщали, что от гриппа — знаменитой «испанки» — в 1918—1919 гг. умерли 40 млн. человек — вдвое больше потерь в ходе Первой мировой войны. Сравнение выдерживала только «черная чума» 1348— 1350-х гг. Удивительно, но больше страдали молодые; удивительно было и то, что более других пострадала нейтральная Швейцария и далекие от боев Соединенные Штаты. Никто не знал, почему этот страшный грипп назвали «испанкой». Были слухи о том, что немецкие агенты заражали испанские фрукты, предназначенные для экспорта в союзные страны.
Обычно американцев радует Париж. Не в этот раз. Зять полковника Хауза Гордон Очинклосс записал в дневнике: «Атмосфера в Париже — самая депрессивная, какую я только знал в своей жизни». Последним штрихом, добавившим уныния всем, стала «испанка». Вся исследовательская группа полковника Хауза, как и почти полный состав посольства, слегла.
Между тем французское правительство было занято раз-
253
мещением ожидаемых миссий. Отель «Крийон» был зарезервирован для американцев. «Мажестик» отошел англичанам; роскошная «Лютеция» — бельгийцам; «Отель де Лувр» — итальянцам. Дипломаты перечитывали литературу о Венском конгрессе, где разведка работала неусыпно. В свете этого американцы и англичане везли своих собственных поваров, официантов и уборщиц. Обслуживающий персонал «Крийона» и «Мажестика» потерял работу. Но даже самый большой в Париже «Крийон» оказался мал для американской делегации. В начале декабря американцев было уже 1300 человек. Как писал секретарь американской делегации в государственный департамент, «цивилизованные Афины современного мира превратились в перенаселенный имперский Рим»1.
Политические звезды всего мира начали съезжаться в Париж в конце ноября — начале декабря 1918 г. Толпа была громадной, когда 27 ноября на вокзальный перрон вышел король Георг Пятый. К нему обратился президент Пуанкаре: «Вместе мы страдали, вместе мы воевали, вместе мы победили. Теперь мы едины навсегда». Король по-французски предложил тост за французского президента и «за счастье французского народа». Но он не сказал о «дружбе навсегда».
Делегацией, решившей с самого начала не придерживаться «грандиозных схем» и думать только о собственных национальных интересах, была Италия. Жители городов со специфической культурой, дипломаты солнечной Италии не утруждали себя космополитическими сверхзадачами. Итальянцев интересовало углубиться в австрийскую территорию, получить новые города-порты на Адриатике, усилиться в своем регионе.
Потрясенные войной англичане думали об укреплении единства империи, получении германских колоний, но главное: прежде всего их интересовало создание в Европе прочного баланса сил, при котором ни Германия, ни Франция (вопрос о России был отложен естественным образом на целое поколение) не становились бы региональными гегемонами. В Лондоне полагали, что в силах человеческих создать такой тип дипломатического механизма, который самонастраивался бы на твердое равновесие сторон. И если быстро тающий огромный экспедиционный корпус британской армии терял свои стабилизирующие функции на континенте, то его должна была заменить отлаженная и прочная система союзов.
Клемансо выступил инициатором «европейской встречи» в Лондоне 2—3 декабря 1918 г., с тем чтобы выработать плат-
1 Walworth A. America's Moment. N.Y., 1977, p. 260.
254
форму, с которой можно будет встретить американского президента. Европейские реакционеры знали, как встретить американского дипломатического революционера. Невольно подыграл полковник Хауз — он предложил, чтобы великие державы имели на переговорах пятерых участников, а малые — от одного до трех. Принято (хотя и неформально).

АМЕРИКАНСКАЯ ДЕЛЕГАЦИЯ

Наступило время формирования делегации. И в этом деле Вильсон также допустил роковые просчеты. Лояльность — вот что было главным критерием его выбора. Лояльность хороша, когда босс на коне, но, когда он сам попадает в трудные обстоятельства, необходимы личности, полагающиеся на свою независимость, — только они подлинно лояльные партнеры. Те же, кто сделал лояльность своим знаменем, скрывают червоточину изначально, они лояльны к вышестоящей силе как подъемнику, их выдвигающему. Нашелся другой подъемник, и вчерашние «ультралояльные» устремляются к новому идолу. Лояльность должна основываться на самостоятельности мышления, а не на слепом согласии с главенствующей силой. В конечном итоге те, кто предпочитает демонстративно лояльных достаточно независимым сторонникам, готовят себе тяжелые испытания. Так случилось и с президентом Вильсоном.
Он избрал людей, чья приверженность ему казалась абсолютной. Это сразу же отсекало представителей противоположной партии (республиканцев), что было опасно изначально. Вильсон не привлек ни одного человека, который выдвинулся бы самостоятельно, без его постоянной поддержки, — ни одного, скажем, оратора, лидера местных политических сил одного из штатов.
Наиболее умудренный среди советников Вильсона — полковник Хауз — видел сложности, которые создает себе увлеченный мировым строительством президент. Он посоветовал Вильсону включить в американскую делегацию представителей республиканской партии — бывшего президента Тафта и бывшего госсекретаря Рута. Это предложение казалось Вильсону абсолютно неприемлемым. Э. Рут — «безнадежный реакционер», и его миссия в России, окончившаяся провалом, показала его неспособность приспосабливаться к новому, более сложному миру. Относительно Тафта Вильсон писал 29 ноября 1918 г.: « Я потерял всякое доверие к его способностям. И всякий другой видный республиканец, которого можно было бы взять, уж постарался бы сделать все возможное,
255
чтобы повредить мирной конференции». Масарик, разобравшийся во внутриамериканской обстановке, порекомендовал взять хотя бы советников из республиканцев. На это Вильсон ответил, что у него нет таланта поддерживать постоянный компромисс внутри самой американской делегации. «Скажу вам прямо: я выходец из шотландских пресвитериан и поэтому несколько упрям».
В пятерке членов американской делегации оказались (помимо Вильсона): незаменимый советник Э. Хауз; государственный секретарь Лансинг; военный представитель США в Высшем союзном военном совете генерал Т. Блисс. Последнее место после долгих поисков занял ветеран американской дипломатии Г. Уайт, чьи донесения из Берлина и Лондона Вильсон высоко ценил.
Президент до переговоров проделал большую подготовительную работу. Отметим его распоряжения ограничить потребление запасов стратегического сырья. Несколькими месяцами ранее он говорил Уайзмену, что это сырье будет эффективным оружием на мирной конференции. Вильсон хотел прельстить или даже «купить» европейцев. На пути мобилизации внутренних сил Вильсон допустил несколько грубых ошибок. Так, он поставил под государственный контроль все линии кабельных коммуникаций с Францией. Политические противники Вильсона легко интерпретировали это решение как шаг к изоляции его деятельности в Париже от всякого общественного наблюдения.
2 декабря 1918 г., прощаясь со столицей, президент Вильсон выступил перед объединенным заседанием конгресса. Впереди были важнейшие дипломатические переговоры, и зал палаты представителей был переполнен. Особенно внимательно слушали президента дипломаты, ведь через несколько часов главы их правительств будут читать их оценку того, с чем американский президент отправляется в Европу.
Вильсон сразу же поставил вопрос ребром. Америка принесла на алтарь победы большие людские и материальные жертвы, и задача, более того — долг американского президента сделать так, чтобы эти жертвы не были напрасными. «Теперь моей обязанностью является принять непосредственное участие в создании того, ради чего они отдали свои жизни. Я не могу себе представить никаких других соображений, которые превосходили бы по важности это... Я осознаю огромность и сложность дела, которое я предпринимаю; я полностью осведомлен о своей суровой ответственности. Я слуга народа. У меня нет личных целей или помыслов в осуществлении этого дела Я еду, чтобы отдать лучшее, что есть во мне, для мироу-
256
стройства, в котором я должен участвовать по прибытии на конференцию, ведя переговоры с коллегами из союзных правительств».
Обстоятельством, которое было признано решающим впоследствии, было то, что президент не просил совета конгресса, не предложил сенаторам присоединиться к делегации, не делился своими планами. К чему он стремился, куда, в каком направлении бросал американскую мощь? Никто не мог ответить на эти вопросы определенно. Для ясности понимания складывающейся ситуации подчеркнем тот факт, что американский правящий класс никогда не был политическим монолитом. В отдельные периоды (скажем, после нападения японцев на Перл-Харбор) он обретал единство, и можно было говорить об общенациональном согласии, консенсусе. Но логика партийной борьбы, сталкивание интересов тех, кто ориентировался на внутренний рынок, и тех, кто ориентировался на международную торговлю, подрывали национальное единство. Многих страшила борьба с традиционными соперниками. Так было и в первые десятилетия XX в. К 1919 г. американская дипломатия открыла дороги к вершинам мирового могущества, но путь туда был опасен. Эту идею разделяли многие из тех, кто в США следил за поездкой Вильсона.
4 декабря 1918 г. корабль «Джордж Вашингтон», прежний германский лайнер, покинул гавань Нью-Йорка, обогнул статую Свободы и встретил эскорт из превосходных морских кораблей. На борту лайнера президент Вильсон отправился на главную дипломатическую битву своего времени — Версальскую мирную конференцию. Американская делегация насчитывала 1300 человек. Пушки салютовали президенту, толпы на пирсе махали руками, в небе дирижабли и самолеты кружили над лайнером. Государственный секретарь Роберт Лансинг отпустил из своей каюты голубя к своим оставшимся на берегу родственникам с посланием, говорившим о его вере в мирное устройство поколебленного мира. На корабле разместились лучшие эксперты, которых только могли дать государственные учреждения и университеты. Справочный материал занимал целые каюты. На лайнере разместились французский и итальянский послы в Соединенных Штатах.
Президент США нарушил важную традицию — ни один из хозяев Белого дома не навещал Европу, находясь на президентском посту. Вильсон предполагал пробыть в Европе не, более двух месяцев. Глава американского правительства чувствовал себя воодушевленным. Он плыл туда, куда не приглашался ни один из его предшественников в Белом доме. Посредством энергичной дипломатии в 1917—1918 гг. США при-
257
мкнули к выигравшей коалиции. Еще задолго до этого они стали важным военным тылом союзников. Пришли новые времена, Америка стала державой первой величины, и на встрече с союзниками-конкурентами Вудро Вильсону предстояло обратить новое экономическое и военное могущество США в твердое мировое политическое влияние.
Пока же президент наслаждался переменой обстановки и тем простором, который открылся перед ним в океане и в политике. Президент держался достаточно чопорно, часто уединяясь в своей каюте, обедая в ней, приглашая в нее своих советников. Собеседники отмечали в эти дни раскованность этого обычно довольно чопорного человека. В президентской каюте легким пером набрасывает он программу своего самого тяжелого дипломатического испытания. «При первой же возможности, после того как я встречу премьеров и собственными глазами увижу, что они собой представляют, показав им одновременно, что я собой представляю, я постараюсь узнать у них, какова их программа. Очевидно, что они планируют и откровенно хотят получить все, что могут... Если они будут настаивать на программе такого рода, я буду вынужден отозвать наших представителей, вернуться домой и выработать должным образом детали сепаратного мира (с Германией. — А.У.). Но, конечно, я не думаю, что это произойдет. Полагаю, что, как только мы соберемся вместе, они узнают условия, привезенные американскими делегатами, которые не будут торговаться, а твердо встанут на защиту своих принципов; и как только они узнают о наших целях, я верю, мы придем к соглашению довольно скоро».
Главное — Америка возьмет на себя роль арбитра, нужно следовать великой американской традиции справедливости и великодушия. Вильсон убеждал всех, что «мы — единственная не имеющая особых интересов нация на конференции». Вудро Вильсон был уверен, что сможет убедить всех противников своих идей. Ведь он говорит от имени масс людей, а не от групп политиканов. Он говорит от имени населения Америки, Франции, Италии, России — даже от имени населения тех стран, которые пока не имеют общепризнанных правительств.
Вторая важнейшая из развиваемых им тем — Соединенные Штаты вступили в войну не ради своекорыстных интересов. Этим США отличаются от всех прочих стран. И в борьбе против Германии Америка быта ассоциированной страной, а не союзником.
В чем заключалась суть обозначившегося уже на горизонте противоречия? В одном слове: самоопределение. Вильсон
258
говорил о трудностях создания новых наций из стремящихся к ним поляков, чехов, югославов и многих других. Они имеют право создать государства, соответствующие их национальным устремлениям, но они должны объединить в эти государства только тех, кто желает в них жить. Из всех идей, которые вез Вильсон в Европу, идея национального самоопределения была наиболее неясной, туманной, сложной. (Уже во время хода самой Версальской конференции глава американской миссии в Вене сделал запрос в госдепартамент и президенту: дать точное определение принципа национального самоопределения. Ответа на этот запрос никогда не поступало.) Вильсон обычно предлагал как минимум следующее: «Автономное развитие, право тех, кто подчиняется властям. Учитывать права и обязанности малых народов». Что эти абстракции означали для конкретики создания политических границ?
Заметим, что Вильсон не испытывал симпатии к сторонникам ирландского самоопределения. Когда делегация ирландских националистов поставила вопрос о своем самоопределении, Вильсон переадресовал вопрос в Лондон. Он полагал, что ирландцы живут в демократической стране и могут решить свои внутренние вопросы в рамках британской политической системы.
Сомнения выказывали даже ближайшие сотрудники. Лансинг спрашивает сам себя в дневнике: «Когда президент говорит о самоопределении, что, собственно, он имеет в виду? Имеет ли он в виду расу, определенную территорию, сложившееся сообщество? Это смешение всего... Это породит надежды, которые никогда не смогут реализоваться. Я боюсь, что это будет стоить тысяч жизней. И в конечном счете этот принцип будет дискредитирован, поскольку его приверженцы пойдут за мечтами идеалистов, до тех пор, пока будет уже совершенно поздно спросить с тех, кто попытался реализовать этот принцип». Что такое нация? Общее гражданство, как в Соединенных Штатах, или этническая близость, как в Ирландии? И сколько самоуправления достаточно? Как сказал Сидни Соннино, бывший итальянский премьер, «война безусловно оказала воздействие на всегда существующее чувство национальной привязанности... Возможно, Америка укрепила это чувство, изложив свои взгляды с такой силой и ясностью».
С наибольшим удовольствием проводил Вильсон время со своими помощниками, когда предметом обсуждений становился способ предотвращения грядущих войн, новый тип международных отношений в будущем. В этом вопросе Вильсон держался той идеи, что принцип баланса сил как средство
259
поддержания мира дискредитировал себя полностью. В будущем не будет места тайной дипломатии, сговору нескольких великих держав против соседей, против малых держав. Будет введен контроль над вооружениями, последует всеобщее разоружение. Самой дорогой для Вильсона идеей явилась идея создания международной организации по поддержанию мира — Лиги Наций. В нем говорил либерал и христианин. Законно избранные правительства не воюют. «Таковы, — говорил еще в сентябре 1917 г. президент Вильсон, — принципы всех глядящих вперед мужчин и женщин повсеместно, это принципы каждой просвещенной нации, всего просвещенного человечества. И эти принципы должны возобладать».
У американской исключительности всегда были две стороны — готовность предложить свое решение тем, кто либо обращается за советом, либо попал в тупик; гневное желание повернуться спиной, если твои советы отвергли. Еще на пути в Париж Вильсон полушутя сказал, что если его принципы и предложения отвергнут, то катастрофа неизбежна, а сам он «спрячется где-нибудь в Гуаме». Вильсон просто олицетворял собой Америку, он был стопроцентным американцем. По определению Ллойд Джорджа, «он прибыл на Парижскую конференцию как миссионер, чтобы спасти погрязших во грехе европейцев».
Не трудно занять высокомерную позу и постараться высмеять прозелитизм янки. Но в те времена миллионы людей, ужаснувшихся тому, до чего способен дойти человек — что показала самым страшным образом мировая война, — разделяли веру Вильсона в возможность более разумного устройства мира. Вильсон убедительно олицетворял эти надежды. Его «14 пунктов» были моральным обоснованием начинающейся мирной конференции.
Пока президент пересекал Атлантику, в Европе его именем называли улицы и площади. Со стен домов смотрели плакаты: «Мы хотим мира Вильсона». В Италии солдаты падали на колени перед его портретом, во Франции даже левые на диспутах бились за адекватное трактование его идей, его имя произносили арабы в пустыне, повстанцы в Варшаве, греки на островах, студенты в Пекине, корейцы, стремящиеся выйти из-под японского колониального ига. И более всего Вильсон боялся разочаровать этих людей.
Размышления касались и главного проектируемого дипломатического механизма — Лиги Наций. Соглашение о создании Лиги Вильсон считал неотъемлемой частью мирного договора, без этой организации игра не стоила свеч. По идее президента. Лига Наций должна была «дисциплинировать»
260
мир с учетом нового расклада сил. «Ядро Лиги составят Великобритания, Франция, Италия, Соединенные Штаты и Япония. Ради защиты своих интересов и другие нации вступят в Лигу. Нынешнее хаотическое состояние Германии несомненно делает необходимым дать ей некоторый испытательный срок, пока она не сможет положительно зарекомендовать себя и получить право на вступление. Подобной же политики нужно будет придерживаться в подходе к новым государствам, образованным из частей Австро-Венгерской империи».
Преследуя «вселенские» замыслы, президент Вильсон весьма ревниво относился к организациям глобального масштаба, таким как Римско-Католическая церковь. С его точки зрения, если позволить Австрии слиться с Германией, то возникнет огромное государство под очень большим влиянием Ватикана. Самым важным в данном случае было геополитическое соображение. Если позволить слияние двух государств, «это будет означать, что новая Германия будет самой могущественной державой на континенте». Поэтому Вильсон склонялся к тому, чтобы Германия и Австрия были разделены.
Но неверно думать, что на борту «Джорджа Вашингтона» глобальным планированием занимался лишь один президент. Несколько сот членов американской делегации проводили вечера в обсуждении уникальной позиции, в которой оказались Европа и мир в момент приобщения Америки к мировой политике. Элиту делегации составила исследовательская группа полковника Хауза, уже более года посвящавшая свое время определению мировых перспектив и выработке оптимального курса США. На рейде Азорских островов Вильсон пригласил эту команду в свою каюту. Именно тогда, 10 декабря 1918 г., безусловно талантливые американские специалисты получили более конкретные, чем прежде, указания руководителя американской дипломатии.
Случилось это так. Однажды в каюту ворвался весьма беспардонный молодой человек по имени Уильям Буллит и сообщил об общем смятении среди вспомогательного аппарата. Президент был удивлен смелостью молодого человека и согласился встретиться с дюжиной помощников не первого ряда. Один из них вспоминал: «Абсолютно впервые президент позволил присутствующим проникнуть в лабораторию своего I анализа». Вильсон в этом случае был дружествен и раскован. Он говорил о предстоящей тяжелой работе и о надеждах, которые он возлагает на свой аппарат. Пусть каждый чувствует себя свободно и приходит к президенту в любое время, когда у него возникают сложности. Он извинился за то, что много!
261
говорил о себе. Его идеи, может быть, не столь уж хороши, но это лучшее, что он может себе представить.
Эксперты слушали своего вождя, затаив дыхание. В небольшой, обшитой деревом каюте посреди бурного океана их президент один за другим «разрывал» гордиевы узлы мировой политики. Вильсон «купил» интеллектуалов своего штаба тем, что предложил им являться со всеми конструктивными идеями непосредственно к нему. «Говорите мне: это правильно, и я буду сражаться за это». Вильсон сумел по меньшей мере заразить членов своей делегации верой в то, что они плывут, чтобы перевернуть прежний дипломатический порядок, чтобы установить свой, базирующийся на новых основаниях. Им предстояла жестокая дипломатическая битва, но и цель была огромна.
Вильсон хотел, чтобы американская сторона проявила высокую степень самостоятельности. Он очень не хотел, чтобы США «оперлись о руку» одного из опытных вождей империалистического мира, — скажем, Британии. Вильсон стремился к тому, чтобы в максимальной степени сохранить свободу рук. Эксперты получили наказ не ориентироваться на ту или иную державу (или группировку), а провести американский дипломатический корабль собственным независимым курсом. Эксперты услышали от Вильсона немало уничтожающих оценок в адрес европейской дипломатии. Президент прямо заявил своим подчиненным, что народы Европы были преданы своими правителями, что эти правители неадекватно выражают волю своих народов, что эти правители «слишком много знают, чтобы увидеть, какова же погода». Если позволить европейским вождям захватить главенство на конференции и провести ее по их правилам, то вскоре мир снова будет ввергнут в войну, на этот раз еще более суровую. Это будет настоящий глобальный катаклизм.
Союзники, говорил президент, явно стремятся провести конференцию втайне, келейным образом, пряча решающие переговоры и сделки от глаз и ушей прессы. Англичане и французы уже предложили американцам отказаться от огласки переговоров. Но Соединенные Штаты должны обыграть принцип свободы информации. Их задача — укрепить свое влияние не за счет союза с сильнейшими, а за счет умелого расчета, игры на взаимном противоборстве изготовившихся к схватке сил
Желанный мир будущего, указывал президент Вильсон, не должен походить на тот, который правил Европой между 1815-ми 1914 гг. Система Венского конгресса исключала господство принципов, она провозглашала господство баланса
262
сил. Это была евроцентристская система, не оставляющая возможностей для неевропейских держав. Следовало изменить организационные принципы и создать новый международный механизм. У Вильсона не было еще достаточно отчетливого представления о том, как будет работать этот механизм. Он полагал, что устойчивые процедуры будут выработаны конкретной практикой.
Его оптимизм в отношении места США, влияния США в создаваемом международном механизме основывался на ряде обстоятельств. Первое: США — экономический колосс мира, только они могут оказать экономическую помощь как побежденным, так и победителям. Второе: ненависть победителей — стран Антанты — к побежденным — центральным державам — была столь велика, что обе коалиции неизбежно будут искать помощи третьей силы — Соединенных Штатов. Малоизвестным фактом является то, что американская сторона желала участия в конференции немецких представителей. В ноябре 1918 г. полковник Хауз торжественно отвел пять мест на предстоящем конгрессе представителям Германии. Вашингтон ожидал согласия союзников, но напрасно. Париж и Лондон вовсе не хотели сидеть с немецкими представителями за одним столом переговоров. Третье: на карте Европы возникают новые государства — Польша, Чехословакия, Югославия, и все они ищут международной поддержки, это питает надежду на их
готовность «платить» за американскую помощь. Четвертое: у США уже есть значительная зона влияния в лице Латинской Америки, и это позволяет США полагаться на относительно твердый тыл. Пятое: революция в России ожесточила классовую борьбу во всех европейских странах. Сколь ни эгоистичным является любой охранитель Британской империи или сторонник реванша во Франции, он чувствует уплывающую из-под ног социальную почву. А главный стабильный резерв западного мира — США, и это обстоятельство президент Вильсон призывал использовать в полной мере.
Экспертам следовало подумать над структурой Лиги Наций. Во главе мировой организации будет стоять центральный орган, небольшой по составу, представляющий лишь наиболее крупные страны. Нужно, чтобы критические вопросы войны и мира обсуждались и решались прежде всего в нем. Именно этот орган будет иметь право решений по главным международным вопросам, осуждать любую посягающую на сушествующий порядок страну, прерывать торговые и прочие виды ее связей со всем внешним миром.
Второстепенные вопросы будут решаться в ходе работы конференции — собрания всех членов Лиги — тогда, когда
263
найдут свое решение критически значимые вопросы. Такие вопросы, как спор о германских колониях, можно было бы решить путем передачи их в компетенцию Лиги Наций или передачи под опеку одному из ведущих членов Лиги.
Главный пассажир «Вашингтона» запомнился капитану добрым расположением духа. Вильсон присоединялся к хору моряков, певших военные песни, и готов был пожать руку кочегару. Он прогуливался с супругой на верхней палубе, а иногда в одиночестве вглядывался в океан.
«Джордж Вашингтон» пересекал океан. Своему секретарю еще в Нью-Йорке Вильсон сказал: это путешествие будет «либо величайшим триумфом, либо величайшей трагедией в истории». Как видим, самоуничижением президент не страдал. И еще: «Я верю, что никакая группа людей не сможет сокрушить это великое мировое предприятие». Президенту нужна была сейчас эта вера, помимо прочего, и как средство от суеверий: «Джордж Вашингтон» прибыл во французский Брест в пятницу, 13 декабря.

ПАНОРАМА

В эти дни и недели солдаты покидали свои окопы. Россия не вернула себе исконные земли. На Украине, в Белоруссии и Прибалтике — немцы, в Средней Азии — панисламизм, на Кавказе и в Закавказье Закавказская федерация, на Дону — казаки. Единственная магистраль на Восток, к Тихому океану, захвачена белочехами. В Мурманске, Архангельске и Владивостоке высаживаются интервенты. Красная армия только формируется, внутренние экономические связи разорваны. Да и есть ли Россия на карте? Если прочитать записи Хауза, Ллойд Джорджа, Клемансо или Исии, то фактор России окажется низведенным к лету 1918 г. едва ли не до нуля.
Но через полгода русская революция становится все большим фактором мировой политики. Теперь уже все меньше людей говорит о «нулевом» значении восстающей на обломках Российской империи Республики Советов. Более того, «красная идеология», идеи социальной революции проникают в Германию, Венгрию, на Балканы. Если летом Вильсон Думал о дележе русского наследства, то теперь он размышляет о русском вызове. Лишь Декрет Ленина о мире имел силу, сопоставимую с «14 пунктами». И потому-то, рассуждая наедине с собой, Вильсон и так и сяк оценивал новый русский фактор. Можно ли противопоставить Россию победителям на Западе? Каким будет эффект американской миссии в Европе?
Клемансо был обеспокоен высказываниями Вильсона, он
264
обратился к полковнику Хаузу за разъяснениями: «Правда ли, что президент прибывает в Париж во враждебном состоянии духа?» Полковнику пришлось успокаивать премьера. «Вильсон — самый очаровательный и легкий человек изо всех, с кем мне приходилось иметь дело»1. Обеспокоенный Хауз послал шифрованную каблограмму: в первой же речи на французской земле следует сказать о том, что «Соединенные Штаты выражают сочувствие и понимание тяжелых потерь последних четырех лет»2.
Могущество Америки было ощутимо в Париже еще до прибытия президента. Отель «Крийон» ангажировал ресторан «Максим». Генерал Першинг и британский посол Дерби представляли Герберта Гувера (главу американской продовольственной администрации и будущего президента США) как «продовольственного диктатора мира»3. Он занял под свою организацию целый квартал на авеню Монтень. Конкурент Гувера, глава американского совета по мореплаванию Эдвард Херли, понимал тревогу Европы так (в письме Вильсону): «Они боятся не Лиги Наций, не Международного суда, не свободы морей, а нашей морской мощи, нашей торговой и финансовой мощи»4.
Руины Европы были огромны и особенно впечатляющи на фоне американского процветания. Пшеницы Европа производила лишь 60% от среднего довоенного урожая, осталась лишь пятая часть рогатого скота и свиней. Голод охватил миллионы людей5. Продовольственные же запасы Соединенных Штатов втрое превышали средний уровень сельскохозяйственного экспорта довоенного времени. Как глубоко религиозный человек, Гувер был известен как последователь библейских учений. К четырем всадникам Апокалипсиса — Войне, Чуме, Голоду и Смерти он неизменно стал добавлять пятого — красного всадника Резолюции. Он и дальше развивал эту теорию. «Если бы пророк жил еще две тысячи лет, он бы добавил еще семерых всадников — Империализм, Милитаризм, Тоталитаризм, Инфляцию, Атеизм, Страх и Ненависть»6., Гувер считал, что между старым и новым миром дистанция больше, чем океан и триста лет отдельного развития.
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 200.
2 Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). Vol. LIII. Prinston:Prinston University Press, p. 372.
3 Hoover H. The Memoirs of Herbert Hoover. V. I. N.Y., 1951, p. 294.
4 Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e,a. eds). V. LIII. Prinston: Prinston University Press, p. 372—375.
5 Ibid., p. 300-327.
6 Ibid., p. 324-325.
265
Никто не видел Гувера в театре. Редчайшим случаем было Принятие приглашения на ужин. Он всего лишь дважды выехал на автомобиле за стены Парижа. Ему было сорок пять лет, в лице у него всегда была решимость. Он много читал. Он стал сиротой в десять лет и воспитывался квакерами. Он заработал большое состояние. Он презирал все европейское. Гувер в мемуарах говорит о перемирии как о времени, когда «ярко горел идеализм», когда хотелось верить, что завершатся «массовые убийства» и придут дни «человеческой свободы, независимости и безопасности наций». Но тут же он отмечает «самые неприятные сюрпризы, которые он встретил в послевоенной Европе, — «национальные интриги отовсюду» посреди «величайшего после тридцатилетней войны голода»1. Накормить двадцать восемь наций Европы, 400 млн. человек — такой он видел свою миссию. Тринадцать нейтральных стран нажились на войне. А тринадцать освобожденных стран были в наихудшем положении. У стран-противников — Германии, Австрии, Венгрии, Болгарии и Турции — был некий золотой запас, но их корабли были реквизированы. Полностью пораженной хаосом страной была Россия. Ко времени перемирия продолжалась блокада двадцати трех вражеских, нейтральных, освобожденных стран и России.
10 декабря Гувер открыл офис своей огромной организации в Париже.
Армии западных союзников продолжали свой марш на Восток. Немцы прославляли свою «непобедимую армию». Англичане перешли бельгийско-германскую границу у Мааса; американцы вошли в Люксембург и двигались к Кобленцу. Справа от них двигались французы. Из Саара они шли по Палатинату к плацдарму на правом берегу Рейна у Майнца. Англичане вошли в Кельн. Ко времени прибытия президента Вильсона войска союзников вышли на линию перемирия.
Маршал Фош еще раз встретился с Эрцбергером в железнодорожном вагоне — на этот раз близ Трира. Эрцбергер доложил о выполнении оговоренных условий. Фош выдвинул некоторые новые корректирующие условия, выработанные на лондонской встрече премьер-министров: «Союзники потребовали права оккупации (в случае необходимости) десятикилометровой полосы по правому берегу Рейна между границей Германии с Голландией и Кельном. Эрцбергер подчинился, и окончательное соглашение было подписано 13 декабря. Срок перемирия был продлен до 5 часов утра 17 января 1919 г. Эрц-
1 Ibid., p. 329-330.
266
бергер указал на невыполнение союзниками обещания поставок продовольствия.
Пуанкаре и Клемансо возвратились в Париж после посещения Эльзаса и Лотарингии. В Меце генерал Петэн получил маршальский жезл. Толпы народа вышли навстречу главе государства и правительства. «Вот это и есть плебисцит», — сказал президент Пуанкаре в Страсбурге. Американский посол Шарп увидел, как он сказал, «сцену воссоединения семьи».
Франция, при всей эйфории победителей, не имела иммунитета в отношении обострившихся социальных проблем. Французская социалистическая партия и Всеобщая федерация труда ощущали спад в общественном интересе к социальным проблемам. После страстных боев 1917 г. наступила апатия и вялость. Активисты социальных битв с огромным интересом наблюдали за социальным подъемом в Германии и России. Группа левых социалистов — Марсель Кашен, Альбер Тома — работала над стратегией французского рабочего класса.

В ЕВРОПЕ

13 декабря 1918 г. Франция встретила президента густым туманом. Вильсон стоял на капитанском мостике, приветствуя предполагаемые толпы встречающих. Все — и на берегу, и в дипломатии — было в тумане. Наконец лоцманы овладели рулем, и по причальному мостику на корабль к главнокомандующему взошел глава американского экспедиционного корпуса генерал Першинг. Но солнце все же взошло после многих недель зимнего мрака. «Джордж Вашингтон» медленно пробирался сквозь строй британских и французских кораблей.
Мэр Бреста, первый встреченный Вильсоном в Европе социалист, приветствовал президента. Этот социалист говорил приятные вещи: президент прибыл освободить Европу от ее мук как апостол свободы. Вильсон не удержался и рассмеялся, когда увидел знамя, на котором было написано, что он основатель Лиги Наций. «Несколько поспешно», — заметил президент. Улицы Бреста были обильно украшены венками и флагами. Плакаты со стен благодарили Вильсона за спасение от германской неволи и за обещание обезопасить мир в будущем. Люди в традиционных бретонских одеждах вышли на набережную. «Да здравствует Америка, да здравствует Вильсон!» — витало в воздухе. А к президенту уже спешил французский министр иностранных дел Стефан Пишон. «Мы благодарны вам за приезд с целью дать нам верный вариант мира».
267
Поздним вечером американская делегация села в поезд, идущий в Париж.
Тем временем обескровленным войной трудящимся массам Англии, Франции и других союзных стран Дэвид Ллойд Джордж, ни секунды не задумываясь, бросил лозунг: «Немцы за все заплатят!» Это был весьма умелый прием перевести ненависть к войне и эксплуатации в русло межнационального спора. Голодные и холодные миллионы людей в Англии и на континенте ждали немецкого угля и картофеля, ведь они победили и имели право на соответствующее возмещение своих потерь.
Ничто не волновало президента Вильсона меньше, чем лишняя тонна силезского угля и померанского картофеля. Сытая Америка едва ли не удвоила свои богатства за годы войны и интересовалась вовсе не тем. В прошлом провинциальные янки снимали шляпу перед Вестминстером и Пале-Бурбоном, теперь же они хотели сдвига в мировых реалиях. У Вильсона и его наиболее умудренных советников не было конкретного плана, как вовлечь в сеть своего влияния мировые метрополии. Но у них была общая идея, общая схема, общий замысел — создать подвижное равновесие победителей и побежденных в новой мировой организации, в этом мировом парламенте, сделать американскую партию самой мощной и влиятельной. Дальнейшее последует автоматически. Самая влиятельная сила Лиги Наций поддержит немцев против англичан и французов, поддержит малые страны Европы против крупных, отдельные части бывшей Российской империи — против ее центра и на основе равновесия возглавит послевоенный мир. В руках американцев будет в качестве орудия их способность оказать экономическую помощь разоренным странам Европы.
Еще не сели за стол переговоров, а мышление Вильсона борется со всеми контраргументами. Скептики говорили, что на долю США пришлось лишь 2% военных усилий союзников, поэтому, мол, американцы не имеют ни морального, ни какого-либо иного права диктовать свою волю. Этот вопрос находился в центре внимания пересекающего океан президента. «Я не уверен, — утверждал Вильсон, — что наши солдаты склонны думать именно таким образом. Вопрос о том, кто выиграл войну, относителен, но если кто-либо желает уточнить ответ на него, то у нас претензии не менее обоснованные, чем у кого бы то ни было».
Еще не пришла пора выкладывать последние аргументы, но Вильсон спешит, он хочет меньше сантиментов и больше дел. Поэтому, с его точки зрения, невредно сразу дать понять
268
союзникам, что относительно решимости американцев они могут не сомневаться. «Англия, согласившись с четырнадцатью принципами, вписанными в условия перемирия, находится в парадоксальной позиции, когда она, с одной стороны, согласилась с принципами разоружения и, с другой стороны, одновременно объявила, что намерена сохранить военно-морское превосходство. Я однажды сказал шутя, но имея в виду, что в каждой шутке есть доля правды, господину Тардье (представителю Франции в США. — А. У.), что, если Англия будет настаивать на сохранении военно-морского доминирования после войны, Соединенные Штаты смогут показать ей, как превзойти ее военно-морской флот. Если Англия будет придерживаться этого курса на конференции, то это будет означать, что она не желает постоянного мира, и я именно так и скажу Ллойд Джорджу. Я скажу это с улыбкой, но здесь не будет места двусмысленности». Сразу же отвергал Вильсон и возможное предложение англичан «совместно» осуществлять контроль над морями.
Он отметал и возможность согласия США на подачки, которые союзники могли бы кинуть американцам где-нибудь в Африке. Речь шла о мировой гегемонии, о «веке Америки», и разменивать эти глобальные надежды на сомнительные приобретения в виде нескольких миллионов бушменов Вильсон не желал, о чем и говорил демонстративно.

ПАРИЖ

На следующий день в десять утра поезд с американской делегацией прибыл в Париж, на вокзал Люксембург, украшенный фестонами и флагами, и «таким энтузиазмом парижан, — пишет американец, долго живший во Франции, — о котором я никогда не слышал, не говоря уже о том, чтобы видеть самому». На платформе стояли те, с кем предстояла борьба интеллектов. В классическом костюме дипломата — президент Пуанкаре, а в нескольких шагах от него в измятом костюме, со скрещенными на груди длинными руками стоял главный французский оппонент — Тигр Ж. Клемансо. Вильсон — в черном пальто и высокой шляпе — возвышался над бородатым Пуанкаре, когда сидел рядом с ним в карете, проследовавшей через весь Париж и выехавшей на пляс де ла Конкорд. Солдаты стояли почетной шеренгой, артиллерия наладила салют.
Последовало первое испытание лестью. Весь Париж вышел на улицы, море цветов, флагов и приветствий буквально поглотило президента. Реяли военные флаги, а в воздухе затмевала солнце французская авиация. Президент Вильсон и
269
его супруга пробирались через море парижан. Кавалькада двигалась от Пляс де ла Конкорд по Елисейским полям, по мосту Александра Третьего пересекли Сену, миновали здание парламента. На одном из зданий аршинными буквами было написано: «Слава Вильсону Справедливому». Повсюду реяли вместе американские и французские флаги, единые по колористике. Вильсон сам стал частью театральной декорации. Без шляпы, с распростертыми руками, он действительно играл роль Колумба Нового Света. Таким увидел Вильсона английский дипломат Г. Николсон: моложе, чем на фотографиях, гладкое лицо, улыбка безобразна, широк в плечах и тонок в талии, плечи непропорциональны росту, одет с иголочки, в черном, очень аккуратно; полосатые брюки, стоячий воротник, булавка с розовым бриллиантом.
С переполненных толпами бульваров карета четы Вильсонов въехала во внутренний двор дворца Мюрата, построенного у Булонского леса для наполеоновского маршала. Здесь президенту предстояло два месяца обдумывать возможности дипломатической трансформации мира. Официальной резиденцией делегации США стал, как уже говорилось, отель «Крийон». (Франция напряглась — свежий хлеб, масло и сахар к завтраку здесь подавали в неограниченном количестве.) Рядом, на Пляс де ла Конкорд, в огромных флагштоках развевались флаги всех участников предстоящих переговоров, «Я никогда не видел эту площадь более прекрасной», — вспоминает американский историк Чарльз Сеймур.
Этикет не терпел пауз, и через несколько минут одетый во фрак Вильсон уже направлялся в Люксембургский дворец президента Франции. Хозяин дворца, президент Пуанкаре, более не терял времени даром, ведь решались судьбы Франции и Европы. В своем тосте он обещал Вильсону вручить документы, в которых «вы сами увидите, как германское командование с поразительным цинизмом разработало свою программу грабежа и разрушений. Какие бы предупредительные меры мы ни приняли, никто, увы, не сможет утверждать, что мы спасаем человечество навечно от будущих войн!». Это было далеко от наивной веры, что патронаж Америки окажется гарантией европейского мира, что созданная ею Лига Наций обезопасит от войн, что Вильсон — апостол мира.
Вильсон по своей природе не был склонен откладывать ответ «на потом». Он сразу же бросился в схватку. В ответной речи президента прозвучали совсем другие ноты. «С самого начала мысли народа Соединенных Штатов были обращены на нечто большее, чем просто победа в этой войне. Война должна была быть выиграна так, чтобы обеспечить будущий мир в
270
мире». Вильсон видел в предстоящей конференции не сцену реванша Франции, не очередной пересмотр европейского баланса, а качественно новую страницу европейской истории. На том и стоял.
Вильсон отказался осмотреть руины на северо-востоке Франции. «Я знаю, что созерцание руин, оставленных армиями центральных держав, наполнит мое сердце таким же негодованием, какое ощущают народы Франции и Бельгии»1. Идея трехдневного «похода» в освобожденную зону была отставлена.
Во второй половине дня Вильсон встретился со своим самым доверенным советником. Полковник Хауз вовсе не смотрелся богатым техасцем. Он был бледен, худощав, сознательно уходил в тень, с охотой набрасывал одеяла на колени — он просто не выносил холода. Его мягкий тихий голос, миниатюрные руки, деликатные манеры вовсе не были направлены на внешний эффект. У него был свой стиль общения с президентом — он всегда звучал спокойно, основательно, разумно, с неизбежным набором самых убедительных аргументов — и всегда звучал бодро. (Французам неизбежно приходила в голову аналогия с кардиналом Мазарини.)
Главной нотой беседы Вильсона с Хаузом во второй половине дня 14 декабря 1918 г. было зарождающееся недоверие к союзникам. До официального открытия конференции оставалось еще несколько недель, а подковерная борьба и интриги уже начались. Французы выработали свое понимание основ будущей мирной конференции, и при этом Клемансо предложил англичанам выступить на конференции с единых позиций. Европейские делегации уже тайно встречались между собой. Их программа была вручена президенту Вильсону еще 29 ноября 1918 г. послом Жюссераном. «Принципы президента Вильсона, — говорилось в этом документе, — являются недостаточно определенными по своему характеру, чтобы быть принятыми за основу конкретного соглашения... Четырнадцать предложений, являющиеся принципами международного права, не могут составить конкретной основы для работы конференции». Во французской программе говорилось о «федерализации» (т. е. расчленении) Германии. Великим державам предлагалось решить судьбы Оттоманской империи. Да, у американцев в Европе 1 млн. солдат. Но здесь же 2 млн. английских и еще больше французских солдат. В распоряжении пяти великих держав, составлявших основу Совета десяти, имелись 12 млн. солдат. В масштабах всей мировой схват-
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico. 2000, p. 212.
271
ки не США пожертвовали, как, скажем, Франция, цветом нации. Так менялся психологический климат, и становилось ясным, что у США нет гарантированных рычагов воздействия на европейскую ситуацию. Удача американцев заключалась в том, что англичане и французы не смогли еще договориться по поводу раздела Оттоманской империи.
Вечером, ужиная в узком семейном кругу, Вильсон выразил явное удовлетворение прошедшим днем. Сидящим за столом он сказал, что внимательно следил за парижской толпой и остался удовлетворенным — она была предельно дружественной.
Будущий историограф конференции — и Вудро Вильсона — Чарльз Сеймур расположился над рестораном «Максим». Он прогуливался по Парижу. Повсюду очереди. Он пишет родителям, что взаимоотношения между американскими и французскими солдатами не очень хороши. Американцы не любят грязь и возмущаются, когда их обсчитывают при покупках. Французские солдаты жуют хлеб даже во время воскресной мессы. Французы недовольны тем, что богатые американцы на все подняли цену. «Я думаю, чем скорее американцы возвратятся домой, тем лучше будет для двусторонних отношений»1.
Сеймур посетил Национальное собрание Франции и был удивлен небольшими размерами зала заседаний. «Были хорошо видны все лица». Социалисты обвиняли правительство в сокрытии общих потерь Франции в войне. Заместитель военного министра Абрами вышел на трибуну и назвал цифры. 1171 тыс. убитых; 314 тыс. пропавших без вести; 445 тыс. вернувшихся из плена2. Подразумевалось, что пропавшие без вести скорее всего погибли. В зале воцарилось молчание.
Запомнилось выступление социалиста Марселя Кашена, который несколько часов подряд говорил о большевистском правительстве в России, отражающем волю народа, — аристократия изгнана, нет пытающейся заменить ее буржуазии, власть в руках политиков «социалистических убеждений». «Советское правительство продемонстрировало способность заручаться поддержкой русского народа»3.
Клемансо молчал, и некоторые думали, что он просто спит. Но правительственную стратегию обрисовал министр иностранных дел Стефан Пишон. Правительство не будет впадать в детали — иначе нарушена будет тайна переговорного
1 Seymour Ch. Letters from the Paris Peace Conference. New Haven: Yale University Press, 1965, p. 89.
2 Journal officiel. Chambres des deputes. Debats 26—29 decembre 1918.
3 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 214.
272
процесса. Центральным вопросом для Франции является будущее Германии. «Германия потерпела поражение, но она не рухнула. В наступившем хаосе она постарается сохранить все возможные элементы могущества. Ее прежняя военная олигархия, это проклятье Европы, стремится замаскировать значительную часть своей мощи». Франция обязана следить прежде всего за этим. Союзные войска вступили в Россию потому, что в марте 1918 г. большевистское правительство подписало «позорный договор» с Германией и Австро-Венгрией. «Могли ли мы и наши союзники оставаться пассивными ввиду этого акта?» Союзники остаются на российской территории для того, чтобы защитить потенциальных партнеров Франции. Пишон дал понять, что Париж приложит все силы, чтобы создать из этих новых стран противовес Германии. «Мы просто защищаем себя».
Поднявшийся Клемансо подчеркнул важность момента, критическую важность германского вопроса. «Вопрос о мире — ужасный вопрос, это один из самых сложных вопросов... Франция — ближайшая к Германии страна. Америка слишком далеко». Все говорят, что подобная война не должна повториться. Но как это сделать? «Существует старая система, которую сегодня осуждают, но сторонником которой я являюсь: страны организуют систему своей безопасности. Это очень прозаично. Они пытаются достичь хороших границ; они вооружаются». В зале крикнули: «Но эта система обанкротилась! Это отвратительно». — «Это я отвратителен? Пусть палата и страна судят об этом сами». Из зала: «Все это стыдно слушать». Но Клемансо неустрашимо продолжал: если Британия, Соединенные Штаты, Франция и Италия объявят, что нападение на одну из них означает нападение на всех, тогда война никогда не начнется. Некоторые говорят, что это и есть принцип Лиги Наций. Это не так. Лига Наций включает в себя все государства. «Но решают вопросы лишь четыре из них. За союз четырех я пожертвую всем... Если мы не добьемся согласия по этому вопросу, то наша победа была напрасной».
Президент Вильсон, объяснял Клемансо, прибыл из далекой страны, которая не ощущает германской опасности. Да, у президента Вильсона «широкое видение мира, открытое и возвышенное. Этот человек вызывает уважение простотой своих слов и благородной открытостью (noble candeur) своего духа»1. Слово candeur имело два смысла. Второе его значение — наивность.
1 Miquel P. La Paix de Versailles et 1'opinion publique francaise. Paris, 1972 p. 60—62.
273
Клемансо потребовал вотума доверия и не ошибся. Его поддержали 398 депутатов против 83 — величайшее парламентское большинство, которое когда-либо имел Жорж Клемансо в своей долгой политической карьере. Но для людей, подобных Сеймуру и Гуверу, сказанное было попыткой использовать Америку в своих целях. Хауз был согласен: «Стратегически ситуация не может быть хуже». Следовало привязать французов к «14 пунктам»1.

БРИТАНИЯ

С одной стороны, Лондон был богатейшим городом в мире. С другой, как отметил Ллойд Джордж в ноябре 1918 г., «в Британии гораздо больший процент неготовых к военной службе, чем во Франции, Германии или любой другой великой стране». Социальная проблема назрела в величайшей метрополии мира. В порту нищие были готовы на любую работу, а на Пиккадилли царил регтайм, цвело богатство. Социальная структура Британии менялась поразительно медленно. Это и обеспечило невиданный политический рост лейборизма. «Солдаты плыли через Ла-Манш такими наивными, а возвращались такими озлобленными»2. Далее мир не мог оставаться стабильным, как прежде, с кастовым делением страны, со страждущими на фронтах и безразличными дома.
Весть об отречении кайзера пришла в Лондон в пять часов вечера очень солнечного дня. Реакция англичан изумила бывшего американского министра юстиции Джеймса Блека: «Самый могучий враг Британии лежит у ее ног, но ни звука не слышно из ее уст. Для иностранца видеть это просто поразительно»3. В столовых, ресторанах и барах довольно оживленно говорили о судьбе кайзера Вильгельма Второго, но того, что называется ликованием, не было. Премьер-министр только что возвратился из Парижа, где обсуждались условия вероятного перемирия. Ллойд Джордж появился вечером на банкете у лорда-мэра Лондона. За последний год он полностью поседел, но все отмечали блики в его живых глазах. Он шутил о сложностях для немцев собрать делегацию и пересечь линию фронта.
Интерес вызвали сообщения о революции в Германии, но фондовая биржа вяло встретила 11 ноября. Доходы приноси-
1 Walworth A. America's Moment. New York, 1977, p. 155.
2 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 229.
3 Ibid., p. 229.
274
ли только латиноамериканские дороги и мексиканские нефтяные месторождения. Но сообщение о подписании перемирия, пришедшее утром этого пасмурного дня, остановило торги. Все встали с пением «Боже, храни короля». У Даунинг-стрит, 10, собралась толпа и появился Ллойд Джордж, седые волосы на ветру. Он сказал собравшимся: «В одиннадцать часов сегодняшнего утра война завершилась. Мы добились великой победы и имеем право немного пошуметь». С этими словами он скрылся за дверью. Позже премьер зачитал условия перемирия палате общин и завершил свою речь, явственно волнуясь, следующими словами: «Не время для слов. Наши сердца переполнены благодарности, которую не может выразить должным образом ни один язык». Он предложил присутствующим проследовать в церковь и «выразить благодарность за спасение мира от великой опасности».
В полдень впервые за четыре года ударили часы Биг-Бена. Все это было очень неожиданно. Члены палаты общин и лорды стояли в церкви Святой Маргариты, исполняя церковный гимн «Ты наша надежда на будущее». Нонконформист Ллойд Джордж пел, как преданный англиканин. А во внешнем мире начался дождь, срывающий последние осенние листья; но все равно респектабельная «Таймс» написала, что это был «беспримерный в памяти людей день». От собора Святого Павла до Трафальгар-сквера стояла в основном довольно молчаливая толпа. Неожиданным был поток электрического света, от него отвыкли. Солдат носили на руках.
Но в ближайшие же дни наступили политические будни. Последние национальные выборы имели место в 1910 г.; война сорвала кампанию 1915 г. Согласно новому закону выборы должны были теперь проходить через каждые пять, а не семь лет. И только в июне 1917 г. британский парламент дал право голоса всем гражданам страны обоих полов старше двадцати одного года. Теперь многие думали о необходимости позабыть об экстренности военных лет и возвратиться к традиционной партийной политике. Кто правил политический бал? Речь шла не о 80 депутатах-ирландцах. На родине Шин Фейн уже строили республиканские планы. Не 40 депутатов-лейбористов, которые еще не осмеливались посягать на национальную власть (их время придет через шесть лет). 270 депутатов-либералов были безнадежно расколоты на сторонников Дэвида Ллойд Джорджа и сторонников Герберта Асквита. Часть либералов сидела на правительственной стороне палаты общин, часть — на скамьях оппозиции. Консерваторы же были расколоты по вопросу о политическом будущем Ирландии.
275
В результате ситуация не напоминала прежнюю партийную систему.
Назревало и восстание доминионов — австралийский премьер жаловался аудитории в Лондоне — с ним не советовались по поводу условий перемирия. Империя была весьма пестрым образованием: самоуправляемые доминионы, протектораты, колонии короны, зависимые королевства. Географическое единство слабело вместе с политическим. И впереди виделась не консолидация, а некая форма дисперсии.
При всем том, нет сомнения, что сама Британия внесла основной — среди имперских сил — вклад в победу. К ноябрю 1918 г. Британия мобилизовала на всех фронтах 101 дивизию. 30 дивизий дали доминионы и Индия, что существенно; но основная масса все-таки представляла метрополию. Во Франции сражались 64 британские дивизии. Это означало, что Лондон плотно привязал себя к обороне Западной Европы, а именно, обороне французских границ. И трудно было оспорить то положение, что и в мирное время Британия не могла легко отставить эту стратегическую линию. Война в Европе была выиграна с решающим участием британской армии. Франция была стратегически важна для Британии. В этом плане сторонники переноса центра тяжести с периферии на решающий участок были правы. Поэтому британское руководство с таким пониманием и вниманием восприняло предложения французов от 15 ноября 1918 г. — о подписании договора, привязывающего Альбион к французской границе.

ВЫБОРЫ

Столь прямое выражение национальной стратегии имело препятствием внутрибританские противоречия. Ллойд Джордж строил планы на основе союза с консерваторами, заключенного в мае 1917 г. И когда встал вопрос о национальных выборах, Ллойд Джордж послал лидеру консерваторов Бонару Лоу письмо с предложением: «Если состоятся выборы, то пусть они будут проведены на основе коалиции». Эта коалиция нужна, чтобы завершить войну, подписать мир и приступить к национальной реконструкции. Предлагалась пятилетняя программа. «Императивной является необходимость улучшить физические показатели граждан страны посредством улучшения жилищных условий, повышения заработной платы и улучшения условий производства». Ллойд Джордж считал необходимым принятие политики «тарифных преференций». Ключевые отрасли промышленности должны быть защищены, на пути демпинга должен быть поставлен барьер.
276
Сразу же после перемирия состоялись партийные заседания и съезды. Бонар Лоу призвал — ради защиты империи — присоединиться к либералам Ллойд Джорджа. Консерваторы поддержали идею Лиги Наций, «без которой не осуществится сокращения вооружений и не будет гарантии отхода от всеобщего воинского набора». Решено было, что выборы будут иметь коалиционную основу.
14 ноября Бонар Лоу объявил о роспуске парламента и о национальных выборах. Ллойд Джордж сказал, что «это будут самые важные выборы в истории страны... От них будет зависеть судьба нашей страны и империи, а посредством империи и всего мира»1.
Между тем эпидемия гриппа «испанка» достигла пика. За неделю, предшествующую заключению перемирия, заболело 2458 человек в одном только Лондоне. Все это создавало воистину «нездоровый» фон политической борьбе. Отмечено было необычное число претендентов на места в палате общин. Необычным был выбор электората — между пацифистами Рамсея Макдональда (лейбористы); либералами XIX в. во главе с Гербертом Асквитом и правительством коалиции либералов и консерваторов Дэвида Ллойд Джорджа. Премьер и лидер консерваторов Бонар Лоу разослали по стране список лиц, которых они поддерживают. Асквит сразу же назвал их продовольственными «купонами», поэтому впоследствии данные выборы получили название «купонных».
Но другое название, другой лозунг запечатлелся в памяти большинства. Это был лозунг «Немцы должны заплатить!», который поддержал Ллойд Джордж. Премьер знал, что внешние проблемы не решают дела, население жаждало внутренних улучшений. Ллойд Джордж в первой же предвыборной речи отметил этот факт. «Что касается мира, то я не могу сказать ничего особенного, есть так много проблем не меньшей важности». Он видел, как набирают силу лейбористы. На митинге в Альберт-холле лейбористы приняли резолюцию, призывающую к «отмене системы военной повинности, полное разоружение, открытые договоры, самоопределение народов, включая Ирландию и другие народы Британской империи». Лейбористы также требовали «вывода всех союзных войск из России». Они протестовали против «капиталистического вмешательства в дела всех иностранных государств», призывали к «немедленному восстановлению рабочего Интернационала». Лидер лейбористов Рамсей Макдональд сказал под апло-
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 237—238.
277
дисменты: «Оставьте дело мира капиталистам, и у вас никогда не будет мира!» Внешнеполитические призывы лейбористов практически сливались с требованиями французских социалистов.
На второй неделе предвыборной агитации домой начали возвращаться британские военнопленные. Их рассказы о немецких жестокостях воспламенили многих, и популярным стал клич «Повесить кайзера!». Помимо горьких воспоминаний они несли с собой яркие впечатления о революции в Германии. Они видели, как убивают немецких офицеров.
Писавший десятью годами позднее Уинстон Черчилль заметил, что выборы 1918 г. «примитивизировали политическую жизнь Британии»1. Но сам Черчилль был в 1918 г. непреклонен: «Справедливость должна быть суровой. Не в интересах мира будущего было бы сделать так, что виновные нации, начавшие преступные действия, избежали бы безнаказанно последствий своих преступлений». Премьер Ллойд Джордж: «Это должен быть справедливый мир, сурово справедливый мир, бесконечно сурово справедливый мир. Недостаточно только восстановить справедливость, победа не являет собой простой эквивалент справедливости». Когда Клемансо 2 декабря 1918 г. прибыл в Лондон, то обсуждалась возможность суда над кайзером. Ллойд Джордж: «Человек, ответственный за такое оскорбление человеческой расы, не может быть прощен только потому, что был коронован» (опубликовано 5 декабря 1918 г.).
Премьер пообещал, что воинская повинность будет отменена. «Огромные военные машины виновны в агонии мира, и было бы поражением мирной конференции позволить им существовать далее». Но тут же добавил: «Мы должны иметь наш военно-морской флот».
В ходе выборов встал вопрос, кто будет платить за ужасы прошедшей войны. Первый лорд адмиралтейства сэр Эрик Геддес заявил, что «нужно ободрать Германию так, как она поступила с Бельгией»2. (Но он оговорился, что чрезмерность в этом вопросе может ударить по британским же интересам.) Ллойд Джордж сказал избирателям, что немцы «должны оплатить стоимость войны». В одном из выступлений он добавил: «До последнего пенни».
1 Churchill W. The Aftermath. N.Y., 1929, p. 29.
2 «The Times». December 10, 1918.
278
ФИНАНСЫ

Британии дорого обошлась эта война. И все же колоссальное финансовое могущество, созданное за последние два века, сумело удержать государство на финансовом плаву. Строго говоря, две державы — Америка и Британия — являлись кредиторами антигерманской коалиции. Но новая мощь Соединенных Штатов ощущалась уже и в Сити. Даже под жерлами пушек наступающего Людендорфа американцы требовали от Лондона ограничить текущие расходы — они боялись погубить курицу, несущую новому экономическому гегемону золотые яйца. Экономический гуру нового времени Джон Мейнард Кейнс писал весной 1918 г. министру финансов Бонару Лоу: «Американское министерство финансов смотрит с удовлетворением на то, что мы ослабеваем до положения полной финансовой беспомощности и зависимости»1. Уже в июле 1917 г. президент Вильсон (англоман) говорил с удовлетворением, что Англия «наконец-то в наших руках». А работающая под полковником Хаузом исследовательская группа «Инквайери» рекомендовала полностью задействовать американское «экономическое оружие»2.
Ведущий теоретик британского министерства финансов Джон Мейнард Кейнс разрабатывал планы экономического контрнаступления. Была выработана непростая схема: урожай 1918 г. обещает быть хорошим; Британия при помощи своего огромного флота снабдит себя американской пшеницей, расплачиваясь долларами; в то же время ее флот повезет из Аргентины и прочих далей пшеницу во Францию и Италию, требуя платы в фунтах стерлингов. Министр финансов Бонар Лоу с надеждой писал 25 марта 1918 г.: «Британское и американское министерства финансов могут работать вместе в бесконечно сложном и трудном деле совмещения ресурсов в мире, потемневшем от преследования собственных интересов»3.
Ответственный за эту проблему в американском правительстве Герберт Гувер встал на дыбы. Предложение «создать единый пул» он назвал попыткой европейцев сокрушить американский рынок и подорвать благополучие трудолюбивых американских фермеров посредством наводнения мира продуктами Южного полушария. Неомеркантилисты в Вашингтоне требовали: если уж вы берете займы у Америки, то по-
1 Skidelsky R. John Maynard Keynes. V. I, London: Penguin, 1994, p. 339-342.
2 Walworth A. America's Moment. New York, 1977, p. 6—7.
3 Keynes J. The Collected Writings of John Maynard Keynes. V. XVI, p. 272.
279
старайтесь и продукты на эти займы покупать у нее. И хотя дивизии Людендорфа рвались к Парижу, американское правительство хладнокровно осуществляло нажим на поиздержавшихся в войне европейцев во главе с англичанами. И правительство Вильсона вовсе не собиралось ослаблять ношу Британии, фактически финансирующей западную коалицию.
Только тогда вожди Британии (в определенном отчаянии) стали возлагать надежды на германские репарации, на то, что виноватая Германия компенсирует часть произведенных затрат. Ведь возложила же Германия тяжкое бремя на нищую Россию в Брест-Литовске? И продолжила этот экономический нажим на Россию в договорах, заключенных с Москвой в августе 1918 г. До сих пор Британия и Франция не нажимали на необходимость взыскания с рейха контрибуций, выплат и прочих мер экономического ослабления главной индустриальной силы Европы. До сих пор французы и их союзники требовали германских денег только на восстановление порушенной экономики оккупированных областей Франции и Бельгии. Британские умы исходили из того, что политика «доведи до обнищания поверженного» неумна. Поставленная перед задачей выплатить репарации, побежденная сторона нанесет вред экономике победителя: она будет меньше импортировать и, напротив, будет стараться увеличить свой экспорт. Англия не была оккупирована, она не нуждалась в восстановлении своей инфраструктуры и экономики. Не была затронута разрушениями и Британская империя.
Но вопрос о взыскании контрибуции с немцев поднимали сторонники Джозефа Чемберлена, сторонники заградительных тарифов — как в самой Англии, так и в таких доминионах, как Австралия и Канада. Австралийский премьер Уильям Хьюз жаловался 7 ноября 1918 г. в Лондоне на «четырнадцать пунктов» Вильсона, особенно на пункт третий — о «свободе торговли». Хьюз требовал «отрубить щупальца германскому торговому осьминогу». Он громогласно декларировал «право каждой нации прикрываться таким тарифом, который она считает необходимым. И не собирается ли Германия избежать по меньшей мере части того бремени, которое она возложила на нас?»1 Под этим давлением Ллойд Джордж и Бонар Лоу включили в свою предвыборную программу «имперские преференции», «защиту ключевых отраслей национальной промышленности» и требование «взыскать с немцев». Это вынужден был сделать либерал и признанный сторонник свободной торговли, каковым являлся Ллойд Джордж всю свою полити-
1 Kent В. The Spoils of War. Oxford, 1989, p. 34-35.
280
ческую карьеру. Задачей правительства было найти решение имперских бюджетных проблем, а не исследовать способность немцев выплатить репарации.
Проблему платежеспособности немцев исследовали только такие одиночки, как Джон Мейнард Кейнс. Но и он считал, что взыскать примерно один миллиард фунтов стерлингов с Германии было бы честно. Это было значительно меньше испрашиваемых Хьюзом 24 млрд. фунтов и меньше даже реально истраченной Британией в войне суммы — 8,85 млрд. фунтов стерлингов1. Кейнс полагал, что правильным было бы взыскать с немцев максимум от 50 до 75% потерянного в войне.

ЭЛЕКТОРАЛЬНАЯ ПОБЕДА ЛЛОЙД ДЖОРДЖА

Клемансо всячески уговаривал Ллойд Джорджа посетить Париж, но тот отказался, сославшись на электоральные обстоятельства. Тогда Тигр приехал сам. Вместе с Фошем и итальянским премьером Орландо Клемансо прибыл во второй половине дня 1 декабря в Лондон. Полковника Хауза постарались не беспокоить, но он, к слову говоря, был болен. Американского посла в Лондоне не беспокоили по одной простой причине: Вильсон доверял только Хаузу.
Толпы лондонцев воздали должное Клемансо и Фошу, люди стояли от Чаринг-Кросса до Гайд-Парка. На улицах продавались портреты Фоша как «человека, который выиграл войну». Клемансо всегда считал англичан очень сдержанной нацией. Но здесь англичане буквально «изменили себе». Тигр долго махал шелковой шляпой ликующей толпе.
Конференция на Даунинг-стрит длилась два дня. Это была важная конференция — как ни преуменьшал ее значения Хауз в письмах президенту. Два вопроса обсуждались прежде всего и особенно: контрибуция с Германии и суд над кайзером. Клемансо, вообще говоря, ненавидел статистику, но считать взыскуемое ему понравилось. Он предложил, чтобы каждая страна выставила свой счет. С целью координации создавалась общая комиссия по репарациям. Клемансо выступал за суд над Вильгельмом. «Мы должны избрать семь-восемь человек для суда над ними — это означало бы огромный прогресс для всего человечества»2. Другие важные вопросы — представленность России, будущее Константинополя, Лига На-
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 253..
2 Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах, т. 1. М., 1958, с. 483-487.
281
ций — оставались открытыми. Ждали Вильсона. Конференция начнет свою работу, как только к ней будет готов американский президент.
14 декабря 1918 г. состоялись выборы. Рекорд по активности избирателей и избираемых. Впервые в истории голосовали женщины. Ирландцы проводили своих депутатов в Вестминстер в последний раз.
Что интересовало Британию более всего? Хранительница величайшего в мире флота была прежде всего заинтересована в ликвидации главной угрозы этому флоту — германских подводных лодок. Стоявший у восточного побережья Шотландии флот — 50 километров стали и орудий — воспринял известие о ликвидации германских подлодок с присущим британцам спокойствием и самоуважением. Но вечером выдержка британцев рухнула. Прожекторы осветили стальные громады, сигнальные сирены взорвали воздух. Звук был слышен в радиусе 160 километров. После часовой какофонии сирены разом замолкли в 9 часов вечера.
Четыреста лет сохраняла Британия свое непревзойденное морское могущество. Черчилль: «Британский флот в третий раз в истории сохранил свободу мира, восстав против военного тирана». Первый лорд адмиралтейства сэр Эрик Геддес: «Великие битвы на суше были бы невозможны, если бы союзники не имели за своей спиной всю мощь британского флота». Премьер Ллойд Джордж: «Мы должны сохранить свой морской флот. Он спасал нас на протяжении столетий, и мы совершим большую глупость, если сдадим его». Флот — это оборонительное оружие. «Вы не можете подвести флот к Берлину... немцы не могли вторгнуться в Бельгию при помощи своего флота»1.
Можно было совершенно определенно предсказать отношение британцев к требованию президента «обеспечить свободу морей». Невысказанная ярость встретила слова президента о том, что в случае строптивости англичан американцы «будут закладывать два киля на один британский». Такую прямую угрозу не озвучивал даже кайзер Вильгельм.
Американцы послали своих аналитиков прощупать мнение англичан в начале декабря 1918 г. Знаменитый военный корреспондент подполковник Чарльз Репингтон ответил на вопрос так: «У меня нет ни малейшего представления о том, что такое свобода морей, и я никогда не встречал никого, кто мог бы мне объяснить, что это такое». Большинство указыва-
1 Churchill W. The Aftermath. N.Y., 1929, p. 1; «The Times», December 12. 1918.
282
ло на то, что морская блокада помогла выиграть войну. Многие полагали, что свобода морей — это свобода, даваемая немцам топить все суда без разбора. Без британского флота весь мир подчинился бы германскому господству. Германская версия свободы морей равна германскому пониманию свободы завоевательных походов на суше. Сэр Фредерик Морис заявил, что ни одно британское правительство не согласится с принципом свободы морей, потому что подчинение такому абстрактному принципу «откроет дорогу неконтролируемым процессам, изменению военных методов вслед за механическими усовершенствованиями».
На протяжении столетий британский флот определял отношение Британии к Европе. Но морские битвы в свете полного преобладания Британии как бы «закончились» — со времен Трафальгара не было столь крупных морских сражений. И под руководством адмирала Фишера британский флот в начале XX в. в очередной раз готовился к Трафальгару, исходя из умения быстрой концентрации сил, маневренности и плотности огня. Фишер верил в решающее сражение, которое произойдет где-то в Северном море, ближе к северу Германии, чем к югу Франции. Но началась мировая война, а решающее сражение не наступало. Имитация Трафальгара имела место в мае 1916 г. на траверзе Ютланда. Два гигантских флота устремились навстречу друг другу. Британский флот потерял четырнадцать кораблей, германский одиннадцать; немцы вернулись в свои гавани.
Но блокада работала. Да, не было Трафальгара, но Германия лишилась всякого подвоза. Германский импорт зерновых упал с 860 тыс. тонн до 82 тыс.; подвоз фруктов сократился с 105 тыс. тонн до нуля. А Британия при помощи своего флота обеспечила себя всем необходимым. И поэтому британскому флоту было что праздновать 11 ноября 1918 г. Лондон был и оставался самым большим портом в мире. Он давал богатство, он давал мировое могущество, он соединял Британию со всеми частями планеты.

ВИЛЬСОН В ПАРИЖЕ

Париж, посуровевший, но веселый, триумфатор после трагедии, подчинялся новым ритмам фокстротов и танго. Как уже говорилось, французское правительство постаралось создать для президента Вильсона максимально комфортные условия — оно предоставило ему отдельное здание в Париже, принадлежавшее одному из потомков наполеоновского маршала Мюрата. (Маршал в свое время женился на одной из
283
сестер Наполеона, а те предоставили дворец французскому правительству.) Вильсон, его супруга и его ближайшее окружение — в частности врач, адмирал Грейсон и секретарь миссис Вильсон — жили в довольно мрачных и холодных комнатах, окруженные старой мебелью и гигантскими зеркалами. (Одной из любимых шуток Вильсона было утверждение, что он оплачивает свое жилье в Париже американскими займами Франции.) Вильсон в традиционном сером костюме сидел за императорским столом, окруженный наполеоновскими орлами. Этот диссонанс нельзя было не отметить.
Остальная часть делегации разместилась в немалой роскоши в отеле «Крийон». Один из членов делегации пишет жене: «Мне выделили огромную комнату с высоким потолком, белыми стенами, камином, огромной ванной комнатой, очень комфортабельной кроватью, все окрашенное в серо-розовые тона». Американцы восхищались качеством еды, возмущались старыми лифтами, отмечали тщательное обслуживание. Через некоторое время американцы произвели необходимые изменения — окутали весь отель телефонными проводами, завели парикмахерскую, стали кормить делегацию и обслуживающий персонал тяжелыми американскими завтраками. Гарольд Николсон характеризовал американскую штаб-квартиру как «американский авианосец». Всюду стояла охрана, младшие не обедали со старшими. Лансинг и Блисс занимали комнаты на втором этаже, но подлинный центр власти находился на третьем этаже, где располагались комнаты полковника Хауза. Его охраняли больше, чем кого бы то ни было. Президенты и премьер-министры шли прямо к нему. Ежедневно Хауз беседовал с президентом либо тет-а-тет, либо по специальной телефонной линии. Иногда Вильсон приходил в «Крийон» — и шел прямо на третий этаж.
Бурная активность президента Вильсона в Париже с двумя фланговыми «атаками» — на Англию и Италию — не могла не сказаться на его здоровье. По возвращении с Апеннинского полуострова врач запретил президенту подвергать себя стрессу, и собравшиеся в Париже главы союзных правительств на два дня остались без американского собеседника. Возможно, причиной переутомления были не только быстрые перемещения и частые речи (к такого рода перегрузкам Вильсон уже привык). Нельзя исключить вероятие того, что президента начало одолевать ощущение недостаточности наличных политических рычагов. Так, в США пост губернатора или президента давал возможность опереться на свой аппарат, на свою мафию в политике, на средства коммуникации, финансы, лоббизм. И партийная машина демонстрировала чудеса, при-
284
струнивая недовольных, подталкивая нейтралов. Здесь же, в Париже, ситуация была совсем другой. Вильсон не мог полагаться даже на свое красноречие, языковой барьер лишал его привычной силы.
Все больше и больше обнажалась мрачная истина: США не имели на Европейском континенте стратегической разведки, не было проамериканских фракций, отсутствовало точное знание расклада сил в каждой стране-партнере. В шикарном парижском особняке располагались непосредственные помощники, но не было компетентного штаба эффективных манипуляторов и аналитиков, которые могли бы мобилизовать потенциально податливые политические элементы в старых и новых странах континента. В определенном смысле президент находился «на враждебной территории», он был отрезан от каналов поддержки.
Президент и без того не столь уж многого ожидал от государственного секретаря Лансинга. Идеи главы дипломатической службы США не вдохновляли: мировая организация должна признать обоснованность колониальной экспансии в отношении «полуцивилизованных» народов; спорные территориальные вопросы можно решать способами традиционной дипломатии; будущая международная организация не должна иметь права санкций или принимать обязывающие к исполнению решения. Каким образом проявлялось бы тогда американское влияние? Где и как могли США выступить судьей в спорных мировых вопросах? Роберт Лансинг вяло ходил вокруг да около. В своем дневнике он записал, что было бы фарсом верить в то, что суверенное правительство согласится пожертвовать своими правами, если это не покажется ему выгодным. Право самоопределения — это такой политический динамит, что может вызвать «волну необоснованных требований в ходе мирной конференции и создать беспорядки во многих странах». Короче, Лансинг не верил в Лигу, действующую как надправительственный орган, как эффективное орудие политики. А в отношении Вильсона мы читаем: «Он не всегда уверен в том, чего хочет».
Такой помощник приравнивается едва ли не к «внутреннему врагу». В целом апатичность Лансинга, его явная готовность сложить — в случае сложностей — с себя высокий пост вела к тому, что особо полагаться на него не приходилось. Вильсон обсуждал «проблему Лансинга» с женой и Хаузом. Было решено, что, как и в случае с Брайаном, потенциального оппозиционера Лансинга лучше иметь «внутри» делегации, чем за ее пределами в качестве открытого противника. Лучше на виду, чем за спиной. К тому же «отторжение» официального
285
представителя, да еще такого ранга, неизбежно ударило бы по престижу всей администрации.
Еще один член делегации, генерал Блисс, проявил незаурядные дипломатические способности в штаб-квартире генералиссимуса Фоша — он явил собой антипод упрямому Першингу. Блисс не был похож на типичных американских военных. В кармане его френча всегда торчало очередное читаемое им в оригинале латинское сочинение, а самым большим его увлечением была восточная ботаника. Этот генерал, набравшийся во время войны немало полезного дипломатического опыта, видел дипломатическое предприятие Вильсона как бы с европейской стороны. И он отмечал слабости американской позиции. Президент, по его мнению, не имел четкого плана в отношении способа достижения своей цели. Общая философия не заменяет планомерности усилий — единственно верного пути к цели. Блисс с неодобрением смотрел на неупорядоченность работы американской делегации, и, судя по отрывочности и некоторой противоречивости высказываний президента, он заподозрил отсутствие цельной стратегии. Он стал сомневаться в конечном результате.
Блисс полагал, что, для того чтобы американская экономическая мощь стала доминирующим фактором в предлагаемом мировом сообществе, необходимо, прежде всего, добиться значительного разоружения крупнейших европейских держав. В этом генерал Блисс значительно расходился с президентом. Тот ставил во главу угла проблему международной организации, ее прав и эффективности, а Блисс, одобряя эту идею, считал, что любая организация, построенная на легалистских, юридических принципах, а не на началах разоружения, даст потенциальному агрессору будущего возможность выскользнуть из-под влияния Лиги. В целом все же генерал Блисс оказывал значительную помощь президенту, был незаменимым источником информации и талантливым исполнителем. Выше этого статуса Вильсон его не поднимал (возможно, с ущербом для себя). Видимо, Блисс мог бы быть более мощной фигурой, привлеки его Вильсон к обсуждению наиболее важных проблем так, как он поступал с полковником Хаузом.
Еще один член американской делегации — профессиональный дипломат Г. Уайт — отличался упорядоченностью образа жизни и мышления. Ежедневные прогулки пожилого джентльмена с неизменной тростью и шляпой привлекали внимание парижан. Это был единственный член делегации, чей французский язык был безупречен, а манеры европеизированы. Соответственно, главной миссией и заслугой Уайта стали своеобразные «посреднические» усилия между амери-
286
канской дипломатической командой и европейской публикой. Но и он, как Лансинг и Блисс, ощущал недостаточность контактов с президентом, отсутствие коллективных обсуждений, излишнюю, по его мнению, уверенность президента в собственных силах. Идея Лиги Наций не была идеалом Уайта, но он старательно стремился демонстрировать лояльность. Немаловажно отметить, что это был единственный член «пятиглавой» делегации, имевший довольно хорошие и тесные связи с лидерами республиканской партии, с которыми он состоял в переписке. Правды ради следует сказать, что Уайт i не предпринимал активных сомнительных действий за спиной президента.
О полковнике Хаузе уже было сказано немало. Дипломаты и журналисты в Париже довольно быстро разобрались, кто является правой рукой президента и какой канал к Вильсону будет кратчайшим. Первые сообщали техасцу те тайны, которые они хотели поведать президенту, вторые быстро определили Хауза как «маленький узелок, сквозь который пройдут великие дела». Примечательно, что английская делегация, явно игнорируя госсекретаря Лансинга, всегда держала наготове связного с Хаузом — сэра Уильяма Уайзмена. У осведомленных лиц не было сомнения, что Хауз — наиболее доверенное лицо Вильсона, что идеи Хауза — фактически официальная точка зрения США. (Как уже говорилось, когда президент Вильсон посещал отель «Крийон», он быстро проходил мимо номеров Лансинга и шел неизменно к Хаузу. Именно в их взаимном обмене мнениями решались наиболее важные вопросы дня.)
Такова была группа, которой выпала задача дипломатического утверждения США на первом плане мировой политической сцены.
Первая встреча пяти членов делегации состоялась в кабинете полковника Хауза. Полковник вскоре после начала заседания извинился перед присутствующими: в соседней комнате его ждал премьер-министр Клемансо, вернувшийся после отдыха в Вандее. Эта беседа Хауза с Клемансо заслуживает особого внимания и в значительной мере проясняет взгляды американцев и французов на конкретные проблемы Европы начала 1919 г. и, более того, на основную линию стратегического наступления Вильсона. Нет сомнения, что Вильсон придавал этой встрече чрезвычайное значение. Выйдя навстречу Клемансо, полковник Хауз, в лучших американских традициях, сразу же приступил к сердцевине проблемы. Американская стратегия направлена на то, чтобы показать, какие беды могут ожидать Францию, оставленную в Европе тет-а-тет с
287
Германией, если она не поддержит идею создания Лиги Наций. Хауз указал, что прежняя ось французской дипломатии в Европе — союз с Россией — разрушена. Франция уже не может полагаться на Россию как на противовес Германии. Это должно заставить Францию пересмотреть основы своей европейской политики. Важны и другие обстоятельства. Британия пойдет по пути укрепления своей империи, союз с Францией ей уже обошелся дорого, и главенствующие тенденции в Лондоне сейчас другие. США испытывают симпатию к Франции, но двусторонний союз невозможен, он не будет принят американским истеблишментом. Единственное спасение Франции — в реализации концепции Лиги Наций, мировой организации, где Франции уготовано достойное место и где она всегда сможет рассчитывать на помощь США.
Неизвестно, был ли это заранее продуманный ход или экспромт великого политика, но Клемансо и не считал нужным выдвигать аргументы против столь близкой сердцу американцев идеи. Очевидно, французы заранее пришли к выводу, что решимость команды Вильсона — необоримый факт. А если мы не можем одолеть противника — присоединимся к нему. Положив обе руки на плечи Хауза, Тигр Франции внял логике своего собеседника: «Вы правы. Я за Лигу Наций, какой вы ее предполагаете видеть, и можете рассчитывать на мое сотрудничество с вами». Французская дипломатия решила бороться не против Лиги, а за то, чтобы придать ей приемлемый для себя характер.
После такого благоприятного дебюта Хауз не мог не привести грозного французского политика в соседнюю комнату, где Вильсон совещался с коллегами. Клемансо выразил полное согласие с президентом по поводу необходимости скорейшего начала конференции и пообещал вместе с американцами поторопить прибытие в Париж Ллойд Джорджа. Он наскоро «соорудил» трехступенчатую программу работы конференции: 1) подведение итогов войны; 2) создание организации сообщества наций; 3) специфические политические и территориальные проблемы.
Были ли у Вильсона дурные предчувствия или он инстинктивно сопротивлялся планам других, но окружающие видели, что президенту не нравятся эти первые шаги. Парадокс заключался в том, что Вильсон желал твердого распорядка работы и в то же время боялся его. Он боялся, что ловкие европейские адвокаты раздробят великий замысел на ничего не значащие подробности и погребут его идеи под ворохом обветшалых слов. В обстановке неясности (спонтанность или программа, военные проблемы или политические и т. п.) Виль-
288
сон посчитал необходимым усилить внимание к последнему из его «14 пунктов» — к предложению создать Лигу Наций, благо дебют с Клемансо в этом отношении был относительно удачным.
Обращаясь к этому пункту, Вильсон полагал, что фактор времени чрезвычайно важен. Пройдет время, ужас перед военным разорением смягчится, политики вцепятся в новые проблемы, и возвратить благоприятную политическую обстановку уже не удастся. Испытывая определенную нервозность, Вильсон на внутренних обсуждениях начинает уже говорить о возможностях использования финансового давления на союзников, которые были так сговорчивы до 11 ноября 1918 г., а затем потеряли в отношении американцев всякий энтузиазм.
В январе 1919 г. Высший военный совет союзников выделил пять тем для дискуссий на мирной конференции: 1) Лига Наций; 2) репарации; 3) новые государства; 4) территориальные проблемы; 5) колониальные владения. Было видно, что союзники, ставя вопрос о Лиге Наций на первое место, не желают преждевременных осложнений в отношениях с американцами.

Глава пятая
ВОССТАНИЕ В ГЕРМАНИИ И РОССИИ

НОВЫЙ ВОСТОЧНЫЙ ФРОНТ

Одним из условий перемирия была аннуляция Брест-Литовского мирного договора. Прекрасный повод для радости в России. Но дьявол, как известно, прячется в деталях. Одной: из самых существенных таких «деталей» была оговорка о том, что германские войска должны отойти «в зависимости от внутренней ситуации на этих территориях»1. Это был едва ли не прямой призыв не спешить уводить германские вооруженные силы с этих территорий.
Запад объявил о прекращении действия Брест-Литовского мирного договора, но в то же время указал на то, что «все германские войска, ныне находящиеся на территориях, прежде составлявших часть России, должны возвратиться в пределы Германии тогда, когда союзники посчитают момент подходящим, исходя при этом из внутренней ситуации на этих терри-
1 Renouvin P. L'Armistice de Rethondes, 11 novembre 1918. Paris, 1968 p. 418-419.
289
ториях»1. Отражением боязни новой России явилась выработка Западом таких условий перемирия, которые позволяли немиам замедленную эвакуацию с огромных территорий Востока. Запад разрешил немецким военным частям здесь сохранить 5 тыс. пулеметов, чтобы осуществлять контроль над территориями, «пораженными большевизмом». Согласно статье двенадцатой Соглашения о перемирии, эвакуация немецких войск из России должна была начаться только после того, как западные союзники сочтут «момент подходящим, учитывая внутреннюю ситуацию в ней»2. 3 декабря 1918 г. Союзная комиссия по перемирию информировала германских представителей, что считает нежелательным «оставлять большие города (на Востоке. — А. У.) без достаточного числа войск для полицейских целей», что «германские войска могут оставаться на оккупированной территории позже дат, обозначенных Соглашением о перемирии». Если от германского командования поступит специальный запрос, «союзные армии получат приказ оккупировать ключевые центры для поддержания порядка»3. Запад в декабре 1918 г. стал оказывать на Германию воздействие, с тем чтобы та не только защитила свои оккупированные территории в России, но и начала активные вооруженные действия против большевиков4.
Во время обсуждения условий перемирия Хауз особо настаивал на том, чтобы отход немецких войск из оккупированных восточных областей России не был излишне поспешным. Германия, с его точки зрения, уже потерпела поражение, и с подведением итогов этого поражения можно было подождать. Но вот заполнение большевиками политического вакуума, оставляемого уходящими немцами, могло резко укрепить их позиции в Европе. Возврат Украины и Белоруссии к прародине означал восстановление России как великой державы.
Нет сомнения в том, что, если бы в Москве было иное (небольшевистское) правительство, этой оговорки не было бы. Ясно также, что Запад в этом случае поспешил бы с передачей двух миллионов русских пленных. Именно России Ленина Запад не простил сепаратный мир, отказ платить долги, национализацию западной собственности.
Важно отметить, что, прилагая усилия по возвращению в
1 Цит: по: A.Mayer. Politics and diplomacy of peacemaking, N.Y., 1967, P. 286.
2 Kochan L. The Struggle for Germany, 1914-1945. N.Y., 1967, p. 9 - 11.
3 Цит. по: A. Mayer. Politics and diplomacy of peacemaking. N.Y., 1967, P. 256.
4 «Le Temps», 13 Janvier 1919.
290
русскую столицу «нормального правительства», Запад ни во внутренних дискуссиях, ни во внешних политических заявлениях не назвал законным провозглашение независимости Финляндии, Украины, прибалтийских государств, закавказских республик. Если Германия поддерживала создание независимых государств на этих территориях, то Запад пока считал это внутренним русским делом.
Что касается финских, прибалтийских, украинских и прочих националистов, то они, видимо, хотели бы получить большую автономию от небольшевистского русского правительства, а не от правительства Ленина. Безусловно, они рассчитывали получить эту автономию, учитывая небывалое истощение России. В этой связи их устраивало одновременное поражение России и приход к власти в русских столицах политически очень особенных сил, которые были далеки от идеи российской унитарности. Поэтому антибольшевизм этих националистов в определенной степени сочетался со своего рода «благодарностью» небывалому по антипатриотизму русскому режиму.
Сложилась необычная ситуация — весь прошедший год, борясь с грозным противником, Запад обсуждал вопрос, как мобилизовать дополнительные силы и войти в Россию. А теперь, имея в руках победу, ликвидировав германскую угрозу, Запад думал о том, как не пустить Россию в Европу, как перехватить те позиции, которыми владела в Западной и Юго-Западной России Германия начиная с весны 1918 г. Согласно статье 4 перемирия с Австро-Венгрией западные союзные армии обретали право «получить такие стратегические пункты в Австро-Венгрии, которые позволят им проводить военные операции или поддерживать порядок»1. Согласно статье 15 перемирия с Турцией, западные союзники получали право оккупировать Батуми и Баку2.

ЕВРОПЕЙСКИЙ ВОСТОК

Девятью месяцами ранее германское правительство признало независимость созданных на оккупированной вооруженными войсками рейха государств с подобранной немецкой военной администрацией клиентурой в качестве «правительств» этих государств — Эстонии, Латвии и Литвы. Исследователь периода Г. Даллас приходит к выводу, что в Берлине
1 FRUS, Paris Conference. V. II, p. 176.
2 FRUS, 1918, Supplement I. V. I, p. 441-442.
291
справедливо полагали, что «союзники тайно желали сохранить их армии на Востоке»1.
Верховное германское командование спешно создает Grenzschutz Ost — Приграничные оборонительные силы на Востоке. Но что такое Восток? В условиях перемирия ни разу не было упомянуто слово «Польша», а именно она начинала превращаться в один из наиболее сильно действующих факторов для «германского Востока».
Возможно, немцы и не спешили бы с национальными выборами, если бы не их стремление сохранить единство страны (блокировать сепаратизм таких частей рейха, как Бавария) и сохранить влияние на Востоке. Но главные центры германской власти — правительство и Верховное военное командование — не могли предусмотреть столь быстрое, фактически революционное изменение общества и его структур, быструю атрофию германской военной мощи на завоеванном Востоке. В этом плане Ленин в своем анализе был ближе к фактическому ходу событий на Востоке. Немцы не предусмотрели возникновения правительства Пилсудского в Варшаве. Вернее, они сами помогали его создавать, но им трудно было представить, что создаваемая при их помощи Польша так быстро оборотится против них. Немцы предполагали выводить полумиллионную армию, контролирующую Украину, через польские территории, но Варшава на удивление твердо сказала «нет». Оставался путь через Литву в Восточную Пруссию. Находившаяся еще совсем недавно в сорока пяти километрах от Петрограда германская 8-я армия теперь смотрела на дороги Латвии, связывающие ее с Восточной Пруссией.
Хуже, чем песчаные дороги, было то, что эта ударная элитная сила распадалась буквально на глазах. В одной части 8-й армии возобладали солдатские Советы, другие под руководством собственных офицеров превращались в новые самостоятельные единицы. Новый военный министр — социал-демократ Носке — называл командиров этих самостоятельных частей «маленькими Валленштейнами»2.
Именно с этими новыми независимыми валленштейнами должна была решать Германия проблемы своей восточной политики. Среди трех новых государств Прибалтики немцы чувствовали себя наиболее уютно в Эстонии — цепь озер «охраняла» их от кипящего большевистского Петрограда. Коммунистические войска гораздо больше угрожали соседней Латвии, новообращенный премьер-министр которой, Карлис Уль-
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 287.
2 Noske G. Von Kiel bis Kapp. Berlin, 1920, p. 178.
292
манис, бывший школьный учитель в далекой американской Небраске, организовал весьма эффективные отряды национальной самообороны. Но и Ульманис понимал, что перед всей мощью Красной армии он бессилен. Поэтому он отправился к новой военной силе региона — к прибывшей британской эскадре. Однако на борту английского флагмана ему объяснили, что англичане не хотели бы себя видеть в данном случае сражающимися в одном строю с немцами, что морская мощь Британии мало что может сделать на снежных полях Латвии; что реальную помощь в его ситуации могут оказать лишь немцы.
Когда красные российские войска взяли сочувствующую индустриальную Ригу, Ульманис подписал соглашение с немцами. Это соглашение имело несколько особенностей. Во-первых, германские части будут сражаться под руководством только своих офицеров, они согласны на параллельные действия, но не на командное подчинение. Во-вторых, должна быть соблюдена пропорция германских и латышских вооруженных сил; при увеличении численности латышей и немцы будут увеличивать свой контингент. В-третьих, любой немец, воевавший не менее месяца вместе с частями Ульманиса, автоматически получал латышское гражданство. Речь шла даже о том, чтобы наделять каждого воюющего немца девяноста акрами свободной латышской земли.
Но в данной ситуации гораздо важнее, чем дружественность прибалтийских лимитрофов, был вопрос о возрождающейся Польше — стране, на которую с определенной симпатией смотрели западные союзники и которая не имела четко очерченных исторических границ. Это был гигантский знак вопроса, это была проблема, от разрешения которой в очень многом зависела конфигурация всего региона в целом. Поляки достаточно отчетливо понимали, что они должны действовать быстро — пока фортуна в лице и Запада и Германии на данный момент смотрит на них благожелательно. Если опоздать к моменту подписания всеобщего мирного договора, то можно многое потерять. Поляки Пилсудского так спешили, что к началу декабря 1918 г. польские легионы воевали уже со всеми своими соседями.
Первым делом Пилсудский воспользовался помощью немцев и установил в Варшаве настоящую диктатуру. У него были весьма серьезные конкуренты. Еще в начале войны Роман Дмовский создал в русской Польше свое правительство, гораздо более благосклонно относящееся к России, — Польский национальный комитет. После свержения царя этот комитет вместе с Дмовским переместился в Париж, где верные
293
союзники царя и благожелатели любого противовеса Германии относились к этому комитету весьма дружественно. Не дремали и четыре миллиона поляков в Соединенных Штатах, они выдвинули в качестве главы возрожденной Польши одного из лучших музыкальных интерпретаторов Шопена — Игнация Падеревского. Тот не терял времени зря и тотчас же после окончания войны прибыл в спорный немецко-польский Познань-Познау. Здесь колонны поляков во главе с Падеревским, украшенные бело-красными знаменами, проводили нескончаемые демонстрации.
Немцам было нетрудно остановить эти хождения. Они жестко воспринимали город германским, и в городе был расквартирован 5-й прусский армейский корпус, возвратившийся «к родным пенатам» с Западного фронта. Пауза в их восприятии ликующих поляков завершилась 26 декабря 1918 г., когда немцы открыли огонь по толпе приветствовавших Падеревского. Хрупкий мир ушел в область преданий, и германо-польский спор в Познани приобрел зримые черты. Детонация немедленно последовала в Варшаве. Лишь недавно освобожденный и доставленный немцами в столицу Польши Юзеф Пилсудский стал после 15 декабря 1918 г. буквально демонстративно рвать с немцами. Фактический германский посол Харри фон Кесслер отбыл в Берлин, а поляки начали реализовывать свой исторический шанс.
В создавшейся экстренной обстановке обычно неуживчивые политически поляки сумели найти общий язык. Пилсудский стал главой государства, Падеревский — премьер-министром, Дмовский — министром иностранных дел. Разумеется, внутренняя борьба последовала незамедлительно. Премьер-министр тотально игнорировал главу государства, тот не обращался за советом к своему премьеру; министр иностранных дел вообще предпочитал находиться в Париже. Активнее и важнее своих соперников был Пилсудский. К январю 1919 г. он сформировал 100 пехотных батальонов, 70 — кавалерийских и 80 батарей артиллерии, большая сила в условиях расформирования и деморализации германской армии, Гражданской войны в России, демобилизации англичан и сверхзанятости французов германским вопросом. Европейский Восток вовсе не выглядел вошедшим в период мира и согласия. Напротив, все происходящее грозило общим взрывом.
Ситуация на европейском Востоке имела прямое отношение к характеру происходящего в Германии и ее столице. Учтем то роковое обстоятельство мировой истории (скорее географии), что между Берлином и Москвой лежала крайне не заинтересованная в их сближении Варшава. И тогда, когда в
294
Берлине вслед за Петроградом начали накаляться революционные страсти, Варшава стала гасителем социального и национального восстания и сближения своих громад.

ГЕРМАНИЯ: ПРИЗРАК ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

Представляющий отдел демобилизации полковник Кет завершил один из берлинских митингов словами, что «следует не выпускать из поля зрения происходящее на Востоке». Если растущая в Германии безработица наложится на пение большевистских сирен, то революционный союз России и Германии грозит перевернуть все до сих пор сложившееся в реальном политическом мире.
Новым явлением для Германии было создание в эти дни и недели так называемых свободных корпусов — самодовлеющих воинских подразделений, готовых сражаться на свой страх и риск, воспринимающих себя революционной силой и призывающих мотивироваться только «любовью к отечеству». Подразделения состояли из тех людей, кто разочаровался во многом, но предпочитал найти «вечные ценности», искал подлинного фюрера, искал новой идеологии на основе критики буржуазных ценностей, на основе культа молодости, силы, древних саг, ненависти к благоустроенному быту Британии как предательству расы, судьбы крови. Они слышали дробь ранних барабанов нацизма.
Это были люди, которые «почти дотянулись» до Парижа вместе с Людендорфом, которые героизировали фронтовую жизнь — это было единственное, что у них осталось. У новых генералов этих кондотьеров не было трудностей набрать людей в свои отряды. Огромная разлагающаяся армия порождала своих «фундаменталистов». Тайные связи позволяли получать самое хорошее оружие, структура предполагала наличие — как в ударных частях Людендорфа — отделение пулеметчиков, отдельные артиллерийские части, штурмовые войска. Находились и броневики, и даже самолеты. В день волонтеры «фрайкора» получали 30—50 марок, минимум 200 граммов мяса, 75 граммов масла. Им гарантировали пенсии. Государство включило свои денежные прессы, в критический час сработал инстинкт самосохранения.
А вожди пока несмелой германской социал-демократии отчаянно искали силовой поддержки своего режима. Эберт и его военный министр Носке посетили военный лагерь в Цоссене — к югу от Берлина. На них произвели большое впечатление 4 тыс. хорошо экипированных и обученных войск. Здесь же они впервые увидели и «фрайкор» генерала Георга фон Мекера. Впечатление было, что рождается новая военная волна,
295
на которую противники большевизма в Германии могут твердо положиться. Министр Носке похлопал своего шефа по спине: «Теперь можно расслабиться. Все будет как надо!»
А волноваться было о чем. Надвигались национальные выборы — первые после фактического бегства кайзера и провозглашения республики. Никогда еще — со времен Реформации — Германия не знала такого внутреннего ожесточения. Ненавистью и горечью пылали речи ораторов. Хмурая толпа выказывала все признаки готовности броситься на оппонентов. Вечерами на улицах происходили подлинные побоища. Нация теоретиков бросилась к своим «толстым журналам», где доказывала свою правду и обличала ошибки противников. Самым распространенным словом была «социализация». Лучшие умы нации считали своим долгом осуществить анализ сложившейся ситуации.
В определенной мере события внешнего мира (кроме эволюции российского коммунизма) отошли на второй план. Вспоминали лишь третью ноту Вильсона, в которой американский президент объявил, что Соединенные Штаты не будут иметь дела с «военными хозяевами и монархическими правителями Германии» — что явственно подтолкнуло общую эволюцию к конечному неприятию Вильгельма.
Вся Германия — взрослые старше двадцати одного года — готовилась выразить свое мнение. Эберт ввел более современную систему пропорционального представительства. Теперь население Германии было представлено в своем парламенте полнее, чем население Британии, Франции или Соединенных Штатов. Профессор Хуго Пройсс, напряженно работая в Министерстве внутренних дел, отражая классические каноны либералов — теперь получивших свободу неограниченной реализации своих идеалов, — подготовил со своими коллегами новую конституцию. Ее предстояло выдвинуть на рассмотрение Национальной ассамблеи. Идеалом Пройсса была французская конституция 1790 г., которая разделила страну на мелкие департаменты и обрубила тем самым сепаратизм провинций. Вариант Пройсса от 3 января 1919 г. делил Германию на шестнадцать земель, президент избирался парламентом. Важно было то, что даже Пруссия делилась на земли.
В комиссии вдохновенно работал Макс Вебер и менее яркие светила современной социологии. Изучая долгие годы Ближний Восток, Вебер ввел в обиход отныне популярное понятие «харизма». Он очень надеялся, что будущие вожди Германии, будучи демократически избранными, окажутся не обделенными харизматическими данными.
Эберт более всего боялся недовольства прежних немецких
296
государств территориальным делением и потребовал убрать всякое упоминание о границах. Затем были созваны представители 25 самых крупных немецких «доимперских» государств. Примечательно, что ни один из прибывших представителей не выдвинул идеи возвращения кайзера и восстановления имперской структуры в стране.

ВАШИНГТОН

В октябре 1918 г. президент Вильсон утвердился в своем новом видении России, на этом этапе весьма отличном от англо-французского. Не следует ждать импульса от большевиков, американцам нужно самим проявлять изобретательность. 18 октября госдепартамент опубликовал план экономического сотрудничества с Россией, в котором ставилась задача «помочь России, а не использовать ее слабости». В отделе военной торговли Министерства торговли была создана русская секция с первоначальным капиталом в 5 млн. долларов (взятым из президентского фонда) для регулирования экспортных поставок в Россию. Но общее положение — это одно, а конкретная практика — другое. Сразу же встал вопрос: как использовать этот фонд, кто будет партнером с русской стороны? Если партнером станет центральное Советское правительство, то таким путем осуществится его признание де-факто.
Профессиональные американские дипломаты, собственно, не видели иного пути. Им представлялось, что, поскольку оппозиция большевикам не выдвинула общепризнанного лидера или общеобъединяющего движения, Западу рано или поздно придется обращаться к центральным русским властям. Но это «внутреннее движение» не питающих на данном этапе ненависти к красной России чиновников встретило оппозицию со стороны правых политиков и, конечно же, русских врагов большевизма. Противники правительства Ленина, равно как авантюристы всех мастей и непрофессиональные посредники, твердо обещали Вашингтону (как и всему Западу) найти действенную оппозицию русскому большевистскому центру. Правительства западных стран в этом отношении уговаривать не нужно было. Их ненависть к предателям, заключившим соглашение с немцами, была бездонна. И президент Вильсон готов был иметь дело с более понятным и симпатичным ему режимом в России.
Центром стимуляции эволюции Вашингтона в антисоветском направлении становится прежде всего американское посольство в России. Сразу же после заключения перемирия на
297
Западе посол Френсис выступил с планами об использовании высвободившихся воинских частей союзников против России. Прежде всего следовало оккупировать Петроград. По расчетам Френсиса для этого требовалось 50 тыс. американских войск, 50 тыс. французских войск, 50 тыс. англичан и 20 тыс. итальянцев. После вхождения союзных войск в Петроград американский посол предполагал объявить народу России, что целью союзников является обеспечение свободных выборов в Учредительное собрание, которое определит форму правления, желаемую большинством русских.
Президент Вильсон держался собственной линии, и на него пока не действовал алармизм Френсиса. 13 декабря Вильсон прибыл в Европу с ощущением всемогущества. Понятна его гордость: именно его мирные тезисы были положены в основу перемирия, именно его войска склонили чашу весов в сторону союзников, именно он готовился реформировать Европу, а не просто мстить немцам и русским. Ему предстояла огромная мыслительная работа — переделать структуру мира, решить неразрешимые социальные проблемы вроде русской. Его военное ведомство готовило на следующий год создание трехмиллионной армии. Индустрия находилась на невиданном подъеме. Еще пять лет назад США были крупным должником Европы, теперь роли в этом плане поменялись.
Не получивший еще президентского благословения Френсис обсуждал русскую проблему с госсекретарем Лансингом, полковником Хаузом, генералами Першингом и Блиссом, Генри Уайтом — членами американской делегации на Версальской мирной конференции. Все они в той или иной степени соглашались с идеями посла, хотя все дружно оставляли последнее слово за президентом. 27 декабря 1918 г., отвечая на вопрос английского короля Георга V, «что следует делать с Россией», Френсис ответил, что следует свергнуть большевистское правительство. Король заметил, что президент Вильсон думает несколько иначе. Возможность вплотную обсудить критический вопрос предоставилась послу довольно неожиданно.
Френсис возвращался на корабле «Джордж Вашингтон» в декабре 1918 г. из Европы в Америку вместе с Вудро Вильсоном. В один из дней трансатлантического перехода дверь его каюты распахнулась — на пороге стоял президент. Он желал знать факты из первых рук.
Вильсон уже отмел для себя «упрощенные» варианты решения русской проблемы. Во-первых, большевики не пошли на расширение сотрудничества с Америкой (чему, разумеется воспрепятствовала высадка во Владивостоке). Во-вторых, после
298
поражения Германии необходимость особой осторожности в контактах с Москвой отпала: германо-русский союз был уже едва ли возможен. Френсис стоял за введение в Петроград не менее 100 тыс. союзных войск1, иного способа решения проблемы посол не видел. Создав перевес сил в политическом центре страны, следовало провести переговоры всеобъемлющего характера - как с Советским правительством, так и со всеми остальными русскими правительствами, созданными на огромной территории страны. Для того чтобы переговоры дали быстрый и конкретный результат, следовало поставить русским всех политических мастей непременное условие -воздержаться от политических заявлений. Процедура переговоров должна была свестись к ответам русских на вопросы союзных представителей. После выяснения картины соотношения сил союзные миссии обратятся к русскому народу за помощью в проведении свободных выборов в Учредительное собрание, которое сформирует правительство большинства.
Президент слушал молча. Вильсон не верил в простые решения он смотрел дальше своего посла. Во-первых, посылка американских солдат в Россию не может стать популярным предприятием в США. Президент сослался на отношение к подобным предложениям Ллойд Джорджа: если тот отдаст приказ английским войскам двинуться в Россию, те просто откажутся выполнять приказ. Практически таким же было положение Жоржа Клемансо — по мнению премьера, французские войска в этом случае просто взбунтуются.
Второе возражение президента заключалось в том, что военная завязанность американцев в России осложнит их позиции на Версальской мирной конференции. Против этого Френсис выдвинул следующий аргумент: никакой мирный договор не будет настоящим, всеобъемлющим, полным, адекватным, если его не подпишет Россия, — она слишком велика и потенциально опасна. Но еще хуже будет, парировал президент, если мирный договор будет позволено подписать большевистской России, или России, находящейся в состоянии внутреннего раздора. Тогда у потерпевшей военное поражение Германии всегда будет исторический шанс — воспользоваться положением России и в союзе с ней найти выход из общих несчастий. Сближение Германии с Россией воссоздало бы безграничные ресурсы России. Германия могла бы организовать массу русского населения и в короткое время - в течение десяти или даже менее лет - превратить свое поражение в победу.
1 Francis D. Russia from the American Embassy. N.Y., 1921, p. 310—311.
299
Главного советника президента — полковника Хауза в текущий момент заботило не соединение, а разъединение России и Германии. Помимо этого Хауз и его окружение боялись распространения коммунизма на Центральную и Западную Европу — тогда Россия становилась первым европейским гигантом.
Пока президент не принял окончательного решения. У Вудро Вильсона была завидная черта — он верил, что любая проблема, если подойти к ней рационально, отсечь привходящие обстоятельства и выделить главное звено, поддается решению. Возможно, этой верой объясняется его приказ секретарю американского посольства в Лондоне У. Батлеру обстоятельно познакомиться с дипломатическим представителем большевиков М. Литвиновым, чтобы проникнуть в сущность большевизма — нового явления, изменившего европейский политический ландшафт, ввести это явление в определенные рамки. Готовясь к Парижской мирной конференции, призванной подготовить мир с Германией, он постарался предусмотреть основные подводные камни.

БЕРЛИН

Немецкий историк Фридрих Майнеке писал другу после подписания перемирия: «Ужасное и отчаянное существование ожидает нас! И хотя моя ненависть к врагам, которые напоминают мне диких животных, сильна как никогда, столь же велика моя злость и возмущение теми германскими политиками, которые из-за своих предрассудков и глупости втянули нас в эту бездну. Несколько раз на протяжении войны мы могли заключить мирное соглашение, если бы не безграничные требования пангерманистско-милитаристско-консервативного комплекса, сделавшие такой мир невозможным. Ужасно и трагично то, что этот комплекс оказалось возможным разбить, только сокрушив само государство»1.
Запад — все три основные столицы, Лондон, Париж и Вашингтон — следил с величайшим вниманием за происходящим в сфере русско-германских отношений. При этом Запад готовился перенять у Германии контрольные функции на крайнем юге и на крайнем севере германской зоны оккупации — на Кавказе и в балтийских провинциях.
Отношение немцев к России в ноябре—декабре 1918 г. было сложным. Среди правящей группы германских политиков су-
1 Meinecke F. Ausgewalter Briefwechsel. Stuttgart, 1962. S. 97.
300
шествовали различные мнения относительно того, как использовать страх Запада. Выделились две точки зрения.
Первая точка зрения базировалась на том, что в своем противостоянии победоносным западным союзникам немцам следует опереться на еще одну жертву войны — Россию (хотя и слабую, раздираемую внутренней смутой; Германия могла рассчитывать лишь на долгосрочную перспективу, на проникновение в будущем на хорошо знакомый ей русский рынок, обгоняя при этом Запад). Представители этой точки зрения считали, что акции Берлина поднимутся, если он предварительно сблизится с Москвой.
Борясь внутри страны с коммунистическим «Спартаком», германская элита определила для себя, что, несмотря на поражение, Германия все же имеет большие шансы в той части Европы, где благодаря крушению Российской и Австро-Венгерской империй образовался большой экономический и политический вакуум. Для реализации долгосрочного замысла укрепления на российской периферии немцам нужно было нейтрализовать советскую пропаганду и не ослаблять свое военное присутствие здесь. Генерал Тренер (наследник Людендорфа) лихорадочно набирал добровольцев в немецкие войска на Востоке1, а германские фирмы размышляли над возможностями освоения новых территорий. Как свидетельствуют документы германского Министерства иностранных дел, Берлин придерживался этой политики на протяжении всех восьми месяцев между ноябрьским перемирием и подписанием Версальского мира.
Для немцев оказалось возможным использовать настороженное внимание Запада. Когда К. Либкнехт объявил 21 ноября 1918 г., что он большевик и владеет неограниченными фондами для политической пропаганды, канцлер Эберт немедленно получил политическую и материальную поддержку Запада. Посол Буллит информировал Лансинга: «Если мы не будем помогать правительству Эберта так, как русские большевики помогают группе «Спартак», Германия станет большевистской. Австрия и Венгрия последуют за Германией. И оставшаяся Европа не избежит инфекции»2. Запад проводил параллели между событиями в Германии и России. В принце Максе стали видеть князя Львова, в Эберте — Керенского, в Либкнехте —Ленина. Но Макс Баденский, Эберт, Эрцбергер, Брокдорф-Ранцау и Тренер ясно видели, что Запад прежде всего волнует не большевизация Германии, а геополитический
1 Barth E. Aus der Werkstatt der deutschen Revolution. Berlin, 1919. S. 75.
2 FRUS. Peace Conference. V. II. 1919, p. 99-101.
301
аспект — нахождение ею некой формы союза с Россией. И немцы начали использовать рычаг этой угрозы для постепенного высвобождения Германии из-под пресса поражения. Германская сторона быстро ощутила возможность использования страха перед вооружившейся новой идеологией Россией. Началась игра, которая длилась по существу до 1939 г.
Со второй точки зрения слабая и непредсказуемая Россия уже не виделась удивительным призом истории. Приверженцы этой точки зрения стояли за принципиальную враждебность к русскому якобинству. За шесть дней до подписания перемирия в германском Министерстве иностранных дел был создан меморандум «Программа для нашей восточной политики»1, авторы которого исходили из того, что ослабленная внутренней борьбой Россия уже не представляет интереса для Германии. Более того. Большевистская пропаганда стала «исключительно опасной для нас, она компрометирует нас, считающихся их патронами». Изменения в русской политике Германии требовались в свете невозможности для нее «удерживать приграничные государства. Германия должна вооружить эти государства против России, особенно Украину... То же самое относится к Литве и балтийским государствам. Наша восточная политика должна быть направлена на децентрализацию России с помощью манипуляции национальным принципом»2. Ради достижения этой цели германские войска следует оставить в балтийском регионе и на Украине. Труднее представлялось сохранить влияние на Кавказе и в Польше. Вторая точка зрения набирала силы по мере распространения хаоса и ожесточения Гражданской войны в России.
В Берлине новые социалистические власти в этот критический час не осмелились пойти на сближение с Россией. Мы читаем в протоколе заседания нового германского правительства от 18 ноября 1918 г.: «Каутский согласился с Хаазе: решение должно быть отложено. Советское правительство не продержится долгое время, его существование продлится лишь несколько недель, поэтому нужно продолжать переговоры и тянуть время... Барт: В Германии никто не пойдет на террористические акты и на большевистские методы... Но мы не должны входить в антибольшевистский союз (Давид: очень правильно!). Было бы безответственно терять ради создания такого союза — пролить хотя бы каплю германской крови»3. Шейдеман, выходивший на первый план нового политичес-
1 Mayer A. Politics and Diplomacy of Peace making, N. Y., 1967, p. 229.
2 Ibid. p. 230.
3 Mayer A. Politics and Diplomacy of Peace making, N.Y., 1967, p. 245—246.
302
кого расклада сил в Германии, говорил в ноябре, что «тесные отношения, не говоря уже о союзе с Россией, немыслимы, потому что они ослабят наши позиции визави Антанты». Отношения с Москвой не должны вызывать подозрений у Парижа, Лондона и Вашингтона. Никаких наднациональных мотивов. «Русская политика должна служить только нашим нуждам»1.
Как ни пытались Ленин и его соратники реализовать сближение с германской социал-демократией, немецкие социалисты не желали имитировать своих российских партнеров вопреки многим обстоятельствам. Вошедшие в правительство германские социалисты не желали сближения с русскими революционерами, даже если их собственные избиратели удивлялись германскому ожесточению в отношении русского социалистического правительства. Отто Бауэр писал Карлу Каутскому, что массы трудящихся не могут понять враждебность германских социалистов к русским революционным социалистам. В результате союз новой России с Центральной Европой против Запада оказался блокированным германскими коллегами-социалистами, которые оказались большими патриотами, чем их русские ученики и единомышленники.
Берлин ощутил, что обращение с ним Запада зависит в значительной мере от его отношений с Москвой. Он не желал рисковать. Фракция сближения с Россией остереглась выйти на первый план. В результате Берлин отказался поднять уровень дипломатических отношений с Россией, отверг ее предложения об экономической помощи, изолировал советских дипломатов и журналистов. Более того, германское правительство активизировало помощь антирусским силам на границах России.
В те времена Россию и Германию сравнивали все. Было нечто общее, но многие характеристики были едва ли не противоположными. Сопоставляя условия в революционной России и в революционной Германии, американский журнал «Нью рипаблик» отметил такие различия: Германия — это «сравнительно небольшая комнатная страна с более зрелой цивилизацией, имеющая более твердые традиции». Будучи индустриально более развитой, Германия имеет «более сложную и интегрированную национальную экономику... больше городов, более эластичную и эффективную систему коммуникаций — это касается перемещения и товаров и идей». Германский народ всегда жил теснее вместе, говорил на одном языке, принадлежал к одной расе, являлся более дисциплинированным
1 Scheidemann Ph. Der Zusammenbruch. Berlin, 1921. S. 227.
303
и лучше подготовленным для самоуправления, в нем более отчетливо проявилось национальное самосознание.
Короче говоря, «Германия была в более высокой степени объединенной, превращенной в единое целое, прошедшей фазу капитализма, более индустриализованной, интеллигентной и дисциплинированной общностью, чем Россия, и ее сложнее сбросить с колес развития»1. Все это, заключает «Нью рипаблик», привело к тому, что главной задачей германского временного правительства стала не социальная революция, а сохранение национального единства, которое обеспечивалось распределением продовольствия, обеспечением занятости и поддержанием внутреннего мира. Но Германия не удержала бы своего социального мира, полагает американский журнал, если бы не помощь Запада. Запад осознал свою ошибку в отношении России и постарался не повторить ее в отношении Германии.
Но, думая о судьбе Востока, Запад заблуждался относительно бездонности немецких физических и моральных ресурсов. Даже дисциплина немецкой армии имела свои пределы. Мораль германской армии рухнула, ее боевая эффективность падала. В начале 1919 г. маршал Фош пришел к выводу, что германские «восточные армии не представляют собой адекватной оборонительной силы на оккупированной территории». Частичное восстановление русской военной мощи оказало значительное воздействие на западное и германское планирование. В результате наступления Красной армии Нарва и Псков снова стали русскими в конце ноября 1918 г., Минск — в середине декабря; Рига, Митава и Харьков — в начале января 1919 г.

ГЕРМАНИЯ В АГОНИИ

В Германии царило несколько странное представление: рейх не потерпел поражения в войне. На улицах германских городов говорили о катастрофе, но даже крайние пессимисты не употребляли слово «поражение». Американский офицер, прибывший в Берлин 10 декабря 1918 г., слышал слова песни на улице: «Теперь война окончена. Мир всюду наступил. Давай теперь забудем все, товарищ». У американца глаза лезли на лоб, когда на улице ему популярно объясняли: «Мы не победили, но и не проиграли; однако что толку беспокоиться об этом, ведь война закончилась»2.
1 «The New Republic», December 21, 1918, p. 213—214.
2 Knowlton A. Berlin after the Armistice. Chicago, 1919, p. 77.
304
Иностранные армии не оккупировали германскую территорию. Они вступили на часть Рейнской области — но ведь таковы были условия перемирия. Напомним, что германская внутренняя пропаганда была столь успешной, что немецкое население вплоть до сентября 1918 г. было уверено, что германское оружие побеждает, что в сентябре Людендорф «просто сменил тактику» и было заключено перемирие. Разгрома германских армий не произошло. Да, кайзер отрекся, Людендорф покинул Верховное командование — произошло много всякого, но не было разгрома лучшей армии мира. Она возвращается домой непобежденная. Серые мундиры прибывали на железнодорожные станции в огромных количествах накануне Рождества 1918 г. Они шли бравым «гусиным шагом» к центру городов, у них не был вид потерпевших поражение. Города разукрашивались, девушки бросали цветы. Вполне могло сложиться впечатление, что в родные дома возвращаются победители.
Ежедневно на деревянной мостовой у отеля «Адлон» представители «Германской Социалистической республики» приветствовали «unsere Helden», «наших героев». Источали торжественные слова митинги, воздававшие славу войскам, покорившим почти всю Европу. Они приехали из мест, сто процентов которых носили иностранные имена. Ни одно подразделение не прошло под красным или иным знаменем — кроме красно-бело-черного прусского и имперского. Генерала Тренера беспокоило то, что, бодро промаршировав под Бранденбургскими и бесчисленными другими воротами, германские солдаты начали растворяться в аморфном окружении. Вполне объяснимо: наступало Рождество. Тренер сказал, что «Рождество оказалось сильнее воинской дисциплины». Он без всяких сомнений думал, что Верховное военное командование — главная и единственно реальная власть в Германии. Это командование наследовало верховную власть от удалившегося кайзера, императора Германской империи. Со странным режимом в Берлине ради спасения войск можно было поддерживать рабочие отношения, но это некое временное обстоятельство, которое неизбежно будет похоронено историей. Армейское командование называло правительство Эберта не иначе как «режим» и никогда как «Германскую Социалистическую республику». Да, депутации военных по прибытии в Берлин давали «обещание лояльности» — но никогда не «клятву». Особенно отличались элитарные части, они особо оговаривали свою приверженность Гинденбургу и согласны были подчиняться «существующему режиму» только до избрания легитимного правительства. Предстояло избрать На-
305
циональную ассамблею, а она уж решит — «демократической монархии» или «демократической республике» будет служить германская армия1. Весьма странным образом эти гвардейские части громогласно осуждали «контрреволюцию», подразумевая узкий смысл, что призвания кайзера Вильгельма назад не будет.
В Берлине, как уже говорилось, основные политические митинги происходили в стоящем на северном берегу Шпрее, неподалеку от Королевского замка цирке Буша. Но громче всех здесь выступали левые — сторонники «Спартака» и «независимые социал-демократы». В первые дни германской революции здесь было много революционных матросов, но с наступившими холодами они разъехались по своим (преимущественно северным) городам. Зато в Берлине стало значительно больше вернувшихся с фронта солдат, и они составили большую долю благодарной публики. Взгляды этих берлинских масс были весьма пестрыми — от прорусских левых — германских «большевиков» до ультрапатриотов, озабоченных прежде всего сохранением единства рейха. Именно здесь, неподалеку, приходил в себя ефрейтор Гитлер, зло и отчаянно воспринимавший новую для себя среду.
Значительно энергичнее стали прибывшие с фронта офицеры — те капитаны и лейтенанты, которые призывали солдат не предавать фатерланд ради отвлеченных идей, пропагандируемых противником. Они взывали к фронтовому братству, безудержно славословили героев, разжигали патриотические страсти. Если мы не всмотримся в эту толпу, нам труднее будет понять рождающееся национал-социалистическое движение. Среди тех, кто слушал идейных вождей в рейхсканцелярии, будут и те, кто в этой же рейхсканцелярии встретит столь далекий тогда май 1945 г. Много пели. Офицеры сознательно стремились занять солдат хоровым пением, и это хорошо удавалось. Подлинные мастера, профессора консерватории, руководили этими солдатскими хорами. Им была важна чистота звука, а рождающимся профессиональным патриотам более важны были слова солдатских баллад и маршевых песен. В цирке Буша за режиссерским пультом стоял профессор Хуго Рюдель, и все вспоминали, что хор звучал, «словно Бог вернулся на землю».
Немецкая революция была основательна. Невдалеке ревели солдаты, но в главных зданиях Берлина — в Королевском замке, в университете Гумбольдта, в Доме гвардии, в рейхсканцелярии расположились отдельные, часто подчеркнуто
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 275.
306
независимые штабы борьбы за власть. Здесь обсуждался широкий спектр идей, но главной среди них была будущая концепция политической власти в Германии. Ораторы — как и слушатели — были голодны и злы, их очень быстро покидало первоначальное показное благодушие. В издававшихся газетах-листках содержались самые замечательные и оригинальные политические теории.
Важно было удерживать главные силовые рычаги. Не всех матросов охладили зимние ветры. Примерно 3 тыс. моряков и солдат составили новый полицейский комиссариат. Во главе его стоял прежний начальник телеграфной службы в русском посольстве Эмиль Эйхгорн. Над полицейским комиссариататом, равно как и над Королевским замком и Королевским манежем, развевались красные знамена. Ударной силой левых был двухтысячный Народный морской дивизион. Более сознательных борцов трудно было найти: когда правительство Эберта попросило их вернуть заплаченные вперед деньги, эти матросы не стали «с яблочком в зубах» праздновать апофеоз революции, а спокойно собрали изыскиваемые марки. Но время шло, и ради проживания матросы к Рождеству 1918 г. стали требовать от правительства 80 тыс. марок. «Поневоле» они начали перебиваться реквизициями в богатой части города.
Они все читали «Роте фане», в которой революционные матросы назывались не иначе как «гвардия революции». С большой подозрительностью на незваный «авангард революции» смотрели из расположенного на Унтер ден Линден Дома гвардии, где располагался военный губернатор Берлина Отто Вельс. Напротив, во Дворце кронпринца, располагались сложной политической масти солдаты под руководством ефрейтора Супа. Спартаковцы называли два этих подозрительных здания «казармами Супа», «суповыми бараками». Выступая 15 декабря в цирке Буша, ефрейтор Суп пожаловался на то, что с отстранением буржуазии от власти система управления страной потеряла прежнюю квалификацию.
Это была прямая критика «пятиглавого» совета канцлера Эберта, ставшего «комиссаром» Эбертом. Этот сын ремесленника сидел на Вильгельм-штрассе за письменным столом Бисмарка и слушал пламенные речи своих коллег — двое из них представляли основную массу социал-демократов, трое были независимыми социал-демократами. Это эрзац-правительство едва ли было эффективной управляющей силой. Оно непосредственно зависело от своей правящей в рейхстаге фракции. Беда была в том, что рейхстаг не собирался со времени отречения кайзера.
Тренер в упор спрашивал 7 декабря председателя рейхста-
307
га Константина Ференбаха: «Почему бы не созвать рейхстаг? По меньшей мере мы будем иметь одно легальное учреждение, способное противопоставить буржуазию радикалам». Думал ли Тренер о карьере душителя Парижской коммуны Тьера? Генерал предложил депутатам собраться подальше от красных — в Касселе. Ференбах ответил отрицательно — это будет похоже на своеволие и переворот; центр и правые партии не пойдут на это1.
В святая святых германского парламентаризма — национальном рейхстаге заседал теперь съезд рабочих и солдатских Советов. Но этот съезд по представленным в нем политическим силам в значительной мере отличался от Петроградского Совета, он был значительно менее радикален. Дело было в том, что очень значительную часть этого нового органа власти составляли умеренные социал-демократы из официальной социал-демократической фракции рейхстага. Германские революционеры справедливо боялись быть «удушенными» этими умеренными силами в случае своего посягательства на реальную власть в стране. Так, 19 декабря революционных матросов и солдат охрана рейхстага просто не пропустила на заседания.
Развернутый анализ сложившейся ситуации дала революционная «Роте фане» в номере за 19 декабря 1918 г. Газета напомнила, что главные решения буржуазных революций принимаются прежде всего «за закрытыми дверями». Приводился пример Великой французской революции, когда ее развитие определялось решениями, принятыми внутри конвента. Не так будет в Германии. «Первая пролетарская революция в Германии», напротив, будет твориться на улицах, на виду у всего мира. Революционная часть германской социал-демократии призывала массы к демонстрациям за пределами рейхстага. «Рабочие! Товарищи! Выходите из своих цехов! Прочь правительство Эберта-Шейдемана!» На огромных митингах под открытым небом красноречие Карла Либкнехта, говорившею стоя на грузовике, получало широкий резонанс.
Внутри рейхстага относительно небольшое ядро независимых социал-демократов пыталось компенсировать численность энергией и инициативой. Независимые убеждали присутствующих переименовать императорскую армию в «народную армию», отменить все знаки отличия в армии, принять закон об избрании офицеров солдатами, возложить ответственность за дисциплину в войсках на солдатские Советы.
Верховное военное командование не замедлило с ответом.
1 Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 472.
308
В опубликованном 19 декабря письме фельдмаршал Гинденбург писал: «Я не приемлю принятую берлинским съездом 18 декабря резолюцию, касающуюся устройства армии и в особенности статуса офицеров и сержантского состава». Гинденбург указывал на то, что съезд не имеет полномочий для подобных реформ. Гинденбург призывал к созыву Национальной ассамблеи, которая «представляла бы весь народ». Генерал Тренер, ощущая критическую важность момента, взял с собой майора Курта фон Шляйхера и бросился в Берлин. Они пешком прошли весь центр города при полном параде, звеня крестами и медалями, «и никто не тронул нас». Товарищ Эберт принял их в рейхсканцелярии и убедил в том, что «его правительство нуждается в армии»1. Три других комиссара усиленно замахали головами. Но представлявший «независимых» Эмиль Барт от лица своей фракции потребовал немедленного ареста генерала Тренера; он сам с большой охотой выполнил бы такое решение.
Расчет революционной части политического спектра Германии строился на том, чтобы действовать поступательно, быстро, не давая политическим противникам опомниться. Любая консолидация политических сил была для революционеров губительна. До сих пор революция в Германии шла поступательно. Но в дальнейшем наступила заминка. Съезд советов проголосовал за всеобщие выборы в Национальную ассамблею. Революционные группы в Берлине не могли рассчитывать на победу во всегерманском масштабе.
21 декабря левые хоронили своих товарищей, погибших на Шоссе-штрассе. Несколько тысяч революционеров несли красные знамена, по их ожесточению было видно, что они готовы к самым решительным действиям. Но к действиям зажигающим, будоражащим, создающим общественный пафос, революционную истовость, подлинную жертвенную страсть. Работа на избирательных участках, планомерное участие в назначенных на 19 января 1919 г. национальных выборах, была последним, к чему стремились эти революционные моряки, эти готовые на борьбу рабочие.
Сторонники «русского пути» достаточно отчетливо поняли, что погружение в предвыборную рутину отнимает у них единственный исторический шанс: воспользоваться негодованием от итогов войны, совместить его с социальным возмущением и броситься на баррикады классовой борьбы, рассчитывая на международной арене на Советскую Россию.
Ленин и коммунисты давали структуру советов, опираясь
1 Ibid., p. 475.
309
на которые казалось возможным обойти выборную ретроградную суету. На всегерманском съезде Советов левые начали отчаянную борьбу за власть. Лозунг «Вся власть рабочим и солдатским Советам!» был противопоставлен заведомо безнадежной пучине словесного торга в масштабах всей страны. «Роте фане» не знала усталости, цитируя Ленина и Троцкого, взывая к классовой сознательности, к пролетарскому классовому чутью.
Здесь решалась мировая история, здесь решались надежды и чаяния российских большевиков, их анализ мирового развития, их классовая оценка мировой революционной ситуации. Нет сомнения, что Германия во многом была готова к тому, чтобы сомкнуть руки с другой потерпевшей поражение страной — Россией. Требовалось всего несколько усилий. Карл Либкнехт терял голос, отстаивая надежды и солидарность петроградских и московских большевиков.
Препятствия были велики. И первое среди них — требование большинства съезда Советов ускорить процесс национальных выборов. Вначале речь шла о середине февраля 1919 г., но потом большинство решило провести эти выборы в середине января. Общенациональная кампания продолжительностью всего лишь в месяц. История давала германским большевикам всего лишь месяц.

МОРЯКИ В БЕРЛИНЕ

Правительство распорядилось выдать революционным матросам — пружине ноябрьской революции — причитавшееся им жалованье в 80 тыс. марок только при том условии, что они покинут Королевский замок, эвакуируют все занятые ими здания в центре Берлина и сдадут ключи коменданту Отто Вельсу. Военный комендант располагался прямо напротив Королевского замка; он приготовил деньги с типичной немецкой аккуратностью. Но никто за ними не пришел. Наступило время, близкое к развязке. «Сейчас или никогда» — было девизом тех, кто начал в декабре 1918 г. обличать «кровавое правительство Эберта — Вельса», которое 6 декабря расстреляло мирных рабочих. Теперь революционные матросы еще теснее сплотились со спартаковцами и «независимыми социал-демократами». «Народный морской дивизион» открыто отказался иметь дело с генералом Вельсом и ефрейтором Супом. Их главным союзником становился Эмиль Барт, который в полицайпрезидиуме создал нечто вроде «красной милиции» Или «красной гвардии». Здесь была фактическая штаб-квартира революционного Берлина. Целью революционных сил
310
стала рейхсканцелярия, где социал-демократы разных политических направлений пытались оформить свой ноябрьский переворот, свою Ноябрьскую революцию.
Народные комиссары Эберта находились в состоянии раскола. Примерно половина комиссаров (фактических министров временного германского правительства) выступала за перенос заседаний из беспокойного Берлина в более стабильную среду. Сам Эберт все более склонялся к мысли, что созидание новых органов власти требует спокойного уединения. Его фаворитами были города Рудольфштадт и Веймар. Заседая здесь, рядом с устрашенными социал-демократами, Эмиль Барт ощущал свой исторический шанс. Берлинский авангард революции ждал от него решительных действий. Время решало все. У всех перед глазами был русский пример; революционеры черпали победный опыт, но и их потенциальные жертвы стремились не имитировать Александра Керенского.
Барт начал битвы — он обвинил Эберта и стоящих на его стороне комиссаров в том, что они стремятся при помощи армии повернуть всю страну против революционного Берлина. Четко синхронизируя свои действия, в это время в рейхсканцелярию ворвались революционные матросы. Они с горечью выражали свои претензии относительно стремления изолировать авангард германской революции. Эберт и его сторонники начали убеждать матросов, что те могут получить свое жалованье и рождественский бонус, если сдадут ключи от правительственных зданий.
Матросы удалились и вернулись с ящиком ключей, требуя немедленных выплат. Все они были хорошо вооружены. Искомый ящик был поставлен перед Бартом. Но деньги были у генерала Вельса. Матросы же не желали иметь ничего общего с военным комендантом Берлина. Барт позвонил Вельсу, предложив ему прийти и принести деньги. Вельс, представляя старую прусскую школу, не мог не возмутиться. «Вначале матросы принесут мне ключи, без них я не дам им ни пфеннига».
Великое смешалось с малым, трагическое с комическим. Мирового значения события смешались с перебранкой. Но матросы были настроены на серьезный лад. Они объявили, что приступают к осаде рейхсканцелярии. Никто не имеет права покинуть помещение. Матросы взяли под свой контроль телефонный узел рейхсканцелярии. Они в то время не знали о секретной линии связи между Эбертом и возглавляющим Верховное военное командование генералом Тренером. Эберт воспользовался этим черным телефонным аппаратом. Какое-то время он колебался, но решился и набрал номер генерала Тренера. У телефона был его помощник — майор фон Шляй-
311
хер. Эберт: «Герр майор, вы обещали помощь в именно такой момент. Пришло время действовать»1.
Шляйхер не разочаровал социал-демократического канцлера. От имени генерала Тренера он заверил, что верные войска под руководством генерала Лекиса, расквартированные в Потсдаме, на юго-западе от Берлина, немедленно придут на помощь. Начало темнеть, но в Потсдаме стало ощутимо движение. Войска Лекиса в течение часа погрузились в вагоны и отбыли в столицу.
А матросы решили силой взять свои деньги. Их было около семисот, и они направились к военной комендатуре. Помня о стрельбе 7 декабря, немногочисленные прохожие поспешили спрятаться от вооруженной толпы. Перед комендатурой стоял броневик. Пулемет повернулся в сторону подходящих матросов. Раздался крик: «Не стреляйте!» Но пулемет заработал, и на площадь пали более десяти матросов. Все произошло в течение секунд.
Теперь матросам не нужны были деньги, теперь им нужен был комендант Вельс. Часть из них проникла в здание и вытащила коменданта с двумя помощниками. Их затолкали в машину и отправили в Королевский замок. Мрак покрыл зимний город.
Эберту позвонил из Потсдама майор фон Харбоу: войска уже направлены, и они намереваются разогнать Народный морской дивизион. Войска не остановятся перед применением силы. Колеблющийся Эберт ответил, что правительство не издавало такого приказа. Тогда майор объявил вполне безапелляционно: «Верховное командование предпринимает действия на свой страх и риск. Если существующий политический режим попытается помешать планируемой акции, то это не будет принято во внимание»2. В наступившей ночи войска генерала Лекиса заняли рейхсканцелярию и прилегающее пространство.
Начались переговоры между прибывшей воинской частью, правительством и матросами. Ситуация накалилась настолько, что боевого столкновения можно было ждать ежесекундно. Комиссар Барт пришел к солдатам и, собственно, приказал им удалиться. Он стоял у главных ворот, и неподчинение ему могло походить на бунт. Но солдаты ответили, что подчиняются только Эберту. Командиры прибывших войск вошли в кабинет Эберта, кабинет канцлера германского рейха. Эберт явно не был готов к силовому решению. «Если вы
1 Volkmann E. Revolution uber Deutschland. Oldenbung. 1930. S. 152—155.
2 Ibid. p. 156.
312
хотите учинить побоище, то начинайте прямо сейчас, перед моими глазами». Офицеры были явно в замешательстве. Один из них сказал: «Что бы ни случилось, но мы покончим с этими матросами. Время переговоров закончилось»1. К одиннадцати вечера и матросы и солдаты были выдворены из рейхсканцелярии. Эберт отправился на машине к Королевскому замку, где явственно разгоралось сражение. В сквере перед главными воротами Эберт взобрался на автомобиль. Перед ним стояли пришедшие из Потсдама солдаты, из окон замка выглядывали революционные матросы. Эберт взывал: «Достаточно пролито крови. Для германских граждан нет причины бросаться в гражданскую войну». Особого впечатления его речь не произвела. Кто смеялся, кто проклинал. Камарад Эберт возвратился в канцелярию.
Между тем обеспокоенный Тренер звонил всю ночь. «Фельдмаршал и я теряем наше терпение. То, как вы ведете переговоры, подрывает боевой дух последних верных офицеров войск»2. Тренер подтвердил свою решимость разогнать революционных матросов.
Утренний туман рассеялся, и матросы на башнях увидели полевые орудия на мосту и «рынке Вердера»; войска, располагавшиеся перед ними, были вооружены пулеметами. В половине восьмого утра от правительственных войск вышли парламентеры с белым флагом. Если морской дивизион не сдастся через десять минут, войска начнут штурм. Около восьми утра ударило орудие правительственных войск — пробоина у ворот № 4 — в нескольких метрах от того балкона, с которого кайзер Вильгельм провозгласил в августе 1914 г., что в Германии «теперь нет политических партий, есть только немцы». Со стороны Люстгартена и дворца кронпринца заработали пулеметы. Им ответили пулеметы из окон замка. Через час с небольшим из замка с белым флагом вышли женщины и гражданские. Орудия уже сделали двадцать залпов. Через полчаса перестрелка возобновилась. Штурмовые войска бросились вперед, круша городскую резиденцию германских кайзеров. Но Замок на удивление оказался пустынным — матросы отступили к соратникам из полицейского президиума.
Взяв троих пленных, верные правительству войска двинулись дальше. Переговоры в районе десяти часов утра привели к тому, что матросам пообещали заплатить предназначенные им 80 тыс. марок, как только они сложат свое оружие и покинут центр Берлина. Но Вельс и его помощники должны быть
1 Ibid., р. 157.
2 Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 476.
313
освобождены незамедлительно. Люди Эйхгорна вывели Вельса и его помощников — раздетых и отнюдь не бравых.
Перед Королевским замком собралась толпа, в которой было довольно много членов «Союза Спартака» и других революционеров. Со стороны Александерплац подошел грузовик, с которого соскочил оратор в очках. Смысл его страстной речи был в том, что «матросы принесли в столицу революцию, и с их уходом она будет задушена». Оратор проклинал шейдеманов и других классовых предателей, клеймил предавших рабочий класс правых социал-демократов. Накал страстей, выстрелы в воздух, повсюду красные стяги. Но это не помешало солдатам уже в одиннадцать часов утра начать обстрел соседнего старинного здания. Следующая пауза произошла в полдень. Толпа бросилась в зону развороченного асфальта, срезанных деревьев, порушенных старинных стен. Со стен кричали: «Они нам дали десять минут на уход, чтобы отвести нас в тюрьму. Но мы еще здесь!»1. Толпа фактически не позволила солдатам продолжить обстрел старинных зданий центра. «Эффект воздействия войск оказался ограниченным»2. Генерал возлагал вину на Рождество, на традиционную берлинскую ярмарку, на поток сметающей все на своем пути толпы. Собственно, он видел свое будущее.
А «Спартакусбунд» устроил парад своих сил. 25 декабря — в Рождество — спартаковцы мобилизовали свои силы и прошли мимо Колонны Победы, повернули на Бель-Альянсплац и «взяли штурмом» — просто заполонили редакцию газеты социал-демократов «Форвертс», газеты конкурентов — правых и умеренных эсдеков. Праздник революции вступил в свою силу. Новый номер газеты — под руководством нового коллективного редактора — был напечатан на бумаге красного цвета с таким чарующим слух подлинных революционеров текстом: «Да здравствует дивизион революционных матросов, революционный пролетариат, международная социалистическая мировая революция! Вся власть рабочим и солдатским Советам! Долой правительство Эберта — Шейдемана! Оружие рабочим!»
На следующий день «Форвертс» возвратился к своему обычному политическому курсу, а непосредственным результатом нашествия левых было то, что «Форвертс» стал самым агрессивным их противником, все более жестким и бескомпромиссным. Не было теперь более последовательного противника «Спартака», чем социал-демократический «Форвертс». Теперь
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 282.
2 Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 475.
314
его тексты в отношении левых были далеки от умильности. «Предосудительные действия Либкнехта и Розы Люксембург унижают революцию и ставят под угрозу все ее достижения. Эти брутальные звери желают принизить и разрушить при помощи лжи, клеветы и насилия всех, кто осмеливается им противостоять»1. Что же тогда говорить о буржуазной «Локаль анцайгер» (оставленной революционерами в ноябре), для нее левые были просто «голодными гиенами».
Рекламные тумбы были заклеены объявлениями на красной бумаге. Стояла холодная погода. Длинные очереди подчеркивали мизерное положение рабочего класса, ставшего главной жертвой мировой войны. В праздничных одеждах рабочие и служащие устремились в рождественские дни к Королевскому замку, широко раскрывая глаза на разрушения в центре столицы. Особое впечатление производила пробоина рядом с балконом, с которого, как хорошо помнили берлинцы, выступал кайзер Вильгельм Второй. Моряки с красными бантами буквально водили экскурсии по местам недавнего боя, по внутренним помещениям, где были взорваны картины и повреждена мебель, где особенно пострадали личные покои бежавшего императора. На полу валялась переписка Вильгельма с британской королевой Викторией.
На улице исчезла граница между торговыми зонами и прежде дисциплинированными гражданскими территориями. Вся эта лоточная торговля проходила на фоне массового дефицита. Даже в самых богатых кварталах продавались шинели, предметы военного быта — ботинки, сигареты, теплые вещи.
Берлин не голодал, но в нем открылись неведомые прежде язвы. К примеру, детская смертность была невероятно высокой, а в город все прибывали бездомные дети. Продуктовая связь между городом и деревней была тоже нарушена. Экономика Германии не погибла, но она испытывала значительные трудности. Механизм правительства не вынес четырех лет войны и ухода кайзера с его прусской кастой. Безработица достигла в январе 1919 г. 6,6% от всего трудоспособного населения. Под новый, 1919 год в Берлине было 80 тыс. безработных согласно официальным отчетам правительства. Современные историки доводят эту цифру до четверти миллиона2. Это была огромная армия. На нее и полагался Карл Либкнехт.
Что ни говори, а немцы извлекли определенный урок из трагедии Александра Керенского. Зимой 1918/19 г. мэрия Бер-
1 Kessler Н. In the Twenties: The Diaries of Harry Kessler. N.Y.: Holt, Rinehart and Winston. 1971, p. 124.
2 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico. 2000, p. 285.
315
лина не жалела средств, чтобы не привести четверть миллиона индустриальных рабочих в Красную гвардию. Для Эберта в этот критический час не было идеи важнее, чем «хлеб — по возможности, работа — любой ценой». Правительство заставило с не меньшей силой, чем Керенский, работать печатный станок, деньги решали многое. На виду угрозы революции неизбежная инфляция казалась очень малым злом. В первые два с половиной месяца своего существования правительство Эберта выпустило 16,5 млрд. марок без всякого обеспечения. Да и кто мог остановить печатный станок — ведь парламента не существовало. И моряки получили свои марки не потому, что германское правительство перераспределило приоритеты, а потому, что государственный банк напечатал дополнительные искомые суммы1.
В начале 1919 г. Берлин имел самую высокооплачиваемую в мире массу безработных. Осознает она свои классовые интересы или пойдет по «национально-оберегательному» пути? Ответ на этот вопрос имел, без преувеличения, всемирное значение.
Германской буржуазии хотелось, чтобы самые энергичные прочли многочисленные объявления о наборе в новые вооруженные силы. Полк Рейнгарда рекрутировался в Моабите, полк Супа — на Фазанен-штрассе, полк Гуэльцена — в Потсдаме. Пункты рекрутирования открылись в Деберице и Цоссене. Та армия, что четыре года сражалась со всем миром, исчезала, но возникала новая, основой которой была система «фрайкоров» — свободных воинских объединений.
Эберт намеревался покинуть рейхсканцелярию, переместившись в более безопасное место. Лично он мечтал спрятаться в какой-либо дружеской квартире и отоспаться. Пусть тогда «Спартак» штурмует пустое строение, центр власти ускользнет от него.
Генерал Тренер не страдал от переутомления. Его окружение испытывало в это Рождество определенный подъем — запись в добровольцы шла полным ходом.
А большевики просто отказывались верить, что германские братья по классу откажутся поддержать своих самых горячих и многолетних сторонников. В великом недоумении и испытывая безмерное разочарование, 12 декабря 1918 г. внушительная советская делегация (в которую входили Бухарин, Иоффе, Радек и Раковский), так и не сумев пересечь германскую границу, вынуждена была возвратиться в Москву. Только Радек сумел тайно пробраться в Берлин — здесь он 30 декабря присутствовал при
1 Feldman G. The Great Disorder. Oxford, 1997, p. 111 —133.
316
создании в Берлине Коммунистической партии Германии. Немецкие официальные лица определили его миссию как «осуществление совместно с германскими рабочими вооруженной борьбы против Антанты на линии Рейна». На всякий случай 4 января 1919 г. М. Эрцбергер прозондировал отношение Запада — потребовал узнать, согласится ли Антанта принять сдачу Радека и Иоффе в плен западным союзникам в Спа?1
Вопрос о власти в Германии вступил в решающую фазу накануне нового, 1919 г. Сценой общенационального по значимости действия стал Берлин, в централизованной и дисциплинированной Германии иначе и быть не могло. Правые силы увидели свой центр в комендатуре на Унтер ден Линден. Отсюда все глаза с величайшей настороженностью смотрели на расположенный через канал Королевский дворец. Отсюда еще не ушли на Марсовы поля (как было обещано) главные среди левых сил — революционные матросы. В здании из красного кирпича — полицайпрезидиуме на Александерплац функционировал второй революционный центр, также надеявшийся только на Королевский замок. Новых союзников левые получили с созданием Германской коммунистической партии (Лига Спартака), чья штаб-квартира располагалась неподалеку — на Фридрих-штрассе. Здесь было немало теоретиков, которые пытались в точности установить, на какой (буржуазной, промежуточной, социалистической) фазе находится германская революция, что и должно продиктовать дальнейшую тактику левых в разворачивающейся революции.
Правительство рейха в растерянности застыло в рейхсканцелярии на Вильгельм-штрассе: достаточно представительно ли оно после ухода независимых социал-демократов? Не пора ли переносить столицу рейха из революционного Берлина в спокойные Веймар или Кассель?
Особенностью Берлина было наличие значительных войск как в столице, так и в округе. В некоторых из казарм популярны были революционные взгляды. Так, в бараках «Майбуг» живы были воспоминания о Ноябрьской революции. Солдаты крепости Шпандау отчетливо выражали свою симпатию по отношению к революционным деятелям Службы общественной безопасности Эйхгорна и к революционным матросам лейтенанта Дорренбаха в Королевском замке. Революционной настроенностью отличались и войска, расквартированные в соседнем Франкфурте-на-Одере. Но жестко противостоя-
1 Mayer A. Op. cit., p. 249—250.
317
шей им силой становились «вольные войска» (Frei Corps), численность которых росла в Потсдаме, Цоссене, Моабите. Враги пролетарской революции вполне могли положиться на эти соединения.
Город был охвачен забастовками. Некоторые из них были просто экзотическими — такие, как забастовка официантов. По улицам накануне нового, 1919 г. шагали всевозможные демонстрации; отчетливо выделялись коммунисты, протестанты, католики. Работодатели пытались договориться с профсоюзами, но эра немецкой упорядоченности, кажется, канула в Лету. Не многие газеты осмеливались вести борьбу с захватившим у прусского государственного назначенца Ойгена Эрнста пост главы берлинской полиции Эйхгорном. Выдвигались доказательства того, что Эйхгорн получает от коммунистического российского агентства «РОСТА» ежемесячно 1700 марок, позволяя все виды коммунистической пропаганды. Эйхгорн находился в тесном взаимодействии с расположившимися в Королевском замке матросами; Эйхгорн взял под свой контроль почту, телеграф, телефон. Он был серьезным революционером — в полицайпрезидиуме стояли пушки, в решающих местах в ближайших зданиях и кафе расставлены пулеметы. Ситуация приблизилась к развязке 4 января 1919 г., когда прусское правительство официально сместило Эйхгорна и восстановило Ойгена Эрнста на посту главы берлинской полиции.
Эйхгорн сразу бросился в центральный комитет «независимых социал-демократов», благо заседание этого комитета (совместно с представителями революционных профсоюзов) происходило именно в полицайпрезидиуме Берлина. Переход прусского правительства к прямому противостоянию сразу же затмил прочие обсуждавшиеся вопросы. Догматиков от революционного марксизма смущало: перешла ли революция ко второй, социалистической фазе, только в этом случае можно было выдвинуть призыв к свержению правительства Эберта. Теоретики революции пока не увидели такого перехода. «Независимые социал-демократы», революционные профсоюзы и коммунисты издали совместную декларацию: «Этот удар, нанесенный полицайпрезидиуму Берлина, направлен против всей германской революции, против всего германского пролетариата, и на него нужно ответить». Декларация призвала к массовым демонстрациям: «Речь идет о судьбе революции»1. Возможно, наиболее последовательными в своей
1 «Die rote Fahne», Januar 5, 1919.
318
революционности на данном этапе были профессиональные союзы крупных берлинских предприятий.
Строго говоря, столь открыто выраженный призыв «сохранить революцию» был именно тем, в чем более всего нуждалось правительство Эберта — Шейдемана. Теперь проще, чем прежде, можно было обвинять «Спартак» в попытке политического переворота, в стремлении к путчу.
Ожидаемая массовая демонстрация началась во второй половине дня в воскресенье на Аллее Победителей. Это было самое массовое проявление чувств немецкого народа. Со всех рабочих пригородов к центру германской столицы устремились толпы тех, кто в кастовом прусском государстве всегда был в основании социальной пирамиды. Реяли красные знамена, блестели штыки, и Карл Либкнехт выступал, казалось, на всех перекрестках. В революционном фольклоре уже отличали «Карла Великого» — Карла Либкнехта от «Карла Малого» — российского посланника Карла Радека (прибывшего в Берлин на Рождество).
Грандиозная демонстрация шла с запада на восток, минуя Королевский замок и устремляясь к «замку Эйхгорна» — полицайпрезидиуму на Александерплац. Именно здесь состоялось совещание семидесяти одного профсоюзного лидера и независимых социал-демократов. Новая сила — коммунисты были представлены Карлом Либкнехтом и Вильгельмом Пиком.
Бесшабашный Эрнст попытался уговорить собравшихся в полицайпрезидиуме. Он охладел в своем порыве весьма быстро — как только увидел нечто вроде военного лагеря: вагонные платформы с пулеметами, прибывающие из Шпандау грузовики с оружием, вооруженных винтовками рабочих. «Герр Эрнст, — обратился к нему Эйхгорн, — место, как вы видите, занято»1. Узнав, что в зале наверху рабочие лидеры проводят совещание, Эрнст предпочел за благо поспешно удалиться.
Периодически один из заседавших вождей выходил из зала на балкон и обращался к присутствующей толпе. Серьезным пунктом их речей было утверждение, что двухнедельного подготовительного срока недостаточно для подготовки к всегерманским выборам. Теперь теоретики революции склонялись к выводу, что наступила «вторая фаза».
Карл Либкнехт еще в ноябре 1918 г. объявил, что «Германия беременна революцией». Не наступил ли момент родов?
1 Volkmann E. Revolution uber Deutschland. Oldenburg: Stallung, 1930. S. 172-174.
319
Представители революционных партий и профсоюзов призвали к еще более впечатляющей демонстрации в понедельник утром. На этот раз отношение к официальной власти было выражено более определенно и последовательно: «Вперед к борьбе за социализм! Вперед за власть революционного пролетариата! Долой правительство Эберта — Шейдемана!» Совещание выдвинуло революционный комитет из 53 членов во главе с Либкнехтом, Ледебуром и Шольце. Последовало обращение к германской нации: «Товарищи! Рабочие! Правительство Эберта — Шейдемана скомпрометировало себя. Нижеследующим оно объявляется низложенным Революционным комитетом, представителями революционных социалистических рабочих и солдат (представителей независимой социал-демократической и коммунистической партий). Нижеподписавшийся Революционный комитет временно взял на себя правительственные функции»1.
Судя по всему, революционный комитет поспешил. Ни ЦК независимых социал-демократов, ни руководящие органы Коммунистической партии Германии не были еще готовы к столь открытому противостоянию с государственными властями. Будущее кутал туман. Возможно, только в Москве переживали за судьбу германской революции так же остро, как собратья по классу в Берлине.
Такой же туман источала и берлинская зима. Ночью вооруженные группы захватили помещения ведущих газет и ряда правительственных зданий, в том числе германский монетный двор. Поддержат ли массы немецкого народа эти действия? К полудню масса демонстрантов превзошла даже внушительную вчерашнюю. Приезжали и уезжали грузовики. Толпа на Вильгельм-штрассе яростно аплодировала Либкнехту. Но уже были приметны и армейские грузовики. А из окна рейхсканцелярии обращался к своим сторонникам Шейдеман. Накануне ночью революционный комитет переместился в Королевский замок, но не ужился здесь с революционными матросами и покинул замок днем, не имея с этого времени постоянной резиденции.
Полюсами противостоящих сил были рейхсканцелярия и полицайпрезидиум. Первые звуки выстрелов прозвучали близ универсального магазина Вертхайма на Лейпцигской площади, примерно в два часа дня. Правительство Эберта объявило чрезвычайное положение. Во исполнение этого решения министр национальной обороны Носке реквизировал в Далеме
1 Waldman E. The Spartacist Uprising of 1919 and the Crisis of the German Socialist Movement: A Study of the Relation of Political Theory and of Party Politics. Milwaukee: Marquette University Press, 1958, p. 175—176.
320
помещение женской гимназии и создал Чрезвычайный штаб. Вышедшие на мирную демонстрацию люди теперь прятались в магазинах, за домами, за рекламными урнами. Царил звук пулеметных очередей и разбиваемого стекла. Над городом повис мрак; холодный дождь лил не переставая.
О характере происходящего говорит грабеж универмага Вертхайма. Немалые эмоции вызвало провозглашение нейтралитета матросами, разместившимися в Королевском замке. Интересовало ли их только выплаченное вовремя денежное довольствие? Но другие матросы кинулись на захват здания Военного министерства на Ляйпцигерштрассе. Здесь некоему герру Гамбургеру вручили бумагу, в которой говорилось о низложении правительства Эберта и переходе власти к революционному комитету. Истинный прусский чиновник Гамбургер обратил внимание на то, что бумага не подписана, а соответственно, никем не авторизована. Пока революционные матросы искали члена Революционного совета, который мог бы подписать декрет, правительственные войска уже заняли Военное министерство. Революционным отрядам не удалось уговорить чиновников Монетного двора передать ключи от подвалов, где хранились деньги Германии. Рабочим же нарушить порядок в голову не пришло. В среду Монетный двор заняли правительственные войска, а рабочие все беспокоились, как те найдут общий язык с чиновниками.

ВОССТАНИЕ В ГЕРМАНИИ И РОССИИ

А большевики просто отказывались верить, что германские братья по классу откажутся поддержать своих самых горячих и многолетних сторонников. В великом недоумении и испытывая безмерное разочарование, 12 декабря 1918 г. внушительная советская делегация (в которую входили Бухарин, Иоффе, Радек и Раковский), так и не сумев пересечь германскую границу, вынуждена была возвратиться в Москву. Только Радек сумел тайно пробраться в Берлин — здесь он 30 декабря присутствовал при создании в Берлине Коммунистической партии Германии. Немецкие официальные лица определили его миссию как «осуществление совместно с германскими рабочими вооруженной борьбы против Антанты на линии Рейна». На всякий случай 4 января 1919 г. М. Эрцбергер прозондировал отношение Запада — потребовал узнать, согласится ли Антанта принять сдачу Радека и Иоффе в плен западным союзникам в Спа?1
1 Mayer A. Op. cit., p. 249-250.
321
Между тем германские левые, понесшие несколько поражений в конце 1918 г., готовились к решающему сражению. Их бедой была разноголосица в рядах, свирепое несогласие друг с другом. «Спартак» шел сепаратным от «независимых социал-демократов» курсом. «Независимые» истово ненавидели прочих социал-демократов. «Охранители революционных цехов», боевые профсоюзы, двигались по своей траектории: Страсти накалялись. Газета «Роте фане» призывала к ответу «Эберта-вешателя», пролившего кровь братьев по классу в прошедшее Рождество. Газета призывала весь трудовой Берлин выйти на похороны 28 декабря 1918 г.: «Пролетарии! Мужчины и женщины труда! Да здравствует мировая революция!» Императорские катафалки везли черные фобы, которые были украшены гирляндами из белых и красных роз. Процессия медленно двигалась по Унтер ден Линден.
В этот день социал-демократический орган большинства «Форвертс» объявил войну «кровавой диктатуре спартаковской лиги». «Форвертс» призвал народ Германии на борьбу с «тиранией меньшинства».
Левые спешили. Если они не овладеют массами в сложившийся критический период, если не обзаведутся союзниками на левом фланге германской политики, то время для совместной с российскими большевиками всемирной революции может быть упущено. 1 января нового 1919 г. была предпринята попытка расширения базы революции. По инициативе «Спартака» 87 депутатов и 16 гостей из России (среди которых выделялся Карл Радек) встретились на банкете прусского ландтага. Именно здесь и тогда была образована Коммунистическая партия Германии (Лига «Спартака»). Три дня шел учредительный съезд; было решено бойкотировать национальные выборы, поддержать предложение Ленина о продолжении революции с целью создания «диктатуры Советов»1. Не все левые вошли в КПГ, некоторые объясняли свой отказ неодобрением линии Либкнехта.
Внимание всех привлекла маленькая и седая Роза Люксембург. Она обратилась к съезду с анализом марксистского подхода к историческим, поворотным пунктам. Следовало противопоставить анархизму демократический централизм. На первой фазе революции — в ноябре 1918 г. — одно капиталистическое правительство было низвергнуто, но заменено буржуазным же правительством. На второй фазе следовало реализовать пролетарскую революцию. Социальный подъем
1 Waldman E. The Spartacist Uprising of 1919 and the Crisis of the German Socialist Movement. Milwaukee, 1958, p. 149—158.
322
масс должен шаг за шагом оттеснить правительство Эберта — Шейдемана от рычагов власти. Роза Люксембург призвала «штурмом взять Национальную ассамблею». Важно было заменить соглашательские профсоюзы на заводах руководимыми коммунистами «заводскими Советами». Именно они и должны были стать остовом нового революционного порядка, создать который, полагала Роза Люксембург, можно было только, «не мешкая ни секунды». И завершила патетически: «Кто из нас поколеблется отдать собственную жизнь ради этого?»
Аналогия с российскими Февралем и Октябрем напрашивается; но у Ленина в октябре 1917 г. была козырная карта, которой не было у немецких коммунистов: он обещал мир. Что могли пообещать Карл Либкнехт и Роза Люксембург, ради чего пролетарии Германии готовы были бы перевернуть общественный порядок? Диктатура «рабочих Советов» как альтернатива «буржуазной демократии» не виделась общенациональным магнитом, целью, которая оправдывала болезненные социальные эксперименты.
В Германии не очень отчетливо представляли себе, до какой степени «независимые социал-демократы» сплочены, в какой мере это однородное движение. Лишь много позже стало ясно, что такие «независимые социал-демократы», как Эдуард Бернштейн и Карл Каутский, гораздо более консервативны, чем многие из «основной массы» социал-демократов.
В целом же именно мир на Западе в решающей степени подорвал движение крайне левых (подобных российским большевикам) к власти. В их горячности и революционном горении было все меньше смысла, они все больше призывали к тому, что не вызывало общественного отклика. Это была трагедия немецких левых; возможно, в еще большей степени это была трагедия русских большевиков, все поставивших на революционный взрыв в Германии. Теперь этот взрыв мог произойти лишь в случае массового недовольства немецкого народа мирным договором.
Германские левые хотели использовать еще одно обстоятельство. В Риге германские солдаты были против российских «красных» вместе с англичанами. Роза Люксембург прямо указала на это обстоятельство в ходе учредительного съезда. Возмущение, с которым она говорила, сведущим сообщало многое: получается, что социальный фактор для Эберта, немецких генералов и британского правительства важнее даже прежних союзных разграничительных линий. Что же будет в этом случае с Германией, если она полыхнет социальным взрывом?
323
Политическая ситуация накалялась. После рождественского побоища три представляющих «независимых социал-демократов» комиссара — Эмиль Барт, Хуго Хаазе и Вильгельм Дитман — покинули правительство. Обоснование: с ними не консультировались при принятии важнейших решений, реорганизация вооруженных сил на согласованных прежде позициях. Фактически они сыграли на руку Фридриху Эберту, тот немедленно заполнил вакансии своими сторонниками. Теперь, сказал Эберт, у власти будет «однородный партийный режим». Шейдеман и Ландсбург сохранили свои прежние посты. Профсоюзный деятель Рудольф Виссель стал министром экономики. Густав Носке, усмиритель Киля, стал министром национальной обороны. Он отреагировал мгновенно: «Ну конечно же! Кто-то должен быть кровавой собакой. Я не снимаю с себя ответственности... мои властные полномочия были полными»1. Тренер воспринял это назначение с удовлетворением. Но отныне в Советской России имя Носке вспоминалось только с определением «кровавая собака». Эберт дал Носке всю полноту власти в наведении порядка в Берлине.
Важным было назначение на дипломатическом фронте. Профессиональный дипломат — сорокадевятилетний граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау стал государственным секретарем по иностранным делам. Его предшествующая должность — посол Германии в нейтральной Дании, через которую в блокированную Германию поступало импортное продовольствие. Он был типичным прусским дворянином — с моноклем и мундштуком. Мы знаем и о его миссии следить за русским фронтом германской дипломатии. Он был очень активен в деле поисков и поддержки сил, расшатавших политическую власть в России. Его знали как упорного и жесткого человека. Теперь, возглавив германскую внешнюю политику, он получил большие возможности формировать ее — коллеги-министры были во внешнеполитической сфере новичками. Следует отметить, что Брокдорф-Ранцау не имел ни малейшего контакта с группой Эрцбергера — единственного (посредством подписания перемирия) своего рода связующего звена с западными союзными державами. Не подлежит сомнению, что Брокдорф-Ранцау предполагал предстоящую мирную конференцию происходящей на основе «14 пунктов» и других основополагающих документов американской дипломатии, мировидения президента Вильсона.
1 Noske G. Von Kiel bis Kapp. Berlin, 1920, p. 68-69.
324
ПИК

6 января 1919 г. десятитысячная революционная толпа пошла в Берлине по стопам русских большевиков — на штурм старого мира. Перейдя в контрнаступление, полувоенная правая организация захватила Розу Люксембург и Карла Либкнехта и убила их. Это накалило политическую обстановку в Германии. Ее новые вожди теперь сражались на два фронта. На внутреннем они воевали против немецких большевиков, на внешнем решали задачу минимизации потерь перед лицом озлобленного Запада.
Берлин между тем стал особым полем битвы, когда перекрестный огонь угрожал со всех сторон. Это состояние стало перманентным с понедельника, 6 января 1919 г. В эти критические для германской революции дни лояльность тех или иных армейских соединений не была ясна ни революционной стороне, ни правительственному аппарату Эберта. Носке метался у себя в Далеме два дня, прежде чем додумался навестить «фрайкор» в Цоссене, где, собственно, ждали приказов. Высшее военное командование в Касселе хранило в эти дни почти абсолютное молчание. Но это не означало враждебности германских вооруженных сил к центральному правительству рейха. Напротив, Эберт получает все больше сигналов поддержки со стороны так называемых «гарнизонных Советов», готовых «навести в стране порядок», если пред армией будет поставлена такая задача. Высшее военное командование послало две специальные воинские части. Одна расположилась в районе рейхстага и Бранденбургских ворот; другая рассредоточилась напротив рейхсканцелярии.
Оставалось ожидать, что предпримет революционная Германия. Армия встала на пути германской революции; германская армия не подверглась разложению, подобному частям русской армии на протяжении 1917 г. Женская гимназия в Далеме быстро превращалась (слова Носке) в «вооруженный лагерь». «Фрайкор», защищавший рейхстаг, отбил наступление спартаковцев. Армия быстро наладила телефонную связь, она создала автомобильные отряды, что придало ей критически важную мобильность. К утру среды, 8 января 1919 г., Густав Эберт ощутил твердость, которой у него не было долгие недели. Эберт уверенно провозгласил, что национальные выборы будут проведены в течение ближайших десяти дней. «Организованная сила народа остановит анархию». Так была брошена тень на мировых революционеров, которые в Москве и Берлине желали одним махом изменить ход мировой эволюции. Если бы Россия и Германия подали друг другу руки, то даже
325
колоссальная сила вновь уверенной в себе Антанты содрогнулась бы от дурных предвкушений.
Полем настоящих сражений стали вокзалы Анхальтер и Потсдамер, здание Агентства новостей Вольфа, Бель-Альянс-плац. Стучали пулеметы, и слышались разрывы гранат. Роковым для революционного лагеря был переход значительной части берлинских полицейских из-под командования Эйхгорна в распоряжение правительственных войск. Теперь прежние массы за Карлом Либкнехтом не казались по-прежнему внушительными. Бои длились еще четверг и пятницу, но революционный порыв стал казаться угасающим. Редакция «Роте фане» на Фридрих-штрассе оказалась захваченной правительственными войсками утром в четверг. Эйхгорн уехал на грузовике в район пивоварен; последнее заседание Революционного совета состоялось в пятницу.
Началось последнее и решающее наступление правительственных войск из Потсдама в направлении редакции газеты «Форвертс». Правительство запретило армейским офицерам вести переговоры о сдаче, речь шла о боях на уничтожение. В эти четверг и пятницу над германской столицей висел дым, реяли звуки выстрелов и пулеметной пальбы. Правительственные войска отказывались вести какие-либо переговоры с революционерами, всеобщее ожесточение достигло предела. В ночь на 11 января огромной мощности гаубицы пробили несколько дыр в фасаде внушительного здания, оказавшегося разделенным как бы надвое. В пробоины пошли танки, за ними последовали огнеметчики.

ЛЕВЫЕ РАЗГРОМЛЕНЫ

В воскресенье, 12 января 1919 г., военный министр полковник Вальтер Райнхардт дал интервью прессе. «Спартак» разбит. Главная задача — обеспечить проведение через неделю национальных выборов. На следующий день министр национальной обороны Густав Носке, чьи руки были по локоть в крови, издал секретный приказ «по окончательному завершению боев»1.
Сколько было погибших во время январских боев 1919 г.? Официальные источники склонялись к двумстам погибшим. После завершения фазы боев наступила фаза преследования ушедших в подполье. Эйхгорн бежал на автомобиле в Брун-
1 Noske G. Von Kiel bis Kapp: Zur Geschichte der deutschen Revolution. Berlin: Verlag fur Politik und Wirtschaft. 1920. S. 74-75.
326
свик. В ночь на 14 января Роза Люксембург, Карл Либкнехт и Вильгельм Пик стали жертвами «Ассоциации борьбы с коммунизмом», основанной, как утверждают, русскими офицерами-эмигрантами. 10 тыс. марок за голову вождей. Указанная тройка в эту ночь перешла из своего укрытия в рабочем квартале Нойкельн в кажущийся более благополучным Вилмерсдорф. Буквально в соседней двери — в отеле «Эден» располагался штаб кавалерийской дивизии правительственных войск. «Гражданская гвардия» арестовала троих в поддень и доставила в «Эден». Пику удалось бежать. Печальна была судьба Карла Либкнехта и Розы Люксембург. Вечером 15 января их в раздельных автомобилях привезли в отель «Эден». Раненный штыками озверевших солдат, Либкнехт обильно кровоточил на допросе. Затем его повели в тюрьму, таково официальное объяснение. Некто Рунге ударил его прикладом по голове, и в тюрьму лучшего оратора германской революции повезли едва живым. У Нового озера в Тиргартене его трусливо расстреляли в спину. Убийцы после этого попытались скрыться. Тело нашли в Зоологическом саду и привезли в поликлинику только рано утром.
Тот же Рунге нанес удар Розе Люксембург. Видимо, она была уже мертва. И все же лейтенант Фогель разрядил в нее целую револьверную обойму. Ее тело сбросили с моста над каналом Лендровер. Только в мае тело извлекли из канала. Правительство формально организовало расследование обстоятельств убийства двух лидеров германских коммунистов. Рядового Рунге обвинили в том, что он «покинул свой пост без особого на то разрешения», и в «несанкционированном использовании оружия». Несколько месяцев в тюрьме. Судья согласился с диагнозом судебного врача относительно того, что лейтенант Фогель был «психопатом» — результат военной карьеры. Его приговорили к двум годам тюрьмы, но Фогель без особых трудностей бежал в Голландию.
Многие в Германии ликовали. Вальтер Ратенау был неумеренно говорлив. Но взгляды Ратенау вовсе не совпадали с воззрениями кровавых триумфаторов. Ратенау выражал восхищение большевистской системой; через столетие весь мир будет руководствоваться этой системой. Январские бой были лишь вспышкой. Подлинная революция еще грядет. Древние сравнивали происходящее с листопадом: листья опадают, но дерево растет. Пусть умрет дерево, но лес будет жить, свежий и бодрый каждую весну. Даже если планета исчезнет, тысячи других заменят ее. «Ничто органическое не может умереть... Все реальное в мире бессмертно»1.
1 Rathenau W. Zur Mechanik des Geistes. Berlin: S. Fischer, 1917. S. 177.
327
Триста защитников сдались в плен. Часть была забита до смерти, других поставили к стенке и расстреляли. С небес лил дождь, мрак природы довел до предела человеческое ожесточение. Складывалось впечатление, что шансы на союз Берлина с Москвой, союз двух жертв мировой войны, падают стремительно. Порядок в Германии в этой ситуации объективно играл на руку западным союзникам. Эберту — Шейдеману — Носке приходилось ждать международной помощи только от западных столиц.
В эти дни все говорили о Носке. Он сумел сплотить несколько «фрайкоров», он двигался к центру Берлина, планомерно уничтожая очаги сопротивления. Его батальоны шли под дробь барабанов и пение патриотической «Вахты на Рейне». Но как раз вахту на Рейне мог обеспечить левый союз Либкнехта и Ленина, ибо только Россия могла помочь возмутившейся Германии. Покорившейся Германии, убивающей своих левых, помочь не мог никто.
После того как замерла пулеметная стрельба в «квартале прессы» — на площади Бель-Альянс, в руках левых революционеров остался только полицейский президиум Большого Берлина. Рано утром в воскресенье правительственная артиллерия начала обстрел очень большого старого кирпичного здания. Среди наступающих было много полицейских, совсем недавно покинувших ведомство Эйхгорна. Они стремились отличиться, как все ренегаты. К началу серого дня основное было сделано; бежать удалось лишь примерно двумстам защитникам здания — помогли крыши соседних зданий.
В течение недели продолжалось то, что много позже будет названо «зачисткой». В долгие январские ночи лучи прожекторов скользили по черному центру Берлина, периодически вырывая у мрака фигуру или медленно идущий трамвай. Впрочем, продолжался традиционный зимний театральный фестиваль — это стремление будущей Веймарской республики уйти в другой мир стало проявляться с самого начала. Пожарные молча убирали с улиц покойников, дворники сгребали битое стекло. Один Берлин хоронил своих родных, в это же время кабаре на Потсдамер-плац работали всю ночь. Рекламные тумбы призывали в этом сезоне «танцевать со смертью».
Немцы при этом рассчитывали на тех, кто на Западе в конце 1918 г. испытал трепет в отношении возможности для России нахождения социально близких союзников в Германии и Австрии. Тогда обе жертвы войны сумели бы все же выиграть свою войну. Даже в Америке ощущали опасность того, что «в недалеком будущем мы обнаружим себя стоящими лицом к лицу с бушующей массой анархии от Рейна до сибирских просторов, включающей в себя 300 миллионов населения
328
России, Германии и Австрии»1. Германский социализм — это тайное оружие Германии. Победив в России и Германии, вторгшись в Австро-Венгрию и Болгарию, он повергнет западные демократии.
На краткое время у Германии возникли параллельные интересы с Россией — обе страны не хотели безмерного территориального расширения восстановленной Польши. Но оба первых республиканских правительства Германии — Макса Баденского и Шейдемана — из-за внутренних соображений, борясь с левой социал-демократией, не решились проявить инициативу на русском направлении, не стали искать союзников там, где их, собственно, уже ждали. Напротив, они постарались улучшить свое положение за счет помощи Западу в противоборстве с большевистской Россией. 14 января 1919 г. М. Эрцбергер заявил Верховному совету Антанты, что «если бы (западные) союзники попросили об установлении общего фронта против большевизма, я подписал бы такое соглашение»2. В результате англичане и американцы откровенно поддержали укрепление правительства Эберта (как антирусского элемента европейского уравнения) и даже французы — более других подозрительно настроенные в отношении Германии — предпочли закрыть глаза на определенное укрепление Берлина ради более надежного сдерживания революционной России.
Задачу выработки германской политики в отношении России, так жестко порвавшей с Западом, взял на себя в Берлине министр иностранных дел Брокдорф-Ранцау и сделал это на первой же сессии нового кабинета министров 21 января 1919 г., наскоро приготовив меморандум «Следующие цели германской внешней политики». В нем признавалось, что позиции Германии весьма шатки, ближайшее будущее ничего хорошего не обещает, Германии придется иметь дело с Россией и Западом в условиях экономической дезорганизации, военной слабости и политической нестабильности. Следовало задействовать помощь из любых возможных источников. Брокдорф-Ранцау полагал, что изоляция России от Запада и Германии — явление временное. Пройдет немного времени, и «вчерашние враги будут сотрудничать в восстановлении России» _ этого требует желание получить дивиденды по прежним займам Франции, стремление завладеть российским рынком, проявляемое Британией и Америкой, насущная необходимость создать экспортные рабочие места в Германии . Брок-
1 «The Literary Digest», November 23, 1918, p. 9.
2 Erzberger M. Erlebnisse in Weltkrieg. B. Stuttgart, 1920. S. 350.
3 Цит. по: A.Mayer. Politics and Diplomacy of Peacemaking. N.Y., 1967, p. 234.
329
дорф-Ранцау предложил достичь соглашения с Западом по экономической реконструкции России.
Идеи Брокдорфа-Ранцау пали на подготовленную почву. Даже принципиальные противники России в новом германском правительстве, такие, как Эберт и Шейдеман, не могли упустить шанс укрепить германские позиции за счет экономических связей с Советской Россией. Со своей стороны, В. И. Ленин постарался воспользоваться германской картой, чтобы пробить западную изоляцию большевистской России. Германия в очередной раз стояла перед выбором между Россией и Западом. Россия в очередной раз стояла перед выбором между Центральной Европой и Западом.

АНГЛИЧАНЕ

Обстоятельные в жизни англичане не спешили и сейчас. После выборов их представители появились в отеле «Мажестик» на авеню Клебер. Но премьер Ллойд Джордж согласился прибыть в Париж только 21 декабря 1918 г. — и то на три дня. Результаты выборов станут известны только 28 декабря. Вожди и их оппоненты волнуются. В последний момент премьер-министр отложил свой визит. Вильсон был буквально в ярости.
А куда было спешить англичанам? Границы страны угрозе не подвергались. Проблема германского флота и подводных лодок была решена — они были интернированы в британских портах. Все германские колонии были оккупированы войсками Британской империи. Значительная доля Оттоманской империи также находилась под британским контролем. Теперь Лондон интересовался только финансами и мореплаванием. И здесь противником Британии была не повергнутая Германия, а гордые Соединенные Штаты. Англичане если и хотели иметь после войны Лигу Наций, то желали, чтобы ее эмбрионом был Верховный военный совет союзников, а не некая организация ad hoc. В то же время нежелание Соединенных Штатов нести финансовое бремя войны бесконечно раздражало англичан. Официальному Лондону интернационализм президента Вильсона представлялся лицемерным. Хьюз говорил открыто: «Америка не предоставила союзу помощи больше, чем принесла Франция»1. Соответственно Клемансо имеет больше оснований читать мировому сообществу мораль, чем «доктор Вильсон».
Особое оскорбление почувствовали англичане, когда аме-
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico. 2000, p. 258—259.
330
риканский министр финансов непосредственно перед Рождеством представил список сумм, взятых у американских банков. В этом была значительная доля неправедного: Европа еще не отдышалась от кровопролитнейшей из войн, а Дядя Сэм уже предъявляет счет. Американцы требовали от европейцев немедленно заняться делами Лиги Наций, но собственными проблемами Западной Европы пренебрегали.
Как составить делегацию? Канадский премьер сэр Роберт Борден в ярости указывал, что потери его страны в ходе окончившейся войны были больше, чем потери Бельгии. А австралийский премьер Хьюз напоминал, что американские жертвы не равны даже австралийским. Итак, одним из пяти членов делегации стал представитель доминионов. Остальные: премьер-министр Ллойд Джордж, министр финансов Бонар Лоу, министр иностранных дел Бальфур, представитель организованных профессиональных союзов Джордж Барнс.
Ввиду того, что Ллойд Джордж никак не мог освободиться от своих дел, президент Вильсон решил сам посетить Британские острова. В Лондоне уже не видели в этом некоего дружественного жеста, в нем видели часть кампании по ослаблению старых европейских метрополий.
Полковник Хауз видел жесткость верхнего слоя англичан, начинающего переходить от недоумения к скрытой враждебности в отношении «доктора Вильсона». Его острый ум указал направление контратаки. Демократия сильна и слаба своей прессой. Уважающий себя англичанин утром раскрывает лондонскую «Таймс», тут уж ничего не попишешь. 17 декабря 1918г. Хауз удовлетворенно заносит в дневник: «Пригласил прокатиться и на часовую прогулку лорда Нортклифа». Лорд был владельцем «Таймс» и «Дэйли мэйл». Нортклиф не разделял весьма обычного тогда восхищения талантами Ллойд Джорджа. Да и в целом политическое направление стран Антанты Нортклиф воспринимал весьма сдержанно. И (редкий случай для англичанина) с энтузиазмом воспринимал евангелизм Вудро Вильсона — во многом как контрастное по сравнению с «древнеевропейским» восприятие мира, как западный нонконформизм, как передовое слово Запада в восприятии мировой эволюции. 21 декабря в «Таймс» появилось обширное интервью президента Вильсона, полностью написанное Гордоном Очинклоссом. «Таймс» писала, что «президент встретит в Англии достойный его прием. Теперь Ллойд Джордж и его коллеги не осмелятся противостоять его политике на мирной конференции»1.
1 Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V. LIII. Prinston: Prinston University Press, p. 417—419.
331
Вторым англичанином, которого полковник Хауз (который, напомним, не занимал никакого поста в американском правительстве) привлек к подготовке визита Вильсона, был лорд Дерби. 20 декабря Дерби говорит коллеге лорду Бальфуру: «...надеюсь, что никогда более не буду заниматься подготовкой президентского визита в Англию. Президента встретят как Бога»1.
В Англии наступало первое послевоенное Рождество. Уже подумывали об отмене рационирования. Государственный контролер снял ограничения на потребление картофеля и хлебобулочных изделий, увеличил рацион мяса. К Рождеству народ потянулся на рынки за традиционной индейкой. Продовольственные компании признавали, что они работают в половину довоенной мощности. На стенах висели плакаты: «Не будьте одиноки», Лига молодых христиан развернула благотворительную деятельность. На дорогах было много солдат. Разумеется, взгляд с печалью останавливался на инвалидах, но общее настроение было в духе «возвращаются хорошие дни».
Хауз изучил прогноз погоды — в Ла-Манше обещали штормовые ветра, и он решил не сопровождать президента Вильсона в Англию, посылая вместо себя тестя — Очинклосса. Вильсон раздумывал над ухудшившимися отношениями с Клемансо. На днях президент призвал премьера к себе в дворец Мюрата, и у них снова не получился конструктивный разговор о Лиге Наций. Клемансо не нравилось отбытие Вильсона в Англию. Клемансо просил Вильсона не выступать за роспуск существующих межсоюзных органов — они обеспечивают солидарность, на них зиждется социальный порядок в Западной Европе. Клемансо страстно защищал созданные за годы войны общие международные институты во время парламентских дебатов в Национальной ассамблее.
Вильсон провел Рождество в штаб-квартире генерала Першинга в Шомоне. Это была ближайшая точка пребывания Вильсона по отношению к прежнему фронту. В красивых французских полях было по-рождественскому тихо. Президент отдал должное «галантной борьбе, которую вы вели». В поезде, который направлялся в Кале, его вывели из себя влажные простыни, застеленные французской железнодорожной службой. Пришлось сидеть в кресле. Рано утром 26 декабря он увидел неожиданно спокойное море, над которым висел ледяной туман. В стороне немецкие военнопленные разгружали товарные ва-
1 Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V. LIII. Prinston: Prinston University Press, p. 457.
332
гоны; они бросили работу, молча наблюдая за американским президентом.
Президент с обширным сопровождением взошел на борт парохода «Брайтон» — некогда белый красивый корабль, недавно превращенный в плавучий госпиталь и покрашенный в отвратительный серо-синий тон. Вокруг сновали эсминцы конвоя. В небе — эскорт авиации.
Из приблизившегося на горизонте замка Дувра ударили пушки салюта. Триста лет назад сюда, к меловым скалам Дувра, причаливал Френсис Дрейк со своей пиратской добычей. А потом именно здесь выгружались императоры, короли и президенты континентальных и заокеанских земель. Президента Вильсона встречал дядя короля — герцог Коннот. После рукопожатия красная дорожка почетных гостей на Адмиралтейский пирс, где военный оркестр грянул «Звездно-полосатое знамя». Одетые в красное, синее и белое девушки Дувра бросили к ногам гостей розы. Вильсон ответил улыбкой. Расписанный звездами и полосами локомотив за час домчал делегацию до лондонского вокзала Чаринг-Кросс, где на платформе уже стояли король, королева и весь состав правительства.
Удивил энтузиазм толпы, собравшейся вокруг Чаринг-Кросс, — это опровергало общее мнение о флегматичных англичанах. Но Ллойд Джордж обратил внимание и на особенности приема, особенно контраст того, как принимали неделей назад Клемансо и Жофра. Вильсон «не был популярным героем для среднего жителя королевства. Он не взывал к бойцовским инстинктам подобно Клемансо и Жофру. Люди все еще помнили речь Вильсона, что он «слишком горд, чтобы воевать, — и это в то время, когда их сыны сражались насмерть»1..
Но и Вильсону было грех жаловаться. Даже калеки ветераны махали звездно-полосатыми флажками, все пространство вокруг статуи королевы Виктории было заполнено полными энтузиазма лондонцами. Когда встречающие американцы запели, многие англичане присоединились к ним. На здании напротив огромными буквами было написано приветствие. Когда въезжали в Букингемский дворец, проглянуло солнце. В газетах писали, что это «бросило золотой блик на все происходящее. Ворота Сент-Джеймсского дворца стали пурпурными в послеполуденном солнце»2.
Британия решила принять президента Вильсона как никого другого. Был открыт большой зал Букингемского двор-
1 Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. Москва, 1960, с. 180.
2 «The Times». December 27, 1918.
333
ца, пустовавший всю войну. Золото и серебро полировалось с величайшим тщанием, равно как и бесчисленные трубы внушительного органа. На столах стояла золотая посуда. Врач Вильсона Грейсон сказал, что «ничего подобного он в своей жизни не видел». Не только он. Даже Ллойд Джордж признал, что «такой поразительной сцены я не видел ни раньше, ни позже»1.
И, пожалуй, не мог. Российская, Германская и Австрийские империи лежали в развалинах, Французская республика лишилась половины своего богатства, Италия еле выстояла в войне. Только британский трон стоял непоколебимо. 27 декабря 1918 г. в зале был весь цвет Британии и все ее военные и морские вожди, все ее адмиралы и фельдмаршалы, принцы и премьер-министры, весь дипломатический корпус, хозяева прессы, писательский цех во главе с Артуром Конан-Дойлем и Редьярдом Киплингом.
И все это было сделано для одного человека, для президента Соединенных Штатов, сидевшего в своем строгом черном костюме в самом центре этой великой сцены. Король Георг Пятый поднялся с бокалом вина. Он провозгласил тост за дружбу с великой заокеанской демократией. Король довольно долго говорил об огромном вкладе американцев в победу. В ответном слове президент Вильсон обрушился на политику баланса сил, давшую такие горькие результаты. Он косвенно назвал себя и свои идеи «великим приливом, касающимся сердец людей». Заключил Вильсон свой тост призывом осушить бокалы «за здоровье короля и королевы, за процветание Великобритании». В зале наступила тишина. Важно было не то, что сказал Вильсон, а то, чего он не сказал. А не сказал он о британском вкладе в только что завершившуюся войну, ни словом не упомянул британский флот и британские вооруженные силы, не упомянул имени ни одного британца2.
После обеда президент Вильсон буквально наткнулся на военного министра Уинстона Черчилля. Знаком признания был вопрос: «Мистер Черчилль, в каком состоянии военно-морской флот?» Черчилль вспыхнул и едва ли не в единственный раз не нашелся что сказать. Ллойд Джордж по возвращении на Даунинг-стрит немедленно связался с британским послом в Вашингтоне лордом Редингом. Он указал на вред, нанесенный дружбе Британии с Соединенными Штатами речью и поведением президента. Ллойд Джордж специально подчеркнул, что старается угодить президенту больше, чем Клемансо,
1 Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. Москва, 1960, с. 180-183.
2 Walworth A. America's Moment. N.Y., 1977, p. 151.
334
что Британии необходима дружба с Америкой. Утром посол Рединг связался с премьером: президент Вильсон обещает, что его предстоящая речь в Зале гильдий будет воспринята англичанами более благосклонно.
А Вильсон пребывал в наилучшем состоянии духа. Он, к слову говоря, отмечал свое шестидесятидвухлетие. Английский король нанес ему визит и подарил ему книги о Виндзоре. Вильсон говорил, что это «самый великий день в моей жизни». По пути в Зал гильдий лорд-мэр Лондона и шериф «в умопомрачительных средневековых костюмах встретили его. Ему были — при овации всех присутствующих — дарованы «вольности города». Вильсон вышел на трибуну.
Вильсон начал с диалога двух великих народов, ныне они говорят друг с другом. «Солдаты этой войны воевали со старым порядком. Сердцевиной старого порядка был баланс сил». Президент сделал краткий обзор дипломатии XIX в. Мир тогда поддерживался «ревнивым наблюдением друг за другом и антагонизмом интересов». Хороший ли это пример для сегодняшнего дня? «Ныне не должно быть баланса мощи, никакого группирования одних стран против других, но единая, объемлющая всех группа наций, которым будет доверен мир на нашей планете»1. Президент не упомянул ни одного имени, не упомянул могучих британских усилий в войне. Нечувствительность ранит, в данном случае это было особенно заметным.
Англичане своенравный народ, и иногда им нравятся еретики. «Ересь» Вильсона понравилась епископу Кентерберийскому и бывшему премьер-министру Асквиту — они кивали головами в знак одобрения. А виконт Морли обернулся к врачу Вильсона Грейсону: «История отметит только двух человек в этой войне — Вильсона как государственного деятеля и Фоша как солдата»2. Конгресс тред-юнионов прислал Вильсону целый манифест: «Секретная дипломатия довела европейские нации до крушения». Асквит прислал письмо: «Как и Вы, я всегда был университетским человеком».
Ллойд Джордж — всеми мыслями в выборах — всячески старался использовать элемент честолюбия в Вильсоне. Уайзмен готовил его к этому важному рандеву. Британский премьер вместе с Бальфуром посетил президента Вильсона в его шикарном кабинете в Букингемском дворце. Пусть Лига Наций будет первым обсуждаемым пунктом конференции. Ллойд
1 Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V LIII Prinston: Prinston University Press, p. 531—533.
2 Ibid., p. 533-534.
335
Джордж докладывал военному кабинету: «Президент — чрезвычайно приятная личность. Он ведет себя, как профессор в компании молодых учащихся, — чего я и ожидал. Лига Наций — единственная дорогая ему идея». Сложности с президентом будут заключаться в том, что «у него нет определенной конкретной схемы». Вильсон любит большие идеи и не любит конкретности. Насколько его поняли англичане, ему важна была главная идея, а детали — в которых самый смысл — его угнетали. Он ненавидит французские предложения относительно формальных процедур. Слушавший премьера лорд Керзон промолвил: «Нас ждет на конференции грустное фиаско».
Вильсон считал, что колонии должны быть отданы прежней владелице — Германии. Ему понравилась идея получения мандатов на управление теми или иными территориями. Ему очень не нравились идеи о взыскании контрибуций. Приоритет должен быть отдан «прямым репарациям». Ллойд Джордж как раз читал доклады Кейнса, и полное хладнокровие Вильсона в отношении тяжкого финансового бремени Британии его угнетало. Ведь в случае реализации американских схем Франция и Бельгия оказывались в более благоприятном положении.
На прощание большой банкет планировался в Ланкастер-хаузе, но в последний момент Ллойд Джордж пригласил Вильсона на Даунинг-стрит, 10. Два величайших политика сели за стол, когда начали поступать первые результаты национальных выборов в Англии. Ллойд Джордж победил с невероятными результатами, он сумел добиться самого большого парламентского большинства в британской истории, его коалиция получила 529 мест в палате общин против 177 голосов других партий. Асквит и самые знаменитые пацифисты своего времени — Филипп Сноуден, Рамсей Макдональд и другие — потеряли представительство в парламенте. Но лейбористская партия увеличила свое представительство — с 37 до 64 мест в палате общин.
Нам ничего не известно о реакции Вильсона: молчит дневник Ллойд Джорджа и Грейсона. После ужина с премьером Вильсон сел на поезд и навестил старую церковь своей матери в Карлейле. В старой маленькой церкви он говорил о необходимости мирового крестового похода морального плана. Лил лютый дождь, но президент воспарялся к горним вершинам. По совету Нортклиффа он затем посетил Манчестер. Он знал, что вчера сказал в Париже Клемансо, и решил ответить своим европейским партнерам и противникам в столице либерализма — Манчестере.
336
Единство военного командования в военное время должно уступить место единству моральному в воюющем мире. «Я хочу сказать вам, что Соединенные Штаты не интересуются европейской политикой. Но они заинтересованы в партнерстве права между Америкой и Европой». Эти слова адресовались всем европейцам, начиная с только что проголосовавших англичан. Что такое партнерство права? Это то, что противоположно «балансу сил», ибо Соединенные Штаты «никогда не присоединятся ни к какой комбинации сил. Они не заинтересованы в мире в Европе как таковом; они заинтересованы в мире во всем мире»1.
У англичан сложилось стойкое представление, что Вильсон органически не любит Британию. В американском посольстве в Лондоне он говорил: «Вы не должны говорить, что мы их двоюродные братья и, уж конечно, что мы их братья; мы ни то и ни другое. Также вы не должны думать о нас как об англосаксах». Да, у двух народов общий язык, но это, скорее, не благоприятствующее, а усложняющее жизнь обстоятельство. «Об американцах нельзя сказать, что они антибританцы, но уж определенно то, что они не пробританцы. Если уж они за кого и стоят, то, скорее всего, за французов»2. Хауз относился к англичанам значительно более благосклонно.
Многие британцы платили Вильсону той же монетой. Австралиец Хьюз открыто высказывался против «диктатуры Вильсона», но канадец Борден просил смягчить антиамериканские обертона. Керзон сказал Ллойд Джорджу, что во время конференции тот будет представлять силу не менее мощную, чем Вильсон, — состоявшиеся выборы подтвердили колоссальную общественную поддержку «валлийского льва».
На следующий день Вильсон снова пересек Ла-Манш. В Париже его ждали гольф и ожидания. Не желая терять дорогого времени, он отправился в Италию.

ПАРИЖ

Напомним, что Франция призвала под свои знамена 8,5 млн. солдат — цвет населения метрополии, из них 1 млн. 300 тыс. погибли, 2,8 млн. были тяжело ранены. Наиболее индустриально развитая северо-восточная зона страны оказалась под многолетней германской оккупацией. 230 тыс. пред-
1 Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V. LIII. Prinston: Prinston University Press, p. 548—552.
2 Wilson W. The Papers of Woodrow Wilson (Link A. e.a. eds). V. LIII.. Prinston: Prinston University Press, p. 574—576.
337
приятий были полностью разрушены, а 350 тыс. — частично. В 1919 г. промышленное производство Франции составило 60% от уровня 1913 г. Общий экономический ущерб (в который входили займы, потерянные в России) составил примерно 160 млрд. золотых франков1.
Все это придавало основание признанию Клемансо, что Франция одержала в Первой мировой войне пиррову победу. Собственно говоря, Германия не была разрушена. Ее индустрия стояла нетронутой, готовой к новому броску. Клемансо находил в себе силы говорить это открыто: «В то время, когда источники германской мощи остались в своей основе нетронутыми, включая исключительную централизованность управления и выигрышное геостратегическое положение, эрозия французской мощи ускорена исчезновением прежнего жизненного важного противовеса в виде России»2. Тигру хватало реализма понять, что через очень небольшое число лет Германия восстановит свои силы и превзойдет своего исторического конкурента по всем основным показателям.
В русском вопросе Франция заняла самую жесткую позицию. После перемирия в Компьене она отворачивается от России. Париж жизненно нуждался в противовесе рейнскому соседу. Россия в текущий момент на эту роль претендовать не могла и в этом смысле теряла свою значимость для Франции. С восстановлением Польши французская дипломатия начала решительно ставить на Варшаву, во-первых, как на свой оплот в стратегическом противостоянии с Германией и, во-вторых, как барьер на пути восстановления германского экономического и политического влияния в России. Именно в связи с этими обстоятельствами Франция готова была поддержать польские претензии в отношении Германии, Литвы, Украины и России, ей была нужна максимально сильная Польша как форпост французского влияния в Восточной Европе.
После подписания перемирия с немцами премьера Клемансо волновала не борьба с большевизмом как с политической доктриной, а реальная возможность заполнения образовавшегося в России силового вакуума Германией. Клемансо категорически не соглашался с тезисом о неодолимости наступления коммунистического Востока на Европу: это, по его мнению, была германская пропаганда, трюк, рассчитанный на то, чтобы западные союзники «дрожали во сне». Уже в ноябре 1918 г. он предсказал игру немцев на страхе Запада перед большевистской Россией. Даже одно лишь требование, обра-
1 Gide Ch., Oualid W. Lebilande la guerre pour la France. Paris, 1931,p. 44.
2 Meyer A. Op. cit.. p. 647.
338
щенное к Германии, не иметь дипломатических отношений с Советской Россией позволило германской дипломатии подать Германию в качестве единственного прочного щита Запада — немцы немедленно начали использовать это обстоятельство как свой козырь в новом раскладе мировых сил.
Во французской политической среде более живо, чем где бы то ни было, жило опасение в отношении «вечного кошмара» русско-германской договоренности. Партии центра и правого центра особенно остро ощущали эту опасность. Здесь зачастую видели в большевизме просто скрытое германское средство утвердить свою гегемонию в восточной половине Европы. И сколь ни независим был русский большевизм (рассуждали в Париже), Берлин мог в нужный момент перехватить лидерство. Французы полагали, что президент Германии Эберт располагает необходимой свободой рук и в случае кризиса сможет найти общий язык с Лениным. Немцы могут войти и утвердиться в Восточной Европе под предлогом защиты Запада от большевизма.
Клемансо никогда не говорил о большевизме как о заразной идеологической болезни, его не беспокоило «заражение Европы», он скептически слушал размышления на этот счет Вильсона и Ллойд Джорджа (те сводили дело к предоставлению Германии роли санитара). Клемансо абсолютно не верил также в победу большевизма в Германии. Все суждения подобного рода он считал блефом, исходившим от правящего класса Германии, твердо владеющего контролем в своей стране, но готового смутить Запад неким альянсом с Россией. Клемансо всегда и везде видел угрозу не со стороны России (в каких бы она ни была цветах политического спектра), а со стороны прусского милитаризма, со стороны не отказавшейся от идеи гегемонии в Европе Германии. Клемансо так и не принял прибывшего в Париж лидера кадетов П. Н. Милюкова — не по неким идейным соображениям, а потому что Милюков имел неосторожность вступить в контакт с германской разведкой и с холодным реализмом обсуждал, что могут и чего не могут сделать друг другу Россия и Германия1.
Боязнь и ненависть к немцам делала для французов, как и для прочих пострадавших от оккупации народов, неприемлемой отсрочку разоружения германских сил, замедление их ухода с оккупированных территорий. Французы — в отличие от англичан и американцев — выступали за скорейшее возвращение германских войск в национальные пределы. Но они
1 Stockdale M. Paul Miliukov and the Quest for a Liberal Russia. 1880— 1918. Ithaca, 1996, p. 271.
339
не могли реально противостоять в этом вопросе объединенному давлению англосаксов. Вопреки протестам французов, двенадцатая статья Соглашения о перемирии, подписанного 11 ноября 1918 г., предусматривала (как уже говорилось выше) эвакуацию немецких войск с Востока только после того, как западные союзники «сочтут момент подходящим, учитывая внутреннюю ситуацию в этих странах».
В середине ноября 1918 г. Клемансо поручил Министерству иностранных дел изучить возможности Франции в ходе Гражданской войны в России — взаимодействуя с союзниками, следует постараться сохранить лидирующие позиции французов (обладателей крупнейшей континентальной армии), модифицируя в благоприятном духе их соответствующую договоренность от 17 декабря 1917 г. Лондон получил соответствующие разъяснения: Франция уже предоставила Деникину 100 млн. франков, и она берется возглавить здесь дело Запада. Англия может получить компенсацию на Кавказе и в Армении, но ее просили освободить для французов прежде обозначенную в качестве подконтрольной англичанам территорию Войска Донского.
Французское руководство приложило значительные усилия, чтобы не вводить Россию в новый «европейский концерт» именно потому, что Клемансо не был уверен, что встретит в лице новой России хотя бы некое подобие того готового на все союзника, каковой Россия была между 1892—1917 гг. Вообще говоря, Парижем владели те же страхи и надежды, что и в период слепой поддержки России накануне войны. И даже когда Клемансо утверждал, что Россия своим предательством в Брест-Литовске лишила себя прав союзничества, он не мог элиминировать в своем сознании воспоминаний о десятилетиях союза, о трехлетней жесточайшей совместной войне, о мужестве и жертвах русских ради Франции и общего дела. Человеческие жертвы России в 1914—1917 гг. превосходили жертвы всех ее союзников, вместе взятых, за всю войну. Вся эта память делала сложным полномасштабное выступление против России с целью изменения ее политического режима.
Союзники, возглавляемые в данном отношении Францией, явственно ненавидели большевистский режим, и большинство союзных дипломатов считало его сугубо временным явлением. Но они должны были также думать о том, кто придет на смену социальным радикалам и каковы будут политические претензии иных политических сил России. Восстановленный Царизм потребовал бы не только всего имперского наследия, но и Константинополь. Конституционные монархисты встали бы грудью за унитарное государство. Республиканцы не ме-
340
нее жестко выступили бы на защиту прежних границ при минимальных уступках автономистам. Социал-демократы типа Керенского дали бы больше прав сепаратистам, но не было сомнения в том, что против крупных изменений они готовы были применить силу. Даже они смотрели на границы прежней России как на священные.
Лишь в свете этих размышлений понятны сомнения Парижа, когда он стал взвешивать «за» и «против» укрепления лимитрофов —- новых соседей России. Польша, Румыния и три прибалтийских государственных образования получили в конце концов санкцию Запада на отрыв от России — но все это было сделано в духе подразумеваемой оговорки, что, если прежняя Россия восстановит себя, перемены будут подлежать пересмотру. Эта негласная страховка — историческая истина. Спонтанные образования выделялись щитом на пути большевизма в Европу, но отнюдь не как часть финальной карты России в том случае, если она найдет силы регенерации.
В ходе важных для судеб России и Запада дебатов в Национальном собрании председатель комитета по иностранным делам Франклен-Буйон утверждал, что, в свете того, что Франция была ближе других к России в довоенный период, на ней лежат особые обязательства вернуть Россию в цивилизованный мир. Франклена-Буйона, по его словам, не радовало то, что Франции приходится поддерживать русских сепаратистов. У Франции просто нет выхода. Ради получения противовеса Германии на Востоке она должна поддерживать сепаратистов в Эстонии, Латвии, Литве и на Украине. Национализм этих государств послужит против германского проникновения, если уж русские в Москве забыли национальную историю и прониклись столь интернационалистским духом. Особое внимание должно быть обращено на укрепление Польши и Украины1. Эта точка зрения отразила мнение большинства Национального собрания.
Еще до подписания перемирия, 28 октября 1918 г., командующий Восточной армией (Балканы) Франше д'Эспере решил повернуть фокус своего внимания с увядающих центральных держав и их балканских сателлитов на восточнорусское направление. Франше д'Эспере составил план южнорусского похода, он корректировал свое планирование с генералом Вертело, командующим западными войсками на румынском фронте2. Следующим шагом французов была их встреча с широким спектром антибольшевистских сил (от монархистов до
1 Journal officiel, 29decembre 1918, p. 3712-3713.
2 Xydias J. L'intervention francaise en Russie, 1918—1919. Paris, 1927, f 113-115.
341
меньшевиков) в Яссах 17—24 ноября 1918 г. На ней Милюков просил посылки 150 тыс. войск союзников. В то время французская армия находилась в прямом контакте с армией генерала Деникина на русском Юге — Клемансо послал несколько военных миссий к Деникину, тот стал получать французские боеприпасы через контролируемый англичанами Новороссийск.
Идя на прямую интервенцию, Клемансо должен был сделать решающий выбор между ненавидящими друг друга поляками и украинскими националистами, принять решение, допускающее раздел территории прежнего ближайшего русского союзника.
Учитывая то обстоятельство, что война страшным образом прошлась по стране, обескровив ее северо-восточные области и унеся четверть молодежи, для Клемансо сложилась очень непростая ситуация: желая сохранить доминирование в Восточной Европе, он имел значительно меньше средств, чем американцы и англичане, для материальной поддержки своей политики. И меньше общественной поддержки. Тигр не сдавался, он обращался то к русским белым, то к украинским «жовто-блакитным», то к румынам и в конечном счете к полякам, чтобы поднять свой вес в регионе. Париж наладил связи с украинскими сепаратистами, а чуть позднее с румынским и польским правительствами, упорно надеясь получить канал воздействия на растерзанную Россию и надежный способ блокирования Германии.
Британия и Франция разделили сферы «ответственности» еще в процессе поддержки сил, готовых воевать с немцами. Британия взяла на себя более юго-восточную часть европейской России: казачьи земли Северного Кавказа, Закавказье. Французская зона располагалась западнее — Бессарабия, Украина и Крым. Но события развивались стремительно, и уже в феврале 1918 г. казачьи лидеры начали терпеть поражения от большевиков, а Украинская Рада подписала соглашение с Германией. Все это начало толкать Британию и Францию в сторону поддержки американской и японской интервенции со стороны Владивостока.
После германской капитуляции руки западноевропейцев освободились. Правая часть политического спектра во Франции приветствовала проведение полномасштабной антисоветской военной кампании на Украине и в Закавказье. Французов более всего интересовал ключевой порт Южной России — Одесса1. Французские войска высадились в Одессе, это были
1 «Le populaire», 3 novembre, 1918.
342
в основном алжирцы и сенегальцы. 23 ноября союзная эскадра вошла в Новороссийск. Клемансо после контактов с белыми офицерами в Салониках сумел установить рабочие отношения с Деникиным. Через несколько дней французы обосновались в столице Деникина Краснодаре и начали методическое снабжение южной белой армии1. В политике Клемансо явственно прослеживалось желание воспрепятствовать занятию доминирующих позиций в Южной России Британией. 22 декабря 1918 г. он начал создавать французские военно-морские базы в Одессе, Николаеве и Севастополе. После укрепления в этих анклавах и консолидации близлежащих территорий следовало начать движение в направлении Киева и Харькова. К февралю 1919 г. 12 тыс. войск, находившихся под началом генерала д'Ансельма (французы плюс 3,5 тыс. поляков и 2 тыс. греков), заняли Крым и практически все северное побережье Черного моря.
Клемансо был против драматических жестов, против неких «крестовых походов», против «объявления войны большевикам» и т. п. Это было отражением его реализма, понимания того, что Россия слишком велика, что исход внутрирусской распри неясен, что ресурсы Франции ограничены. Ведущие публицисты-аналитики в «Тан», «Эко де Пари» и «Фигаро» разделяли эту осторожность.
Ведущему эксперту по русским делам французского Министерства иностранных дел Ф. А. Каммереру было поручено разработать перспективные планы, исходя из того, что немцам в конечном счете придется покинуть Южную Россию. Каммерер пришел к выводу, что следует «действовать быстро, уменьшая степень риска и принимая во внимание то обстоятельство, что во Франции после подписания перемирия растет тяга к частичной мобилизации и это ослабит мораль наших войск... Захват Петрограда создаст слишком большие проблемы по снабжению населения продовольствием... Наиболее благоприятное поле деятельности — Украина, прибытие наших войск здесь будет приветствоваться с энтузиазмом, это обеспечит порядок в Донецком бассейне. Второй театр военных действий, предполагающий сотрудничество с англичанами, включает в себя Дон и Кубань... С ними (англичанами) нетрудно будет прийти к соглашению, поскольку предпочтительные интересы англичан распространяются на Кавказ, Персию и бакинские нефтяные месторождения... Если эти двусторонние действия на Украине, на Дону и на Кубани приведут
1 Zaiontchkovsky A. et a).: Les Allies centre la Russie avant, pendant et apres la guerre mondiale. P., 1926, p. 250—251.
343
к соглашению с англичанами — что вероятно, — поражение большевиков будет ускорено созданием банка, уполномоченного выпустить русский франк для финансирования союзных армий, он быстро убьет рубль, главное оружие большевиков»1. Нужно сказать, однако, что Франция не участвовала в финансовой поддержке антибольшевистских сил на уровне, сопоставимом с английским. Франция в финансовом отношении была в этот период — после военного напряжения — слишком слаба.
Помогая белым армиям, Париж должен был поневоле думать о том, что произойдет, если белое правительство воцарится в Москве. Такой оборот событий потребует отказа от помощи государствам, образовавшимся на окраинах России. Возможно, наибольшую агонию испытали бы французы, так как в этом случае им пришлось бы снова выбрать Россию (а не Польшу) в качестве своего главного союзника против Германии (поскольку неудовлетворенная Польша была бы для Парижа меньшим злом, чем обратившаяся к Германии разочарованная Россия). Но Россия сражалась во мгле, и полагаться на нее было сложно даже чисто гипотетически. Лишь страх перед Германией сделал французскую позицию (первой среди прочих на Западе) «пропольской», поскольку русский гигант еще был связан внутренней борьбой, а премьера Клемансо больше всего волновала восточная граница Германии. Исходя из сугубо геополитических соображений, премьер-министр Клемансо поддержал максималистские планы возрожденной Польши в отношении Украины и Литвы (равно как Германии и Австро-Венгрии). При прямой помощи Франции Польша и Румыния получили превосходные географические очертания по всем азимутам, их восточная граница стала очень удобным трамплином для вторжения в Центральную Россию. В Париже идея опоры на Польшу стала предусматривать в качестве западной границы России Днепр; в «худшем случае» ею могли стать реки Буг и Днестр.
Париж обращается к Польше. Сложность создавало то, что восстановленная Польша одновременно претендовала на спорные с Германией районы и на Украину с Западной Белоруссией. Французы же в первые дни 1919 г. приходят окончательно к выводу, что длительное ожидание консолидированной России опасно, что, следовательно, нужно ставить на Польшу. В конечном счете Клемансо и его окружение, ожидая сплочения антибольшевистских сил и не дождавшись его, должны были сделать геополитический выбор, и они сделали его в пользу Польши. Именно с этими идеями Клемансо и его со-
1 Meyer A. Op. cit., p. 299.
344
ратники пришли на открывающуюся Парижскую мирную конференцию. Париж выдвигает идею «санитарного кордона» в отношении России — эта позиция укрепляла позицию Польши и Румынии за счет России. В результате французы блокировали попытки Вильсона и Ллойд Джорджа посадить большевиков за стол переговоров с белыми генералами.
2 января 1919 г. генералиссимус Фош запросил американского генерала Блисса о возможности «послать 70 тыс. войск в Польшу для того, чтобы остановить поток красного террора». Американцы были не столь порывисты, у Вильсона была другая стратегическая схема.
Россию в сложившийся после окончания войны период частично спасала подозрительность, с которой относились друг к другу Франция и Британия сразу же после окончания военных действий на Западном фронте. Французы видели, что самым удобным плацдармом для захвата Петрограда является Финляндия и только что созданные в Прибалтике государства, но Клемансо и его коллеги усматривали в наступлении с этих территорий повышение значимости британского флота, что делало Британию старшим партнером в предприятии. Обратиться с прямым предложением к броненосной Британии означало для Клемансо потерять влияние в среде Юденича и Деникина, на Балтике и на Черном море. Клемансо явно страшился британской конкуренции. Париж опасался того, что русский Север и Юг станут сферой преимущественного влияния Британии. Если Лондон добавит к богатствам Персидского залива нефть Баку, он закрепит свою роль мирового монополиста в области нефтедобычи.
Ощутимы были моральный и идейный факторы. Усталость французских войск, их восприимчивость к большевистским идеям ослабляла позиции Франции в деле получения зоны влияния на Юге России. Клемансо мог послать Колчаку лишь нескольких инструкторов. На Черном море речь шла максимум о трех французских и трех греческих дивизиях. Число французов, вовлеченных в оккупационные мероприятия в России, никогда не было очень большим. В Мурманске французов было несколько сот человек, и они играли подчиненную роль в руководимом англичанами предприятии. Более значительным было присутствие французов в Одессе — несколько полков между декабрем 1918 г. и апрелем 1919 г.

ЛОНДОН

По сравнению с Францией (не говоря уже о России) Британия, ее экономика, система управления и империя выдержали испытание Первой мировой войны. Если во Франции
345
инфляция за годы войны составила примерно 450%, то в Британии она была многократно меньше. Стоимость жизни выросла только на 20%. Ирландия еще не вспыхнула, и в Объединенном королевстве царил относительный национальный и социальный мир. Имперские владения Переживали период бума1.
Если Франция в принципе желала восстановления в сильной России консервативного строя, служащего противовесом вечному рейнскому врагу, то в Англии стратегическая линия была иной. Война сокрушила могущество Германии, и теперь для полной свободы рук на мировой арене Лондон желал ослабления России. Звучит это жестко, и англичане не были бы англичанами, если бы выражали свои мысли в лоб, но в конкретике конца 1918 г. и позднее «британский лев» решил ослабить крупнейшую континентальную державу до размеров и статуса скромной евразийской страны. Как пишет историк А. Мейер, «в свете традиционного англо-русского соперничества на Балканах, на Ближнем и на Среднем Востоке, Британия могла лишь приветствовать коллапс России»2.
Русская революция освободила Лондон от обещания России проливов. В сложившейся ситуации Россия не могла претендовать на наследие Оттоманской империи — чрезвычайно благоприятное для Британии обстоятельство. Теперь можно было не опасаться давления на Индию с севера. Близкой к нулю стала опасность сближения России с Францией.
Подготовка выработки британской послевоенной политики в отношении России началась еще 18 октября 1918 г., когда кабинет поручил Министерству иностранных дел совместно с имперским Генеральным штабом и Адмиралтейством подготовить доклад «о настоящей и будущей военной политике в России». Была поставлена задача «опереться на национальные правительства в каждом из балтийских государств и, если нам это удастся, в Польше тоже». Обстоятельства позволяли отторгнуть от России Кавказ, Прибалтику, Финляндию. Роберт Сесил предложил «использовать наши войска максимальным образом; там, где у нас нет войск, начать снабжение вооружениями и деньгами; в случае с балтийскими провинциями защищать нарождающиеся национальности при помощи нашего флота»3.
1 Kirkaldy A. W. (ed.) British Finance Daring and After the War, 1914— 1921, p. 245.
2 Mayer A. Politics and Diplomacy of Peace making. Containment and Counterrevolution at Versailles. 1918—1919. N.Y., 1967, p. 308.
3 Churchill W. Aftermath. London, 1928, p. 166-167.
346
Наиболее детальный анализ ситуации осуществил генерал сэр Генри Вильсон. Германия не должна получить особое влияние в соседних государствах. Целью интервенции должно быть предотвращение попыток Германии заручиться преобладающим влиянием в России (что могло бы привести к «войне после войны»). У Британии есть только две возможности: «а) создать вокруг большевистской России кольцо государств, целью которых было бы предотвращение распространения большевизма... Период оккупации этого кольца государств продлился бы на неопределенно долгое время; б) альтернативный курс предполагает нанесение удара по центру в ближайшее возможное время — это более быстрый и более определенный способ сдерживания возможной германской экспансии, поскольку приграничные государства снова попадут в орбиту объединенной России, единственной державы, которая может долгое время сдерживать германскую экспансию в восточном направлении».
В итоге критического анализа генерал Вильсон исключил первую альтернативу, поскольку общественное мнение в Британии не потерпит расходов на содержание гарнизонов, направленных против страны, с которой у нас «нет особых противоречий». Второй вариант выглядел предпочтительнее, но он мог породить очень большие политические и военные осложнения. Завоевание России представляло собой большую проблему хотя бы ввиду русского климата и пространства; даже самая успешная кампания не могла завершиться «ранее лета 1919 г.». Что же оставалось? Наиболее приемлемый курс — «помочь нашим друзьям и выйти из европейской России до подписания мирного договора, прилагая в то же время усилия по установлению крепкого русского правительства в Сибири».
Вильсон согласился с французской точкой зрения, что Польша в данной ситуации приобретает особое значение, ее следовало укрепить «освобожденными польскими военнопленными, оружием и амуницией». Южнее следует поддержать новый антирусский бастион в виде Румынии. Три прибалтийских провинции должны получить помощь британского флота, севернее следует помочь «соглашению между финнами и карелами», удерживая за собой Архангельск. В целом Англия «должна использовать огромные преимущества, предоставляемые открытием Балтийского моря для снабжения наших друзей военными товарами, воспользоваться открытием Черного моря для оккупации необходимых нам портов на восточном берегу»1.
1 Mayer A. Polities and diplomacy of peace making. N.Y., 1967, p. 311.
347
Страх превращения Европы в социально отчужденный континент после победы в мировой войне стал выходить на первый план. Британия взяла на себя лидерство в западном вмешательстве в российские дела. Через два дня после подписания перемирия министр иностранных дел лорд Бальфур, вооруженный докладом Вильсона, провел особое совещание по русскому вопросу, на котором присутствовали ведущие дипломаты и военные. Бальфур соглашался с тем тезисом, что население Центральной Европы уязвимо перед коммунистической пропагандой, что есть основание бояться социального краха в новых странах, лишенных собственных войск и полиции. (На краткое время у англосаксов и у правящих антикоммунистических кругов Германии совпали интересы — обе стороны хотели задержать германские войска на оккупированных территориях России.) Следовало оказать помощь приграничным с Россией новым государствам «от Балтики до Черного моря». Совещание поддержало предложение об активной политике в пространстве от Мурманска до Кавказа. Своего рода оппозицию Бальфура представили Мильнер и Керзон, которые склонялись к перенесению центра тяжести британских усилий с Балтики на южное направление, «где интересы Британской империи затронуты наибольшим образом».
Британия выступила авангардом похода против большевизма. Британский военный кабинет пришел к жесткому решению: сохранить прежнюю дислокацию войск в Северной России и Сибири, осуществить меры по закреплению в своих руках железной дороги Баку — Батуми, оказать материальную и техническую помощь Добровольческой армии Деникина, признать в качестве представляющего Россию правительство адмирала Колчака в Омске, занять Красноводск и расширить британскую зону влияния «на территории между Доном и Волгой»1. Целью Британии стало «не позволить западным и юго-западным приграничным государствам быть инкорпорированными в Великороссию, так как в этих государствах находится население иной расы, языка и религии и в целом они более цивилизованны, чем великороссы». Военные эскадры Британии были посланы в Балтийское море с целью «укрепить позиции населения этой части мира против большевизма и защитить английские интересы на Балтике». Если учесть особые отношения Британии с Японией (результат договора 1902 г.), то можно сказать, что англо-японский дуэт лидировал в интервенции против России.
1 Mayer A. Op. cit., p. 312.
348
В результате британское правительство сформировало политику более последовательную и энергичную, чем мятущаяся вокруг германского вопроса Франция. Фдктически ослабление России при определенном повороте событий потенциально угрожало обескровленной Франции, но соответствовало интересам Британии, получившей в расколе России гарантии своим важнейшим владениям. Клемансо предполагал, что, если Россия все же сможет определенным образом быть использована против Германии (и ее полное ослабление едва ли соответствует интересам Парижа), то для Лондона настал звездный час успокоения от казаков на границе Индии. Колебания Клемансо сказались в его взаимопротивопоставлении белых и сепаратистов. Англичане, как всегда, имели более цельную концепцию. У Ллойд Джорджа не было подобных колебаний и метаний.
Именно в свете этого Лондон признал независимость Финляндии и прибалтийских государств, именно он стал подталкивать закавказские новоформирования к самоутверждению. На встрече союзников на Даунинг-стрит 3 декабря 1918 г. министр иностранных дел Бальфур «не пожелал видеть границы России прежними в Финляндии, балканских странах, Закавказье и Туркестане». Британский поверенный в делах в Вашингтоне совместно с госсекретарем Лансингом достиг согласия в том, что они не потерпят победы большевизма в Германии, даже если это будет означать возобновление военных действий1.
Первая британская эскадра вошла в Черное море 16 ноября 1918 г. Базируясь на Новороссийске, англичане через несколько дней осуществили выход в Баку и полностью заняли 600-километровую железнодорожную линию, соединяющую Баку и Батуми. Англичане явственно не хотели видеть в своей зоне влияния ни французов, ни белые русские власти. И все же, если дело шло едва ли не к новой войне, следовало оценить ставки. 10 декабря 1918 г. премьер Ллойд Джордж выступил инициатором дискуссии по русскому вопросу. Руководители Военного министерства Мильнер и сэр Генри Уилсон выступили за интенсификацию военных действий, за дальнейшее укрепление в Мурманске и на других ключевых подходах к России. Лорд Керзон довольно неожиданно поставил вопрос «в расовом плане» — он заявил, что англичане должны выполнять свои обязательства по отношению к белой расе. Министерство иностранных дел (в лице Бальфура) полагало,
1 FRUS. Peace Conference, 1919. V. II, p. 30-44.
349
говоря о странах-лимитрофах, что «любое правительство, утвердившееся с английской помощью, должно быть поддержано».
В конечном счете британский и французский военные министры — Уинстон Черчилль и Андре Лефевр — пришли к выводу, что главной угрозой западной цивилизации становится не германский милитаризм, а русский большевизм1. Британия становится главным противником Советской России среди стран Запада, намереваясь (цитируя Черчилля) «задушить коммунизм в колыбели». Черчилль предложил довести численность интервенционистских войск на территории России до 30 дивизий. Последовала интенсификация интервенции. На время экстремизм победил в Лондоне.
Напомним, что Британия целое столетие выступала геополитическим противником царской России. Сторонники этой традиционной линии никогда не выступали сторонниками восстановления в России монархии — они явно опасались централизованной России. Имелось немалое число сторонников той точки зрения, что при любом режиме сильная Россия, обладающая возможностями противостоять Англии по всему периметру Евразии, будет ее мировым противником. Крайние в Англии не хотели, чтобы в ослабленной континентальной Европе Россия получила позиции, позволяющие ей стать сильнейшим государством региона.
Черчилль говорил Ллойд Джорджу, что лучшим местом применения британских войск был бы Омск. Если британские войска начнут терять свою надежность, то следует дать простор более устойчивым к социальной пропаганде американцам и японцам. Черчилль предложил «не препятствовать Соединенным Штатам и подталкивать Колчака к сближению с японцами. Если русские (белые) договорятся о посылке японцами нескольких боевых дивизий, он (Черчилль) не видит, как могут быть ущемлены английские интересы». Черчилль полагал, что у Британии по существу нет альтернативы. Русская проблема не может быть предоставлена сама себе. Страна слишком велика, а Германия слишком заинтересована в том, чтобы Запад мог хладнокровно обратиться к собственным делам.
Теперь в Форин-офисе и Военном министерстве не нужно было решать, кто опаснее — Германия или Россия. Обе страны стали жертвами мировой войны. Обе потерпели поражение, согласились на унизительные условия, отвергнуты и опустились вниз в мировой табели о рангах. Но необратимо
1 Gilbert M. Churchill: A Life. London. 1993, p. 276-277.
350
ли их падение? А если они объединят силы? Черчилль предложил свою широкую геополитическую перспективу: через пять или шесть лет «Германия будет, по меньшей мере, вдвое больше и мощнее Франции в наземных силах... Едва ли уже вскоре последует призыв к немцам взяться за оружие, однако будущее все же таит в себе эту угрозу. Если в России к власти не придет готовое к сопротивлению правительство, то Россия автоматически станет жертвой Германии... Русская ситуация должна рассматриваться в аспекте общей борьбы с Германией, и если мы не сможем заручиться поддержкой русских, то возникнет возможность создания грандиозной коалиции от Иокогамы до Кельна, противостоящей Франции, Британии и Америке. Спасением было бы лишь создание дружественного правительства в России и сильной Польши как двух важнейших стратегических элементов».
Итак, в геополитическом плане самая большая угроза Западу стала видеться в том, что гонимые Антантой и Штатами Россия и Германия найдут некую форму сближения. Оптимальным выходом из ситуации было бы столкновение Германии и России. С примерным цинизмом Черчилль писал одной из своих знакомых: «Пусть гунны убивают большевиков». Одновременно англичане продолжали поддерживать периферийные движения в России. Они слали гаубицы Колчаку и Деникину, призывая волонтеров присоединиться к английскому легиону в Мурманске и Архангельске (более 8 тыс. добровольцев записались в этот легион). Но северный треугольник (Архангельск — Вологда — Вятка) едва ли смотрелся блестящим призом. Следуя уже намеченным курсом, Лондон мог помочь сделать Дальний Восток доменом дружественных японцев, обеспечить порты Черного моря интересующимся ими французами. Закавказье? Но этот бурлящий регион мог оказаться сомнительным приобретением. Британия в результате разгрома Оттоманской империи получала более удобные, более эффективно контролируемые нефтеносные районы Ближнего Востока — сказочные нефтяные ресурсы Персидского залива.
В декабре 1918 г. английские крейсера вошли в гавани Мемеля, Либавы, Риги и Ревеля. В Ревеле англичане предоставили значительную помощь националистам во главе с К. Пятсом, начав процесс отторжения Эстонии от России. Англичане перевезли из Финляндии добровольцев, и те отбросили русские части. Подобная же картина имела место и в Риге, где англичане заручились поддержкой германского верховного комиссара А. Виннига. Именно тогда, в январе 1919 г., англичане и немцы после пятилетней взаимной ненависти сумели «понять» друг друга. На прибалтийских территориях Лондон
351
начал поддерживать добровольческий германский «Свободный корпус». Англичане начали платить, а немцы поставлять ландскнехтов. (Временное буржуазное правительство Латвии пообещало латвийское гражданство всем возможным германским добровольцам. В Литве им платили четыре марки в день1.) Англичане и немцы с моря и суши пытались остановить продвижение красных войск, которые все же смогли 3 января 1919 г. войти в Ригу, а 5 января — в Вильнюс. Это было время, когда красная Россия одерживала победы и на Юге — она вошла в Харьков и продвигалась в направлении Киева.
Сейчас нет сомнения в том, что германский генерал фон дер Гольц, командующий всеми частями «фрайкорпуса» в балтийских провинциях, смотрел на свои операции как на способ получить на Востоке компенсацию тому, что Германия потеряла на Западе2. Его помощник Эрнст фон Саломон считал, что «только страх Запада перед большевизмом сделал нашу войну в Курляндии возможной»3. И если французы еще боялись вооруженных немцев, то англичане жили уже в другой эпохе. Сложилось странное соотношение сил, когда англичане через немцев поддерживали Литву, а французы — поляков, выступивших в Вильнюсе против литовцев.
Как критичный политик и ощущая важность происходящего, британский премьер всегда боялся стать заложником бюрократической схемы. Он стимулировал продолжение декабрьской дискуссии. В январе 1919 г. Ллойд Джордж задал ключевой вопрос: «Готовы ли мы вести революционную войну против страны с населением в 100 000 000 человек, связывая себя при этом с союзниками, подобными японцам, вызывающими у русских негативные чувства»4. Размышляя об оптимальном курсе, Ллойд Джордж ставил вопрос: насколько «рентабельной» может быть политика интервенции в огромной, трудноконтролируемой России? Отмечая опасную восприимчивость британских рабочих к большевистской агитации, Ллойд Джордж подчеркивал социальную уязвимость своей страны: «Мы индустриальная нация, мы беззащитны перед пожаром. Для взрыва, возможно, нужна только искра». Но, если Россия уйдет в степи, кто поставит предел «Дранг нах
1 Senn A.E. The Emergence of Modern Lithuania. N.Y., 1959, p. 77.
2 Graf von der Goltz R. Meine Sendung in Finland und im Balticum. Leipzig, 1920, s 59.
3 Waite R. Vanguard of Nazism: The Free Corps Movement in Postwar Germany, 1918-1923. Cambridge, 1952, p. 98—107.
4 Lloyd George D. The Truth About the Peace Treaties. V. I. London, 1934. p. 327-329.
352
Остен», распространению влияния Германии на Восток, кто сумеет удержать Берлин от доминирования в евразийском пространстве, сдерживать ее на Балканах и Ближнем Востоке? На этапе подготовки Версаля вторая величайшая сила Запада — Британия старалась настроиться на конструктивный лад.
Напрашивается вывод, что в начале 1919 г. британский премьер начинает опасаться всесилия революционных идей. Возможно, прежде он недооценивал силу революционной волны. В. Вебб записала 14 января 1919 г. парадоксальные слова Ллойд Джорджа (лидера страны, тысячи военнослужащих которой шагали по всем европейским дорогам), сказанные Клемансо: «Мой дорогой друг, наши солдаты не пойдут в Россию и даже в Берлин: это просто факт. И не полагайтесь на Вильсона. Он в ослеплении своей великой мечты о самоопределении: его народ имеет только одно определенное намерение — вернуться к прибыльному бизнесу. Если армия не готова завоевывать Россию и осуществлять полицейские функции в мире, мы должны стремиться к миру»1. Перед глазами Запада стоял «живой пример» — разложение самой дисциплинированной армии в Европе: 70 тыс. немецких солдат под знаменем Красного солдатского союза захватили казармы в Бохуме, разогнали полицейских, а затем завладели контролем над шестью городами Рура, провозглашая республику в каждом из них.
К середине января 1919 г. британские военные, разведка и дипломаты предоставили Ллойд Джорджу свою оценку ситуации в России. Британский Генеральный штаб считал, что позиции Советской России достаточно сильны, но что большевики уже осознали потерю возможностей поднять революционный мятеж в соседних странах. Британские аналитики придавали большое значение тому факту, что Москва выразила готовность участвовать в международных переговорах.
Исходя из малообнадеживающего прежнего опыта, Ллойд Джордж решил не посылать новых войск в Россию. Более того, Британия обдумывала возможности стимулировать переговорный процесс между российскими антагонистами. 19 января 1919 г. британский премьер предложил созвать всеобщую конференцию враждующих представителей политических фракций России. Британское правительство обратилось к советскому правительству, к Колчаку, Деникину, Чайковскому и «правительствам экс-русских государств» с предложением «воздержаться от дальнейшей агрессии, враждебности и реп-
1 Cole M. (ed.) Beatrice Webb's Diaries, 1912-1924. London, 1952, p. 143.
353
рессий как условия приглашения в Париж для дискуссий с великими державами по поводу переговоров об условиях постоянного мирного урегулирования»1.
Пораженный поворотом британской дипломатии французский министр иностранных дел Пишон назвал его косвенной помощью «злобной мировой большевистской пропаганде». Не лучше ли предоставить слово тем русским, которые бежали и которые находятся здесь, в Париже? Если французы и готовы были слушать русских, то лишь тех из них, кто бежал из страны и нашел пристанище на Западе. Но Ллойд Джордж смотрел в суть дела: обсуждение русских проблем с эмигрантами ничего не решит. В Париже и других западных столицах можно найти представителей почти любого политического направления, кроме самого важного — того, которое воцарилось на просторах России и от которого зависела будущность отношений России и Запада.
При этом следует сказать, что Ллойд Джордж вовсе не хотел оставлять Колчака, Деникина и Юденича без помощи. В начале 1919 г. белых поддерживали не менее 180 тыс. войск интервентов из Англии, Франции, Италии, Греции, Сербии, Японии, Соединенных Штатов и Чехословакии, но Лондон постепенно стало заботить уже совсем иное. В Лондоне стали думать над тем, кто в будущем станет сдерживать посягательства на гегемонию в Европе — французы или немцы. Анализ дал однозначные результаты — главная линия британской политики пошла по пути учета потенциальной германской опасности. Британский премьер все более склонялся к мысли, что наилучшим курсом было бы предоставить русским решать свои противоречия между собой. Так будет восстановлен восточный вал против немцев, а вступившая в полосу депрессии британская промышленность получит крупный рынок.
Сложилась определенно парадоксальная ситуация. Вильсон и Ллойд Джордж, более чем далекие от социализма, начали объяснять эксцессы большевизма старыми грехами царизма. Вильсон и Ллойд Джордж приближались к тому, чтобы иметь дело с большевиками как де-факто правительством России (они готовы были даже бороться с оппозицией примирительному курсу в своих странах). А наследник великой революции Клемансо, простивший террор французской революции, сурово осуждал насилие и ужасы русской революции. Французы и итальянцы, Клемансо, Пишон и Соннино, на этом этапе стояли насмерть в своем отрицании любой воз-
1 FRUS, 1919, Russia, р. 2-3.
354
можности контакта с московским правительством. Французы выступили категорически против такого урегулирования. Как заявил Пишон, французское правительство «не сотрудничает с преступниками». Французскую позицию с энтузиазмом поддержали итальянцы и (менее демонстративно) японцы. Ллойд Джордж зафиксировал резкое расхождение британской и французской позиций в русском вопросе.

ГЕРМАНСКИЕ ПАРТИИ

Между тем политическая кампания главных претендентов на власть в Германии — основной массы социал-демократов — началась 1 января 1919 г. выдвижением Эбертом лозунга, который явно был «похищен» у левых: «Мир, свобода, хлеб!» Только в эти первые дни мы видим «шевеление» крупных буржуазных политических партий Германии, они начинают понимать, что бездействие автоматически ведет их к самоустранению с национальной политической арены, уход в политическое и общественное небытие. В то же время руководящие силы этих партий достаточно отчетливо понимали, что без некоего нового крена «влево», в сторону социальных уступок у крупных партий нет обеспеченного будущего.
Единственной более или менее реальной альтернативой германскому социализму виделись сугубо патриотические мотивы. Несколько партийных объединений пошли по этому пути. В тот самый день, когда «Спартак» призвал рабочий класс Берлина выйти на похороны жертв «кровавого Рождества», Германская демократическая партия (во многом наследница Прогрессивной партии) объявила мобилизацию своих сторонников. Приверженцы ГДП прошли бодрым строем под Бранденбургскими воротами с пением «Вахты на Рейне», вызывая своими черно-красно-золотыми знаменами смятение среди публики: чем они отличаются от социал-демократов? На углу Вильгельм-штрассе их ждали спартаковцы, несущие лозунг «Вперед с Либкнехтом!». Были слышны крики противников-демократов: «Долой Либкнехта!» Назревала потасовка. Но один из лидеров демократов взобрался на плечи своих сторонников и провозгласил, что их партия стоит «за порядок», И не добавил, за какой. Это уберегло обе колонны от схватки, они разминулись.
В ясный и холодный первый день нового года «восстали» клерикальные партии. Весьма внушительная демонстрация прошла под лозунгом «Защитить религию народа, не позво-
355
лить социалистическому режиму расправиться с ней». Профессор Кункман в цирке Буша читал переполненному залу лекцию относительно необходимости создания «коалиции евангелических и католических избирателей». Прототип этой коалиции вышел к рейхсканцелярии. Эта группа избирателей видела себя продолжателем дела Партии Центра; но лидер партии Эрцбергер был слишком занят в комиссии по перемирию, чтобы реально возглавить обновленную партию. К тому же католики так и не смогли найти общий язык с протестантами; сказывался и весьма ощутимый сепаратизм. С полным основанием можно сказать, что политическая жизнь Германии, конечно же, с одной стороны, не напоминала политическую действительность России, а с другой, была очень далека от политической практики Британии и Франции.
Прежние вожди бросились спасать свои политические легионы. Всем им хотелось в этот момент народного подъема не выглядеть аристократическим островком, отсюда тяга к названию «народная». Густав Штреземан переименовал остатки своей Национально-либеральной партии в Германскую народную партию. Партия отечества и консерваторы организовали Германскую национальную народную партию. Обе эти партии, отличавшиеся примерным экспансионизмом во время войны, теперь с великим подозрением смотрели на новые республиканские установления. Правда, они не имели альтернативы. Эти партии «представляли в рейхстаге свои интересы», а вовсе (в отличие от Франции или Британии) не собирались править страной. Рейх Бисмарка создал такую систему, и путь к Аденауэру был еще долог. Индустриальная страна имела весьма старые, отдающие дань средневековой традиции политические инструменты.
Неизбежно должны были проснуться многолетние подлинные экономические хозяева страны — крупная буржуазия. Первым ее представителем в это суровое время выступил глава могущественной АЭГ — Всеобщей электрической компании — Вальтер Ратенау.
Его отец в свое время купил патент у Эдисона, и Всеобщая электрическая компания (АЭГ) стала самой крупной компанией на рынке своего времени. Мультимиллионер жил в спроектированном им самим особняке (прусский стиль конца XV11I в.) в берлинском пригороде Грюнвальд. Ратенау руководил экономикой Германии в годы войны и получил признание многих. Как говорит Грегор Даллас, «Ратенау был богат, как Гувер, и был философом, как Кейнс. Он был талантом в деле создания организаций, как Гувер, и он, подобно
356
Кейнсу, думал, что искусство важнее бизнеса»1. Полковник Хауз в то время, когда Америка еще была нейтральной, встречался с Ратенау и находился под впечатлением от его талантов. «Интересно, многие ли в Германии думают так, как Ратенау?»2 — пишет Хауз в дневнике. И он передал письмо Ратенау о том, что Германии еще предстоит революция, Вильсону. Лондонская «Таймс» писала, что благодаря Ратенау «германские войска держатся на Западе и наступают на Востоке»1.
Ратенау как бы стремился повторить в Германии роль Дантона и Гамбетты: «К оружию, граждане!» Он соглашался с тем, что старое дерево прусского милитаризма и феодализма обветшало, но он категорически не был согласен с теми, кто распустил боевую германскую армию по домам. С его точки зрения, у Людендорфа сдали нервы. Мир, может быть, и нужно было подписывать, но не с позиций распущенной армии и зияющей германской слабости, а с позиций Германии как сильнейшей военной машины в Европе.
Ратенау призвал не устраивать пышные встречи военным героям, а немедленно же отправить боевые воинские части обратно на боевые позиции. Тогда западные союзники не смогут навязать Берлину «карфагенский мир». Ратенау обращается ко всем тем, кто в отчаянии не повернул к Советам солдатских и рабочих депутатов, а готов был сблокироваться на национальных идеях. Ратенау создает Демократическую лигу народа, которая обещает достойную жизнь и образование всем, высокие налоги на богатых, помощь бедным. «Экономика не может более рассматриваться как частное дело». Первостепенной задачей является создание современной экономики, предусматривающей оптимизацию производства, минимизацию потерь, управление правительством профессиональными союзами, широкую национализацию промышленности, обложение жестокими налогами импорта и предметов роскоши. «Экономика должна руководствоваться более моральными принципами, а жизнь должна стать проще»4. Не правда ли, многое просматривается впереди (хотя Гитлер, как общеизвестно, ненавидел «грязную свинью Ратенау»)?
Но время было против Ратенау образца 1919 г., и он распустил свою недолговечную лигу, примкнув к демократам-интеллектуалам немарксистского направления, таким, как
1 Dallas С. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2000, p. 297.
2 Архив полковника Хауза. Т. 1, Москва, 1940, с. 403.
3 Letoutneau P. Walther Rathenau, 1867-1922. Strasbourg, 1995, p. 150—175.
4 Letoutneau P. Walther Rathenau. 1867—1922. Strasbourg. 1995, p. 235. 1
357
Макс Вебер и Пройсс. Но симпатий к нему не испытывали и даже запретили во время предвыборной кампании выступать с речами. Неимоверно богатый, Ратенау был политически одинок и ненавидим, как немногие из немцев. «Я никогда не ждал благодарности за мою работу»1.

ГЕРМАНСКИЕ ВЫБОРЫ

День общенациональных выборов — 19 января 1919 г. выдался превосходным. Страна была залита солнечным светом, и стихии никак не препятствовали свободному волеизъявлению граждан новорожденной республики. Активность избирателей превзошла все мыслимое. 83% немцев вышли выразить свою волю, немыслимая активность в мире, утомляющемся от парламентской риторики и практики. Многие политические партии на волне демократической эволюции назвали себя «народными» — вплоть до сугубо консервативных. Активны были профессиональные союзы. Новая система пропорционального представительства разрушила прежние традиционные оплоты отдельных партий. Но корпоративный дух, столь характерный для традиционной Германии, разрушен не был.
Вопреки страстным ожиданиям сторонников обновления Германии, самым очевидным результатом национальных выборов было отчетливо проявившая себя сила традиционных устоев. Кайзеровская Германия вопреки всему — поражению и смене строя — похоронена не была. На нее относительно мало подействовали «социализация» и «советизация». Четыре с половиной года войны и правительство «комиссара Эберта» не сломили колоссальной инерции той Германии, что была создана Бисмарком. В определенном смысле между результатами выборов 1912-го и 1919 гг. нет радикального отличия. В определенном смысле они идентичны.
Социал-демократы были и остались самой крупной политической партией — 37,9% голосов. 7,6% немцев проголосовали за независимых социал-демократов. Мы видим мощный — но не преобладающий блок левых. На правом фланге крупнейшей буржуазной партией в 1919 г., как и в 1912 г., оказалась Партия центра Эрцбергера (19,7% избирателей). Германская демократическая партия, как наследница Прогрессивной партии, получила 19,7% голосов. Германская народная партия, идущая вслед за Национально-либеральной партией, взяла 4,4% проголосовавших. Превратившаяся в Не-
1 Kessler H. Walther Rathenau. N.Y., 1969, p. 139.
358
мецкую новую народную партию прежняя Консервативная партия овладела 10,3% голосов. До сих пор не ясно, был ли смысл в бойкоте выборов новорожденными коммунистами.
Прав ли был Эберт, желавший посредством выборов расширить свою политическую базу? Только в том случае, если бы он сосредоточился на союзе с политическим центром. Без этого социал-демократы — уже в республике — «остались при своих». Важно, что его самая массовая партия получила политическую легитимизацию. Теперь не некие советы, а голоса избирателей сделали СДПГ политическим лидером Германии. Плохо то, что социал-демократы, четко знавшие, чего они хотят в кайзеровской Германии, менее отчетливо видели свое будущее в Германии, где они преобладали.
Существенно было то, что распался созданный вокруг «мирных резолюций» 1917 г. католическо-либерально-социа-листический блок, главенствовавший в рейхстаге с 1917 г. Руководящий орган этого блока — Межпартийный комитет почил в бозе в роковые дни конца 1918 г. А без такого руководящего центра ни одна партия не могла кроить будущее Германии по своему ранжиру.
Чрезвычайно важно то, что Верховное военное командование, расположившееся в Касселе, вовсе не видело себя осколком ушедших в прошлое кайзеровских структур. Как раз напротив, командование видело себя легитимным наследником массовой армии, а теперь ополчения граждан. Оно не чувствовало себя неуютно в новой республике — вся идейная атмосфера играла ей на пользу — это был оплот страны в буре отступления и неясного будущего. Это командование успело убедиться, что в лице Носке оно имеет таких социал-демократических союзников, которые не отрекутся от военной касты Германии.
19 января 1919 г., в день национальных выборов, Носке издал декрет, низводивший Советы солдатских депутатов до положения сугубо консультативных органов. Этого не было в ходе русской революции — вот почему офицеры пошли за социал-демократом Носке и отвернулись от трудовика Керенского.
Но с гибелью спартаковцев эпопея восстания не завершилась. Верные революционерам профсоюзы прибегли к единственному доступному орудию — забастовке. 22 января столица погрузилась во мрак, перестали ходить городские трамваи. Движение в городе остановилось, прекратили свою деятельность даже кабаре. Коммунисты и независимые социал-демократы распространили свою деятельность на всю страну. Скажем, в Бремене была объявлена Независимая Социалис-
359
тическая республика. Сразу же после выборов Носке послал дивизию Герстенберга и сокрушил советскую власть в портовом германском городе. Восстания вспыхивали и угасали, и общая тенденция указывала на преобладание консервативных и прозападных сил.

НОВЫЙ 1919 г.

В день убийства двух ведущих германских коммунистов, 15 января 1919 г., поезд французского маршала Фоша прибыл в старинный германский город Трир, многим в России известный как родина Карла Маркса. Ныне город был оккупирован американскими войсками. Население испытывало на себе результаты британской морской блокады. У западных союзников — прежде всего американцев — были колоссальные запасы продовольствия (шла ведь подготовка кампании 1919 г.), но передать хотя бы часть этого продовольствия голодным немцам было почти невозможно: тем нечем было платить. В Америке готовились к предвыборной кампании, и «обидеть» фермеров было «никак невозможно»: раздача продовольствия фактически обозначала бы обесценение его на мировых рынках; если немцы хотят его иметь, пусть платит.
Англичане и французы желали, чтобы немцы, хотя бы частично, компенсировали их затраты. Британия подняла на борьбу с центральными державами 8,9 млн. человек, она потеряла 900 тыс. жизней. Несколько английских прибрежных городов подверглись бомбардировке. И метрополия, и доминионы, и колонии имели свою схему оптимальной компенсации, но они хотели, чтобы немцы заплатили. Французы полагали, что их требования не нуждаются в софистичных доказательствах. Целые регионы Франции были обескровлены и превращены в руины. Отсюда жесткие требования материальных компенсаций.
В поезде, привезшем маршала Фоша в Трир, было немало подлинных специалистов-экономистов, задачей которых было определить способность Германии выплатить пристойную компенсацию. Есть же у немцев, скажем, огромный флот, ржавеющий в их гаванях? Об этих проблемах думали четыре главных эксперта — американец Норман Дэвис, англичанин Джон Мейнард Кейнс, француз граф де Ластейри и итальянский профессор Аттолико. Военные обсуждали стратегические проблемы в одном коттедже, экономические советники — во втором коттедже.
Западные союзники запросили немецких экспертов относительно золотого запаса Рейхсбанка, относительно планов
360
печати германских ассигнаций; западные союзники настаивали на переводе германских активов из мятежного Берлина поближе к западным союзникам. Немцы не отвергали этой идеи в принципе, но полагали, что данное конкретное время не благоприятствует. Они просили обратить внимание на то, что в Германии идет гражданская война — не лучшее время требовать от германского правительства последних ресурсов — ведь выиграет только хаос.
Французов было не остановить, они потребовали подписания соглашения немедленно. Немцы поддались, и 17 января 1919 г. Клемансо мог успокоить Вильсона и Ллойд Джорджа: немцы продлили еще на месяц перемирие, согласившись со всеми его пунктами. Французы явно спешили, они хотели решить все главные вопросы еще до роспуска огромных наземных армий Британии и Америки. Париж хотел создать барьер между Францией и рейхом; Клемансо стремился создать новый международный порядок в условиях победной диспозиции войск.
Немедленно по прибытии Ллойд Джорджа в Париж Клемансо начал переговорный процесс «большой тройки». Главное, что грозило опасностью этой могущественной силе, — неподвластность половины Европы. С этим фактором невозможно было не считаться. Никогда международная конференция такого охвата не работала с такой скоростью. История отвела на эту конференцию шесть месяцев, в то время как менее масштабные проблемы посленаполеоновского периода решались девять месяцев.

ВИЛЬСОН В ИТАЛИИ

Как утверждали политические специалисты, задерживаться в Париже президенту было нельзя: английская дипломатия прилагала большие усилия, чтобы переманить на свою сторону Италию, — и Вильсон, почувствовав угрозу, немедленно устремился на юг. Как и в предшествующих двух европейских странах, цветы, овации и приветствия напоминали встречу античного триумфатора. Но американский президент прибыл в Европу не для того, чтобы слушать приветствия на всех языках, а для того, чтобы решить самую большую задачу мировой дипломатии.
Поездка в Италию была для Вильсона своеобразной дипломатической катастрофой. Он умудрился обидеть или оскорбить итальянское правительство, итальянский парламент и римского папу. Раздражение Вильсона было ощутимо в его речи в итальянском парламенте. Здесь в нарушение всех правил
361
и традиций ему, первому неитальянцу, предоставили право слова (социалисты демонстративно покинули зал заседаний). Но в речи прозвучали не ожидаемые восхваления доблестей союзников, а крайне неприятные для многих слова в пользу независимости балканских стран. Именно у этих стран итальянские империалисты намерены были отнять адриатическое побережье. Президент следовал своим планам и убеждениям, но он вел себя едва ли дипломатично в парламенте, воодушевленном идеей итальянской гегемонии на юге Европы. Столкнулись две настаивающие на своей линии державы, удар пока был мягок, но будущее уже не предвещало в американо-итальянских отношениях лучезарных дней.
Возникли проблемы, прежде не снившиеся американским президентам. Следовало ли посетить папу? Протестантское большинство Америки едва ли одобрило бы этот шаг, но католические епископы итальянцев и ирландцев оценили бы его по достоинству. Это была битва за умы и голоса американцев, хотя велась она в 5 тыс. километров от американского побережья. Вильсон решил рискнуть. Была сделана оговорка, что в тот же день он посетит протестантский храм. Решающим соображением было стремление заручиться поддержкой папы в создании мировой политической организации. Папа Бенедикт, видимо, учел это обстоятельство и в своем произнесенном по-английски приветствии указал на достоинства организации, объединяющей народы.
Однако интересы католического первосвященника и итальянского государства не совпадали. И когда Вильсон после беседы с папой на позолоченном троне хотел было подойти к толпе, заполонившей площадь, полиция разогнала римлян. Итальянский министр иностранных дел Соннино объяснил действия властей боязнью того, что эмоции толпы могут выйти за рамки дозволенного. Вильсон был разгневан. Годы власти, разумеется, отучили его покорно воспринимать произвол других. Но властители Италии дали ему понять, где лежат пределы итальянского гостеприимства. В Милане огромный плакат возвещал: «Италия требует тех границ, которые ей предназначил Бог».
Многократно описан случай на короткой остановке в Модене. Ему передали телеграмму из США, и на лице президента отразилось удивление, сожаление, облегчение. Умер тот, кто открыто объявлял его политическим банкротом и бесчестным политиком, — Теодор Рузвельт. В телеграмме соболезнования Вильсон исправил слово «опечален» на «потрясен» — так было ближе к истине. Смерть самого талантливого противника среди конкурентов-республиканцев укрепила веру
362
Вильсона в то, что ему удастся сокрушить оппозицию и навязать конгрессу то дипломатическое решение, которое он сейчас намеревался предложить европейцам.

ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА

Падеревский пишет из Варшавы полковнику Хаузу, что ситуация в Польше «просто трагична. У нас нет продовольствия, одежды, оружия, боеприпасов». Великий пианист просил прислать пушки и патроны к немецким винтовкам. «Если со всем этим запоздать, то результатом будет установление варварства во всей Европе»1. Именно в это время войска нищей Румынии бросились на Трансильванию, на улицах Берлина шли бои, итальянские войска высадились на побережье Истрии и вошли в Албанию. Венгрия готовилась к социалистической революции. Тем, кто отправлялся на конференцию в Париж, предстояло разобраться в этом историческом круговороте. Или победит порядок, о котором мечтали в Кремле.
А секретарь Парижской мирной конференции Морис Хэнки записал в дневнике: «Судьба Британской империи волнует меня больше, чем мирное разрешение конфликта»2.
Германия хотела сохранить свое доминирование на европейском Востоке. Тренер и здесь свободнее всего пользовался «фрайкорами», свободными формированиями, готовыми, полагаясь лишь на себя, охранять германские интересы в той части Европы, которая несколько месяцев назад была в полном германском подчинении. В мемуарах Тренер рассказывает, как пересылал добровольцев из западной части Германии на европейский Восток. Хорошим материалом для рекрутирования были безработные и не нюхавшие пороха студенты. К концу зимы в германских руках было не меньше миллиона таких «летучих» образований, действовавших как бы нелегально, но твердо придерживавшихся своей линии на контроль над восточными землями. С одной стороны, регулярные части расформировывались, а параллельно добровольцы создавали новые ударные силы. Эти силы отсылали на восток, благо границы здесь еще не сформировались.
Эберт решил перенести столицу новорожденной республики в тихий Веймар. Причин было две: военно-стратегическая — отдаленность от западных противников; социальная —
1 Wilson W. Papers. V. LIV, p. 32-33.
2 Hankey M. The Supreme Control at the Paris Peace Conference 1919. London, 1963, p. 22-25.
363
Веймар, родина гетевского либерализма, никак не был похож на кипучий пролетарский Берлин. Совершенно далекий от поэзии военный министр Носке настоял на выборе Веймара. Пятидесятитысячный Веймар будет проще защитить от пролетарских повстанцев, чем миллионный гигант Берлин. Носке послал 120 своих солдат в Веймар 30 января 1919 г. Но прежде чем этот отряд вышел на центральную площадь Веймара, он был разоружен и арестован местным коммунистическим отрядом. Лишь посланные вослед 7 тыс. правительственных войск освободили своих камарадов и организовали оборону вокруг города. А Национальная ассамблея открыла свои заседания в городском Новом Национальном театре лишь 6 февраля 1919 г.
Состав Ассамблеи разместился в партере, публика заняла ложи. На сцене пять народных комиссаров во главе с Эбертом сидели за столом, покрытым красной скатертью. Шел снег. «Фрайкор» Меркера защищал новую власть. На столе — пунцовые тюльпаны. Эберт, весь в черном, совершенно очевидно чувствовал себя неловко. Его черный фрак не вписывался в общую ситуацию, далекую от XIX в. Очевидец характеризует общую обстановку как «утренник в малом придворном театре». Представить себе, что сейчас на трибуну поднимется Дантон или Бисмарк, было невозможно.
Основная масса депутатов принадлежала к нижним ветвям «среднего класса». Вечером все они шли в местное кабаре — хорошая самооценка. Для таких людей, как Ратенау, думать, что эти жалкие люди решают судьбу Германии, было немыслимо больно.
На второй день заседаний Ассамблея выдвинула две кандидатуры на пост президента республики — Пауль Гинденбург и Вальтер Ратенау. При выдвижении первой кандидатуры в среде социал-демократов раздался смех; при выдвижении второй кандидатуры смеялись на правой половине политического спектра1. Уже тогда именовавшийся «деревянным» Гинденбург и глазом не моргнул. А Ратенау мучительно перенес смех части аудитории и с тех пор ненавидел Национальную ассамблею чистой ненавистью. И, надо сказать, он был не одинок в своем презрительном отношении к новорожденному парламенту. Многие немцы с этих дней начинали воспринимать веймарский парламент как нечто временное.
Первозданные мучения Ассамблеи частично закончились 11 февраля 1919 г., когда начавшая уставать Ассамблея избрала президентом республики Густава Эберта. О сделке можно было легко догадаться по тому, что Эберт немедленно назна-
1 Kessler H. Walter Ratenau, N.Y., 1969, p. 265-266.
364
чил канцлером Шейдемана. Через два дня Шейдеман представил собранию то, что легко было представить заранее, — комбинацию из католиков, либералов и социалистов, слабую тень предшествующей эрцбергеровской политической комбинации — двухлетней давности «межпартийной комиссии». А ведь именно такое сочетание политических сил пятью годами ранее повело Германию к мировой войне.

СОХРАНИТЬ ВОСТОК

Между тем каждый непредвзятый наблюдатель способен увидеть, что германская военная машина еще делала движения, свидетельствующие о желании максимально ослабить уязвимость в отношении западных союзников. 10 февраля 1919 г. генерал Тренер ощутил опасность для Верховного командования в маленьком Касселе и решил переместиться в самый отдаленный угол Германии — в прославленный семилетней войной Кольберг на балтийском побережье Пруссии (нынешний польский Колобжег), известный также осадой наполеоновских войск в 1806 г. Смысл смещения на Восток был ясен даже очень непосвященным: отступая на Западе, максимально сохранить позиции на Востоке. Конкретно речь в тот момент заходила о родном городе Гинденбурга Познау (Познани).
Пусть депутаты в Веймаре торжественно говорят о примирении с поляками, но Верховное германское командование не сдаст осевых позиций Германии. Окружение Гинденбурга во главе с самим фельдмаршалом создало план возвращения под германскую юрисдикцию Познау. Как только Верховное командование разместилось в Кольберге, генерал фон Бюлов ворвался в Польшу со своим «фрайкором». Генерал Тренер издал приказ об общем движении на Катвиц (Катовице): «Угольные шахты не должны попасть в руки противника»1.
Во весь рост встал гораздо более масштабный вопрос. Кумир военной касты фельдмаршал фон Гинденбург исключал для Германии фактический отказ от Брестского мира. Нет ли шанса для Германии и России договориться заново, пусть даже частично модифицируя Брестский мир? «Это подтвердит гегемонию Германии в Европе, несмотря на ее потери на Западе, и это даст русским (каким бы ни был победивший у них режим) то международное признание, в котором они так отчаянно нуждаются»2. Вместе с Гольцем были офицеры, о ко-
1 Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 479.
2 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 340.
365
торых позже узнает вся Европа, — Ганс фон Сект, майор Вернер фон Фрич, капитан Вальдемар Пабст. Фон дер Гольц обозначил осевую линию своих действий: на север по латвийскому побережью, на юг через Либаву до Ковно. Бросок восточнее — вопрос только времени. Гольц спрашивал: «В союзе с «белыми» русскими под знаменем борьбы с большевизмом, почему бы не реализовать нашу Восточную политику, блокированную событиями 1918 г., пусть даже произведя некоторые изменения? Почему бы не создать экономическую и политическую зону рядом с Россией?» Гольца уже приглашал в союзники возглавивший Латвийскую республику экс-американец Ульманис; к нему слали переговорщиков представители британской эскадры, прибывшей на восток Балтийского моря. У Гольца при этом не было иллюзий: «У меня четверо врагов: большевистская армия; «солдатские советы»; германофобское латвийское правительство и западные союзники. Руководствуясь здравыми стратегическими принципами, я решил не воевать со всеми ими сразу, а бить одного за другим, начиная с большевиков»1. Итак, пока веймарский парламент обустраивался и брал в свои руки правление над Германией, Верховное военное командование разрабатывало планы сохранения влияния на Востоке. Ради этого Кольберг готов был начать даже массированное наступление.

ВОЕННЫЕ ИНСПЕКТОРЫ ЗАПАДНЫХ СОЮЗНИКОВ

Именно в эти дни офицеры западных армий начали прибывать в «нервные центры» Германии с целью определения состояния вчерашнего (и потенциального) противника. Союзных военных специалистов, прибывших в Берлин через разрушенную Бельгию, поражало благополучие небольших немецких городков, не знавших доли тех, кто многие годы был полем битвы на европейском Западе. Они начали сомневаться в истинности германского министра финансов Мельхиора: «Условия жизни низших классов и нижней части среднего класса отчаянные; единственный способ остановить распространение большевизма — прислать продовольственную и иную помощь»2. Союзных офицеров поражала немыслимая наглость требований, к примеру, помочь наладить оборудование, вывезенное немцами из Бельгии и Франции. Настораживало и другое. Один из германских офицеров, не моргнув глазом, указал, что «конечно же, Германия, без сомнения, при-
1 Watt R. The Kings Depart. New York, 1968, p. 382.
2 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002. p. 341.
366
мерно через двадцать лет начнет новую войну, поскольку нынешняя ситуация невыносима». Союзные офицеры жили в хорошо отапливаемом отеле «Адлон» и не имели никаких оснований жаловаться на кухню ресторана отеля. «Нет оснований жаловаться на нехватку продовольствия», — пишут в отчете три союзных офицера. Особенно их поразила охватившая даже рабочие районы «мания танцев». Везде висели объявления о готовящихся балах. «Публика в целом кажется удовлетворенной и склонна к увеселениям». Общее игривое настроение несколько испортил сопровождавший офицеров майор фон Швайниц, который на вопрос, почему в городе не видно собак и кошек, меланхолично ответил, что они, видимо, съедены. Сказанное подтверждал рацион детских домов и кухонь для бедных. По мнению Швайница, хроническое недоедание «видимо, сказалось на психологии и идеологии масс населения». И все же английские офицеры пришли к выводу, что «германское население не голодает»1.

ЕВРОПЕЙСКАЯ РОЛЬ ПОЛЬШИ

Запад хотел подчинения Германии и России в рамках создаваемой им мировой организации, Лиги Наций. Французы при этом желали иметь британские и американские гарантии на случай внезапного германского подъема. Это было несколько отвлеченное мировидение, где уже разгорались споры о свободе морей и переделе колоний.
Второй вариант страстно лелеяли, как минимум, русские большевики и германские спартаковцы, а как максимум — все российские и германские силы, не склонные смириться с ролью жертв мировой войны. Вместе Россия и Германия непобедимы. Это понимал не только Ленин, но и Милюков. Это понимали Брокдорф-Ранцау и Брусилов. На пути этого варианта в конкретной плоскости встала буквально из пепла возрожденная Польша.
Поляков представлял едва назначенный на пост премьер-министра Игнаций Падеревский, министр иностранных дел Роман Дмовский, оставившие внутренние дела на Юзефа Пилсудского.
Зная чувствительность немцев в польском вопросе, западные державы едва помянули Польшу в пункте 12 ноябрьского Соглашения о перемирии. Теперь Запад обращался к Варшаве: какими видело новое польское руководство границы возрожденной державы? Падеревский и Дмовский предлагали
1 Bessel R. Germany after the First World War. Oxford, 1993, p. 218-219.
367
брать за точку отсчета польские границы до первого раздела 1772 г. Поляки сразу же оговаривались, что та Польша «от можа до можа» — почти недостижимая мечта, но Польша «готова взять на себя максимальную ответственность». Поляки весьма отчетливо видели три свои козырные карты: только они могут ограничить аппетиты немцев в Восточной Европе; только Варшава может встать на пути большевизма на Запад; только возрожденное польское государство может воспрепятствовать сближению «потерпевших» — Германии и России.
Дмовский был более красноречив. Германия — это двуликий Янус, обращенный и к Западу и к Востоку. Берлин решил добиться мира на Западе, но на Востоке он готовится к войне. На Западе немцы отдадут все завоеванное, но на Востоке они обратятся к силе.
На пути максимальных германских планов Польша, которой угрожают с трех сторон. «Большевики — с востока, украинские банды — с юго-востока, немцы — с северо-запада»1. Поляки едва ли не первыми указали на создание немцами полуавтономных «фрайкоров», посредством которых якобы разоружающиеся германские вооруженные силы готовились контролировать весь европейский Восток. Их союзниками уже стали украинцы на Западной Украине, а в дальнейшем от отчаяния ту же позицию может занять и Москва.
Дмовский дал характерное определение большевизма. «Господство деспотической организации, представляющей хорошо организованный класс в стране, где все другие классы пассивны и дезорганизованы». Из этого определения вытекало, что западные союзники стоят перед реальной опасностью: создайте государство без устойчивого правительства, и вы немедленно получите новый отряд большевиков. «Украинское государство представляет собой лишь организованную анархию... Ни Литву, ни Украину нельзя считать нацией»2.
В условиях растущего германского давления поляки обратились к западным союзникам. Они требовали перевода в Польшу с Западного фронта польской армии Халлера, они просили оружия. Больше и быстрее. Если кого не нужно было особо уговаривать, так это французов. Клемансо был шокирован тем, что депутаты Национальной ассамблеи в Веймаре начали свои заседания пением «Германия, Германия превыше всего». Всю власть получили деятели кайзеровского режима. Этот (по словам Клемансо) «закройщик» Эберт обратился
1 Wilson W. Papers. V. LIV, p. 335-339.
2 Ibid., p. 340—343.
368
к депутатам со словами, что «мы не примем условий мира, которые для нас слишком тяжелы».
Для обращения с такой Германией поляки были Клемансо более чем нужны. Именно Франция, так и не дождавшаяся возвращения «белых» к власти в Москве, с трепетом смотрела на гигантскую озлобленную германскую державу, способную подмять под себя Францию, если у нее не будет надежных союзников на Востоке. В отсутствие единой России только мощная Польша могла служить противовесом Германии на ее восточных границах. 22 января 1919 года маршал Фош предупредил западных союзников, что «Польша может быть задушена еще до своего рождения. У нее нет ни баз, ни выхода к морю, ни коммуникаций, ни запасов, ни армии». Фош представил «комитету десяти» план оккупации западными войсками критически важной железной дороги, соединяющей Данциг на Балтике с Торном на старой границе германской и русской Польши. Задачу способна решить армия Халлера. «Ей понадобится от трех недель до месяца»1.
Англичане и американцы не были готовы к столь крутому повороту. Ллойд Джордж ожидал «естественного» установления баланса в Европе. Англия будет стоять за этот баланс. На данном этапе британская армия демобилизовывалась, и премьер решал задачу взбунтовавшихся войск. Дайте доброй Британии наладить прежние отношения внутри своей империи. Польская головная боль Лондону не нужна. Менее всего Ллойд Джордж хотел продолжения войны на польской территории. Вильсон мечтал о глобальной системе, и споткнуться на берегах Вислы его едва ли устраивало. Его помощники скрупулезно изучали демографическую и лингвистическую карту польской территории и с трудом могли себе представить, как новорожденное государство удовлетворит все свои претензии. Не было в природе границ, которые с полным основанием можно было бы назвать «польскими». Ни Америка, ни Британия не желали вмешательства своих вооруженных сил в смутные польские дела. В отличие от Франции, Британия и Америка не испытывали необходимости в восточном антигерманском противовесе.
Удивительным образом новоприобретенное единство создавало англо-американскую «Антант кордиаль» в пику агонизирующим французам. Этот «Антант» укреплялся по мере франко-американского ожесточения по конкретным европейским вопросам. Президент Вильсон предпринял попытку в своей речи во французском сенате 20 января 1919 г. Фран-
1 Ibid., p. 20I-203.
369
ция охраняет «границу свободы», ее положение — наиболее уязвимое. Но с созданием Лиги Наций ни одна страна не будет чувствовать себя изолированной и агрессия против такой страны не может стать безнаказанной. И все же Вильсон обескуражил французов, упекая их в излишней настойчивости. Сам же он был буквально озлоблен французской настойчивостью в приглашении посетить разоренные районы Франции. «Это негативно повлияет на мое хладнокровие... Даже если бы Франция целиком состояла из орудийной воронки, это не должно изменить конечного решения проблемы»1.
Между американцами и французами «пробежала черная кошка». Американцы начали открыто жаловаться, что почтовая служба работает ужасно, телефонная связь отвратительна, цены на все неприемлемо высоки. Французы утверждали, что цены подняли неразборчивые в расплате богатые янки. Никто не ведет себя в общественных местах более высокомерно, чем американцы; особенно возмущало французов присутствие в самом центре Парижа американской военной полиции. Франция все же не азиатская колония и не позволит существования «белых сеттльментов».
Посетив 27 января 1919 г. прием, организованный французской прессой, Гарольд Николсон «обрел живейшие впечатления от разгорающейся франко-американской ненависти. На Вильсона падает тень от этой растущей непопулярности. Имя Лафайет становится призрачным символом былой дружбы»2.
Для Парижа наиболее важным становится англо-американское взаимопонимание в Восточной Европе. Ллойд Джордж открыто усомнился в здравости «плана Фоша» для Польши. Польским представителям следует сказать, чтобы они претендовали лишь на бесспорно польские территории. Едва ли мудрым будет послать армию Халлера в собственно Польшу — это безусловно взвинтит немцев, и без того чувствующих себя обманутыми и униженными. Присутствующие немедленно заметили, что при обсуждении польского вопроса Вильсон начинает шептаться с Ллойд Джорджем. Англосаксы договорились предупредить поляков «отказаться от агрессивной территориальной политики». Халлер останется во Франции. В Польшу отправятся военные советники со строгим наказом избегать обращения к силе при территориальной демаркации.
Фош же предупредил германское Высшее военное коман-
1 Wilson W. Papers. V. LIV, p. 175-178.
2 Nicolson H. Peacemaking, 1919. Glouchester, Mass.: Peter Smith, 1984, p. 250-251.
370
дование прекратить преследование поляков. 24 января 1919 г. Фош огласил цифры вооруженных сил в Европе. Британская армия во Франции сведена к 350 тыс. солдат; Американская — 450 тыс. В германской армии оставалось еще до 700 тыс. солдат. Следовало в этой ситуации замедлить демобилизацию. Ллойд Джордж предупредил немцев, что сохранение германских вооруженных сил заставит Лондон остановить процесс демобилизации.
Но маршал Фош посчитал эти угрозы недостаточными, и с этого времени линия Фош — Ллойд Джордж стала означать значительное различие в подходе. Одна сторона (англосаксы) полагала, что немцам можно в принципе верить; вторая сторона (французы и следовавшие в их фарватере восточноевропейцы) считала, что тевтонское коварство бесконечно и доверять немцам нельзя ни при каких условиях. Президенту Вильсону хотелось скорее вернуть Германию на мировые рынки — завязанность на них он считал лучшим страховочным полисом. Французы боялись как огня возвращения Германии ее преобладающих экономических позиций в Европе — тогда малые европейские страны быстро окажутся в орбите ее влияния.
Ключевое противоречие. Французы хотели сделать более жесткие военные условия частью новых условий перемирия; американцы хотели уверить немцев, что условия перемирия не изменены, и решить ужесточение военного контроля на следующем этапе. Вильсон прямо сказал, что «питает глубокое отвращение к практике постоянного изменения условий»1. Французы же думали лишь об одном: как конкретно избежать удара из-за Рейна.
Теряющий присутствие духа Клемансо воскликнул: «Скажите немцам, что нападение на Польшу вызовет немедленное наступление союзных войск во всю ширину Западного фронта». Энтузиазма с британской и американской стороны не последовало. Примирительная комиссия сошлась на том, что Германия должна оставить себе 25 пехотных дивизий и 5 кавалерийских. Немцы должны сдать 1575 полевых орудий, 3825 пулеметов и 412 500 винтовок. Для обеспечения этих условий союзные войска оккупируют «Эссен и главные заводы Круппа, значительную часть рейнско-вестфальских каменноугольных шахт, а также связанные с этим сырьем заводы»2. Но американцы не согласились и с этими условиями. Ллойд Джордж потребовал от своих американских и французских коллег найти компромиссное решение. Но Клемансо был не-
1 Wilson W. Papers. V. LV, p. 14.
2 Ibid. p. 534-536.
371
умолим: «Если вы скажете немцам: не нападайте на Польшу, и вы получите продовольствие — это на немцев не повлияет; скажите, что в случае нападения на Польшу вы выступите тоже». Ллойд Джордж поспешил в Лондон, а Вильсон в Америку.

ПРОБЛЕМА ВОЕННЫХ ДОЛГОВ

Задолженность между союзниками составляла 3,5 млрд. долларов. Британия взяла в долг у Соединенных Штатов 800 млн. фунтов стерлингов. В то же время Британия предоставила своим союзникам 1,54 млрд. фунтов стерлингов. Франция взяла у Америки взаймы 485 млн. фунтов стерлингов и раздала в виде займов своим союзникам 365 млн. фунтов стерлингов (половина предоставлена России). Если бы все кредиторы отказались от своих требований, то наибольшие блага пали бы на Россию и Италию. Неплохо в этом случае чувствовала бы себя Франция — чистый выигрыш 510 млн. фунтов стерлингов. Убытки в этом случае несли бы Соединенные Штаты (чистые потери в 1668 млн. фунтов стерлингов) и Британия. При этом следует учесть, что США секвестировали германской собственности на американской территории на сумму 425 млн. фунтов стерлингов. Америка захватила германских кораблей общим тоннажем вдвое больше потерянного. Американцы не имели столь значительных людских потерь. Военное участие американской армии в войне было ограниченным. Америка не знала бомбежек. Страна буквально нажилась на войне. Эти чувства разделяли многие европейцы.
Но всякое упоминание о возможности взаимного прощения долгов вызывало у американцев лишь гнев. Вильсон заверил своего экономического советника Дэвиса, что он «постоит за страну»1. Американцы в этом вопросе были настроены настолько агрессивно, что отказывались вести переговоры на любую экономическую тему. Они отказались иметь в Лиге Наций экономический отдел. Отказ Америки принести какие-либо экономические жертвы значительно ослабил престиж американцев в Европе; такой высокий в ноябре 1918 г., он заметно упал к февралю 1919 г.
Между тем такие экстремисты, как призванный Ллойд Джорджем лорд Канлифф (прежний глава Английского банка), полагали, что Германия способна выплатить в виде репараций 25 млрд. фунтов стерлингов (что в четыре раза превышало сумму, выдвигаемую Министерством финансов Британии. А Федерация британской индустрии требовала от Германии
1 Wilson W. Papers. V. LIV, p. 493-494.
372
возмещения всех потерь в мировой войне. Складывалось впечатление, что, чем решительнее американцы отодвигали от себя финансовые проблемы, тем решительнее англичане навязывали их. А французы в этом деле не заставили себя ждать, они немедленно двинулись за своими верными антантовскими союзниками. Задача дать отповедь англо-французским экономическим требованиям была возложена на молодого тогда Джона Фостера Даллеса (который возглавит американскую дипломатию при президенте Эйзенхауэре). Работа Комиссии по репарациям зашла в тупик.

Глава шестая
СОВЕТСКАЯ РОССИЯ

В конце ноября 1918 года французские и английские войска высадились в черноморских портах России. Французы, демонстрируя энергию, продвинулись в Крым и на Украину. Англичане же обернулись на Восток и начали движение через Кавказ на Баку, к каспийским нефтяным месторождениям. В течение следующих девяти месяцев англичане и французы предоставили противостоящим большевикам силам миллион ружей, 15 тысяч пулеметов, 700 полевых орудий, 8 млн. единиц обмундирования. Это примерно столько же, сколько глубинные военные заводы России, находившиеся под контролем красных, сумели произвести за весь 1919 год — столь победный для них. Получив вооружение, и красные и белые начали создавать массовые армии.

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Через неделю после подписания перемирия на Западном фронте, в глубине Евразии, в далеком сибирском городе Омске (шесть тысяч километров до ближайшего морского порта), адмирал Александр Колчак объявил себя 18 ноября Верховным правителем России, заменив собой существовавшее два месяца Всероссийское временное правительство («пятиглавую директорию»), пытавшееся объединить все противостоящие коммунистической Москве силы. (Генерал Болдырев, член Директории и командующий ее вооруженными силами, не уставал поражаться господствующей коррупции и называл Омск «Мексикой во льдах»1. Основой омской власти был союз
1 Fifes О. A Peoples Tragedy: The Russian Revolution, 1891 — 1924. London: Pimlico. 1997, p. 586.
373
правых социал-революционеров и либеральных российских партий. Сибирские казаки определенно смущались таким политическим соседством, их страсть вступить «За царя и Отечество!» гасла в глубокомысленных спорах местных и заезжих теоретиков, отличавшихся идейной и моральной непримиримостью. Фактический переворот Колчака снизил интенсивность внутреннего противостояния. Колчак вынес патриотические мотивы вперед, оставляя конституционные споры «на потом». Сам Колчак если и имел твердые идеологические убеждения, то практически никогда их не обнажал. В этом была часть его силы.
Те же «военные патриоты» в короткое время возобладали в Новороссийске (генерал А. И. Деникин) и в Архангельске (генерал К. Е. Миллер). Лозунг «Единая и неделимая» превзошел все прочие партийные потуги. Увы, этот лозунг мало касался устремившихся к своей земле русских крестьян, не говоря уже о националистически настроенных элементах в Прибалтике и других частях огромной империи. Технические лица (генералы) едва ли могли возобладать в этом идейном споре над «пролетариями всех стран», даже если сторонникам «единой и неделимой» активно помогали Клемансо и Черчилль.
Огромная крестьянская масса стояла за «черный передел», ее анархические взгляды, ее жажда «полной свободы» плохо коррелировалась не только с марксистским учением, но и с патриотическим порывом офицерства. В горящих имениях 1918—1919 годов сказалась вековая тяга к справедливости; патриотический порыв белых выступал как бы в неурочный час. Только что эти белые офицеры проиграли великую войну с немцами, заставили отречься самодержца, что и положило начало развалу армии и государства. А теперь из тех же уст «единая и неделимая»? Нужно было быть более умелыми в Восточной Пруссии в 1914 году, более лояльными императору в феврале 1917 года. Теперь же успокоить огромную разбуженную Россию, политически «отыграть все» можно было только на огромной крестьянской крови.
Российская цивилизация начала движение вниз. Жгли передовые фермы, уничтожали лучшие заводы, изгоняли и изводили ученых, бросили в неведомое интеллигенцию. Идеологические цели конфликта смешались. Старая черта оседлости рухнула; всплеск национальных чувств гасился социальным сознанием — и успех с обеих сторон никогда не мог быть полным. Воцарился террор, Гражданская война стала тем, чем она всегда была, — самым жестоким столкновением людских масс.
И красные и белые пытались ввести систему армейского
374
набора, временами не без успеха. Окончание 1918 года, казалось, несло успех белому движению. В декабре адмирал Колчак в своем движении на запад пересек Уральский хребет и на северном фланге своего наступления взял стратегически важную Пермь. Ленин посылает главе Реввоенсовета Троцкому телеграмму: «Угроза нависла над нами. Боюсь, что мы забыли об Урале»1.
А на Дону генерал Краснов начал движение на север и дошел до Воронежа. Добровольческая армия генерала Деникина двинулась на Северный Кавказ; в конце января 1919 года он взял Пятигорск, а 3 февраля вошел в Грозный. На Украине установила свою власть антибольшевистская «Директория». Лидеры большевиков признавали, что находились в Москве «сидя на чемоданах»2.
Возможно, это была нижайшая точка красных в России. Уже 30 декабря 1918 года Красная армия взяла башкирскую столицу Уфу. Краснов к началу февраля 1919 года споткнулся о Царицын. Красные полки взяли Киев. Красные части столкнулись с немцами и поляками на западных границах.

ПУСТУЮЩЕЕ КРЕСЛО РОССИИ

1919 год дал большевикам господство в России, но он же ликвидировал их шансы на поддержку социально близких масс в Центральной и Западной Европе. Революция в Берлине, Баварии и Венгрии потерпела поражение, как и забастовки во Франции и Италии. Перед большевиками встала задача выживания собственной страны.
А Запад готовился к послевоенной мирной конференции, и вставал вопрос, будут ли учтены интересы России. Что делать с креслом, пока еще не занятым русским представителем? На этапе подготовки к мирной конференции Франция предложила посреднические услуги по своего рода «опеке» России как пока еще не восстановившего свой статус прежнего ближайшего союзника. Это предложение не устраивало русские эмигрантские круги. Они выступили за доступ на Парижскую мирную конференцию группы известных русских политических деятелей всех прежних режимов — царского правительства, Временного правительства, представителей белого движения. Инициаторами стали прежние русские дипломаты, возглавляемые Б. А. Бахметьевым и В. А. Маклаковым
1 Service R. Lenin: A Political Life. Bloomington: Indiana University Press. V. III, 1995, p. 49.
2 Ibid., p. 52.
375
(представлявшие Временное правительство соответственно в Вашингтоне и Париже).
Прежде чем предстать перед главными действующими лицами послевоенного мира, находящиеся эмигранты всех мастей решили созвать собственную конференцию и на ней уладить старые споры. Заговорила старая дипломатическая гвардия. По прибытии в Париж (январь 1919 г.) Сазонов постарался убедить Запад не бояться пестроты спектра русских политиков: «Мы все люди доброй воли, патриоты, представляющие все политические течения, что следует хотя бы из того факта, что вместе с нами здесь Савинков и Чайковский»1. Б. И. Бахметьев стал председателем политической комиссии конференции некоммунистических русских сил, и ему было важно выработать представительную единую позицию, согласованную с Колчаком и Деникиным. Западу указывалось, что о простом возвращении старого режима не может быть и речи. Российская эмигрантская конференция обещала после победы антибольшевистских сил в России провести выборы в конституционную ассамблею, которая создаст «новые формы общественной жизни».
Конференция обещала обеспечить такие основания русской жизни, как суверенитет народа, равенство граждан перед законом, равенство религий, образование для всех, экономическое развитие посредством поощрения частной инициативы, привлечение западных инвестиций, прогрессивное трудовое законодательство, земельная реформа, децентрализация управления. Конференция указывала как на особые случаи суверенитет Польши и Финляндии, но подчеркивала также решимость «искоренить самые основы искусственного и нездорового сепаратизма». Уступки в отношении федерализма и автономии должны были быть скомбинированы с «взаимно благотворным» органическим единством. Россия должна восстать во всей своей целостности.
Российская конференция пыталась доказать Западу убийственность укрепления Польши за счет России: «Возобновление старых конфликтов между Россией и Польшей неизбежно нейтрализует силу обоих государств в такой степени, что ни одно из них не сможет служить противовесом Германии... Великая Польша не сможет стать заменой Великой России в качестве основы европейского равновесия. Поскольку население Польши всегда будет в численном отношении меньше населения России, она не сможет принять на себя такую роль. Несмотря на временную военную слабость России, ее огром-
1 «Le Petite Parisien», 20 Janvier 1919.
376
ный резервуар людской силы образует твердую основу для восстановления. Польша будет одним из самых слабых соседей Германии; именно поэтому Польша обречена быть одной из первых жертв униженной, уязвленной и полной жажды мести Германии... Сможет ли Польша эффективно противостоять германским амбициям и угрозам?.. В будущем стабильность и мир Европы будут требовать сильной России, полностью владеющей адекватными средствами обороны».
Конференция выразила несогласие в отношении идей расчленения России (Прибалтика), которые могли соответствовать лишь «самым диким мечтам Германии». Если Запад думает таким образом создать буферную зону между Россией и Германией, то он ошибается: получив независимость, эти страны должны будут выбирать себе патрона, и они могут не избрать в качестве такового Берлин — это будет то, чего добивался Берлин в Брест-Литовске. То же самое может произойти с Финляндией, а именно — вхождение в германскую зону влияния. Если Россия будет решительно ослаблена, то в конечном счете первой пострадает Франция, ее ждет отчуждение России и изоляция. Надежда на помощь малых стран — опасная иллюзия.
Снова ожили идеи союза с Францией как основы национальной безопасности России. И это вызвало буквально агонию Франции, которой — смертельно боящейся Германии — нужно было спешно выбирать между опорой на Россию и поддержкой лимитрофов. В идеале Клемансо хотел бы быстрого восстановления могущественной России, и он помогал Колчаку. Так сказать, «искреннее», чем другие западные страны. Но Клемансо не мог ждать слишком долго — он должен был определить внешнеполитическую стратегию страны на годы вперед, а Колчак застрял на подступах к Уралу.
На западных союзников действовали не только сообщения о поражениях белых. Помимо них, всяческие напоминания о потенциальной силе России были ослаблены русской разобщенностью. Оказавшийся в Париже Керенский и его социалистические друзья, словно уже владея Россией, бросились в бой против «консервативной» Конференции. «Демократические левые» выдвинули лозунг: «Ни Колчака, ни Ленина». Они потребовали от президента Вильсона вмешаться в русскую политику на стороне русской социальной демократии. И нет сомнения, что колебания Вильсона и Ллойд Джорджа в отношении признания Колчака явились (по меньшей мере, отчасти) итогом посеянных деятелями Временного правительства сомнений.
377
РУССКИЙ ВОПРОС НА НАЧАЛЬНОЙ СТАДИИ

На главном форуме Парижской мирной конференции — «встречах четырех» британский премьер — представитель страны, которая приложила самые большие интервенционистские усилия и при этом увидела ограниченность силовых методов, начал развивать ту тему, что «не следует преуменьшать значение факта превалирования большевизма как политического направления в России. Крестьяне — основное население России — принимают большевизм по той же причине, по которой французские крестьяне принимали французскую революцию, а именно — она дала им землю. Нечего ходить вокруг да около, большевики являются фактическим правительством России. «Избирать самим представителей великой державы противоположно всем принципам, за которые мы сражались. Возможно, что большевики не представляют Россию. Но определенно, что и князь Львов, как и Савинков, не представляет ее... Мы формально признавали царское правительство, хотя знали, что оно было коррумпированным. Мы признавали Донское правительство, архангельское правительство и омское правительство, хотя ни одно из них не удовлетворяло подлинным критериям демократии, но при этом мы отказываемся признавать большевиков. Думать, что нам принадлежит право самим избирать руководителей великого народа, противоречит идеалам, ради торжества которых мы вели войну. Британское правительство уже однажды, во времена Великой французской революции, совершило ошибку, придя к заключению, что эмигранты представляют собой Францию. В конечном счете такое умозаключение привело к войне с Наполеоном, которая длилась двадцать пять лет»1. Русские крестьяне, возможно, чувствуют в отношении Троцкого то же, что «французские крестьяне чувствовали в отношении Робеспьера», но они должны сами решить проблему собственной власти2.
Западные лидеры начали придерживаться той точки зрения, что поощрение глубинных сепаратистских настроений в собственно России на данном этапе чревато серьезными осложнениями. Было бы ошибкой заключать мир с Сибирью, представляющей собой половину Азии, и с отдельно взятой европейской Россией — половиной Европы. Не следует пытаться самим избирать представителей стомиллионного наро-
1 Ullman R., Anglo-Soviet Relations. V. 2. London, 1961, p. 99—100; FRUS, Paris Peace Conference, 1919. V. 3, p. 482-494.
2 FRUS, Peace Conference, 1919. V. III, p. 490-491.
378
да — провоцирование русской озлобленности чревато серьезными осложнениями.
Великие западные державы согласились неофициально выслушать двух крупных деятелей прошлого — министра царского кабинета Сазонова и первого председателя Временного правительства князя Львова. Но при этом Вильсон и Ллойд Джордж жестко настаивали на непризнании их представителями России. Ллойд Джордж, в частности, не хотел, чтобы вопрос о представительстве вообще рассматривался вне контекста общей политики Запада в отношении России.
Британский премьер все больше приходил к выводу, что попытки военным путем сокрушить большевизм едва ли будут эффективными. Оказалось, что нет на земле силы, которая могла бы оккупировать страну российских размеров. Остается политика блокады, но ее первыми жертвами станут противники большевиков — друзья Запада, русские дворяне. Ллойд Джордж начал искать более рациональный вариант противопоставления прозападных и революционных сил в России. В конечном счете это и привело его к идее организации переговоров представителей всех основных противоборствующих друг другу в России сил. Пусть антагонисты соберутся в одном месте. Говорят, что, если большевикам будет позволено прибыть в Париж, они обратят Францию и Англию в свою веру. «Англия может стать большевистской не потому, что большевикам будет позволено проникнуть в страну, а в том случае, если против большевиков будет развернута широкомасштабная военная кампания».
Вильсона это определенно сбивало с толку. Именно от англичан он услышал год назад слово «интервенция». Британия лидировала в силовом подходе, и Вильсон в конечном счете начал соглашаться, поскольку США были уязвимы в этой классовой схватке. В Америке капитал и труд далеки от дружеской симпатии. Теперь же Лондон начал усматривать в интервенции угрозу для Запада, и Вильсону было трудно не согласиться с тем, что посылка войск в Россию может ожесточить внутренние антагонизмы американского общества. «Мы будем плыть против течения, если будем стремиться мешать России найти свой собственный путь к свободе»1. Из этого следовало, что замирение в России может соответствовать американским интересам. Если большевики не вторгнутся в соседние страны, президент готов даже встретиться с ними. Тем более следует приветствовать внутрирусский диалог. Пусть
1 FRUS, Paris Peace Conference, 1919. V. 3, p. 647-654; 663-668.
379
выскажутся все группы русских, их замирение откроет дорогу деятельности Лиги Наций.
Но французы на данном этапе были настроены в отношении России непреклонно. Можно ли представить себе «диалог с чумой»? Французы сконцентрировались на том, что войска победителей не должны тешить себя иллюзиями. Они должны овладеть контролем над двумя «прокаженными» странами Европы — Германией и Россией. Собственно, именно этим французы уже активно занимались. Они слали помощь полякам, осваивали плацдарм в Одессе, формировали Малую Антанту (союз Румынии, новой Сербии и Чехословакии). В этой ситуации Париж терял черты гостеприимного города для встреч по русскому вопросу. Ллойд Джордж предложил компромисс: нужно найти другое место. Вильсон согласился с Клемансо, что в Париже с большевиками встречаться не стоит, но в отдаленном месте — почему бы и не попробовать замирить этот угрожающий Западу социальный тайфун?
Главное усилие Вильсона на этом этапе его подхода к русской проблеме зафиксировано в предложении, выдвинутом 22 января 1919 г. и названном «Ко всем организованным группам, осуществляющим или пытающимся осуществить политическую власть или военный контроль в Сибири и в Европейской России». Американский президент предлагал белым и красным прислать своих представителей на Принцевы острова в Мраморном море1. Позитивным виделось то обстоятельство, что, в случае принятия русскими приглашения, их представителям не пришлось бы пересекать другие страны. Район Стамбула в то время контролировали англичане.
Французы посчитали неразумным открыто восстать против этой инициативы, и идея американского президента получила развитие. Вильсону было поручено написать текст приглашения к враждующим русским фракциям. В нем русскому народу была обещана реализация права на самоопределение. Запад отказывался от выделения в качестве привилегированной какой-либо предпочтительно избранной политической фракции среди русских. (Разумеется, это было поражение белых.) Французы назначили своими представителями на предполагаемой на Принцевых островах встрече посла в Дании Конти и генерала Рампонта. Англичане — сэра Роберта Бордена, американцы — Дж. Херрона и У.-А. Уайта. Итальянским представителем был избран маркиз де ла Пьеро Торрета, прежний посол в Петрограде.
Хотя французы и назначили своих представителей, их серд-
1 Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 321.
380
це не лежало к урегулированию на «красной» основе. Для них в этом случае на Востоке закреплялся режим, антигерманская позиция которого была сомнительной. Удивительно покорная пожеланиям Клемансо французская пресса стала поддерживать антисоветские и даже антирусские силы, прежде всего украинских националистов1. Американский представитель Херрон писал полковнику Хаузу, что на всех встречах с представителями восточноевропейских стран и сил «французские официальные лица подстрекали все партии и национальности отказаться от участия во встрече на Принцевых островах»2.
На этом этапе все три лидера Запада — Америка, Британия и Франция — имели различное видение будущего России. Британский премьер, возможно, и согласился бы на желаемый французами раздел России, но не на такой, как это было сделано с Африкой. В конечном счете, он полагал, что большевики сами отделят «свою Россию» и своей политикой вызовут отчуждение «другой России» — Прибалтики, Украины, Польши, Сибири. Возможно, такой раздел и к лучшему, ведь в лице России терпел крах вековечный соперник Британии. Но одно Ллойд Джордж понимал ясно — великую державу нельзя унижать, нельзя антагонизировать ее, выходя за пределы определенного уровня. Есть риск, что Россия восстанет, яростно бунтуя против злостного посягательства на ее целостность со стороны Запада.
Вильсон вначале воспринял революцию в России как своего рода бунт против «большого бизнеса» с целью обеспечения большей личной свободы. Врач Грейсон сообщает любопытные детали отношения Вильсона к большевикам. «Конечно, сказал он, их кампания убийств, конфискаций и полной деградации законных систем заслуживает абсолютного осуждения. Однако некоторые из их доктрин были созданы из-за давления их капиталистов, которые полностью игнорировали права рабочих повсюду, и он (президент) предупредил всех своих коллег, что если большевики отдадут дань политике закона и порядка, то они вскоре сумеют овладеть всей Европой и сокрушат все существующие правительства».
16 января Ллойд Джордж поставил русский вопрос перед Верховным советом. История предоставляет нам возможности: уничтожить русский большевизм; обезопасить от коммунизма внешний мир; пригласить русских (включая большевиков) на конференцию. Британский премьер уже имел опыт первых
1 Bullit Mission, p. 32.
2 Meyer A. Op. cit., p. 435.
381
подходов, он разочарован и предпочел бы третий путь. Вильсон в определенной степени поддержал Ллойд Джорджа. Но французы и итальянцы выступили весьма резко против. Появившиеся на заседании французский и датский послы только что возвратились из России, и их описание «красного террора» не способствовало движению по третьему пути. Вильсон пришел к выводу, что надо дать русским возможность «самим выработать свое собственное решение».
21 января 1919 г. Вильсон и Ллойд Джордж предложили Верховному совету своего рода компромисс: «Если не иметь диалога с большевиками, то многие русские поверят большевистской пропаганде о враждебности Запада».

МИССИЯ БУЛЛИТА

Ллойд Джордж и полковник Хауз — хладнокровные англосаксы — решили уйти из мира предвзятости и попытаться напрямую наладить связи с новыми владыками Кремля. Британский премьер карандашом начертал условия компромисса новой России с Западом, а Хауз нашел этим предложениям надлежащую форму1. Пытался ли Ленин зондировать почву? В палате общин Ллойд Джордж утверждал 16 апреля 1919 г., что «к нам никто не обращался, за исключением тех случаев, которые уже описаны в прессе». Миссия Буллита была порождена словесными эксцессами, подобными выступлениям Черчилля 14 февраля 1919 г. В словах Черчилля был пассаж, с которым согласились многие: «Россия — ключ ко всей ситуации». России следовало восстановить свою роль «контрбаланса» Германии в Европе. Не иметь политики в отношении России было уже нельзя. 16 февраля было решено послать в Москву Буллита, ситуацию следовало оценить на месте. Государственный секретарь Лансинг пишет Буллиту: «Вам предписывается проследовать в Россию с целью изучения политических и экономических условий, с целью информации полномочной американской делегации (в Париже)»2. 17 февраля 1919 г. с Буллитом встретился полковник Хауз. Стало очевидно, что Хауз чрезвычайно беспокоится по поводу позиции России в европейском раскладе сил. Хауза стала очень беспокоить возможность того, что воинственные французы (у Фоша уже готов был военный план) и частично поддерживающие их бри-
1 Bullit W. For the President, Personal and Secret. N.Y., 1972, p. 4—5.
2 Bullit W. The Bullit Mission to Russia. N.Y., 1919, p. 4.
382
танцы (Черчилль) способны будут втянуть Соединенные Штаты в авантюру континентальных масштабов.
Буллит лично давно беспокоился по поводу внешнеполитической ориентации правительства Ленина. Для блага Запада Буллит призывал признать коммунистическое правительство в Москве. Как минимум, большевикам следовало предложить перемирие. Решающей стала беседа 17 февраля. С Буллитом встретился и помощник Ллойд Джорджа Филип Керр, обеспокоенный воинственностью Черчилля. А что, если эта воинственность бросит красных в объятия немцев?
Поезд 22 февраля 1919 г. отошел от парижского перрона. Буллит был примечательной личностью. Он был чрезвычайно богат. За такси в Париже он обычно расплачивался золотыми монетами. В кошельке у него были только стодолларовые купюры — или французские ассигнации в тысячу франков. В детстве в его семье говорили по-французски. Среди его предков были сподвижники Кромвеля, участники известного бунта на «Баунти»; его кузина леди Астор была первой женщиной — членом палаты общин. Уильям Буллит окончил Йель в 1912 г., получив признание «как самый талантливый студент курса». Далее — Юридическая школа Гарварда. Война застала его в Европе как корреспондента американских газет. Он своими глазами видел крах «старой дипломатии»1. Друг Буллита Джон Рид уже сотрудничал с большевиками.
«Они покончили с императорами, политическими императорами, финансовыми императорами, с моральными императорами. Они выслали своего царя. Взяли в свои руки банки и похоронили аристократию. Как нация они приобрели некое братство, сердечную открытость, у них исчез страх перед жизнью. Возможно ли такое же благословение для остальной Европы и Америки?»2 7 февраля 1919 года он пишет, что «Троцкий — это тот тип человека, который необходим нам владеющим властью в России»3.
Двадцативосьмилетнего Буллита сопровождал уже известный своими социальными разоблачениями американский журналист Линкольн Стеффенс. Кроме него, о «миссии в Москву» знали только Филип Керр и полковник Хауз.
Буллита и Стеффенса сопровождали два американца: офицер военно-морского флота Линч должен был сопровождать
1 Farnswotth В., William С. Bullit and the Soviet Union. Bloomington, 1967, p. 4-9.
2 Dallas G. 1918. Peace and War. London: Pimlico, 2002, p. 374.
3 Farnswotth В., William С. Bullit and the Soviet Union. Bloomington, 1967, p. 12-17.
383
их до Хельсинки; офицер американской военной разведки капитан Петит ехал с ними до Петрограда. Компания сошла на вокзале в Лондоне. Далее британский эсминец переправил их в Норвегию; оттуда — поездом до Стокгольма, где их познакомили со связанным с Красной Россией шведом Кимом Баумом, с чьей помощью они добрались через Хельсинки в Россию.
Совершенно очевидно, что правительство Красной России ожидало американцев и придавало их визиту немалое значение. Еще бы: народный комиссар иностранных дел Г. В. Чичерин, образованный и светский человек, прибыл в Петроград из Москвы, чтобы встретить Буллита в холодный воскресный день 9 марта 1919 г. Не нужно было обладать талантами Буллита, чтобы понять следующее: большевистское руководство знает о расколе в рядах союзников по поводу интервенции в Россию и желало поддержать умеренные круги. Для большевиков это был вопрос политической жизни или смерти. Петит остается для оценки ситуации в Петрограде, а Буллит и Стеффенс отправляются в заснеженную Москву — договоренность о встрече с Лениным уже достигнута. Буллит отметил, что до войны экспресс, связывавший две российские столицы, шел тринадцать часов, а на этот раз — двенадцать.
Их разместили в конфискованном дворце некоего аристократа прежних дней. Было тепло (работало центральное отопление), и царило неожиданное гастрономическое изобилие. Американцев ждала опера и театр, где они сидели в царской ложе.
Еще большее впечатление на Буллита произвели крестьяне, которые, узнав о спартанских условиях в Кремле, привезли (на глазах у американца) Ленину дрова и хлеб. «Наряду с Марксом, портрет Ленина можно видеть повсюду», — докладывает Буллит. «При встрече лицом к лицу Ленин производит потрясающее впечатление своей прямотой и целеустремленностью, своей гениальностью, огромным чувством юмора и безмятежностью»1.
Артур Рэнсом, знавший Ленина много лет, встретился с ним в феврале 1919 года: «Более чем когда-либо Ленин поразил меня тем, что он — счастливый человек... Он раскачивается на своем кресле взад и вперед, неизменно смеясь над различными вещами. Каждая из морщинок на его лице — результат смеха, а не обеспокоенности... Он был первым великим лидером, который с полным безразличием относится к своей личности»2. В эти же дни Анри Гильбо описывает Ленина как
1 Bullit W. The Bullit Mission to Russia. New York, 1919, p. 64.
2 Ransome A. Six Weeks in Russia in 1919. London: Allen and Unwin, 1919. p. 81-82.
384
«живого, ироничного, дружественного»1. Далекий от симпатий к нему Людовик Нодо, только что выпущенный из Бутырок, был удивлен простотой его манер, шерстяным кардиганом на нем: «Он не был ужасен». С ним всегда соседствовал смех, его лицо часто освещалось улыбкой. Он смеялся, в частности, над Принцевыми островами, на которых не только принцы, но вообще никто не жил. «Почему выбор пал на Принцевы острова?»2
И Линкольн Стеффенс был приглашен к Ленину. По темной лестнице и пустынному коридору, мимо череды молоденьких телефонисток он прошел к кабинету с уставленными в алфавитном порядке книгами. Огромный портрет Маркса висел на стене. Обходительность Ленина (очаровавшего днем ранее Буллита) подействовала и на Стеффенса. Вождь мирового пролетариата встал ему навстречу с улыбкой.
«Не прекратят ли большевики свою пропаганду в Западной Европе после открытия им границ?» — спросил Стеффенс. «Никоим образом, — засмеялся, откинувшись назад, Ленин. — В случае открытия наши пропагандисты отправятся к вам, а ваши к нам. Мы можем просить наших пропагандистов соблюдать ваши законы, но мы не можем просить их не заниматься своей профессиональной деятельностью».
Американца приятно удивила открытость Ленина. И он рискнул спросить: «Можете ли вы дать уверения в том, что «красный террор» прекратится? Ленин: «Кто хотел бы просить нас о прекращении террора?» — «Париж», — ответил Стеффенс. «Вы хотите мне сказать, что люди, которые в бессмысленной бойне погубили семнадцать миллионов человек, обеспокоены несколькими тысячами убитых в революции с совершенно определенной целью — покончить с необходимостью войны и вооруженного мира?»
С точки зрения Ленина, Лига Наций была лишь эпизодом в большом марше человечества. «В конечном счете в мире возникнет новая цивилизация, ее развитие будет сопровождаться пробами и ошибками. Архаичное английское государство умирает, Германия обречена пройти через революцию. Старый мир не может более выжить — экономическое положение, порожденное войной, неизбежно ведет его к коллапсу».
14 марта 1919 г. Чичерин и его первый заместитель Литвинов вручили Буллиту подписанные Лениным мирные предложения Советской России. Буллита уверили также, что эти пред-
1 Guilbeaux H. Du Kremlin au Cherche-Midi. Paris: Gallimard, 1933, p. 206.
2 Naudeau L. En prison sous la terreur russe. Paris: Hachette, 1920, p. 189-195.
385
ложения одобрены Центральным Исполнительным Комитетом, главным правительственным органом Советской России. Предлагалось «прекратить враждебные действия на всех фронтах на территории бывшей Российской империи и Финляндии»; предлагалось признать де-факто функционирующие правительства и владеть теми территориями, которые контролировались на день подписания соглашения. Западные державы снимают экономическую блокаду, снимаются обоюдные торговые ограничения; жители стран, подписывающих данное соглашение, получают право перемещения по территории всех подписавших данное соглашение стран. Западные страны уводят свои войска с российской территории; объявляется всеобщая амнистия; военнопленные освобождаются; все существующие на территории бывшей Российской империи государства берут на себя обязательство выплатить официальные государственные долги. В последнем параграфе говорилось: «Советское правительство России обещает признать эти условия, если они будут приняты Западом не позднее 10 апреля 1919 г.»1. Буллит и Стеффенс подобрали в Петрограде Петита и выехали на Запад. Следовало немедленно писать отчет.
«Ныне Россия находится в состоянии острых экономических трудностей. Все голодны в Москве и Петрограде. Но народ России трудится сегодня над созданием системы, в которой ему предстоит жить». Так писал Буллит.
У Стеффенса мы находим такие строки: «Известная нам по Америке, Европе, да и в прочем мире организация жизни отринута и отвергнута большевиками... Они хотят достичь не только существующей у нас политической демократии, но и экономической демократии... демократии в магазине, в цеху, в деловой жизни». Основополагающая «Декларация прав работающего и эксплуатируемого народа», принятая съездами большевиков и левых эсеров, отменила частную собственность и передала заводы, шахты, железные дороги и банки «рабоче-крестьянской Советской Республике». Ленин объявил смертельную борьбу «богачам, бездельникам и паразитам».

МОСКВА ПОЗИТИВНА

24 января 1919 г. В. И. Ленин поручил Л. Д. Троцкому «поехать на встречу с Вильсоном». Но, чтобы позиции Советской России были усилены, Троцкому — главе Реввоенсовета
1 Bullit W. The Bullit Mission to Russia. N.Y., 1919, p. 39—43.
386
желательно было накануне этой встречи отбить у белых несколько городов. Троцкий отложил на время дипломатическое поручение и усилил наступательные действия1. 4 февраля 1919 г. Красная армия взяла Киев. В тот же день народный комиссар иностранных дел Чичерин объявил о готовности своего правительства «вступить в немедленные переговоры на Принцевых островах или в любом другом месте со всеми Союзными державами вместе, или с отдельными державами по отдельности, или с любыми русскими политическими группами, как того пожелают союзные державы»2.
Нота Чичерина открывала дорогу к реальным переговорам. В ней выделялись три группы проблем — экономические, территориальные и политические. В первой области Москва готова была обсудить проблему выплаты долгов, речь шла о поставках сырьевых материалов, о предоставлении концессий. Сложнее виделась вторая проблема. С точки зрения Чичерина, проблемой являлось не отсечение русской территории и не создание на ней новых государств, а использование этих государств, отношение этих государств к России, разрешение этих государств пользоваться своей территорией третьим сторонам. Народный комиссар настаивал, что «сохранение на любой части территорий прежней Русской империи, за исключением Польши и Финляндии, вооруженных сил Антанты или войск, поддерживаемых союзными правительствами... должно быть классифицировано как аннексия»3. Потрясающим, собственно, было согласие Ленина на союзное влияние в Польше и Финляндии, но Запад предпочитал видеть свое: ему предлагалось покинуть собственно русские территории. Стратегия Ленина заключалась в том, чтобы исключить для Запада роль инициатора реформ в русских делах. Он сажал Запад по одну сторону с русскими белыми и сепаратистами.
Разумеется, белые (в данном случае представленные вышеупомянутой Русской политической конференцией) резко выступили против переговоров Запада с Советами, против той политики, которую они назвали «точным повторением политики, проводимой большевиками со времен Брест-Литовска». Русских эмигрантов возмущало обсуждение Западом вопросов о территориальных уступках России. Большевики, с
1 Deutscher I. The Profet Armed: Trotsky, 1879-1921. N.Y., 1954, p. 429.
2 Stein B. Die russische Frage auf der pariser Friedenskonferenz, 1919— 1920. Leipzig, 1953, Ch. IV.
3 Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 237—238.
387
точки зрения эмигрантов, с такой же легкостью отдавали русские земли Западу, с какой вчера отдавали их немцам.
Нота Чичерина, возможно, негативно подействовала на чувствительного Вильсона. В ней все же говорилось о Западе как о силе, без помощи которой белое движение не могло бы надеяться на победу в борьбе с красными. Президент Вильсон хотел видеть себя не ангажированным противником красных, а надпартийным судьей русских дел. Но наибольшую ярость возможные официальные контакты с большевиками на их условиях вызывали во Франции. Правая парижская пресса писала, что, подобно тому так в 1823 г. британский премьер Каннинг «зарезервировал» Латинскую Америку для британской торговли (закрывая ее от европейских держав), так и в 1919 г. обе англосаксонские державы идут своим курсом — резервируют огромные (российские) районы мира как зону своего доминирования. В этой ситуации еще более настойчивым мотивом французов становится аргументация выгод переориентации Парижа с России на Польшу, которой следует как можно быстрее предоставить военную помощь1.
Решительное противодействие белых и жесткость французов не могла не воздействовать на позицию англичан. Вокруг Черчилля группируются сторонники силовой политики в отношении России — и премьер Ллойд Джордж не мог игнорировать нажима правых и в феврале 1919 г. начинает склоняться к сомнениям относительно эффективности мирных усилий. 12 февраля премьер-министр на заседании кабинета согласился с необходимостью интенсифицировать помощь белым: «Нужно, чтобы миллион человек маршировал из Одессы и со стороны Польши»2. Ллойд Джордж обязал своих военных сделать оценку ситуации — проанализировать четыре возможности: интервенция, эвакуация, материальная помощь антибольшевистским правительствам в России, оборона «всех этих государств, которые в своей защите зависят от великих держав».
В результате идея западного арбитража в русских делах оказалась мертворожденной. Все предшествующие контакты Запада противились этому повороту. Колчак, по свидетельству генерала Нокса, ощутил себя преданным. Его язык не отличался утонченностью: «Внезапно вся Россия по радио узнала, что ее герои, сражающиеся на стороне цивилизации, приравнены к кровавым, ведомым евреями, большевикам»3.
1 «Echo de Paris», 23 Janvier 1919.
2 Ullman R, Anglo-Soviet Relations. V. 2. London, 1961, p. 119.
3 Knox A. With the Rusian Army 1914-1917. V. 11. London, 1921, p. 388.
388
Совсем иным был ответ Советского правительства, и он произвел впечатление на «большую четверку». При условии невмешательства иностранных держав во внутренние русские дела, Советское правительство обещало выплатить Западу долги, поставить сырьевые материалы, предоставлять на выгодных условиях концессии и даже отказаться от части своей территории. Что касается пропаганды, то Москва обещала умерить свой пыл и не вмешиваться во внутренние дела западных стран.
За Западом оставалась трактовка этого документа. Клемансо пришел от него в восторг: вот он, макиавеллизм в чистом виде — мнимая чистота советских помыслов декларировалась на фоне безудержной жадности Запада. Такие приемы использовались западными пособниками большевиков, создававшими во всех европейских (и не европейских тоже) странах коммунистические партии. На Париж восточное иезуитство не действует — французское правительство оказалось несгибаемым. Обладая самой большой армией на континенте, доминируя на европейском Западе, правительство Клемансо предпочло поставить на победу белых армий. Если они победят, Париж рассчитывал сделать ослабленную Россию частью профранцузской системы. Разумеется, не были забыты и огромные французские инвестиции в русскую промышленность и транспорт. Клемансо напомнил, что «Франция . инвестировала в Россию около двадцати миллиардов франков, две трети этой суммы пошли в ценные бумаги русского правительства, а остальное — в промышленные предприятия»1. Теперь, после злоключений мировой войны, когда финансовый центр мира переместился на Уолл-стрит, Франции самой нужно было платить по обязательствам военных лет, и возвращение русскими долгов было бы как нельзя кстати.
Но еще более важной являлась стратегическая оценка будущего. Хаос в России может дать шанс Германии, и та, при благоприятном стечении обстоятельств, компенсирует в России с лихвой все то, что потеряла на Западе. Никакая цена не казалась излишней, когда речь заходила о способах предотвращения русско-германского сближения. В этом отношении Франция оказалась кровно заинтересованной в сохранении оси Россия — Запад, иначе ситуацией могли воспользоваться тевтоны. Среди русских (это главное) Париж видел своим союзником кого угодно, но не тех, кто подписал Брест-Литовский договор. Более чем кто-либо на Западе надеясь на победу белых, именно французы торпедировали попытки ослабить
1 Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 240.
389
ожесточение кровопролитной Гражданской войны и наладить связь с Россией любых возможных политических цветов.
Стоит скорбеть о крахе этой попытки, ведь Гражданская война унесла пять миллионов русских жизней, вдвое больше, чем Первая мировая война. Однако политическая необходимость (какой она виделась) не знала жалости. Париж был непреклонен, и встречи лидеров России и Запада ушли из круга реальных возможностей. Они отодвинулись на многие десятилетия.
Вильсон и Ллойд Джордж выступали за приглашение всех основных русских фракций на Парижскую конференцию, но Клемансо был категорически против приглашения в Париж «красных»: если представители «Ленина и его банды» прибудут в Париж, то в стране начнутся бунты. Соперников за власть в Москве следует собрать в неком отдаленном месте. Вильсон и Ллойд Джордж нашли такое отдаленное место — маленькие острова посредине Мраморного моря, которые англичане называли Принцевыми, а турки — Принкипо. Императоры Византии содержали там преступников с бритыми головами. Младотурки перед Первой мировой войной высылали туда бешеных собак.
22 января 1919 года «Совет десяти» послала по радио приглашение борющимся русским фракциям. Предпосылкой встречи должно было стать общее перемирие1.
Большевистское правительство более всего нуждалось в дипломатическом признании и поэтому потребовало официального приглашения. Приглашения не поступало, и тогда правительство Ленина заявило, что «готово купить» такое приглашение посредством признания долгов России, предоставления западным союзникам важных концессий и экономических преимуществ в России. Но собравшаяся в Париже Российская политическая конференция увидела в западном приглашении большевиков обращение с ними на равных с другими — союзными Западу фракциями — и отказалась принять предложение Вильсона и Ллойд Джорджа. Белые руководители в самой России также не хотели быть принятыми Западом на равных с красными и отказались участвовать в предлагаемой конференции.
Не следует винить одних французов и Черчилля. Президент Вильсон также проявил решающее недоверие к большевикам. Он расценил советский ответ на приглашение русским фракциям собраться на Принцевых островах как оскорбительный, «выявляющий намерение большевиков добиться двух
1 Wilson W. Papers. V. LIV, p. 205.
390
целей — поделить между собой добычу и добиться признания». Ну а каков был официальный ответ белых сил? Его попросту не было. Это извиняло и без того не расположенного к контактам с красными президента Вильсона. К сожалению, говорил президент журналистам, на приглашение откликнулись лишь «наименее желательные» элементы России. Не подали свой голос те, «кто мог бы восстановить в стране порядок»1.
И все же шанс следовало испытать до конца. Оставить Европу в разоре, в условиях опасности социального взрыва, детонируемого из России, Вильсон не мог. В качестве последнего средства следовало разыграть карту личной дипломатии. Вильсон решил послать в Красную Россию своего представителя — «разведка боем» должна была показать, каковы шансы России в конечном счете все же стать частью Запада и каковы возможности Запада не допустить ухода России в международную изоляцию.
По-своему счастлив был в этот период лишь Черчилль. Ложное положение арбитра ему претило. Но и он не был лишен недобрых предчувствий: «Мы можем оставить Россию; но Россия не оставит нас. Мы постараемся удалиться, но она будет следовать за нами. Медведь бредет на своих кровавых лапах через снега на Мирную конференцию. К тому времени, когда делегаты прибудут, он будет уже ожидать нас за дверью». Ллойд Джордж в мемуарах утверждает, что Черчилль воспользовался провалом планируемой на Принцевых островах конференции и возглавил в Британии — да и на Западе в целом — партию интервенции, партию насильственного вмешательства в русские дела2.
Позднее историки будут обвинять Ллойд Джорджа в том, что он слишком долго отсутствовал в Париже и слишком много свободы предоставил замещавшему его на мирной конференции военному министру Черчиллю. Возможно, это делалось сознательно. Ллойд Джордж перемежал мягкий подход с твердой линией. И он верил в неистощимую фантазию своего министра, в его способность породить конструктивные идеи. Черчилль действительно периодически выдвигал неортодоксальные планы. Так, 15 февраля 1919 г. Черчилль (в письме Ллойд Джорджу) предложил дать большевикам строго определенный временной период — десять дней для прекращения боевых действий против своих сограждан на фронтах Гражданской войны. Если Москва подчинится ультиматуму, такое же требование следует выдвинуть перед белыми. Взаимное согласие послужит предпосылкой начала мирных переговоров.
1 Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 239.
2 Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. М., 1935. Т. 5, с. 214.
391
Все это лишь внешне смотрелось благообразно. Черчилль практически был уверен, что Советское правительство не согласится на ультиматум. В этом случае аргументы в пользу совместной союзнической интервенции в Россию прозвучат гораздо более убедительно. Черчилль был убежденным сторонником той идеи, что Запад не должен пассивно наблюдать за происходящим в восточной части Европы. Глубокая тревога таилась в его аргументах. «Если Россия не станет органической частью Европы, если она не станет другом союзных держав и активным партнером в Лиге Наций, тогда нельзя считать гарантированными ни мир, ни победу»1. Никто не слушал Черчилля с большей симпатией, чем Клемансо. Он объявил, что готов немедленно начать строительство «барьера вокруг России»2.
Агрессивность Черчилля и Клемансо, возможность сговора двух крупнейших стран европейского Запада откровенно пугали полковника Хауза, периодически замещавшего на конференции президента. Он всегда ненавидел этот подход: все или ничего. Русский вопрос был сложнее предлагаемой простой схемы. Объединение Запада против России может означать столетнюю внутриевропейскую войну. Социальные идеи коммунистов набирают силу вследствие разорений войны и роковой несговорчивости (глупость, жадность, превратно понимаемая честь) Запада и Германии, банкротства западной дипломатии, выразившегося в мировой войне. Хауз потребовал отказаться от поисков скороспелых решений, отставить ультимативный тон, вооружиться хладнокровием и продолжить обсуждение. Следует еще раз опробовать возможности компромисса, послать телеграмму в Москву с предложением установить перемирие. Следует не ожесточать коммунизм, а найти для него нишу в европейском развитии. Прежде же всего нужно подождать, когда пыль осядет на полях России, когда ярость и ожесточение уступят место рациональному подходу.
Между тем ставить знак равенства между неукротимым антагонизмом Черчилля и официальной британской позицией все же не следовало. Возможно, Ллойд Джордж нуждался в фасаде бескомпромиссных тирад Черчилля, чтобы за ними поискать иные пути. Так, премьер совещался с министром финансов Остином Чемберленом — тот считал, что участие в войне в России нежелательно хотя бы потому, что британская казна пуста. Весомым фактором становилось противостояние войне со стороны лейбористов. Но премьер-министр, слушая Чемберлена, при этом не останавливал и Черчилля, который
1 FRUS, Paris Peace Conference, 1919. V. IV, p. 1-21.
2 Lloyd Gardner С. Op. cit., p. 239-240.
392
как раз в это время (февраль 1919 г.) распорядился послать британские войска на Северную Двину, увеличивая тем самым зону влияния Британии на Севере России. В полном согласии с Черчиллем опять же был Клемансо, который как раз в это время предложил напустить на Россию «всю Восточную Европу, финнов, эстонцев, поляков, румын и греков»1.
Читая сообщение об этом повороте французской стратегии, Ллойд Джордж мог только удивляться превратностям политики: именно большевики обещали указанным народам самоопределение. Именно при торжестве большевистского режима эти окраины Российской империи могли рассчитывать на отделение от России. Если этот сонм народов все же сокрушит большевиков, то утвердившийся с их помощью в Кремле новый правитель никогда не согласится на ампутацию национальной территории и никогда не пойдет на поощрение сепаратизма. Более того, воздвигнутый на трон «маргиналами» правитель первым делом возвратит прежние российские владения под сень российского герба, какой бы формы или символического значения он ни был2.
Лидер «ястребов» — Уинстон Черчилль вечером 14 февраля 1919 г. постарался выяснить возможности и препятствия, диктуемые американской стратегией. На встрече с ним в Париже президент Вильсон аргументировал ту точку зрения, что ради достижения стабильности в послевоенных международных отношениях союзные войска должны будут покинуть Россию. Черчилль мрачно ответил, что результатом будет не некая умозрительная стабильность, а уничтожение всех антибольшевистских сил в России и последующий «бесконечный праздник насилия».
Но в чем определенно убедился Черчилль, наиболее усилившаяся западная страна — Соединенные Штаты — ощутили предел силового подхода в России. Желательно ли было для Британии ужесточить отношения с Америкой на фоне необычайной активности французов в Восточной Европе, грозного молчания поверженной Германии и перенапряженных собственных имперских связей? Если общий подход Запада к России не получался, следовало пересмотреть основные ориентиры.
Черчилль впадает в нехарактерную для него мрачность. На заседании Комитета десяти 15 февраля Черчилль потребовал более гуманного обращения с Германией и содействия
1 FRUS, Paris Peace Conference, 1919. V. IV, p. 117-137.
2 Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. М., 1962, с. 244.
393
восстановлению ее в качестве важного элемента европейского порядка. Теперь он рассуждал следующим образом: «Германия может приступить к производству вооружений, но она начнет выполнение своих глубинных замыслов только тогда, когда между нами и нашими нынешними союзниками начнутся ссоры, чего, к сожалению, нельзя исключить в будущем... Если мы не создадим прочного мира в ближайшем будущем, Россия и Германия сумеют найти общий язык. Обе эти страны погрузились в пучину унижений, причину которых они усматривают в безрассудном противостоянии друг другу. Если же Германия и Россия объединятся, это повлечет за собой самые серьезные последствия»1.
14 февраля проблему вмешательства в русские дела решал французский Генеральный штаб. Красная армия наступала на всех направлениях, кроме эстонского. Но Красной армии явно не хватало специалистов-офицеров, система ее коммуникаций была далека от достаточной, у нее не было современной техники. Западные специалисты пришли к выводу, что «даже будучи численно меньшими, регулярные войска союзников смогут их легко победить»2.
Черчилль предложил создать Союзный совет по русским делам, «в котором были бы политическая, экономическая и военная секции, и которому данная конференция дала бы определенные полномочия... Высшему военному совету предоставлен был бы выбор — действовать или вывести свои войска и предоставить русским вариться в собственном соку».
Встает вопрос: почему Черчилль с такой горячностью предлагал военное вмешательство в русские дела? Объяснения, основанные на эмоциональности, не годятся. Черчилль был историк и стратег, он смотрел гораздо дальше сиюминутных эмоций. С его точки зрения, Россия на европейской карте представляла собой восточный европейский противовес. И блистательно осуществляла эту функцию до 1914 г. Если предоставить Россию самой себе, то через пять-десять лет Германия будет оказывать на Россию «преобладающее влияние», меняя в свою пользу ситуацию во всей Европе. Если же не сделать Россию вообще частью Европы и другом западных союзников, то «в мире не будет ни мира, ни победы»3.
1 FRUS, Paris Peace Conference, 1919. V. IV, p. 120-125.
2 Dallas С. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 366.
3 Department of State. Papers Relating of the United States. Washington DC, 1942-1947. V. IV. p. 10—21.
394
Как свидетельствуют очевидцы, красноречие Черчилля «имело электрический эффект»1. Идея встречи на Принкипо была похоронена. Клемансо заявил, что всегда относился к этой идее с подозрительностью. Бальфур признался, что эта идея ему всегда была не по сердцу. Даже полковник Хауз выступил с запоздалым признанием, что «никогда не поддерживал встречу на Принкипо». Но никто не поддержал идеи создания Совета по российским делам. В то же время советник Филип Керр убеждал премьера Ллойд Джорджа: «Я умоляю вас не привязывать страну к тому, что может стать чисто безумным предприятием, основанным на ненависти к большевистским принципам». Французы плохие советчики в этом деле. Лорд Риддел сказал Ллойд Джорджу, что «в Париже Черчилль стал опасной личностью. Он желает вести войну против большевиков. Это лишь создаст условия для революции! Наш народ не позволит этого. У Уинстона очень возбудимый ум»2. В каблограмме Ллойд Джорджа Керру говорилось: «Я верю, что Уинстон не вовлечет нас в дорогостоящую операцию».
Итак, предлагалось рассоединить потенциальных союзников. Немцам послабление, русским ужесточение. Черчилль предложил создать единый союзный совет по русским делам, состоящий из политической, военной и экономической секций. Военной секции поручалась «выработка плана совместных действий против большевиков». На заседании военного кабинета 17 марта 1919 г. Черчилль предупредил, что «бессмысленно думать о возможности избежать беды, если Запад застынет в пассивном созерцании. Если поток большевизма не остановить, то он затопит всю Сибирь, дойдет до Японии, прижмет Деникина к горам, а приграничные прибалтийские государства будут завоеваны. В ситуации, когда все наши ресурсы рассредоточены и под угрозой оказалась Индия, западные державы должны обезопасить себя и удесятерить усилия для изменения складывающегося опасного положения».

ТРЕТИЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛ

Сгорая от нетерпения в отношении революции в Германии, Ленин в конце февраля 1919 года создает Третий — Коммунистический Интернационал. Это была, собственно, и по-
1 Hankey M. The Supreme Control 3t the Paris Peace Conference 1919. London: Allen and Unwin, 1963, p. 70.
2 McEwen J. (ed.) The Riddell Diaries. London: Athlone, 1986, p. 371.
395
пытка ответа на воссоздаваемый на конгрессе в Швейцарии, в Берне, в феврале 1919 года Второй — Социалистический Интернационал. Ленин стремился предотвратить создание «нового мирового порядка», творимого представителями западной буржуазии на мирной конференции в Париже. В работе Третьего Интернационала Ленин решил противопоставить «буржуазной демократии диктатуру пролетариата». Если парижские миротворцы преуспеют, то великий социальный эксперимент потеряет всякий смысл.
Создание Третьего Интернационала происходило в обстановке строжайшей секретности. Коммунистами в Москве разделялась общая ненависть к «кровавой собаке Носке», который подавил в крови восстание пролетариев в Берлине. Жертвы «Спартака» должны были быть отмщены. В ответ на убийство Карла Либкнехта и Розы Люксембург большевики поставили к стенке Петропавловской крепости 27 января 1919 г. четверых великих князей — Георгия Михайловича, Николая Михайловича, Дмитрия Константиновича и Павла Александровича. И это в ситуации, когда приглашению прислать в Принкипо своих представителей не исполнилось и недели.
Поражение «Спартака» как бы делало Всероссийскую Коммунистическую партию большевиков «главным ответственным перед историей» за полное изменение всего европейского порядка. Ждать больше было нельзя.
Заседание открылось 2 марта 1919 г. во Дворце справедливости, в здании, построенном Екатериной Великой. Конгресс длился до 6 марта. В относительно небольшом зале, декорированном красным, разместились 34 делегата. Важен был мандат Хуго Эберлайна, представлявшего Германскую коммунистическую партию. Китайский представитель выступал от имени самой населенной страны планеты; Файнберг представлял «империалистическую» Британию. Райнштайн выступал от лица Американской социалистической рабочей партии. Были представители коммунистов Норвегии, Швеции, Оттоманской империи, Австрии. Изгнанный из Швейцарии Гильбо представлял нарождающуюся коммунистическую партию Швейцарии. Японских коммунистов представлял американец голландского происхождения Рутгерс, некогда бывавший в Японии. От Англии выступал русский эмигрант Фейнберг, работавший в штате Чичерина. Венгрию представлял бывший военнопленный. Францию — Жак Садуль, бывший в Москве в 1918 году в составе французской военной миссии.
Разумеется, российские коммунисты были представлены наиболее полным образом: Ленин, Троцкий, Зиновьев, Каме-
396
нев, Бухарин, Чичерин, Литвинов, Карахан. Внушительнее всех выглядел явившийся с фронтов глава Реввоенсовета Троцкий, пришедший в кожаном пальто и меховой шапке с пятиконечной звездой. (Ленин пришел в негодование, когда Троцкий сообщил ему, что Красной армией командуют тридцать тысяч бывших офицеров царской армии; но потом увидел в этом доказательство силы новой власти.)
Заседание началось речью Ленина, открывшего «первый международный коммунистический конгресс». Он отметил успехи коммунистического движения в Германии и Британии. «Временное поражение в Германии не ослабит движения к окончательному триумфу». Речь Ленина все говорила об ораторе: он верил в победу всемирной пролетарской революции и в обреченность «буржуазной демократии». 4 марта 1919 г. Ленин озвучивает свои тезисы «О буржуазной демократии и диктатуре пролетариата». Это было страстное выступление против таких соглашателей в среде европейской социал-демократии, как Карл Каутский. Особое возмущение Ленина вызывали «сомнения» Каутского относительно прогрессивной природы российских советов и германских рабочих советов.
6 марта, в речи о международном положении, большевик Николай Осинский предпринял то, что, собственно, было атакой на империалистическую конференцию, проходящую в Париже. Словами Осинского, «Парижская конференция попирает принципы национального самоопределения, выраженные в конституции советской федерации». Выдвинутая в Париже идея Лиги Наций — это схема, посредством которой Соединенные Штаты бросают вызов британским и французским колониальным интересам. В Париже царит «империалистический капитализм», он делает неизбежной дальнейшую гонку вооружений. Это был очень отличный от западного анализ происходящего в версальской Европе.
Советские газеты в тот день впервые назвали по имени Коммунистический Интернационал. А Ленин придал финалу этой встречи революционеров подлинно энергичный характер. Он уверенно и серьезно говорил о мировых победах коммунизма, «который ныне шагает даже по Британии». Будущее уже обозначилось, и это будет коммунистическое будущее. «Победа пролетарской революции во всем мире гарантирована. Перед нами задача создания международной советской республики». Публика в зале встала со своих мест и запела «Интернационал». Гимн пролетариев звучал молитвой. Рэнсом пишет, что «я слышал нечто подобное лишь раз — когда
397
во время Всероссийского совещания принесли весть о начавшейся во время Брестских переговоров забастовке в Германии (речь идет о забастовке в Берлине в январе 1918 года. — А. У.). Следующий день был объявлен выходным, и Троцкий принимал парад частей Красной армии на Красной площади.
Ленин написал в «Правде»: «Лед тронулся. Советы победили во всем мире. Они победили прежде всего и больше всего в том отношении, что завоевали себе сочувствие пролетарских масс. Это — самое главное. Этого завоевания никакие зверства империалистической буржуазии, никакие преследования и убийства большевиков не в силах отнять у масс»1.
И сейчас большевики объявили выходной день в честь создания Третьего Интернационала. Между тем Москва была почти вся погружена в темноту. Яков Свердлов слег с «испанкой», и жить ему, главному примирителю Троцкого и Сталина, осталось только несколько дней.
И именно в эти дни в Москву поступили сообщения, что Колчак начал решительное наступление в направлении Уфы. Советская Россия вошла во власть голода, и казалось, что ничто — кроме германской революции — не может ей помочь. Следует сказать, что на Западе не имели четкой картины происходящего в России. А между тем здесь шли бои, более кровавые, чем битвы Первой мировой войны. По недавним оценкам, за период, последовавший после заключенного на Западе перемирия, здесь погибли 12,6 млн. человек2.
В начале марта 1919 г. адмирал Колчак пересек Уральский хребет и продолжил наступление на трех фронтах. На севере он уже взял Пермь и шел на Вятку и Вологду на соединение с генералом Миллером в Архангельске, где обнаруживала себя связь с западными державами. На центральном направлении взятие Уфы и Казани должно было открыть путь на Москву. На юге, форсируя Волгу, дивизии Колчака должны были встретиться с Добровольческой армией генерала Деникина, перекрывая при этом большевикам путь в Центральную Азию. Это был месяц невиданных побед войск Колчака, на всех трех направлениях его войска продвинулись более чем на 600 км. В долине Волги и севернее ему помогали антибольшевистские крестьянские восстания. В апреле 1919 г. его войска на некоторых направлениях находились в 30 км от Волги.
Москва в марте 1919 г. была более всего занята Украиной — без донецкого угля индустрия Центра не могла сущест-
1 Пейн Р. Ленин. Жизнь и смерть. М.: Молодая гвардия, 2003, с. 525.
2 Graziosi A. The Great Soviet Peasant War: Bolsheviks and Peasants, 1917-1923. Cambridge, Harvard University, 1996, p. 32.
398
вовать. Директива из большевистского центра требовала также «полного, быстрого и решительного уничтожения казачества». В ответ Троцкий телеграфировал: «Сыны каиновы должны быть уничтожены»1. Но яростный напор Колчака ставил под угрозу основные территории под красным флагом, и главе Реввоенсовета Троцкому пришлось переориентироваться на Восток, что сразу же дало шанс добровольцам Деникина, опиравшимся на Ростов. Одновременно генерал Юденич, прикрываясь прибалтийскими озерами, начал давление на Псков, создавая плацдарм выходу к Петрограду. Весной 1919 г. Гражданской войной была охвачена огромная территория — от Черногории на западе до Архангельска на севере и сибирских плоскогорий на Востоке и Кавказа на юге. На этих огромных территориях не было единого фронта, что давало шанс местным политическим силам всех мастей, вплоть до бандформирований.
Сердца вождей революции согревали известия из Центральной Европы. Венгрия и Бавария объявили себя социалистическими республиками. В Политбюро эти события обсуждали с горящими глазами. Зиновьев торжественно объявил, что отныне в Европе существуют три Советские республики, и не успеют высохнуть чернила на бумаге, как возникнут еще три: «Старушка Европа с головокружительной скоростью несется навстречу революции»2.
В августе 1919 г. Троцкий начал наказывать части, допустившие массовое дезертирство, — старый прием укрепления дисциплины. Тогда-то и появились заградотряды, сдерживающие воинские части от массового бегства.

НЕМЕЦКИЕ «СВОБОДНЫЕ КОРПУСА» В РУССКОЙ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ

С потерей в пользу красных Риги в декабре 1918 года латвийские националистические отряды Ульманиса обратились к немцам, организовавшим первые, внешне децентрализованные «свободные корпуса». Фон дер Гольц в Митаве выслушал отступающего бывшего американского учителя. Через Митаву прибывали немецкие добровольцы — остзейские немцы, обосновавшиеся в Мюнхене, солдаты и офицеры старой кайзеровской армии, авантюристы-«ганзейцы» из примор-
1 Pipes R. Russia under the Bolshevik Regime, 1919—1924. London: Harvill, 1994, p. 80.
2 Пейн P. Ленин. Жизнь и смерть. М.: Молодая гвардия, 2003, с. 520.
399
ских городов Германии. Под началом фон дер Гольца образовалась странная армия: солдаты не стригли волосы, всячески подчеркивали свою независимость, отдавали честь только тому, кому хотели; подчинялись командирам, которых именовали фюрерами.
Первым делом фон дер Гольц создал собственную базу, оборонительную линию, которая шла от Балтийского побережья до литовского города Ковно. Укрепив тыл, Гольц 3 марта 1919 г. начал наступление на отряды Красной армии, которая в это время отбивалась от белых со всех сторон. Немцев Гольца ждал быстрый успех. В течение всего десяти дней «дранг нах Ост» дал немцам Латвию и Литву. Большевики владели теперь в этом регионе только индустриальной космополитической Ригой. Немцы начали массовый террор. Каждый день на центральной площади Митау германская расстрельная команда уничтожала десятки захваченных красных и подозреваемых. Немецкие власти потребовали регистрации всех, кто так или иначе сотрудничал с советскими учреждениями. И тех и других ждала та же участь. Две российские балтийские провинции оказались залитыми кровью; немцы вели себя самым жестоким образом. Здесь как бы перекидывается мост от цивилизованного германского офицерства к зондеркомандам Второй мировой войны.
Немцы избрали своим плацдармом не только Прибалтику. Отступая в ноябре — декабре 1918 г. с Востока на Запад, они укрепились в ряде мест Белоруссии и Украины. На гигантской территории Восточной Европы, по городкам и селениям Белоруссии и Украины к весне 1919 г. пролегла «серая» стена германской обороны. У немцев был превосходный предлог «не спешить». Как уже говорилось, в тексте перемирия содержалась оговорка: немецкие части уходят с Востока «как только союзные войска сочтут момент подходящим». Удивительно прямая линия глубиной всего примерно в 25 километров протянулась от Литвы на Гродно, затем на Брест-Литовск и на Ковель, поворачивая затем непосредственно на восток — от Карпат до почти Киева. Это и был германский оборонительно-наступательный «вал» в Восточной Европе. Немцы подавали его как «европейскую оборону» и как «германскую оборону» от красных. Строго говоря, немцы разделили функции с поляками, но именно они создали «непроницаемый форт», сквозь который не могли пройти люди, повозки, поезда. Никакого продовольствия и никаких дипломатов. Советская Россия при помощи этого вала оказалась изолированной от Запада полностью. Особенно это сказалось начиная с первых меся-
400
цев 1919 г. Немецкой военной системой на Востоке руководило Oberkommando-Ostfront (или «Ober-Ost»).
Командовал «Обер-Остом» генерал Макс Гофман («Брестский»), чья штаб-квартира размещалась в Кенигсберге. Его слабым пунктом была порожденная невероятной жестокостью Гофмана в ноябре — декабре 1918 г. ненависть поляков.
Поляки наблюдали за наступлением к Балтике русских в декабре 1918 г., а затем за созданием германских «Фрай-Кор» в январе — феврале 1919 г. При всей ненависти к Гофману верхушка польского руководства во главе с Пилсудским решила договориться с Гофманом. 5 февраля 1919 г. высшие военные чины двух сторон встретились в Белостоке. Для германских генералов становилось ясным следующее: поляков следовало снести с лица земли (а учитывая их отношения с западными союзниками, это было чревато) либо договориться о том, что немцы смещают свои фронтовые линии севернее, а поляки смещаются южнее. Было оговорено следующее: немцы уходят на север до Сувалок (Восточная Пруссия); поляки получают право сместить свои армии южнее — до Волковыска. Через четыре дня поляки выступили на юго-восток.
Штаб Западного фронта Красной армии, располагавшийся в Смоленске, одновременно выступил на запад. Столкновение с поляками произошло близ деревни Береза Картузская в семь утра 14 февраля 1919 года (в этот день Парижская конференция приняла устав Лиги Наций). Сам эпизод, может быть, и не стоил бы упоминания, но с этого времени в сложном европейском раскладе сил возникает новый — и важный элемент: война между Россией и Польшей. Взаимное озлобление повлияет на всю историю XX века. Не так уж много коммунистов было в этих местах, населенных русскими, белорусами, литовцами, евреями, поляками, и это придало конфликту характер межэтнического. Россия владела этими землями многие столетия. Этот озерно-болотно-лесистый край не был никогда частью собственно Польши. И вот теперь возрожденная Польша бросила все свои силы, чтобы вернуться к временам первого Романова, к Деулинскому миру. Россия была ослаблена, но она была велика и сильна патриотическим духом; поляки зря начали переигрывать историю — все сказалось в 1920-м, 1944-м и дальнейших годах.
Да и тогдашние руководители имели определенное представление о принадлежности этих мест. Троцкий родился под Херсоном, Радек — во Львове, Дзержинский — в Вильнюсе, откуда родом был и Пилсудский. Судьба Вильнюса уже была экзотична, после 1917 г. политический режим в городе менялся восемь раз: царский, режим Временного правительства,
401
германская оккупация, советский строй, литовское прогерманское правительство, польская Речь Посполита. 1 января 1919 г. группа польских офицеров предотвратила захват власти «Рабочим советом». Но 5 января 1919 г. город захватил 5-й коммунистический полк Западного фронта Красной армии. Пилсудский нацелился на Вильну, собирая своих жолнежев неподалеку.

РОССИЯ

У партнеров были смешанные чувства. В 1914 г. Россия спасла Францию от разгрома. В течение трех лет Россия отвлекала огромные силы Центральных держав на своем Восточном фронте. Коллапс России вызвал крушение империи; на карте возникли никем прежде не виданные государства. Союзники в последний год войны слали в Россию войска, чтобы поддержать распадающегося титана и сохранить тень Восточного фронта, сковывавшего немцев. Теперь союзные войска оставались на российской территории, но какова была их миссия? Сокрушить большевизм, восстановить империю или помочь новорожденным государствам?
Но более, чем какая-либо другая, над заговорщицки действующими дипломатами в Париже нависла проблема, как бороться с революционным подъемом в Европе. Проблема России затмила к моменту выработки устава Лиги Наций все прочие. Англичане, которых 14 февраля сверхэнергично представлял Уинстон Черчилль, и японцы требовали немедленной крупномасштабной интервенции. Клемансо настаивал на участии американских контингентов в планируемой ими центральноевропейской армии, действующей против России.
Собственно, Вильсон уже связал себя с политикой интервенции еще в 1918 г., когда американские войска высадились в Мурманске, Архангельске и Владивостоке.
Сейчас вставал вопрос о резком увеличении масштабов интервенции. Спецификой позиции Вильсона было его желание, чтобы американские войска в данном случае не подчинялись союзникам, насколько бы войска этих союзников ни превосходили американские. На севере европейской части России президент Вильсон вывел американские войска из-под общего с англичанами командования, а на Дальнем Востоке американцы не сумели договориться с японцами. То, что империалистические противоречия не позволили интервентам создать единый фронт, облегчило Советской России разрыв удушающего кольца интервенции.
В некоторых отношениях администрация Вильсона в своей
402
ненависти к Советской власти забежала дальше своих партнеров-конкурентов. Так, президент Вильсон санкционировал в сентябре 1918 г. публикацию мнимой переписки между Генеральным штабом Германии и Совнаркомом. Идея, разделяемая Вильсоном, была ясна: германские деньги вызвали революционный взрыв в Петрограде. Нужно сказать, что работа была сделана настолько грубо, что британский Форин-офис публично усомнился в аутентичности опубликованных «документов», а Лансинг утверждал, что только незнакомство с этими материалами не позволило ему прекратить их публикацию.
Представляли ли Вильсон и его окружение, что публикация этих фальшивок1 ставит под вопрос саму возможность контактов Америки с Советской Россией? Более чем. Вильсон в частной беседе согласился с Хаузом, что публикация данных документов явится фактическим объявлением войны Советскому правительству. Такова была ненависть вождей мирового капитализма к новому социальному строю. В Москве это воспринимали не иначе. Нота наркома иностранных дел Г. В. Чичерина от 24 октября 1918 г., адресованная президенту США, прямо называла лидеров стран-интервентов «империалистическими разбойниками», что абсолютно соответствовало истине.
Все первые годы существования советской власти в России Вильсон ожидал краха большевистского правительства и изменения режима в Москве. На совещаниях в Париже в январе 1919 г. президент Вильсон стал призывать к совместной, скоординированной интервенции в России. Вильсон выдвигал «русский вопрос» на первый план обсуждения мирной конференции. Этот вопрос подвергся многодневным обсуждениям, поскольку, по мнению Ллойд Джорджа, было «невозможно решить вопрос о мире в Европе, не решив русского вопроса».
Главенствующими были геополитические соображения. В 1919 г. французы предпочли бы быструю победу белых и восстановление России как проверенного контрбаланса Германии. Да и огромные французские займы били по массовому французскому избирателю. Итальянский премьер Соннино также считал, что не следует усложнять простое: собрать всех белых генералов, вооружить их и помочь восстановить цивилизованную власть. Англичане пели другие песни — крушение Российской империи снимало вопрос угрозы Британской империи с севера. Именно поэтому Альбион ликовал по поводу утраты Россией Закавказья — по меньшей мере так выражался лорд Керзон, отвечавший за внешнюю политику Лондона. Потому-то Ллойд Джордж и сказал, что не намерен в России таскать каштаны из огня ради французов, потому-то он и не поощрял особо Черчилля в его антибольшевистском
403
рвении. Потому-то британский премьер и спросил итальянцев: а сколько войск понадобится для восстановления порядка в огромной стране? Сколько войск готовы предоставить собственно итальянцы?
Вудро Вильсон немедленно запросил пишущую машинку. Европейцев следует научить практичности. Журналисты ожидали появления очаровательной машинистки, но гонец президента принес старую, весьма потрепанную личную машинку президента Вильсона. Клемансо недоуменно смотрел на бьющего по клавишам президента. Тот не обращал внимания. Печаталось приглашение российским властям прислать своих представителей на острова Принкипо в Мраморном море (излюбленное место отдыха богачей Стамбула).
Большевистское правительство в Москве было уведомлено о приглашении по коротковолновому радио. В Москве размышляли. Если мировая революция разразится в обозримом будущем, то надобности в контактах с лидерами капиталистического мира нет. Но если произойдет заминка? Уже был создан Третий Коммунистический Интернационал, во многих странах создавались коммунистические партии, но время шло и порождало сомнения. Обескураживала неготовность к активным действиям германских социал-демократов.
21 января 1919 г. Вильсон предложил Верховному совету своего рода компромисс. Если не иметь диалога с большевиками, то многие русские поверят большевистской пропаганде о враждебности Запада. Если поддержать французов в их нежелании видеть «красных в Париже», то почему бы не повидать их где-нибудь в другом, предположительно нейтральном месте?
Сменивший Троцкого Чичерин был более склонен к контактам с Западом. Его заместитель — Максим Литвинов был «улыбчивым большевиком», он жил несколько лет в Лондоне, и жена его была англичанкой. На призыв Вильсона московская власть ответила 4 февраля 1919 года довольно осторожно. Она избегала согласия на перемирие, что было условием Верховного совета. Дверь была несколько приоткрыта, но давать согласие на прямой контакт с буржуазными владыками мира коммунисты 1919 г. не рискнули.
А французы не дремали. Нужно сказать, что вильсоновское предложение красным встретиться на Принкипо со своими боевыми противниками шокировало многих белых. Вильсон как архангел мира потерял среди весьма многочисленной русской белой общины Парижа всякое влияние. Прежний министр иностранных дел царской России Сазонов спросил британского дипломата: как может он пожать руку убийцам его семьи? Вильсон мог оказать давление на белых русских, но не стал этого делать. И Вильсон не стал откликаться на частично
404
позитивный ответ красной Москвы. А 16 февраля белые русские категорически отказались встречаться с красными. Российская проблема осталась нерешенной.
Черчилль — тогда британский военный министр — бросился к Вильсону 14 февраля: неопределенность губительна для союзных войск в России. Президент вежливо выслушал энергичного министра. Он согласился с тем, что внезапный вывод западных войск может породить несчастье. «И насилие воцарится в России». Но западные войска, все же полагал Вильсон, не делают ничего особенно хорошего в России. Отплыв через океан в Америку, Вильсон прислал телеграмму, говорившую о его обеспокоенности неуемной активностью Черчилля — «такое развитие событий будет фатальным и окончательно ввергнет Россию в хаос». Молодые Стеффенс и Буллит получили распоряжение изучить русскую ситуацию и не поддаваться на французско-черчиллевские позывы углубить интервенцию.

«БОЛЬШАЯ ПОЛЬША»

Польская политическая верхушка видела свой шанс в том, что Франция смертельно нуждалась в противовесе Германии с Востока. Париж достаточно долго ожидал восстановления России, но русские сцепились в Гражданской войне, и Клемансо отчаялся ждать. Министр иностранных дел Роман Дмовский начал яростно защищать перед «Советом десяти» в Париже 29 января 1919 г. идею о «большой и мощной» Польши. Только такое государство могло успешно противостоять России и Германии. При этом опасения относительно Советской России были меньшими: поляки (их гонор был немыслим) открыто выражали сомнение относительно возможности подъема Российского государства. Россия кончена. На «Совдепию» нацелились все основные государства мира, как может ослабевшая Россия восстановить свою силу? Хозяева Варшавы не верили в русскую судьбу. Россия опустится до состояния второстепенной державы. Место могущественнейшей державы Восточной Европы займет Великая Польша в пределах границ семнадцатого века — «от можа до можа», от Балтики до Черного моря. Это будет демократическая страна с политической системой парламентского типа.
Беспокоил национальный вопрос. Дмовский был категорически против придания автономных прав литовцам, украинцам, белорусам, евреям, русским. У Пилсудского никогда не умирала мечта о новом варианте своего рода повтора Австро-Венгерской империи, некоей Центральноевропейской федерации, куда вошли бы малые народы от Финляндии до Кавказа с Польшей как стержневой державой.

<<

стр. 2
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>