<<

стр. 3
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

405
Россия — и красная и белая — не верила в свою замену некоей федерацией искусственно созданных народов. Большевики верили, что социальный фактор безусловно поколеблет устаревший. Устаревшее буржуазное образование — национальное государство будет погребено социальным фактором современности. Грядущая социальная революция в Европе низвергнет жалкие гербы, флаги и гимны — будущее за Всемирной социальной республикой. И это будущее уже начиналось. В январе 1919 г. — сразу после взятия Киева была создана Украинская Советская Социалистическая Республика. В феврале была создана Литовско-Белорусская Советская Республика. Настоящие революции — с отменой частной собственности, закрытием магазинов, коллективизацией крестьянства, реквизицией продовольствия и уничтожением буржуазии. 12 января Верховное Советское командование выдвинуло «Цель — Висла», операцию по советизации Польши, огромное представительство которой явственно наблюдается в русской революции. К февралю 1919 года советские полки в отдельных местах прошли путь от Немана до Буга. Теперь целью военной операции становилась Варшава1.
Но ряд членов большевистского Центрального Комитета не желали создания еще одного фронта — у Советской России их хватало. Польша, пользующаяся помощью западных держав, была мощным противником. И все же Ленин и Троцкий видели кратчайший путь к мировой революции в походе на Польшу и в дальнейшем выходе к Германии.
Для Пилсудского и его окружения логичным было бы попытаться наладить связь с белыми армиями, яростно сражающимися с красными. И новые правители восстановленной Польши в феврале 1919 г. попытались наладить связи с борющимися противниками большевиков. Напрасно. Деникин, Колчак и Юденич не готовы были идти на переговоры, предлагающие распад прежней Великой России. Для Колчака Пилсудский был таким же врагом его родины, рвущим ее на части, как и любой другой сепаратист, с которым он до сих пор сражался. Он считал, что его сила в безоговорочной преданности «единой и неделимой» России. «У меня нет абсолютно никаких политических целей»2. Белые верили в восстановление могущественной сверхдержавы — за тысячу лет с Россией и не то творилось, но она преодолевала все напасти.
Генерал Деникин, приобретавший все большую значи-
1 Davies N. White Eagle, Red Star. The Polish-Soviet War, 1919—1920. London; Orbis, 1983, p. 26.
2 Pipes R. Russia under the Bolshevik Regime, 1919—1924. London: Harvil, 1994. p. 47.
406
мость в белом движении, категорически отказывался признать суверенность какой бы то ни было части прежней Российской империи. Пусть такие вопросы решает Учредительное собрание, военному русскому офицеру не пристало соглашаться на раздел своей страны. Польский министр иностранных дел Дмовский запросил мнение Русской политической конференции, но представляющий конференцию Сазонов ответил подобным же образом.
В этом сказалась сила красных, право на самоопределение было записано в советской конституции. Что особенного в признании польской независимости, она все равно «растопится» в костре всемирной революции. Один из ключевых деятелей российско-польского коммунистического движения, Юлиан Мархлевский, со всей убедительностью доказывал: «В ближайшем же будущем все границы потеряют свое значение благодаря революционному взрыву в Европе — Польша будет в центре этого взрыва, речь идет лишь о нескольких годах»1.
При этом у большевиков была прямая и конкретная задача — всеми возможными способами предотвратить сближение белополяков и белых генералов. В октябре 1918 г. Москва предложила кандидатуру Мархлевского, одного из основателей «движения Спартака», в качестве посла Советской России при поддерживаемом немцами Регентском Совете в Варшаве. В январе 1919 г. он вместе с Радеком в составе «советской делегации» прибыл в Берлин. После поражения «Спартака» в Берлине Мархлевский бежал в рабочий Рур, где начал готовить массовое стачечное движение. В час опасности он (под видом сезонного рабочего из Галиции) бежал из Германии.
В марте 1919 г. Мархлевский прибыл в Варшаву. Он начал публиковать статьи в польской социалистической газете «Роботник», призывая сблизиться с революционной Россией. Правительству Пилсудского он предложил посреднические услуги в отношениях с Лениным. Пилсудского такой канал общения устраивал, и в течение девяти месяцев, несмотря на ведущиеся боевые действия, красные комиссары встречались с националистами Пилсудского. Встречи происходили в исключительно тайных условиях — Пилсудский боялся, что об этих встречах могут узнать западные его союзники. Мархлевский был ключевым звеном этих связей. Мархлевскому было нетрудно убедить Пилсудского, что самым прискорбным для того оборотом событий явилась бы победа в российской гражданской войне белых. Тогда Польше ни за что не удалось бы
1 Там же, р. 90.
407
удержать свою «неподлеглость», а французы быстро переориентировались бы на Москву. Пилсудский отчетливо понимал важность для него красных в этих обстоятельствах.
Теоретические договоренности имели практические результаты. К осени 1919 г. войска Юденича начали решительное наступление на Петроград при молчаливом попустительстве (и ступоре) поляков, эстонцев и латышей. Но в критический момент битвы на Волыни в октябре 1919 г. польские войска, расположенные за правым флангом Двенадцатой Красной армии, прекратили боевые действия, позволяя «высвободившимся» красным войскам нанести страшный удар по белому движению на Западе России. От этого удара Деникину было уже трудно оправиться. (На Западе не зря пишут, что нечто подобное делал Сталин в сентябре 1944 г., глядя на Варшаву.)1
При всем этом Мархлевский не сумел добиться мира между Пилсудским и правительством Ленина. Коварно и неожиданно Пилсудский взял 19 апреля 1919 г. Вильну. Пилсудский вошел в Вильну (чтобы держать ее в составе Речи Посполитой целых двадцать лет). Он выступил из Вильны с прокламацией о создании свободной федерации восточноевропейских народов. «Наконец-то ныне, на этой почти позабытой богом земле воцарилась свобода, право свободно и без ограничений выражать свои чаяния и нужды. Польская армия несет свободу и волю всем вам»2.
Ответом Ленина была телеграмма штабу Западного фронта Красной армии с требованием немедленно отбить город, поскольку «потеря Вильны укрепила общие позиции Антанты. Существенно в кратчайшие сроки возвратить Вильну»3. Ведь речь шла о связующем звене между русской революцией и индустриальным Западом. Это был бы крах всего замысла Октябрьской революции. Но поляки за Вильно стояли цепко.

ГЕРМАНИЯ

Поникшая и смятенная Германия ждала вердикта. Именно по поводу германского вопроса между западными союзниками возникает первый конфликт. Французы хотели бы предъявить немцам еще более жесткие условия перемирия. Это вовсе
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 416.
2 Davies N. White Eagle, Red Star: The Polish-Soviet War, 1919—1920. London: Orbis, 1983, p. 70-72.
3 Davies N. White Eagle. Red Star: The Polish-Soviet War, 1919—1920. London; Orbis, 1983. p. 53.
408
не входило в планы Вильсона. Он подзывает самого опытного в контактах с союзными военными — генерала Блисса, долго обсуждает с ним животрепещущую проблему и утверждается еще более твердо в своей позиции: было бы «неспортивно» ставить немцев в еще более суровые условия, чем те, которые были выработаны в пылу военных баталий. Военные советники имели все возможности выдвинуть свои условия перед финалом переговоров в Компьене, зачем же ужесточать для них ситуацию, когда они решили сложить оружие?
В легком Париже завертелся такой ураган межсоюзнической борьбы, что даже стоически настроенный Блисс написал своей жене: «Мир кажется мне еще худшим, чем война». Большинство суждений не имели никакого отношения к делу, ради которого президент США пересек океан, — шла речь о частном (пусть и большом — германском) вопросе, а не о глобальной трансформации. Американцы не желали уступать, и Клемансо, никому не передававший (по существу, узурпированное им) председательское кресло, ради избежания взрыва, начал делать подачки американским новичкам в большой дипломатии. Клемансо пошел навстречу пожеланию Вильсона ограничить круг обсуждения.
Было решено, что чисто военные проблемы будут изъяты из процесса заседаний и переданы в руки военных экспертов. А проблемами выработки мирных условий займется «комитет десяти», среди которых доминировать будут пять великих стран (США, Англия, Франция, Италия, Япония). Нужно ли подчеркивать, что Клемансо не пришлось уговаривать основных переговорщиков сверх меры, американский нажим шел в самом желанном для него направлении.
При этом президент Вильсон настаивал на назначении Гувера главой союзной комиссии по гуманитарной помощи, но европейцы, столь сговорчивые в дни наступления Людендорфа, выступили резко против. Ллойд Джордж жаловался, что в этом случае Гувер станет «продовольственным царем» Европы, а американские бизнесмены получат невиданные возможности вторжения в Европу. Для Вильсона Гувер был эффективным, работоспособным и неулыбчивым. Для Ллойд Джорджа он был бестактным и непредсказуемым. Получив 100 млн. долл. от правительства Соединенных Штатов, он открыл офисы в тридцати двух странах. Уже в 1919 г. Гувер следил за движением по железным дорогам и за работой угольных шахт. Он сделал ареной своей деятельности огромную территорию и вовлек буквально десятки миллионов людей.
Французы были «зациклены» на германской проблеме. Они первыми приняли германский удар, война все четыре с
409
половиной года велась на их территории, они пропорционально потеряли больше других населения, их история не давала им оснований смотреть на Германию отвлеченно. Разумеется, никаких подобных ощущений американцы не испытывали. И две стороны неизбежно «схлестнулись» друг с другом по германскому вопросу.
Единомышленники — Вильсон и Хауз — очертили четыре пункта предлагаемого ими решения германской проблемы: 1) сокращение наземных и морских сил Германии; 2) изменение германских границ и лишение Германии колоний; 3) определение суммы выплачиваемых Германией репараций и срока их выплаты; 4) соглашение об экономическом положении Германии.
Французы потребовали введения ограничений на работу германской промышленности, запрета выпуска главных видов продукции. И нет сомнения, что вначале они искренне рассчитывали на благожелательность американцев. Но для Вильсона и его окружения этот вопрос был мелким в сравнении с грандиозной схемой мирового переустройства, с созданием мировой организации, которая будет корректировать действия своих членов и сделает процесс предотвращения военных конфликтов упорядоченным. Более того, стремясь в конечном счете подключить Германию к этой организации, Вильсон не желал «преждевременных» репрессий, способных лишь вызвать отчуждение крупнейшей европейской страны. Поэтому «крик сердца» Клемансо не произвел на американскую делегацию никакого впечатления. Напротив, в нем виделась лишь шовинистическая узость мышления. Президент Вильсон, смертельно раздражая самолюбие Клемансо, назвал предлагаемое «панической программой». Напротив, американская сторона стала говорить о необходимости снятия продовольственной блокады Германии. На фоне страданий французского населения это казалось Клемансо и его коллегам высшей степенью лицемерия и черствости.
Европейцы стали напоминать, что Соединенные Штаты на протяжении своей короткой, но изобилующей захватами истории постоянно ратовали за самую высокую добродетель и в то же время постоянно нарушали свой символ веры. Принцип равенства между людьми не был применен ни к желтым, ни к неграм. Доктрина самоопределения не распространялась ни на индейцев, ни даже на южные штаты, а такие события в истории США, как война с Мексикой, освоение Луизианы, война с Испанией и бесчисленные нарушения договоров с индейцами, свидетельствовали о том, что великая американская империя всегда опиралась на грубую силу.
410
И, по существу, Вильсон противопоставил себя всем, когда обрисовал свое видение решения вопроса будущего Германии. Он сказал, что, «если не будет восстановлена германская промышленность, Германия, совершенно ясно, не сможет платить». Могли ли, скажем, французы с симпатией слушать пожелание американцев восстановить индустриальную мощь Германии, которая по меньшей мере компенсировала бы военную мощь Франции на Европейском континенте, а экономически ее значительно превзошла бы?

ОЖЕСТОЧЕНИЕ

Еще одним разочарованием для американской дипломатии было поведение малых держав, еще недавно вовсю пользовавшихся поддержкой США в реализации своих прав на самоопределение. Самоопределение — хороший и действенный лозунг, но, когда вставал вопрос о формировании новых государств, неизбежно возникал критический вопрос об их границах. И здесь Вильсон с его антипатией к территориальному дележу (он-то надеялся все эти страны сделать своими клиентами через посредство Лиги Наций) быстро превращался для малых стран из ангела в дьявола. Эти новые государства, с его точки зрения, еще имели наглость обращаться к США за помощью войсками, за подтверждением их часто спорных границ, за кредитами и оружием.
Делегаты конференции еще раз пошли на поводу у американцев: они осудили установление границ посредством силовых действий и указали, что насильственное самоутверждение ослабит, а не усилит позиции этих стран на мирной конференции.
Итак, три силы обозначились как препятствия для дипломатии Вильсона: Англия и доминионы спешили поделить германское и турецкое наследство; Франция — демобилизовать Германию, нейтрализовать ее военную промышленность и осуществлять над ней контроль; малые страны стремились определить себя в максимальном территориальном объеме. Пока союзники еще не создали антиамериканского фронта на самой конференции — это было чревато взрывом, опасностью раскола с непредсказуемыми последствиями. Но пресса европейских стран не была столь же сдержанна, а президент Вильсон всегда был чувствителен к общественному мнению.
Тон, вполне понятно, задали французские газеты, за годы войны попавшие под контроль правительства. Пресса стала открыто преподносить столкновение мнений на конференции как разброд. Каждый инцидент использовался француз-
411
ской прессой для осмеяния президента. Для верующего пресвитерианина подвергаться преследованиям значит быть увенчанным славой. Всякая оппозиция рассматривается им как возможность борьбы за право, ниспосланное богом. Но спокойные насмешки доводят пресвитериан до бешенства. Газеты утверждали, что Вильсон не симпатизирует Франции, что он пренебрегает нуждами малых стран. Это по существу. А по стилю его стали изображать лунатиком, несколько комической и донкихотской фигурой. Наиболее серьезные обвинения журналистов сводились к тому, что лидер страны, последней вступившей в мировую схватку, пытается лишить такие страны, как Франция, плодов их победы.
Смирение никогда не было отличительным качеством Вильсона. Профессору Раппарду он прямо сказал, что французская пресса не свободна и что французское правительство столь же бюрократично, как и прусское. Один из французских издателей передал Вильсону тайные инструкции правительства Франции прессе: 1) подчеркивать факты республиканской оппозиции Вильсону в Америке; 2) подчеркивать состояние хаоса в России и необходимость союзной интервенции; 3) убеждать читателя в способности Германии платить большие репарации.
10 февраля Вильсон поручил своему врачу Грейсону намекнуть знакомым американским журналистам, что продолжение антиамериканской кампании во французской прессе может заставить американское руководство потребовать переноса работы конференции в одну из нейтральных стран. Такая реакция была симптомом, Вильсон начал перенапрягать свои физические возможности. Он работал иногда по восемнадцать часов в сутки. Напряжение стало сказываться в еще большей подозрительности. В письме симпатичному ему Н. Бейкеру Вильсон пишет, что «трудности нахождения из многообразных подходов единой модели» приводят его в отчаяние. Никакие уговоры взять день отдыха не имели успеха. Президент утверждал, что конференция и без того движется слишком медленно.
Мобилизовав всю свою гибкость, Вильсон постарался улучшить свои отношения с французской прессой. Когда Ллойд Джордж в очередной раз упомянул, что лично он видел свидетельства страданий Франции, президент Вильсон вместе с супругой отправился в Северную Францию. Поездка не послужила делу американо-французского сближения. Подача этого визита в печати расходится: одну историю рассказывают французы, другую — американцы. Ценность визита Вильсона в разоренные области остается спорной. Президент жаловался,
412
что был отрезан от контактов с людьми. Французов же шокировало его холодное безразличие.
Недалек от оценок, даваемых французской прессой, был и Лансинг. Он в целом иначе смотрел на стоящие перед американцами проблемы. На очередном заседании американской делегации Лансинг предложил быстро заключить мир и оставить экспертов вырабатывать детали соглашения о международной организации. Получив весьма нелюбезный отказ, Лансинг ответил тем, что повторил свое предложение на заседании «Совета десяти», где Вильсон не мог обращаться с ним с лаконичной простотой на виду у своих партнеров по переговорам. Неожиданное предложение Лансинга снимало страх европейцев перед американским опекунством, оно поворачивало их в сторону традиционного дележа добычи, поэтому предложение было принято сочувственно. Вильсон поступил в этой неожиданной ситуации максимально дипломатично. Он попросил Лансинга изложить свои идеи в виде проекта резолюции и, разумеется, не принял этого проекта, молча загубив всю затею.
В эти тяжелые для Вильсона дни ему явно не хватало Хауза, который был долгое время болен и только позднее смог подключить свой изощренный ум к затянувшейся дипломатической игре. План Хауза был таков: воспользоваться поддержкой идеи создания Лиги Наций английскими сторонниками во главе с лордом Сесилем, склонить на свою сторону Ллойд Джорджа, через него вовлечь итальянского премьера Орландо — и оставшимся французам ничего не оставалось бы, как примкнуть. Надо ли говорить, что жизнь, как обычно, оказалась богаче, чем эта схема. Да и, собственно, не в схеме уже было дело. Идея Лиги Наций, вернее, ее смысла, роли и функций постепенно под давлением обстоятельств (и союзников) теряла первоначальный характер американского варианта для Европы.
Видя сложность противостояния Вильсону в открытую, вожди Антанты решили изменить не Вильсона, а его план: они сконцентрировались не на противодействии Лиге Наций, а на придании ей желаемого им вида. В конце концов не Лига, а конкретика новых границ больше волновала союзников на этой мирной конференции. Согласие с идеей Лиги стало как бы авансом, платой за поддержку американской стороной той или иной претензии союзников. Первым это понял Клемансо, за ним последовали другие. Итальянский премьер-министр Орландо на встрече с Вильсоном 30 января 1919 г. сразу же оговорил, что поддерживает идею создания международной организации, и тут же перешел к более существенным
413
для итальянцев вопросам о границах на Адриатическом побережье. Таким образом, столь привлекательно видевшаяся из Вашингтона задача создания контролируемой международной организации в реалиях переговоров отошла на задний план. А спорные вопросы территориальных претензий вышли вперед.
Один из решающих шагов от абстракции к реальности (от «гранитных» основ к скользкой почве текущего дня) Вильсон сделал тогда же, 30 января, когда в ответ на благожелательные слова Орландо фактически пообещал ему помощь в овладении Трентино. Обратим внимание на этот эпизод. Девятый пункт программы Вильсона говорил о праве населения на самоопределение, а теперь одним жестом Вильсон фактически присоединился к столь обличаемому им Лондонскому тайному договору, дававшему Италии права на Трентино. А что он получил взамен? Признаваемый незначительной группой стран устав Лиги Наций. Работа над уставом велась наиболее интенсивно между 3 и 13 февраля (десять встреч), поскольку Вильсон подстегнул работу своим решением отбыть в США 14 февраля. Работу осуществляла Комиссия по Лиге Наций, состоявшая из пятнадцати человек (по два от великих держав плюс пятеро от малых стран). Вильсон полагал, что устав должен быть выработан за закрытыми дверями и уже готовым и санкционированным будет изложен публике.
Напряжение этих дней было велико. Если «Совет десяти» заседал в утренние часы, то комиссия — в вечерние. Вильсон был здесь энергичен как никогда. Речь шла о главном детище его политической жизни. Но все больше и чаще на пути возникали совершенно не предвиденные им препятствия.
Должна ли у Лиги Наций быть своя армия? Вильсон не предвидел таковой. Напротив, он полагал, что после победы над Германией будет осуществлена демобилизация и экономический фактор (американский козырь) станет решающим. Довольно неожиданно французы, которые и вообще-то встретили идею Лиги весьма прохладно, стали выступать за наличие крупной армии в распоряжении Лиги. Их мотивы были достаточно ясными. Если в США и Англии традиционным для мирного времени был отказ от всеобщей воинской повинности, то именно таковая была характерна для Франции, имеющей на своей границе Германию. А располагая крупнейшей в Европе армией, Клемансо надеялся и на дополнительные рычаги воздействия в Лиге. Обсуждая этот вопрос, комиссия заседала весь день 11 февраля. В решающий момент французский представитель процитировал слова самого Вильсона о том, что «должна быть создана сила, сила столь
414
мощная, чтобы ни одна нация или комбинация наций не смогла бы бросить ей вызов».
Выслушав французский перевод своих слов, а затем их новый перевод на английский, Вильсон вначале не знал, как ответить. Он шептался с Хаузом, и замешательство было ощутимо в зале. Затем, поблагодарив за цитирование, он указал, что эта мысль была высказана «в состоянии стресса, вызванного отчаянной войной». Но изменилась ситуация в мире, и создание объединенной военной машины в мирное время будет способствовать процветанию международного милитаризма, едва ли лучшего, чем милитаризм национальный. И еще, конституция США не позволяет кому бы то ни было осуществлять контроль над американскими вооруженными силами. Враги Лиги Наций в Конгрессе США используют это обстоятельство, чтобы дискредитировать саму идею Лиги.
Началась война нервов. Выслушав ответ Вильсона, представитель Франции Л. Буржуа откинулся в кресле, выждал паузу и заявил, что бессильную Лигу, которую предлагают создать американцы, французы могут отвергнуть как таковую. Для проницательных наблюдателей было достаточно ясно, что французы стремятся не столько дискредитировать проект Лиги Наций, сколько создать «задел» для дипломатической торговли потом, чтобы продать свое согласие в обмен на желаемое для Франции решение самого насущного для нее вопроса — германского. Отнюдь не выигрышной оказалась позиция американской делегации, когда президент Вильсон стал убеждать французов: «Верьте нам, в случае опасности мы придем к вам на помощь».
Накануне объявленного дня отплытия Вильсона комиссия согласовала свои позиции по шести пунктам из двадцати шести. Понадобилось искусство мастера компромисса Хауза, чтобы спасти положение. До сих пор его шепот слышал лишь президент США. Теперь полковник обратился к комиссии в полный голос. Он сумел заручиться английской оппозицией против предлагаемого французами плана создания Генерального штаба войск Лиги Наций. Так же, закулисно, он достиг соглашения с японской делегацией (в обмен на провозглашение расового равенства в уставе). В отсутствие президента обещая всем все и вся, Хауз сумел создать текст устава, относительно удовлетворяющий все стороны. Главными потерями — это очень важно отметить — были следующие: США отказались от двух прежних условий существования Лиги — создания международного арбитража и организации Мирового международного суда. Это была существенная уступка. Если, противостоя французам, американцы выступили против воен-
415
ной организации Лиги Наций, то теперь они отказались от того, на что очень надеялись, — от ее судебных функций.
Очевидно, что Вильсон не был доволен тем, как реализуется его инициатива по трансформации современной дипломатии. Но все же содеянное имело большое значение. Разумеется, игнорируя пока крупнейшие мировые силы (Советскую Россию, Германию), Лига Наций не могла называться в полном смысле мировой организацией, но это было новое слово в дипломатической практике. И когда 14 февраля 1919 г. Вильсон представил устав Лиги Наций на пленарной сессии мирной конференции, это был его день. Создавалась крупнейшая международная организация. Руководил ею Совет из представителей пяти великих держав (США, Англии, Франции, Италии, Японии) и четырех выборных представителей малых стран. Вильсон свято верил в лидерство США в этом новом вавилонском столпотворении дипломатов. Мощь США, обладавших к тому времени половиной промышленного производства мира, не давала ему оснований для сомнений.
Создаваемая организация представляла 1200 млн. человек, формально именно от их лица говорил в этот день В. Вильсон. Он зачитал устав и приступил к комментариям: «Живое творение рождено нами, и мы должны позаботиться, чтобы тесные одежды не повредили ему... Этот документ приложим к практике, он должен очищать, исправлять, возвышать». Лидерам крупнейших стран, собравшимся в пышном Зале часов, казалось, что они поставили под контроль всю динамику мирового развития. Ворвавшиеся представители прессы искали главного творца «Евангелия XX века». Торжественность момента была слегка искажена поправками французов и японцев, но дело было сделано — устав был передан в секретариат конференции.
Несомненно, Вильсон был в эйфории. Он перескакивал через две ступеньки, салютовал американским солдатам у дворца Мюрата, уже мысленно видел себя в Белом доме. Длинная красная дорожка вела его к вагону. Дипломаты пожимали ему руку и целовали руку Э. Вильсон. Покидавшего вокзал Клемансо спросили его мнение о президенте США. «Вполне возможно, что он имеет добрые помыслы», — ответил французский премьер.

ТЕРРОРИЗМ

19 февраля 1919 г. двадцатитрехлетний плотник Эмиль Коттен с криком «Я француз и анархист!» трижды выстрелил в Клемансо. Две пули лишь оцарапали премьера, но третья
416
пробила плечо и остановилась рядом с легким. Премьеру было 77 лет. Он сам вышел из авто и простил покушавшегося, которого суд приговорил к смертной казни. Он вышел на свободу в 1924 г. На некоторое время не американцы (Вильсон был в Соединенных Штатах) и не французы (на время потерявшие своего лидера), а англичане — среди них выделялся лорд Керзон — на протяжении примерно трех недель (между последней декадой февраля и 13 марта, когда прибыл Вильсон) играли заглавную скрипку на мирной конференции.
Двумя днями позднее, 21 февраля 1919 г., к пересекающему Променад-плац бородатому главе баварского социалистического правительства Курту Айснеру подошел решительный молодой человек, вынул пистолет и дважды выстрелил Айснеру в голову. Охранники бросились на двадцатидвухлетнего графа Антона Арко-Валли, и вскоре тот лежал в крови на тротуаре. Граф, лейтенант Баварской гвардии, увлекался литературными экзерсисами в кружках, где члены приветствовали друг друга приветствием «Хайль!» и где свастика была признана как общий знак антисемитского движения. Он выжил, его судили, и он занял камеру № 70 баварской государственной тюрьмы Штадельхайм — именно в эту камеру был приведен Адольф Гитлер после так называемого «пивного путча» 1923 г.
Насилие охватило столицу Баварии на протяжении всей весны 1919 г. Сторонники Айснера бросились на улицы с жаждой мести. В ландтаге противник покойного министер-президента Эрхард Ауэр — лидер «социалистов большинства» был убит прямо в зале ландтага подмастерьем мясника на виду у всех депутатов и публики. Подмастерье был застрелен на месте. Ауэр претерпел многое, но выжил. Все происходящее дало шанс революционерам большевистско-спартаковского толка. 27 февраля последовала всеобщая забастовка. В Мюнхене теперь не было места буржуазным парламентариям. Их газеты были закрыты; на улицах началась перестрелка. На месте, где Арко-Валли произвел свои выстрелы, его сторонники разбросали специально обработанную муку, привлекшую бесчисленное скопище собак, — надругавшись тем самым над жертвой.
Новое коалиционное правительство Баварии переместилось в Нюрнберг. Тем временем Густав Носке начал концентрировать на границах Баварии отряды «фрайкоров», сепаратизм баварцев (мечта французов) не следовало поощрять. Чтобы заглушить сепаратизм баварцев, Густав Носке готов был применить силу. Он не позволит Германии распасться. Иной была точка зрения на национальное единство у русских
417
большевиков, готовых ради минутного выигрыша поддержать то один, то другой национализм.
Германия ведь совсем недавно стала объединенной страной. В ней еще силен был регионализм. Особенно проявили себя сепаратисты в Бремене, Мюльхайме, Брунсвике, Халле. Зашел разговор о побеждающих в этих городах большевиках. Да и сама Национальная ассамблея в Веймаре способна была выполнять свои функции только под прикрытием добровольческих частей Меркера. Вот как оценивает различие между Германией и Россией английский историк Даллес: «Вся Германия начала залезать в корпоративные ячейки. В этом и заключалось различие между Россией и Германией: в Германии эти ячейки существовали. Огромные колеса германской экономики все еще вращались. Но те, кто их вращал, поделились теперь на малые группы, каждая в своей малой щели, которая, хотя и связанная с общим движением, становилась все более индифферентной и даже враждебной к рычагам и колесам, вращающимся рядом, над или позади. Германия — департментализированная страна еще до 1914 г. — оказалась окончательно фрагментаризированной войной. Здесь было нечто большее, чем просто восстание против государства. Само государство оказалось разделенным: шейдемановское новое коалиционное правительство в Веймаре было построено на нереализуемом компромиссе между националистами и социалистами»1.
Германия оказалась разделенной. Граф Брокдорф-Ранцау вел курс внешней политики своей страны сепаратно. Хозяева банков и индустрии шли своим ходом. Большие профсоюзы резко отличались по своей позиции от малоквалифицированных рабочих. Сельское хозяйство страны шло своей дорогой. И при этом вооруженные силы медленно, но верно крошились на глазах у всего мира.
Все это очень отличалось от положения в других западных странах, где государственный курс определялся сотрудничеством либеральных фритрейдеров и сторонников централизованного планирования. В Германии же началось их противостояние. В годы войны Вальтер Ратенау — при полной поддержке фельдмаршала Гинденбурга — обеспечил плановое обращение с германской экономикой. Сам Ратенау стал своего рода символом планового ведения хозяйства в критических обстоятельствах.
Его наследником в качестве главы Отдела сырьевых ресурсов военного министерства стал идеологический антипод
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 428.
418
плановой экономики — полковник Йозеф Кет, возглавивший затем (ноябрь 1918 г.) и Отдел демобилизации военного министерства. На федеральном уровне у Кета в феврале 1919 г. появился мощный союзник — новый министр финансов Ойген Шиффер. Оба они поддерживались банкирами Северной Германии, ненавидевшими Ратенау. Когда Шиффер 15 февраля 1919 г. представил годичный бюджет Германии, он обрушился с беспрецедентной критикой на национального героя — Гинденбурга, сдерживавшего, по его мнению, мощные либеральные силы германской экономики. (Заметим, в России критики военного завинчивания гаек не было.) Кет и Шиффер стали приглашать к руководству крупнейшей европейской экономикой своих идейных и политических союзников — либералов в пику плановикам Ратенау военных лет.
Но «плановиков» не так-то легко было сокрушить. Их ударной силой в данный момент стал прежний соратник Ратенау по АЭГ — заместитель экономического отдела рейха (организации, созданной в конце 1917 г., когда в Берлине поверили в свою победу) Вихард фон Мелендорф. Этот высокопоставленный офицер был безусловным сторонником центрального планирования и централизованной технократической рационализации. Мелендорф выступал категорически против краткосрочных действий, он видел надежду только в долгосрочном планировании, в макроподходе к экономическим и социальным проблемам. «Не должны быть потеряны самые отдаленные цели, и будущая экономическая система должна готовиться уже сейчас»1. Он выступал за теснейший союз с профессиональными союзами рабочих, за долгосрочное взаимодействие с ними на пути выхода из национального кризиса. Мелендорф был горячим сторонником «программы Гинденбурга» военных лет. И главным союзником Мелендорфа стал в феврале 1919 года новый министр экономики, вышедший из профсоюзных кругов, — Рудольф Виссель. В правительстве социал-демократов, в первом правительстве Веймарской Германии обозначился резкий раскол по линии макроэкономики. Либералы стали противостоять «плановикам», министр финансов — министру экономики.
Москва ждала не этого. В феврале 1919 г. Ленин в Кремле, беседуя с английским писателем Артуром Рэнсомом, заявил, что абсурдно утверждать, будто в Англии не развернется классовая борьба. Пролетариат Англии ведет ожесточенную борьбу со своей буржуазией, и эта борьба должна закончиться победой пролетариата; подождите еще несколько дней, и над
1 Bessel R. Germany after the First World War. Oxford, 1993, p. 105.
419
зданием парламента взовьется красный флаг. Он размышлял о своей удаче: «Нас спасли расстояния. Немцы испугались их, а ведь они могли с легкостью проглотить нас и получить мир, и союзники дали бы им его в благодарность за то, что они нас уничтожили»1.
Коммунисты во главе с Лениным жаждали революционизации самой мощной социо-экономической силы Европы. Германские коммунисты получили новый шанс с отменой запрета на выпуск главной коммунистической газеты «Роте фане». Главное: следовало дискредитировать веймарскую конституцию, в которой, естественно, ничего не говорилось о «Советах рабочих депутатов». На веймарской парламентской сцене 24 февраля 1919 г. профессор Хуго Пройсс представил проект конституции новой Германии. Типичная буржуазная конституция, социал-демократы не изменили социальной сути — власти богатства в обществе. Процесс принятия конституции должен быть приостановлен, заявил председатель Центрального комитета Коммунистической партии Германии Лео Иогихес. Орудие — всеобщая забастовка. «Роте фане» опубликовала этот призыв 3 марта 1919 г., в день открытия в Москве Третьего Интернационала.
«Роте фане» охарактеризовала «социалистическое» правительство как «исполнителя массовых казней германского пролетариата». Членов партии, ее друзей и пролетариат страны просили остановить работу и спокойно оставаться на своих рабочих местах. «Не позволяйте втянуть себя в бессмысленную взаимную стрельбу»2. Часть германской буржуазии именно в эти дни задумалась: а почему бы и нет? 20 февраля в Веймаре Вальтер Ратенау говорил, сколь совершенной является советская система, только вот у большевизма нет талантливых голов. Парижская «Лига Наций» — это слегка прикрытый империализм, а вот международные объединения производителей, твердых профсоюзов, работающего и планирующего мира были бы выходом из мирового кризиса.
Между Ратенау, Кесслером, Мелендорфом, Висселем начало вырабатываться взаимопонимание, к которому они давно шли, планируя в военной Германии все — от военного производства до частной жизни. Парламентская демократия, о которой столько говорили в эти дни в Веймаре, казалась им упаднической схемой. Ничего нового. Смесь эксплуатации и лицемерия. К тому же экономически неэффективная схема. Пойти на поклон к победителям в Париж — когда можно все
1 Пейн Р. Ленин. Жизнь и смерть. М.: Молодая гвардия, 2003, с. 521.
2 «Die rote Fahne», 3 Marz 1919.
420
разом перевернуть и сделать надутых победителей побежденными — это им казалось верхом убожества. Корпоративное государство дарует эффективность современной индустрии, социальный мир и невиданные успехи коллективного труда. Пойдет ли за этим большинство германского правящего класса?
Ратенау считал, что было бы глупостью противостоять Западу нарочито и немедленно сейчас, в момент слабости Германии. Слишком уж многие в этом мире ненавидят Германию. Следует несколько выждать время. «Мы должны развивать неформальные контакты неполитического характера, организовывать научные конгрессы и тому подобные мероприятия, создать нечто вроде Салона отверженных посредством развития международных связей, когда неизбежные интриги и раскол проявят себя в Лиге — тогда созреет момент, и мы взорвем ее»1.
Кесслер полагал, что союз против западной Антанты можно создать гораздо быстрее; он прибыл в Веймар, чтобы найти идейных сторонников. И сторонники нашлись, влиятельные сторонники. Это был прежде всего Рудольф Надольный, который в годы войны сумел установить довольно тесные связи с русскими большевиками. Кесслер нашел взаимопонимание у графа Брокдорфа-Ранцау, министра иностранных дел нового режима. Это было уже серьезно. Как пишет Кесслер, Ранцау «сразу же понял мой намек, который вел в сторону поисков пути взаимодействия с Россией и большевиками». Главной мыслью Ранцау было нечто фантастическое: создать союз с Россией против Запада — в том случае, если западные союзники выставят неприемлемые условия. «Он искал пути и подходы к России». Ранцау был готов начать переговоры с «независимыми социал-демократами» и даже с германскими коммунистами. Единственно, он боялся, что это повредит аншлюс-су (инкорпорации Австрии) и подтолкнет к созданию независимого Рейнланда.
Люди типа Ранцау и Кесслера считали, что история делается в Берлине, а не в заштатном Веймаре. Брокдорф-Ранцау уехал в столицу при малейшей возможности. Кесслер, считая, что германская реконструкция будет основана на «системе рабочих советов», начал переговоры с независимыми социалистами. Он пришел к заключению, что западный подход и классический парламентаризм не подходят Германии: «Шейдеман, Эрцбергер и Партия Центра в целом должны быть отставлены и заменены независимыми социалистами». 4 марта он докладывал Брокдорф-Ранцау о результатах переговоров с
1 Kessler H. In the Twenties. New York, 1971, p. 71.
421
«независимыми»: «требуется реконструкция правительства, что, собственно говоря, означает coup d'etait». Брокдорф-Ранцау «прочувственно поблагодарил меня, он полностью придерживается этих идей»1.
А далее наступила среда, когда в Берлине все же стрельбы избежать не удалось. Первым, в чем сказалась забастовка национального масштаба, был невыход газет. Утром в понедельник трамваи покорно шли своими берлинскими маршрутами. На стенах домов висели правительственные плакаты, говорящие о том, что «социализм уже наступил». Не все поверили этому утверждению. Движение трамваев остановилось в семь часов вечера. Но министр внутренних дел отреагировал жестко. Он объявил Берлин на осадном положении, в случае неповиновения будут применяться «законы военного времени». В Веймаре министр полиции Ойген Эрнст предупреждал, что главное силовое противостояние еще предстоит и оно будет иметь место в Берлине. И нельзя исключить обильного кровопролития.
Тишина стояла до среды, а потом раздались первые выстрелы. Это было самое мощное выступление после подписания перемирия. Сейчас мы точно знаем, что министр иностранных дел первого веймарского правительства — граф Брокдорф-Ранцау был согласен принять участие в государственном перевороте и готов был возглавить режим, опирающийся только на независимых социалистов. Именно об этом мечтал Ленин. К 9 марта 1919 г. была подготовлена прокламация о взятии государственной власти «der Raterepublik» — «республикой Советов». Теперь можно смело утверждать, что такой шаг навстречу Советской России был подготовлен при содействии министра Брокдорф-Ранцау. Весы истории колебались. Берлин искал свое место между Парижем и Москвой.

БЕРЛИН, МАРТ 1919-ГО

В столицу, как и в другие крупные немецкие города, продолжали возвращаться части демобилизуемой армии. В Берлине они проходили под украшенными цветами Бранденбургскими воротами. Газеты писали о «доблестной армии, воевавшей с половиной мира и не потерпевшей поражения». 2 марта 1919 г. была очередь «героев Восточной Африки» пройти гусиным шагом под историческими воротами. Толпы оживленных берлинцев заполонили окрестные улицы, присоеди-
1 Kessler H. In the Twenties. N.Y., 1971, p. 79-80.
422
няясь к парадному торжеству. В это же время на восток отправлялись другие солдаты — для многих война только еще начиналась. В течение первых трех месяцев 1919 г. немецкие газеты писали открытым текстом о «нашей войне с Польшей». Публиковались фотографии о «жестокостях большевиков в Прибалтике». На железнодорожных станциях грузились танки и пушки, предназначенные для боев на новом Восточном фронте. Символом «фрайкоров» — добровольческих формирований в Берлине были черные знамена с белым черепом и скрещенными костями, традиционный пиратский символ.
Режим Эберта стремился обеспечить национальную стабильность прежде всего за счет создания рабочих мест, раздачи хлеба и пропаганды мира. Новый режим (Ваймар) обратился к Рейхсбанку. Ответственность в этом деле уступила место авантюризму — как и в случае с Александром Керенским. В течение февраля 1919 г. правительство запросило немыслимую сумму — 25 миллиардов марок — и получило их. Правительство старалось платить всем, и прежде всего вооруженным матросам (так и не покинувшим Марсталь) и прочим вооруженным формированиям, желая таким образом купить их миролюбие. И успешно покупали. Так, Народная военно-морская дивизия соблюдала необходимый правительству нейтралитет во время январской недельной бойни «Спартака». Но теперь эти матросы требовали увеличить свое содержание. Весь Берлин был напичкан воинскими частями, которые «продавали» свое миролюбие за счет растущих государственных подачек.
Особенно прославилась Республиканская гвардия — главный оплот правительства Эберта в Берлине с ноября 1918 г. Их «советы» обеспечивали их снабжение, и они насторожились, когда в конце февраля 1919 года Шейдеман решил перейти от системы «советов» к традиционным республиканским учреждениям. Военная вольница Берлина немедленно проявила свое неудовольствие. Убийство Айснера добавило пламени. «Роте фане» призывала ко всеобщей забастовке. Теперь в городе росла значимость КПГ — Коммунистической партии Германии.
Всеобщая забастовка, номинально начавшаяся в понедельник, 3 марта, сопровождалась криминальными эксцессами. Первой целью грабителей стали богатые магазины вокруг Александер-плац, но затем появились и такие цели, как богатые частные квартиры в районе Тиргартена. Прусское правительство не замедлило отреагировать. В конце этой недели вездесущий Носке был призван в Берлин. Под его командование были отданы добровольческие части региона — речь шла прежде
423
всего о расположенных на окраинах Берлина лагерях фрайкоровцев, готовых выступить против возмутителей порядка. Как уже говорилось выше, Носке объявил Большой Берлин находящимся на осадном положении, которое давало властям право использовать «чрезвычайные законы военного времени»1. Мы уже говорили об остановившихся вечером трамваях, о переходящей в реальность забастовке берлинского пролетариата. Дело пошло еще дальше. Последовавшей ночью вооруженные группы людей захватили примерно тридцать полицейских участков. На следующий день рабочие Берлина выдвинули свои требования. Они включали в себя признание «советов рабочих и солдатских депутатов, освобождения всех политических заключенных, создания «революционной рабочей армии», роспуска добровольческих формирований и дипломатического признания Советской России2. На политическую сцену Германии выходила коммунистическая партия.
Боевые действия развернулись, когда фрайкоровцы Лютвица наткнулись на революционные войска на рынке Халле. Войска, верные правительству, расположились в полицай-президиуме Берлина — на окраине Александерплац. На президиум приступом революционные войска шли в среду и четверг. А Носке при помощи самолетов снабжал осажденных патронами. В ход пошла артиллерия. Не все тогда осознавали серьезность Носке. В пятницу он ввел более 30 тысяч своих — верных режиму Веймара — войск в столицу. Это были наиболее лояльные из фрайкоровцев. Защитники полицайпрезидиума были освобождены; моряков вытеснили из Марсталя. По их убегающим рядам били фрайкоровские пулеметы. Теперь члены республиканской гвардии срывали свои банты и кокарды, снимали красные нарукавные повязки. Отступающие повстанцы отошли к востоку от Франкфуртер-аллее. Здесь подлинной крепостью стояла пивная Бетцева — «Крепость Эйхгорна».
Прорыли противотанковые рвы, укрепили колючую проволоку, баррикады создали из перевернутых автомобилей. На Страусбергер-плац и Андреас-штрассе установили пулеметные гнезда. В воскресенье Носке издал приказ: «Всякий, использующий оружие против правительственных войск, будет расстрелян на месте». Это была индульгенция бандитам всех мастей, наводнившим город. Они разъезжали по улицам города под черными пиратскими флагами. Недоумение вызвал кайзеровский флаг, появившийся над Королевским замком. Го-
1 Noske G. Von Kiel bis Kapp. Berlin, 1920, p. 103-104.
2 Там же, р. 105.
424
род был полон слухов о том, что имели место массовые казни революционеров. Многие цифры впоследствии оказались завышенными, в то время смятения найти истину было трудно. Фактом является применение танков, огнеметов и тяжелой артиллерии. Противопоставить этому что-либо, кроме собственной доблести, революционеры не могли. К 10 марта 1919 г. смолкли выстрелы на берлинских улицах. По оценкам Носке, за неделю боев погибли 1200 человек. С коммунистической стороны эту цифру доводят до двух тысяч. Погиб и Лео Йогихес, глава коммунистов, его застрелил в полицейском участке детектив по имени Тамшик.
Бои наложили отпечаток на город, он обрел фронтовой вид. Пулеметная копоть, выщербины в стенах, баррикады разметаны, гильзы и изуродованные орудия на тротуарах. Такие районы, как Лихтенберг, несли следы весьма ожесточенных городских сражений.
В понедельник, после недели боев, морякам из Народной военно-морской дивизии было приказано явиться за получением зарплаты в дом № 32 по Францозише-штрассе. «Раздачей денег заведовал руководитель местного отделения «фрайкора» лейтенант Марло (главой «фрайкора» был будущий оберфюрер СС Берлина Рейнхардт). Во двор набилось столько матросов, что Марло запросил Рейнхарда о дальнейших действиях. Тот ответил: «Самое лучшее решение — пули». Марло отобрал двадцать девять матросов, выстроил их у стены и расстрелял. Лейтенант отбирал еще 300 смертников, но «наверху» на этот раз отменили приказ. Наступала мягкая берлинская весна, снова зажегся электрический свет, увеселительные заведения работали на полную мощность. Видя стальные шлемы солдат Рейнхарда, Кесслер рассуждал: «Возможно, однажды традиционная прусская дисциплина и новая социалистическая идея сомкнутся, чтобы образовать пролетарскую правящую касту, которая возьмет на себя роль нового Рима, распространяющего новый тип цивилизации, держащейся на острие меча. Большевизм — либо любое другое название — могут вполне подойти»1.
О необходимости сплотиться вокруг планового ведения хозяйства говорили отнюдь не единицы германского общества и правящего класса. Корпоратистская программа веймарского министра финансов Висселя находила довольно широкое понимание. Многие индустриалисты выступали против либеральных проектов министра Шиффера по снятию огра-
1 Kessler H, In the Twenties: The Diaries of Harry Kessler. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1971, p. 86—89.
425
ничений военного времени. Они стояли на стороне Брокдорф-Ранцау и были благосклонны в отношении пробольшевистских увертюр, за более жесткий подход к Западу. Германские либералы были образованным меньшинством не только в собственной стране, но и в собственном классе. Министры и переговорщики типа Мельхиора и Вартбурга видели восстановление Германии только как часть процесса «возвращения» Германии в лоно капиталистической экономики. Но американцы своими требованиями покупать американскую сельскохозяйственную продукцию сами подрывали идеологию «14 пунктов», обращаясь к священному эгоизму. Мельхиор и Вартбург теперь могли полагаться лишь на личные связи в банковском мире Запада. А военные круги давно вымыли руки по поводу отношений со все более суровым Западом, начавшим с «14 пунктов», а пришедшим к массированной оккупации рейха.

ЛЛОЙД ДЖОРДЖ

В пятницу, 28 февраля 1919 г., Ллойд Джордж призвал свой кабинет ответить на предложение французов о создании отдельной сепаратной Рейнской республики — барьера между Германией и Францией. Нетрудно провести параллель с поведением герцога Кэсльри, «выдвинувшего» Пруссию к французским границам в 1814 г. Теперь французы хотели оккупировать Саар, как это сделал Наполеон в 1814 г., перед решающими битвами на полях Бельгии.
На этот раз британский кабинет не был настроен в пользу уступок Франции. Британские министры откровенно растерянны были в польском вопросе; а агрессивность Черчилля в отношении России не получила ожидаемой поддержки.
Происходило нечто очень важное. Несмотря на абсолютную победу в мировой войне, Британия ощутила исторический отлив. Она не породила в прошедшей войне ни Нельсона, ни Веллингтона. Миллион англичан полег во Франции и Бельгии, страна растеряла банковское могущество, а на морях Дядя Сэм строил равный английскому флот.
Из Германии агент Интеллидженс сервис V.77 сообщал, что страна, выдержавшая натиск всего мира, склоняется к большевизму. Союз Германии с Россией крушил все высокомудрые британские схемы, создавал силу, которой Британия, демобилизующая свою армию, фактически ничего противопоставить не могла.
И не только в отношении Германии. Все, что было вос-
426
точнее Германии, так же не признавало британского льва. При этом, если мы всмотримся в портреты основных политических деятелей станы, мы увидим некую статику. На этот раз уже никто не собирался бомбардировать Копенгаген. О лучшем — о Ллойде Джордже, Кейнс пишет как о «лишенном глубоких корней, действующем исходя из того, что лежит непосредственно рядом», Он сам себя называл призмой, «которая собирает свет, чтобы затем исказить его». Бонар Лоу видел лишь то, что располагалось на его письменном столе. Герберт Асквит, при всем своем интеллекте и быстроте мыслительного процесса, «был абсолютно лишен оригинальности и творческого подхода»1.
Дэвид Ллойд Джордж, выходец из скромного дома в Северном Уэльсе, один из немногих британских премьеров (как Дизраэли, Каллагэн, Мэйджор) не заканчивал хорошо известных частных школ, не наследовал большого состояния, не заканчивал одного из знаменитых старых университетов. Ллойд Джордж не был «человеком партии». Он был пацифистом в ходе Бурской войны, талантливым оратором левых. Но по отношению к Германии он занял жесткую позицию задолго до 1914 г., и французы буквально ликовали, имея такого союзника в британском парламенте. Еще в начале 1890-х годов он писал, что «уэльские либералы являются империалистами, потому что они националисты». Но он считал необходимым перераспределить богатство в Британии (особенно часто он говорил это рабочим), иначе социальный котел не выдержит. Отсюда известный «Народный бюджет» 1909 года. Он считал несчастьем нации наличие крупных землевладельцев («британских юнкеров», как он их называл).
В ходе войны Ллойд Джордж всегда был «восточником» — выступал за то, чтобы бить коалицию Центральных держав в их уязвимые места, а не замыкаться на безнадежном Западном фронте. Он не доверял профессионалам и верил в импровизацию.
Отметим, что по происхождению Ллойд Джордж был баптистом — так же, как и президент Вильсон, Гувер, Кейнс (мать Клемансо принадлежала к гугенотам). Эти люди понимали друг друга. В феврале 1919 г. он удивлял окружающих громким пением церковных валлийских гимнов — откинувшись в кресле и закрыв глаза. Никто не мог сравниться с Ллойд Джорджем по «жадности» тяги к чтению, по способности слу-
1 Keynes J. M. The Collected Writings of John Maynard Keynes, vol. X, London: Macmillan, 1968, p. 23—38.
427
шать собеседника. Он всегда старался избегать делать окончательные суждения — нужно держать открытыми несколько дверей. Его спонтанность и мастерство логических заключений еще поражали окружающих. Но война наложила свой отпечаток. Он стремительно поседел и с трудом отходил от «испанки», которой болел осенью 1918 г. Его политические союзники-консерваторы намекали ему, что победе на национальных выборах он обязан им. Тогда Ллойд Джордж пригрозил объявлением новых выборов. В Лондон доходили слухи о невероятной социально-политической трансформации Восточной Европы; в Москве открыто говорили, что Британия будет следующей Советской республикой. Ленин говорил об этом со всей серьезностью.
На прошедших в марте 1919 г. дополнительных выборах либерально-консервативная коалиция потеряла два искомых места, и тори обвинили в случившемся премьера. Тот нашел нужным огрызнуться: «Я не намереваюсь играть в их игру, страна стоит за перемены». Ллойд Джордж провел через парламент закон об удешевлении земельных участков, стремясь смягчить проблему жилья для малообеспеченных. В Париж в марте он вернулся без обычной своей беспечности — раздраженный, мрачноватый. Он сказал лорду Ридделю: «Цивилизация переживает период напряжения»1. Мисс Стивенсон говорит, что в Париж премьер прибыл «бледным и утомленным». 13 марта — за день прибытия в Париж президента Вильсона, Ллойд Джордж прибыл в столицу Франции, и Френсис Стивенсон уговорила его взять день отдыха. Они поехали в Фонтенбло. «Стоял восхитительный весенний день, и знаменитый замок стоял во всей красе. Неудивительно, что именно здесь Наполеон отрекся от престола».

ПЕРЕГОВОРЫ В СПА

Пока Берлин в начале марта 1919 года истекал кровью, союзная комиссия западных держав заседала вместе с немецкими представителями в Спа, обсуждая жгучую проблему поставок продовольствия в Германию. По условиям перемирия, западные союзники обязались «рассмотреть проблему снабжения Германии продовольствием, как только найдут момент подходящим». Союзники не были готовы предоставить про-
1 Riddel G. Lord Riddel Intimate Diary of the Peace Conference and After, 1918-1923. London: Gollanz, p. 24.
428
довольствие как акт человеколюбия, слишком много кораблей потопили немецкие подводные лодки. И теперь западные союзники требовали в обмен на продовольствие предоставить Западу немецкие суда.
Немцы заученно повторяли, что они не проиграли войны; в данной ситуации они со все меньшей охотой обсуждали судьбу немецких кораблей и сосредоточились на вопросе об американском займе. Глава германской делегации Отто фон Браун все больше ужесточал немецкую позицию, все более настойчиво требуя американского займа. Активно вел себя доктор Карл Мельхиор из банка Вартбурга (Гамбург). Западную сторону возглавлял британский адмирал Джордж Прайс Хоуп — именно Британия еще «правила морями».
Спа был грустным местом на земле — здесь агонизировали военные вожди Германии на том этапе, когда поражение стало неминуемым. Так, Джон Мейнард Кейнс (экономический советник) жил на прежней вилле Людендорфа, окруженной темными елями. Внутри Людендорф имитировал средневековую аскетичность. Кейнс считал бесконечные переговоры «ведущими в никуда». Тем не менее в уже упоминавшемся отеле «Британик» западные союзники сидели по одну сторону стола, а немцы — по другую. Немцы вели себя все жестче. Они отказывались говорить по-английски, они категорически не соглашались сдавать свои торговые суда, они указывали на сложности перевода.
Несколько британских попыток получить германские суда в обмен на продовольствие завершились фиаско, и западные делегации демонстративно вернулись из Спа в Париж 6 марта 1919 г., докладывая своим руководителям о жесткости немцев. Здесь Клемансо возвратился к активной жизни, временное всемогущество Бальфура завершается — из Лондона прибывает Дэвид Ллойд Джордж.
И здесь вперед выходит премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж. Его очень волновала разразившаяся германо-польская война; он пришел к заключению, что Германию нужно разоружить. Фош доказывал, что распустить германские вооруженные силы — сложное дело; легче сохранять на германской территории превосходящую союзную армию. Но британский премьер во время выборов пообещал покончить с армейским призывом, а это было возможно только в случае резкого ослабления германской армии. Американцы требовали мер по стимуляции работы германской экономики. Они отказывались обсуждать столь популярную у европейцев тему военных долгов. У европейцев складывалось впечатление, что
429
американцев интересует только продажа избыточных партий американской свинины, а не предоставление союзникам кредитов для того, чтобы те могли сами закупать продовольствие для своего измученного населения. 19 февраля 1919 г. Кейнс, находясь перед фактом прекращения американского кредитования Британии, объявил французскому министру финансов Клотцу, что Лондон прекращает субсидии своим европейским союзникам. Клотц и министр иностранных дел Пишон бросились в отель «Крийон» к полковнику Хаузу: американцы провоцируют социальное восстание в Европе. Американцы так и не предоставили кредиты, но оказали давление на англичан и Ллойд Джорджа, в результате чего Лондон пообещал 2 млн. фунтов стерлингов для стабилизации французской экономики.
Французы удивлялись, как Британия, чья территория — в отличие от французской — не подверглась таким потерям, могут быть столь скаредными. Англичане, прежние банкиры коалиции, удивлялись нечувствительности американцев, столь многое (в финансовом смысле) получивших от этой войны. Американцы указывали на то, что новоизбранный конгресс предельно прижимист и не склонен оплачивать европейские безумства. Ллойд Джордж говорил, что президент мог бы кредитовать союзников вне капитолийских обсуждений. Американцы терпеливо доказывали, что в американской политической практике такое невозможно. Ллойд Джордж указывал на неординарность переживаемого времени; косность должна быть преодолена.
Над союзническим миром нависли тучи. Финансовые споры наложились на разногласия по вопросу обращения с Германией. Ллойд Джордж был все более серьезен в вопросе разоружения повергнутого противника. Британия оказалась в невыгодной позиции между двумя идущими противоположными курсами союзниками — Америкой и Францией. При этом американцы были как бы «готовы милостиво» подойти к Германии, «доверять ей». Французы же были убеждены, что хороший мир — это жестко навязанный «военный мир», требующий активного военного присутствия на территории противника.
Ллойд Джордж шел своим курсом. Он считал безусловно необходимым общее разоружение в Европе, понижение уровня военного противостояния. Английская сторона потребовала от немцев размораживания германского золотого запаса. Итак, жестко ведя дело в вопросе разоружения, Ллойд Джордж призывал в экономических отношениях восстановить взаи-
430
мообмен — для всеобщего блага. Ллойд Джордж понимал, что обещанием хлеба не остановить германского наступления на поляков, но в этом умозаключении он не доходил до французских крайностей. Экономической блокадой можно воздействовать на дезориентированных немцев.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ СЦЕНА: ПАРИЖ

Что касается Лиги Наций, то англичане не испытывали симпатии к идее мировой организации, они в принципе не хотели вставлять устав Лиги Наций в мирный договор, но они считали глупым начинать лобовую атаку против Америки, ныне самой мощной индустриальной державы мира. Как народ практичный и трезвый, англичане постарались снизить накал послевоенного триумфализма и опуститься на грешную землю обездоленной, раздраженной, измученной Европы 1919 г. Идеализм в сторону, практические проблемы — прежде всего; наиболее актуальной такой проблемой была помрачневшая, считающая себя взятой на крючок «14 пунктов» Германия — фактор неистребимый, постоянный, решающий. (Только итальянцы были недовольны; они воевали с австрийцами, и их интересовало только побережье Адриатического моря.)
Западные границы Германии были более или менее определены, но на ее востоке шли устрашающие боевые действия, с трудом понимаемые в Париже.
Все же во французской столице пришли к пониманию того, что на восточных границах Германии полыхает война. Бальфур выразил мнение многих, что работа парижской конференции не представляется эффективной и убедительной. «Совет десяти», понуждаемый сейчас прежде всего англичанами, решил прекратить ежемесячное возобновление условий перемирия и дать Берлину четкие лимиты в военно-морских, наземных и воздушных вооружениях. Специально созданная комиссия обратилась к цифрам. Министр Бальфур приказал секретарю конференции Хэнки ускорить ритм работы и максимально приблизиться к финальному тексту мирного договора.
Лансинг и Хауз не имели планов затягивать мирную конференцию, Вильсон, находившийся в Америке, не посчитал нужным выразить своего отношения. Тогда всем отдельно работающим комиссиям поставили срок выработки документов — 8 марта. Бальфур, которого в свое время называли самым талантливым человеком в его поколении, придал работе
431
грандиозной конференции ускорение. Очень важным было принятое 24 февраля решение переправить польскую армию генерала Халлера с французских позиций в Польшу. Пилсудский получал первоклассную вооруженную силу, воодушевленную идеей воссоздания Польши.
В день покушения на Клемансо полковник Хауз встретился с лордом Керзоном и раненым премьером в небольшой квартире на рю Франклин. Клемансо сидел в кресле, но не потерял обычной остроты видения, несмотря на постоянно падавшие очки и разбросанные вокруг кресла бумаги. Клемансо жаждал вала между Францией и Германией, таким валом мог стать лишь Рейн — лишь его немцы не могли пересечь неожиданно в третий раз за столетие. В отличие от Пуанкаре и Фоша, Клемансо не настаивал на присоединении немецкой территории до Рейна к Французской республике. Этого не делал даже Наполеон. Клемансо был согласен на создание германской Рейнской республики, независимой от большой Германии. Смотрите: Соединенные Штаты и Великобритания получали безопасность благодаря исчезновению германского флота. Только Франция не имела безопасной границы. «Мы сделаем все, чтобы жители Рейнской области были довольны и жили в процветании»1. Им не придется даже платить контрибуции. Хауз был почти убежден человеком, в которого сегодня стреляли.

«ЧЕТВЕРКА»

7 марта Ллойд Джордж, Клемансо и Хауз встретились в отеле «Крийон» для доверительных бесед. Позже к ним стал присоединяться итальянский премьер Витторио Орландо; так был институциирован «Совет четырех», который, собственно, и был средоточием власти всемогущего Запада. Здесь не было формального секретариата. Еще в период болезни Клемансо великие мира сего встречались на его квартире — проложена тропка к последующему формату встреч и обсуждений. В этом было позитивное — раскрепощенность бесед, открытость высказываний. В этом же был и великий недостаток: память несовершенна, политики часто помнили то, что им хотелось помнить. Заметки делал, собственно, лишь личный секретарь Ллойд Джорджа Филип Керр. «Четверка» ощутила этот недостаток и между 24 марта и 28 июня 1919 г. начала делать офи-
1 Elcock H. Portrait of a Decision. London, 1972, p. 131 — 132.
432
циальные записи по-французски, эти записи делал полиглот Поль Манту.
Трудно переоценить значимость этих неформальных встреч, на которых не было даже экспертов и секретарей, где три лидера (или три их представителя) могли без особых церемоний обмениваться мнениями. Прибывшему вскоре в Париж премьер-министру Ллойд Джорджу эта упрощенная процедура понравилась больше пышных, но неэффективных церемоний. «Совет десяти» — где всегда находилось не менее пятидесяти человек в одном зале — едва ли мог быть эффективным органом, решающим самые острые проблемы. К концу марта 1919 г. «десятка» уверенно превратилась в «четверку».
Ллойд Джордж решил подготовиться к решающим встречам. Все англичане были приглашены в его большую гостиную. Разыграли подписание мира с Германией. Присутствующие играли роли союзников, противников, нейтралов. Генерал Генри Вильсон повернул свою фуражку, чтобы больше походить на немца. С явственным немецким акцентом он говорил об угрозе большевизма, если он ворвется в Германию. Хэнки играл типичного англичанина.
Он же играл роль французской женщины — полотенце через плечо и фальцет. Мадам настаивала на том, что получившие избирательные права женщины Франции являют собой основную часть французского общества — заменяя погибших мужчин, выкраивая приемлемый семейный бюджет и стоя стеной за страну.
Хэнки изображал типичного англичанина, говоря о том, какую роль сыграла британская военная сила в конечной победе над Германией. Страна создала и колоссальную полевую армию, четырехлетняя агония которой в европейских и иных траншеях привела к победе. Было бы опрометчивым «клюнуть» на лозунг «свободы морей». Британия справедливо рассчитывает на прежние германские колонии. Важной задачей Лондона является избежать всех возможных конфликтов на континенте. Что касается Германии, то «огромность ее преступлений должна быть компенсирована немецким народом».
Но что важно: Германии должно быть оставлено достаточно военных средств, чтобы противостоять натиску большевизма. «Немцы должны продолжать верить в собственную цивилизацию, а не в ту, что несет с собой большевизм». Лучшие английские умы тут же составили меморандум и разослали его Вильсону и Клемансо. Германия должна признать свою вину за войну. «Не так трудно установить мир до тех пор,
433
пока живы поколения, пережившие ужасы этой войны». Германии должны быть предложены условия, которые она может выполнить. Величайшей бедой было бы решение Германии связать свою судьбу с большевизмом. Предлагаемый договор должен быть альтернативой большевизму; он должен «обезопасить народы, готовые честно обращаться со своими соседями, от угрозы тех, кто посягает на права своих соседей — будь это строители империй или империалистические большевики».
Главной уступкой Ллойд Джорджа американцам было то, что предложение о создании Лиги Наций было поставлено во главу угла; с репарациями не было жестких условий — создавалась лишь Постоянная комиссия по репарациям. Безопасность всех обеспечивалась Лигой Наций и «ограничением вооружений всех наций». (Ллойд Джордж был очень встревожен стремлением Соединенных Штатов содержать большую наземную армию и удвоить свой военно-морской флот, превознося одновременно блага Лиги Наций)1. Что же касается Франции, то Британия и Америка дадут ей гарантию. «Поскольку Франция естественным образом обеспокоена поведением соседней страны, которая дважды на памяти одного поколения вторгалась и разоряла ее территорию, Британская империя и Соединенные Штаты Америки берут на себя обязательство прийти на помощь Франции со всей своей мощью в случае перехода германскими войсками Рейна»2.
Клемансо молча воспринял этот документ. Свои комментарии он прислал 31 марта 1919 года. Его главная критическая линия касалась умеренности территориальных условий Германии. Страдающая сторона — прежде всего Польша и Чехия. «Если требуется умиротворить Германию, почему бы это не сделать за счет возвращения ей заморских колоний, а сейчас это делается за счет стран, наиболее пострадавших от Германии. Зачем же ограничивать все уступки европейской территорией?»3
Стояла холодная погода, яростный ветер с Атлантики приносил то снег, то холодный дождь. И армия нового штамма вируса гриппа — «испанки» косила всех трудоспособных. Крас-
1 Stevenson F. Lloyd George: A Diary (ed . by A.J. P. Taylor) N.Y.: Harper and Row, 1971, p. 175.
2 Цит. по: Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 461.
3 Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. М., 1962, с. 416—420.
434
ные глаза, содрогающиеся от кашля помещения, морок самых обстоятельных людей — все это признаки той эпохи. Как и периодические похороны. Ввиду централизации на самом верху, где выделились «сверхдержавы» того времени, огромная масса чиновников, специалистов, секретарей оказалась ненужной. По существу, отныне только трое — Вильсон, Джордж и Клемансо — решали судьбы мира.
Квартира Ллойд Джорджа на рю Нино находилась недалеко от того места, куда въехал президент Вильсон, и премьер рассчитывал «по-соседски» объяснить президенту, что у них нет времени на долгие обсуждения, которые можно поручить помощникам. Скажем, Ллойд Джорджа ждет в Англии забастовка железнодорожников и шахтеров. Но Вильсон прибыл в Париж ожесточенным и непримиримым. Сесиль пишет о нем как о находящемся в «очень задиристом настроении, категорически отказывающемся сделать какие-либо уступки сенаторам-республиканцам»1. С британским премьером Вильсон готов был говорить только на одну тему: Лига Наций. Клемансо высказал ту точку зрения, что едва ли стоит включать предварительный текст устава Лиги Наций в предварительный же текст мирного договора. Президент вспыхнул. Текст договора будет окончательным, он не намерен ставить подпись под неким предварительным текстом. «Это была бы чистая потеря времени»2. При президенте теперь уже никто не смел говорить о готовящемся документе как о «временном».
Ллойд Джордж позволил себе взорваться. У него огромной важности дела дома, и он не может потратить на пребывание во Франции более недели. Тогда-то Вильсону, Клемансо и Орландо пришлось упрашивать британского премьера остаться в веселом городе Париже.
Именно в это время Ллойд Джордж решил навести порядок в рядах своих собственных министров. Наиболее воинственный среди них Уинстон Черчилль был всего лишь министром кабинета, и его могущество зависело от благосклонности премьера. 25 марта 1919 г. премьер-министр Ллойд Джордж прибыл на один день в Фонтенбло, чтобы определить свою стратегию в новой европейской ситуации. Написанный им в этот день меморандум освещает британскую точку зрения. Ллойд Джордж как бы «остыл». Это уже не тот раздраженный борец, который на обеде в день подписания перемирия предложил повесить кайзера. Он пишет, что его интере-
1 Stevenson F. Lloyd George. New York, 1971, p. 172.
2 Riddel G. Lord Riddel Intimate Diary of the Peace Conference and After. 1918-1923. London: Golianz, p. 36.
435
сует прочный мир, а не некая тридцатилетняя передышка между войнами. Тот, кто стремится к короткому миру, может руководствоваться чувством мести и наказания немцев. Но, если немцев каким-либо образом не привлечь к себе, они обратятся к большевикам и русский большевизм получит преимущество, «вооружившись организационным даром лучших в мире организаторов национальных ресурсов».
Худшее, что в данной ситуации можно придумать, — это политика выколачивания репараций. Если постараться сохранить Германию на неограниченное время в будущем под иностранным управлением, «то мы нашпигуем Европу всяческими Эльзасами и Лотарингиями». Премьер подчеркнул, что немцы — «гордый и умный народ с великими традициями», а те, кого им сейчас предлагают в управители, — это «расы, которые немцы считают уступающими себе, и не без основания... Я испытываю несогласие с передачей многих немцев из-под германского управления под главенство других наций. Нет более вероятного пути к будущей войне, чем окружение германского народа, который воистину показал себя одним из наиболее энергичных и могущественных в мире, рядом малых государств, населяемых народами, которые никогда прежде не имели собственного стабильного правительства, но под управлением которых ныне содержатся большие массы немцев, стремящихся к воссоединению со своей собственной страной»1.
Эти аргументы Клемансо прокомментировал так: «Если англичане так обеспокоены умиротворением Германии, они могут предложить им колониальные, военно-морские или торговые уступки... Англичане — морской народ, и они не испытали на себе чужого нашествия». Рассерженный ремаркой Клемансо, Ллойд Джордж ответил кратко: «То, что по-настоящему интересует французов, — это передача данцигских немцев в руки поляков».

ЕВРОПЕЙСКИЙ ВОСТОК

Итак, Москва пела «Интернационал», Берлин умывался кровью, Варшава воссоздавала Польшу в максимальном объеме.
Между концом марта и серединой апреля 1919 г. Колчак не без успеха рвался к Волге. Он овладел территорией больше Британии, но все это происходило так далеко, что западные союзники всерьез увидели успехи белых только месяц спус-
1 Gilbert M. The First World War. N.Y., 1994, p. 513.
436
тя — поздно для эффективной помощи. А к тому времени восстали крестьяне Симбирска и Самары, не желавшие отдавать полученную от большевиков землю. Семен Петлюра начал вырезать на Украине русских всех «цветов» — от белых до красных.
Клемансо боялся поставить в русском раскладе на неверную карту. Вот как он инструктирует своего командующего в Одессе: «Союзные действия не должны носить наступательного характера, пусть просто у русских будет материальное превосходство над большевиками». Четырнадцать французских танков и четыре неважных полка (из района Салоник) плюс три греческих полка и небольшое подразделение поляков встали на севере Одессы, имея за спиной миллионный (с беженцами) город. Первое же настоящее наступление красных заставило Париж 3 апреля 1919 г. отдать приказ эвакуировать Одессу. Наступил хаос и анархия. Французский флот поднял красный флаг, арестовал своих офицеров. Город горел, старый мир покидал его.
Главная задача — мирный договор с Германией. Хауз и Ллойд Джордж хотели согласовать текст договора до конца марта. Клемансо в этом случае был скептиком, он не верил в такую скорость. На создание мирного договора влияло то обстоятельство, что создавала его четверка отнюдь не равных сил. Вообще говоря, Соединенные Штаты перевешивали три остальные стороны, вместе взятые. Но остальные державы считали, что счет должен вестись иначе: США позже всех других вступили в войну, и их вклад в целом был наименьшим.
Ллойд Джордж в последний раз дал своего рода карт-бланш сторонникам силового подхода. В апреле 1919 г. был увеличен славяно-британский легион.
Британские силы начали наступление из Архангельска на Котлас с целью сомкнуть ряды с северным флангом армий Колчака. Два противонаправленных бело-западных потока смешались. 26 мая британский корпус волонтеров сменил в Архангельске американские и французские войска. Колчак с востока подошел на расстояние семисот километров от Москвы, и именно в это время западные союзники признали его русским правителем де-факто. 17 июня три британских торпедных катера ворвались в кронштадтскую бухту и потопили крейсер под красным флагом. Англичане передали белым более полумиллиона винтовок и полмиллиона единиц снаряжения. В Россию были посланы эксперты по использованию газов.
К марту 1919 г. Запад послал в Россию до миллиона солдат
437
(200 тыс. греков, 190 тыс. румын, 140 тыс. французов, 140 тыс. англичан, 140 тыс. сербов, 40 тыс. итальянцев).
Однако в июне 1919 г. удача изменила Колчаку, его войска начали отступать, и британская операция, нацеленная на Котлас, так и не осуществилась. Этот фронт, собственно, потерял свою стратегическую значимость. Под тяжестью изменившихся обстоятельств критическому пересмотру была подвергнута направленность основных западных усилий в России. На заседании военного кабинета 18 июня 1919 г. было решено перенести центр союзных усилий на деникинский фронт. 27 июня Черчилль предупреждал коллег, что «доверие к нам в России находится под угрозой. Все цивилизованные силы в этой стране понимают, что лишь одни мы (возможно, хотя и сомнительно, что также японцы) готовы оказать им дружественную помощь; и если мы повернемся сейчас к ним спиной, подрыв нашей репутации будет невосполним». Британский военный министр убеждал, что одного мощного усилия будет достаточно: «Весь имеющийся опыт свидетельствует о неспособности большевиков оказывать длительное сопротивление. Генерал Деникин разбивал их даже тогда, когда они превосходили его войска в соотношении 10:1».
Но Запад уже знал, что в Россию проще войти, чем выйти из нее. Однако даже французский министр Пишон уже считал невозможным чисто военное решение: «Нельзя решить проблему глубоким проникновением в Россию или посылкой туда большого экспедиционного корпуса»1.

Глава седьмая
КОНФЕРЕНЦИЯ

Пока еще никто не следовал заранее продуманной процедуре — не было выработано еще самой процедуры. Парижские хозяева пока не знали даже, сколько прибудет гостей, сколько стран они постараются представить. В декабре 1918 г. Японии было предоставлено место пятой великой державы на Парижской конференции. Токио приобрел значение мировой столицы, а Москва потеряла. Удивительно, но не была определена главная тема конференции. Одни считали таковой мир с Германией, другие — мировое устройство.
От каждой великой державы должно было прибыть пять представителей. Ллойд Джордж сделал все проще и логичнее
1 Meyer A. Op. cit., p. 657.
438
других — он сразу же после всеобщих выборов избрал главных представителей, составивших его коалиционное правительство. Одно место ротировалось премьер-министрами доминионов. Имеющиеся архивы говорят, что британская делегация общалась внутри себя более, чем любая другая.
Клемансо огласил свой список непосредственно перед началом первого заседания. Многих французов возмутило отсутствие «лучшего ума Министерства иностранных дел» — Филиппа Вертело. Наиболее ярким из «призванных» был Андре Тардье. Чаще других к публике обращался похожий на сову министр иностранных дел Стефан Пишон. Секретарем конференции был избран друг Клемансо Поль Дютаста (о талантах которого говорилось немного). Отметим, что основная часть японской делегации еще не преодолела гигантского разделяющего расстояния.

ПУСТУЮЩЕЕ КРЕСЛО РОССИИ

1919 г. дал большевикам господство в России, но он же ликвидировал их шансы на поддержку социально близких масс в Центральной и Западной Европе. Революция в Берлине, Баварии и Венгрии потерпела поражение, как и забастовки во Франции и Италии. Перед большевиками встала задача выживания собственной страны.
А Запад готовился к послевоенной мирной конференции, и вставал вопрос, будут ли учтены интересы России. Что делать с креслом, пока еще не занятым русским представителем? На этапе подготовки к мирной конференции Франция предложила посреднические услуги по своего рода «опеке» России как пока еще не восстановившего свой статус прежнего ближайшего союзника. Это предложение не устраивало русские эмигрантские круги. Они выступили за доступ на Парижскую мирную конференцию группы известных русских политических деятелей всех прежних режимов — царского правительства, Временного правительства, представителей белого движения. Инициаторами стали прежние русские дипломаты, возглавляемые Б. А. Бахметьевым и В. А. Маклаковым (представлявшие Временное правительство соответственно в Вашингтоне и Париже).
Прежде чем предстать перед главными действующими лицами послевоенного мира, находящиеся эмигранты всех мастей решили созвать собственную конференцию и на ней уладить старые споры. Заговорила старая дипломатическая гвардия. По прибытии в Париж (январь 1919 г.) Сазонов постарался убедить Запад не бояться пестроты спектра русских полити-
439
ков: «Мы все люди доброй воли, патриоты, представляющие все политические течения, что следует хотя бы из того факта, что вместе с нами здесь Савинков и Чайковский»1. Б. И. Бахметьев стал председателем политической комиссии конференции некоммунистических русских сил, и ему было важно выработать представительную единую позицию, согласованную с Колчаком и Деникиным. Западу указывалось, что о простом возвращении старого режима не может быть и речи. Российская эмигрантская конференция обещала после победы антибольшевистских сил в России провести выборы в конституционную ассамблею, которая создаст «новые формы общественной жизни».
Конференция обещала обеспечить такие основания русской жизни, как суверенитет народа, равенство граждан перед законом, равенство религий, образование для всех, экономическое развитие посредством поощрения частной инициативы, привлечение западных инвестиций, прогрессивное трудовое законодательство, земельная реформа, децентрализация управления. Конференция указывала как на особые случаи суверенитет Польши и Финляндии, но подчеркивала также решимость «искоренить самые основы искусственного и нездорового сепаратизма». Уступки в отношении федерализма и автономии должны были быть скомбинированы с «взаимно благотворным» органическим единством. Россия должна восстать во всей своей целостности.
Российская конференция пыталась доказать Западу убийственность укрепления Польши за счет России: «Возобновление старых конфликтов между Россией и Польшей неизбежно нейтрализует силу обоих государств в такой степени, что ни одно из них не сможет служить противовесом Германии... Великая Польша не сможет стать заменой Великой России в качестве основы европейского равновесия. Поскольку население Польши всегда будет в численном отношении меньше населения России, она не сможет принять на себя такую роль. Несмотря на временную военную слабость России, ее огромный резервуар людской силы образует твердую основу для восстановления. Польша будет одним из самых слабых соседей Германии; именно поэтому Польша обречена быть одной из первых жертв униженной, уязвленной и полной жажды мести Германии... Сможет ли Польша эффективно противостоять германским амбициям и угрозам?.. В будущем стабильность и мир Европы будут требовать сильной России, полностью владеющей адекватными средствами обороны».
1 «Le Petite Parisien», 20 Janvier 1919.
440
Конференция выразила несогласие в отношении идей расчленения России (Прибалтика), которые могли соответствовать лишь «самым диким мечтам Германии». Если Запад думает таким образом создать буферную зону между Россией и Германией, то он ошибается: получив независимость, эти страны должны будут выбирать себе патрона, и они могут не избрать в качестве такового Берлин — это будет то, чего добивался Берлин в Брест-Литовске. То же самое может произойти с Финляндией, а именно — вхождение в германскую зону влияния. Если Россия будет решительно ослаблена, то в конечном счете первой пострадает Франция, ее ждет отчуждение России и изоляция. Надежда на помощь малых стран — опасная иллюзия.
Снова ожили идеи союза с Францией как основы национальной безопасности России. И это вызвало буквально агонию Франции, которой — смертельно боящейся Германии — нужно было спешно выбирать между опорой на Россию и поддержкой лимитрофов. В идеале Клемансо хотел бы быстрого восстановления могущественной России, и он помогал Колчаку. Так сказать, «искреннее», чем другие западные страны. Но Клемансо не мог ждать слишком долго — он должен был определить внешнеполитическую стратегию страны на годы вперед, а Колчак застрял на подступах к Уралу.
На западных союзников действовали не только сообщения о поражениях белых. Помимо них, всяческие напоминания о потенциальной силе России были ослаблены русской разобщенностью. Оказавшийся в Париже Керенский и его социалистические друзья, словно уже владея Россией, бросились в бой против «консервативной» конференции. «Демократические левые» выдвинули лозунг: «Ни Колчака, ни Ленина». Они потребовали от президента Вильсона вмешаться в русскую политику на стороне русской социальной демократии. И нет сомнения, что колебания Вильсона и Ллойд Джорджа в отношении признания Колчака явились (по меньшей мере, отчасти) итогом посеянных деятелями Временного правительства сомнений.

ВОЖДИ

С начала 1919 г. европейские газеты начали говорить о непонятной задержке с открытием конференции. Дело объясняли усталостью Клемансо, но вот он возвратился из вандейской глуши. Затем многое объясняли электоральной занятостью британского премьера, но Ллойд Джордж сумел решить свои политические задачи в Англии. 11 января, демонстрируя
441
свою знаменитую энергию, «валлийский Тигр» на эсминце переплыл Ла-Манш. Наконец-то «большая тройка» собралась.
Особой симпатии между ними не было с самого начала. Клемансо был старше, и он считал Ллойд Джорджа «шокирующе невежественным» в отношении Европы и Америки. И Ллойд Джордж «мало напоминает английского джентльмена». Со своей стороны, Ллойд Джордж видел в Клемансо «не очень приятного старого мудреца с плохим характером». В большой голове Клемансо, полагал Ллойд Джордж, «не было места благожелательности, уважению и даже простой доброте». (Только со временем Ллойд Джордж признает ум и силу характера французского премьера. Со своей стороны и Клемансо смягчится в отношении британца, хотя и в лучшие дни будет напоминать, что тот «недостаточно образован».)
Каждый из трех нес свое: Вильсон — ощущение новосозданного американского могущества, уверенность в способности Соединенных Штатов разрешить споры старого мира. В Клемансо бил фонтаном французский патриотизм, еще не остывшее чувство чудесным образом отодвинутого несчастья, очевидный страх перед германским реваншем. Ллойд Джордж не забывал об огромной колониальной империи и первом в мире военном флоте. Между январем и июнем 1919 г. эти трое уверенно решали судьбы мира. До марта их еще сопровождали министры иностранных дел и ближайшие советники, позже тройка встречалась практически только наедине. В эти долгие дни они довольно хорошо узнали друг друга.
Ллойд Джордж был самым молодым из троих. Его розовое, всегда светящееся оптимизмом лицо контрастировало с поразительно синими глазами и абсолютно белыми волосами. В отличие от Вильсона, Ллойд Джордж был словно рожден для кризисов, он словно цвел в обстановке всеобщей фрустрации и безнадежности. Впечатления лорда Роберта Сесила (не очень благоволившего к премьеру): «Что бы ни происходило на конференции, какой бы тяжелой ни была работа, сколь ни тяжела была ноша ответственности, мистер Ллойд Джордж был уверен, что его мнение возобладает, — он всегда был готов сделать проницательный и никогда не злобный комментарий по поводу мнения тех, с кем он обсуждал проблемы».
Четыре года предшествующей невероятной работы словно не отложили отпечатка на этом политическом таланте. В чем-то он был похож на Наполеона, который описывал свой мыслительный процесс так: «Различные дела и различные проблемы расположены в моей голове в строгом порядке. Когда я Хочу покончить с одним потоком мыслей, я просто переключаюсь на другой. Хочу ли я спать? Я просто выключаю все по-
442
токи — и вот я сплю». И как Наполеон, британский премьер чувствовал, что думают другие. Своей близкой подруге Френсис Стивенсон он говорил, что любит останавливаться в отелях. «Мне всегда интересны люди — я пытаюсь угадать, что они собой представляют, чем живут, находят ли жизнь полной удовольствий или устали от нее».
Черчилль близко знал своего патрона, друга и покровителя. «Самой восхитительной чертой характера Ллойд Джорджа была полная свобода даже в условиях нахождения на вершине власти, ответственности и успеха, отсутствие помпезности и чувства превосходства. Он всегда был естествен и прост. Он всегда был ровен с теми, кого знал; он воспринимал неприятные факты прямо и открыто». Его шарм заключался в сочетании любознательности и внимания. И он был великим оратором. Его тщательно подготовленные речи слышались как спонтанное выражение его мнения. Вильсон словно произносил проповеди, Клемансо с великой ясностью излагал пункт за пунктом; речи британца воодушевляли. (Напомним, что Ллойд Джордж, как и Вильсон и Клемансо, ввел в своей стране налог на прибыль. Но, как и Вильсон и Клемансо, он был «отъявленным» индивидуалистом, всякое коллективное творчество его отвращало.)
Теперь Ллойд Джордж, естественный оптимист, только что победивший на национальных выборах, был готов к дипломатической битве. Он фактически — как и президент Вильсон — игнорировал Министерство иностранных дел и использовал собственный маленький штат помощников — таких же self made men.
Жорж Клемансо был совершенно иным человеком. За ним лежал примечательный жизненный путь. Клемансо был потомственный медик, но основной его профессией был журнализм. Мир интеллектуалов Третьей республики был его миром. Он долго жил в США, был женат на американке, удивляя ею своих родственников в Вандее. Разведенная жена, Мэри Палмер, жила в Париже, водя приезжих американцев по музеям и вырезая газетные статьи о своем бывшем муже. Клемансо не женился вновь, воспитывая троих детей от первого брака.
Его подлинной страстью была политика. Он был борец по натуре и был наделен ораторским талантом. Ему не доверяли. Один из его знакомых сказал: «Он пришел из стаи волков». Его дуэлям позавидовали бы герои Дюма. Чтобы победить в политической борьбе, он был готов на все. Только после шестидесяти он стал министром. Но лояльных себе он любил. Его большим другом был сосед Клод Моне, и Клемансо не уста-
443
вал любоваться лилиями в пруду на полотнах великого соседа: «У меня от них перехватывает дыхание». Смелость и упорство Клемансо вошли в легенды. Когда паникующие депутаты в 1914 г. начали обсуждать возможности покинуть Париж, Клемансо просто сказал: «Да, фронт приблизился». Все было в его поведении вызовом судьбе. Так он стал «отцом Победы».
Будучи старше своих партнеров, Клемансо чувствовал, что его энергия подходит к пределу. Жизнь за стенами конференции его откровенно не интересовала. Перчатки на руках скрывали нервную экзему. Плохо спал. Он вставал очень рано, часто в три часа утра, читал до семи, завтракал просто. Утром встречал посетителей, на ленч ехал домой (и ел чаще всего в одиночестве — вареные яйца и минеральная вода). Работал во второй половине дня, ужинал молоком и хлебом, ложился в девять. Слуги были земляками из Вандеи и работали с ним уже много лет. Весьма редко он позволял себе пить вечером чай с Ллойд Джорджем на рю Нино, где повар готовил любимые им пирожные «кошачий язык».
Клемансо не нравился ни Вильсон, ни Ллойд Джордж. Весь Париж повторял его слова: «Я чувствую себя, словно сижу между Иисусом Христом по одну сторону и Наполеоном Бонапартом по другую». Он признавался, что не может разгадать загадки Вудро Вильсона. «Я не думаю, что он плохой человек, но я еще не определил, сколько в нем хорошего». Он видел в поведении Вильсона высокомерие. «Он верит, что все можно сделать при помощи формул и «14 пунктов». Сам Бог удовлетворился десятью заповедями... Четырнадцать заповедей — это слишком!»
Не доверял Клемансо и Ллойд Джорджу. У них было немало общего — оба начинали как радикалы, и оба были невероятно эффективны. Но Ллойд Джордж обращался к интуиции там, где Клемансо превозносил рациональность. Ллойд Джордж: «Он любит Францию и ненавидит французов». Клемансо не любил президента Пуанкаре. О своем президенте премьер высказывался еще хуже: «В мире есть две бесполезные вещи — аппендикс и Пуанкаре». (Пуанкаре не оставался в долгу: «Старый морон, пустой человек».) На людях после победы они обнялись в Меце — столице Лотарингии, но общего языка не нашли. Пуанкаре пришел в ярость, когда Клемансо согласился сделать английский язык вторым (наравне с французским) языком конференции. Клемансо не интересовали германские колонии, его волновало только соотношение сил в Европе и на Ближнем Востоке. Палата депутатов накануне конференции одобрила его политику.
Говорят, что он завешал похоронить себя лицом на вос-
444
ток, чтобы наблюдать за Германией даже из гроба. Большую часть своей жизни он решал германскую задачу своей страны. Молодым депутатом он голосовал против мира с Германией в 1871 г. Проблема, говорил он, не во Франции; проблема в Германии, неукротимо стремящейся к доминированию. На открывающейся конференции Клемансо стремился держать в руках все нити; он редко консультировался со своими коллегами в правительстве или с помощниками. Великий дипломат Поль Камбон жаловался: «Он не организовал свои идеи, он не подготовил метода своей работы. Он аккумулировал в себе все обязанности и всю ответственность. А ведь ему было 78 лет, он часто болел, он страдал от диабета... Он принимал в день по пятьдесят человек и держал в голове тысячи деталей, которые нужно было бы перепоручить своим министрам... Ни в один момент военных действий я не был так обеспокоен, как в эти дни выработки мира».
Его личный штаб составляли талантливый молодой Андре Тардье, военный советник генерал Мордак и промышленник Лушер. Вечером они собирались у премьера (а тот показывал отчеты полиции, следившей за всеми тремя в течение дня).
Клемансо теперь был уверен, что Франция нуждается в сохранении военного союза. Ради этого он был готов на многое. Он сказал палате депутатов в декабре 1918 г.: «Чтобы сохранить этот союз, я готов на любые жертвы». Ближайшим советникам: «Без Америки и Англии Франция не может существовать». Не у всех он вызывал симпатии. Морис Хэнки: «Я нашел его преисполненным интриг и хитростей всевозможного рода». Этот политик жил величием французской цивилизации и недовольством англосаксонским процветанием. И американцев, и англичан такой подход раздражал.
Шло время, и в начале 1919 г. европейские газеты уже начали говорить о непонятной задержке с открытием конференции. Вначале дело объясняли усталостью Клемансо, но вот он возвратился из вандейской глуши, а Ллойд Джордж решил свои политические задачи в Англии.

ДЕБЮТ

Первая встреча миротворцев состоялась 12 января 1919 г. во французском Министерстве иностранных дел.
Во второй половине дня 12 января 1919 г. старое министерское здание на Кэ д'Орсе увидело необычное. На автомобилях прибыли представители самых разных стран, начиная с Японии и Китая. Они были молчаливы, их жесты были многообещающими. Удивили арабы в бурнусах. Индийские прин-
445
цы тогда еще носили британскую генеральскую униформу, дополненную тюрбанами. Всего прибыли представители двадцати семи наций. Президенту Вильсону пришлось отказаться от правила послеобеденного субботнего отдыха. Во фраке, в черных на пуговицах ботинках, с огромным портфелем под мышкой, он со своим врачом доктором Грейсоном прибыл во французское Министерство иностранных дел на Кэ д'Орсе.
Собравшиеся организовали то, что было названо «Совет десяти» — или, согласно прежней привычке, Верховным советом. «Совет десяти» заседал в зале с высоким, как купол храма, потолком, огромными окнами, смотрящими на Сену. На стенах все то, что создало внешний облик дворца во времена Второй империи, — гобелены Екатерины Медичи, ковры из Обюссона и тяжелые канделябры, дорические колонны из дуба подпирали потолок. Массивные лестницы вели в высокие залы. За столом времен Регентства обычно председательствовал Клемансо. «Большая десятка» сидела в нестройном ряду справа от Клемансо. Вильсон, чтобы не затекли ноги, периодически прогуливался по толстому обюссоновскому ковру. Главы правительств и министры иностранных дел сидели за покрытым зеленым сукном столом, эксперты, секретари и переводчики размещались за спинами своих руководителей на маленьких позолоченных стульях. В перерыве совещающихся ожидали чай и легкие закуски.
Первое заседание произошло в кабинете министра иностранных дел Франции Стефана Пишона — панели из тяжелого резного дерева, ковры XVII в. Председательствовал Клемансо. За его спиной трещали поленья камина. У Вильсона, как у единственного главы государства, кресло было несколько выше, чем у других. Официальный переводчик Поль Манту переводил с французского на английский. Французы жестко настаивали на том, что официальным языком конференции должен стать французский язык по той официально выдвинутой причине, что он является наиболее точным и передает малейшие нюансы. Французский долгое время был языком международных конференций. Но Ллойд Джордж едва справлялся с французским (к тому же абсурдно то, что 170 млн., говорящих по-английски, будут унижены), в то время как Клемансо и Соннино хорошо говорили по-английски, так что необходимость в переводчике периодически пропадала. Помощники неслышно вносили в зал документы и карты. Усердно работали Американский исследовательский центр («Инквайери»), Британский специальный исследовательский Центр, французский Комитет исследований. Секретарем конференции вскоре стал Морис Хэнки. Привлекались внешние
446
эксперты, что немало смущало профессиональных адвокатов. Американцы представили шестьдесят докладов только лишь по тихоокеанскому региону. Сказались цивилизационные различия. Как вспоминает Андре Тардье, «англосаксонский ум инстинктивно отвергал методический подход латинской расы. Вильсон же хотел иметь абсолютный минимум структур и процедур. Его интересовал максимально быстрый переход к существу вопроса. Но и он не мог остановить колоссальное разбухание повестки дня, включавшей в себя все новые вопросы. Клемансо говорил: «Мы — лига народов», на что Вильсон отвечал: «Мы мировое государство». И оставалось таковым на полных пять месяцев.
Вильсона удивлял «полдник», когда двери широко раскрывались и вносились баки с чаем и макаронами. Президента стало раздражать то, что обсуждение будущего мира прерывалось столь банальным образом. Но, как говорил он своему доктору, влезать в чужой монастырь со своим уставом было не к лицу.
Президента Вильсона — парадокс — отвращала всякая тайная дипломатия. Ничто не раздражало американского лидера больше, чем тайные договоры — в прошлом, настоящем и будущем. Это создавало сложности в мировом конструировании.
Перед началом собственно заседания секретарь конференции Морис Хэнки наскоро переговорил с Клемансо, и они решили держать проблему продления перемирия отдельно от собственно работы мирной конференции. Вперед вышли приглашенные Морисом Хэнки из Версаля военные. Фош сделал краткий комментарий к перемирию; фельдмаршал Вильсон прокомментировал продвижение коммунизма в Европе — он полагал, что доставка продовольствия поможет в борьбе с коммунизмом вернее, чем посылка штыков. Затем последовал перерыв на чай. Второе заседание началось в 4 часа пополудни, обсуждалось, сколько дипломатов должны представлять собой двадцать семь официальных делегаций. Обозначились два формата: «Высший военный совет» и «Совет десяти», в который входили премьер-министры и министры иностранных дел пяти великих стран. Именно «Совет десяти» заседал на Кэ д'Орсе.
Эта первая сессия была прикидочной. Соперники присматривались друг к другу, искали слабые места соседей, опробовали объединительные мотивы. Все без исключения обратили внимание на манеры невиданного на международных конгрессах гостя — американского президента. Вильсон сидел чрезвычайно прямо, лишь изредка наклоняя голову к одному
447
из советников. Когда же он говорил, то наклонялся вперед, подчеркивая дидактическую, профессорскую манеру изложения. Первые впечатления были едва ли благоприятны для Вильсона. Даже англичане, которые и в языковом смысле, и политически понимали Вильсона, находили его утомительным.
Совместимость с европейцами оказалась труднодостижимой. Там, где европейцы обходили детали и ставили финальную точку, Вильсон только лишь развертывал свою аргументацию. По каждому вопросу Вильсон выступал как судья: он определял две полярные позиции и обрисовывал картину спора, не давая заключения, а на настойчивые призывы изложить свою точку зрения предлагал отдать вопрос на обсуждение экспертам. Такой подход особенно резко контрастировал с английским — у Ллойд Джорджа на все вопросы были уже готовые ответы. Но и у Вильсона были свои сильные стороны. Коллеги не могли не признать ясности его мышления, исключительной точности языка, большой степени самоконтроля, терпения в изучении различных точек зрения, высшей аналитичности мысли. Нужно было только «прижать его к стене», а это удавалось не часто. По вопросам, где Вильсон выражал несогласие с господствующим мнением, он старался всячески затянуть «мозговую атаку» ссылками на экспертов, необходимостью более тщательного подхода и т. п.
В понедельник, 13 января, англичанин Вильсон поднял вопрос о повестке дня конференции. Неожиданно Вильсон достал из кармана листок бумаги, в котором были обозначены пять пунктов: Лига Наций; репарации; новые государства; границы и территориальные изменения; колонии.
Особую проблему для Вильсона представила пресса. Кто лучше, чем американский президент, знал могущество этого «четвертого сословия»? Только американских журналистов в Париже было более полутысячи. Но их держали на голодном пайке, что увеличивало дерзость и недовольство газетчиков. Попытки подсмотреть через плечо, перехватить копию документа, заглянуть за дверь, подслушать разговор ничего не давали. Высокие договаривающиеся стороны соблюдали закрытость обсуждений. Но голод прессы мог дать страшные политические последствия. Надеясь на помощь Вильсона, пресса потребовала своего присутствия на заседаниях Верховного совета. Если это случится, сказал Ллойд Джордж, конференция будет длиться вечно. Лучше издавать пресс-релизы. Вильсону пришлось согласиться.
В то время как англичане и французы постепенно давали послабления своим журналистам, Вильсон категорически от-
448
казывался нарушать «блэк-аут» — запрет на передачу сведений о ведущихся переговорах. Согласно официальным объяснениям, это делалось в целях максимальной эффективности межгосударственных диспутов, но в конечном счете оказалось серьезной политической ошибкой. Журналисты начали жаловаться пресс-атташе Вильсона Бейкеру. Тон их жалоб постоянно рос: президент — лицемер и воплощение наивности в одном лице. Некоторые журналисты пригрозили покинуть Париж, но сделали это лишь немногие.
Нарастало ожесточение. Во Львове журналисты показывали точки на стене от пулеметной очереди и называли эти отметины «14 пунктов Вильсона». К моменту начала заседаний Польша уже была восстановлена, Финляндия и прибалтийские государства шли к национальному самоопределению; чехи сближались со словаками, а сербы с хорватами и словенцами. Таскер Блисс, американский военный советник, писал жене из Европы, что «впереди тридцатилетняя война. Возникающие нации едва всплывают на поверхность, как сразу бросаются с ножом к горлу соседа. Они — как москиты — носители зла с самого начала».

ОТКРЫТИЕ КОНФЕРЕНЦИИ

18 января 1919 г. мирная конференция открывается официально. Именно Клемансо настоял на этой дате — в этот I день в Версале много лет назад была провозглашена Германская империя. Теперь в том же зале — в Зале часов — президент Пуанкаре напомнил присутствующим о злонамеренности и жестокости второго германского рейха, о его крушении и надеждах на долгий мир. Обращаясь к президенту Вильсону и главам правительств, Пуанкаре сказал: «Вы держите в своих руках будущее мира».
Не все питали надежды с самого начала. Греческий премьер Венизелос не явился, оскорбленный более многочисленной сербской делегацией. Канадский премьер Борден был оскорблен приглашением премьер-министра Ньюфаундленда. Японцы еще не прибыли. Но более всего зияло отсутствие России. Ллойд Джордж сказал, что Россия — это джунгли, где в двух метрах уже ничего не видно. Клемансо твердо придерживался той точки зрения, что Россия предала Запад в решающий момент. Бейкер полагал, что страх пред Россией и большевизмом определял работу конференции.
Во вступительной речи старший представитель Германии граф Брокдорф-Ранцау неожиданно накалил атмосферу: «От нас требуют признать, что мы одни виноваты в начале войны:
449
признание такого факта в моих устах было бы ложью». Разразился скандал, ожесточение которого ощутили многие, — этот спор не погас и сейчас. Британская газета «Дейли мейл» писала тогда: «После этой выходки никто не может обращаться с гуннами как с цивилизованными людьми».
Все главные проблемы решала четверка Вильсон — Ллойд Джордж — Клемансо — Орландо. Черчилль 14 февраля 1919 г. описывает председательствующего Клемансо как «мрачного, грубого, убеленного сединами»1. Гарольд Николсон характеризует французского премьера как «полуулыбающуюся раздраженную, скептическую и неврастеническую гориллу». Он никогда не снимал серых перчаток, даже когда писал; длинные усы прикрывали его рот; густые брови прятали вечно сонные глаза; редко что искренне интересовало его. Если он считал, что дебаты затянулись, то внезапно вскрикивал: «Возражения?.. Принято!» Он весьма часто изъяснялся на английском языке, имевшем у него неистребимый галльский акцент. В этом от него в лучшую сторону отличался барон Соннино, чей оксфордский английский был выше всяких похвал. Вильсон весьма часто явственно испытывал беспокойство. Он вставал из-за своего стола и как бы бродил по старинному обюссоновскому ковру, пиная его своими модными блестящими черными ботинками. Ллойд Джордж считался наиболее занимательным среди присутствующих. Он был «очень алертным, но не знал многого из обсуждавшегося, а то, что знал, не всегда понимал в достаточной мере»2.
Многое на конференции решалось в том «антерум», который в России часто называют «предбанником». Эксперты разных стран знакомились здесь друг с другом, особенно если на серебряных тележках развозили превосходный чай. Здесь рождалось много версий и интриг. Участники конференции просто обязаны были брать во внимание то обстоятельство, что огромным полевым армиям приходилось переносить зиму в весьма суровых условиях. Слово «демобилизация» висело в воздухе, но в реальности многие дивизии жили в практически военных условиях. Корреспонденты описывали «море грязи... Мы теряем многих солдат из-за неоправданно суровых условий их квартирования»3. О многих французских дивизиях говорили, что они находятся на грани бунта.
Даже прилежные и примерные англичане взывали к справедливости. (22 января 1919 г. в британской армии произо-
5 Churchill W. The Aftermath. N.Y.: Charles Scribner, 1929, p. 173.
2 Nicolson H. Peacemaking 1919. Glouchester, Mass.: Peter Smith. 1984. p. 254-256.
3 Wilson W. Papers. V. LIV. p. 255-256.
450
шло немыслимое — бунт солдат, захвативших весь порт Кале. Две дивизии были отозваны с передовых линий. 30 января особые части 3-й армии (Вими, Камбре, Бапом, Ле Кенуа) окружили многострадальный Кале. Главари бунта были арестованы, а рядовые участники возвращены в свои военные лагеря.
Запад не баловал второстепенных союзников и уж тем более новообразования. В Париж представители националистов из новых малых стран приглашены не были. Разумеется, туда не была приглашена и красная Россия — ни одна из западных стран не выдвинула идеи приглашения большевистского правительства на мирную конференцию. В начале работы конференции французский министр иностранных дел Пишон твердо указал, что главные участники конференции не признают и не позовут в Париж ни представителей Москвы, ни представителей Омска. Запад спешил решить проблемы послевоенного устройства.
Итак, предлагалось рассоединить потенциальных союзников. Немцам послабление, русским ужесточение. Черчилль предложил создать единый союзный совет по русским делам, состоящий из политической, военной и экономической секций. Военной секции поручалась «выработка плана совместных действий против большевиков». На заседании военного кабинета 17 марта 1919 г. Черчилль предупредил, что «бессмысленно думать о возможности избежать беды, если Запад застынет в пассивном созерцании. Если поток большевизма не остановить, то он затопит всю Сибирь, дойдет до Японии, прижмет Деникина к горам, а приграничные прибалтийские государства будут завоеваны. В ситуации, когда все наши ресурсы рассредоточены и под угрозой оказалась Индия, западные державы должны обезопасить себя и удесятерить усилия для изменения складывающегося опасного положения».
Но Черчилль был всего лишь министром кабинета. 25 марта 1919 г. премьер-министр Ллойд Джордж прибыл на один день в Фонтенбло, чтобы определить свою стратегию в новой европейской ситуации. Написанный им в этот день меморандум освещает британскую точку зрения. Ллойд Джордж как бы «остыл». Это уже не тот раздраженный борец, который на обеде в день подписания перемирия предложил повесить кайзера. Он пишет, что его интересует прочный мир, а не некая тридцатилетняя передышка между войнами. Тот, кто стремится к короткому миру, может руководствоваться чувством мести и наказания немцев. Но, если немцев каким-либо образом не привлечь к себе, они обратятся к большевикам, и русский большевизм получит преимущество, «вооружившись даром лучших в мире организаторов национальных ресурсов».
451
ЯСТРЕБЫ И ГОЛУБИ

Мы видим, что на Парижской конференции сложилось своеобразное соотношение сил. Умеренные в Британии нашли союзника в лице президента США, а британские «ястребы» обеспечили себе поддержку французов и японцев. Американский генерал Блисс считал, что для того, чтобы остановить Россию, нужно просто накормить Германию — «естественный барьер между Западной Европой и русским большевизмом». Блисс еще более утвердился в своей позиции, когда в середине января 1919 г. выборы в новый германский рейхстаг дали перевес умеренным элементам — немцы не потеряли головы. Главный советник Вильсона — полковник Хауз присоединился к идеям Блисса. В центре его внимания была прежде всего Германия. Хаос в России, по его мнению, позволял подождать с русским решением.
Собственно, Вильсон уже связал себя с политикой интервенции еще в 1918 г., когда американские войска высадились в Мурманске, Архангельске и Владивостоке. Сейчас вставал вопрос о резком увеличении масштабов интервенции. Спецификой позиции Вильсона было его желание, чтобы американские войска в данном случае не подчинялись союзникам, насколько бы войска этих союзников ни превосходили американские. На севере европейской части России президент Вильсон вывел американские войска из-под общего с англичанами командования, а на Дальнем Востоке американцы не сумели договориться с японцами. То, что империалистические противоречия не позволили интервентам создать единый фронт, облегчило Советской России разрыв удушающего кольца интервенции.
Как же хотели его решить американские дипломаты? По мнению Хауза, наилучшим решением был бы распад России на несколько частей. Россия «слишком велика и однородна (!) для безопасности мира». Предполагались отделение Сибири и раскол европейской части России на три части. Лишь тогда, полагал Хауз, угроза миру со стороны России не будет превышать угрозы миру со стороны Британской империи. Очевидец Д. Пул свидетельствует: «Высшие военные руководители имели определенные планы раздела России и откровенно говорили мне об этом в Париже в июле 1919 г.». Лишь мощь Красной армии, ее убедительные победы и растущая солидарность с Советской Россией трудящихся масс западных стран предотвратили силовое решение парижских судей мира.
452
ПЕРВЫЕ РАЗОЧАРОВАНИЯ

У Вильсона начали складываться далеко не отрадные впечатления от конференции. Был ли это тот форум, созыва которого желал американский президент? Едва ли. Еще пересекая океан, он выразил сомнение в целесообразности решения крупных дипломатических проблем в рамках большого коллектива. «Собрать двадцать пять или тридцать делегатов в одной комнате для обсуждений и споров в отношении деталей мирного договора было бы преступной тратой времени». Именно это и увидел Вильсон в распивающем чаи собрании на Кэ д'Орсе. Они напомнили ему провинциальный американский клуб кройки и шитья.
Что возмущало президента, что вызывало его очевидное раздражение? Не он ли с потрясающим красноречием говорил о равенстве больших и малых стран, о порочности практики отдавать судьбу мира в руки могучих военных держав, о настоятельной необходимости выслушать каждого и дать самым малым народам право участвовать в мирном строительстве? Был ли президент наивен? Вовсе нет, путь по американской политической лестнице убивает наивность на самой ранней стадии. Можно предполагать, что Вильсон был органически двулик, был искренен, и когда выступал за демократизацию дипломатического процесса, и когда возмущался им. Но правильнее искать истину в оценке конкретной ситуации. На изломе войны, когда Франция и Англия мобилизовали многие миллионы солдат, когда их силами держался Западный фронт, нужно было изобрести метод, чтобы сломать «право сильного». И Вильсон обратился — ощущая, что необходимо перехватить пафос большевистских лозунгов, — к праву народов, к праву самоопределения и политического самовыражения. Было бы нелепым не признать определенной эффективности этого хода хотя бы потому, что и Германия, и Австро-Венгрия именно к Вильсону с его «14 пунктами» обратились в поисках выхода из войны.
Но вот карта брошена, она принесла американской стороне определенные дипломатические дивиденды. И, как увидел Вильсон, на Кэ д'Орсе продолжать пользоваться этой картой означало потерять колоссальный вес США, приравнивая их к малым странам, скажем, балканским. И «великий демократ» в одночасье превращается в сторонника разговора, по существу, лишь с избранными, с теми, кто имеет вес. Сторонник открытой дипломатии с отвращением отворачивается от собрания двадцати с лишним персон как от пустой говорильни.
453
Чего же желает президент получить взамен? Пусть соберутся «подлинные судьи», представители четырех стран — США, Англии, Франции и Италии, пусть встречи будут сугубо секретными, пусть выработка договора произойдет за кулисами. Итак, столько разговоров о демократизации дипломатического процесса — и такой жалкий итог. Напомним (от этого просто не удержаться) первый из «14 пунктов»: «Открытые соглашения, достигнутые путем открытых обсуждений». Сейчас об этом лучше и не вспоминать. Вильсон, с его претензией на реформаторство мировой дипломатической практики, не находит ничего лучшего, как обратиться к типичной европейской закулисной тяжбе между избранными.
Не только способ дискуссий, но и состав их участников не удовлетворяет Вильсона начиная с 12 января 1919 г. Его явно раздражает инициатива, которую берут на себя французы и англичане. Вильсон хотел бы быстро — в несколько дней — «реформировать мир» и уплыть в заокеанский Вашингтон. Погодите, все не так просто, как бы говорит Клемансо. Самый насущный вопрос — это отнюдь не финальное мирное урегулирование, а принятие решений, на каких условиях будет продлено перемирие с Германией, срок которого истекает через пять дней.
Возникает первый конфликт. Французы хотели бы предъявить немцам еще более жесткие условия перемирия. Ну уж это вовсе не входило в планы Вильсона. Он подзывает самого опытного в контактах с союзными военными — генерала Блисса. Американцы не желали уступать, и Клемансо (никому не передававший, по существу, узурпированное им председательское кресло), чтобы избежать взрыва, начал делать подачки американским новичкам в большой дипломатии. Клемансо пошел навстречу пожеланию Вильсона ограничить круг обсуждения. (Несомненно, втайне Тигр был и сам доволен — это повышало престиж Франции. Важным было то обстоятельство, что это категорическое требование звучало не от старых врагов Германии, а от новоявленных демократов в мировой политике — янки.) Было решено, что чисто военные проблемы будут изъяты из процесса заседаний и переданы в руки военных экспертов, а проблемами выработки мирных условий займется «Комитет десяти», среди которых доминировать будут пять великих стран (США, Англия, Франция, Италия, Япония). Нужно ли подчеркивать, что Клемансо не пришлось уговаривать сверх меры, американский нажим шел в самом желанном для него направлении.
Президент Вильсон настаивал на назначении Гувера гла-
454
вой союзной комиссии по гуманитарной помощи, но европейцы выступили резко против. Получив 100 млн. долларов от правительства Соединенных Штатов, он открыл офисы в тридцати двух странах. Уже в 1919 г. Гувер следил за движением по железным дорогам и за работой угольных шахт.
В конечном счете работа Парижской конференции нашла две свои формы. Первая — парадная — заключалась в пленарных сессиях, где присутствовали дипломаты и куда допускалась вся пресса. Таких сессий было шесть. Вторая — неизмеримо более существенная — в закрытых встречах лидеров главных стран.
Первая пленарная сессия состоялась 18 января 1919 г. в Зале мира Версальского дворца. Присутствовали 72 делегата из 26 суверенных стран и четырех британских доминионов. Это был последний бал буржуазной дипломатии XX в. В зале находились только «свои» — единомышленники по культуре, воспитанию, цивилизации и социальной принадлежности. Они создавали новый мир и упивались своим всемогуществом. Никогда уже история не даст мировой буржуазии подобной возможности. На востоке Европы, отражая силы белых армий и интервентов, крепло государство новой исторической формации. Здесь утверждался мир социализма, и он изменит весь ход дипломатии в мире. А пока Версаль слушал лучших мастеров парламентской риторики.
Президент Франции Р. Пуанкаре, ветеран-империалист, один из главных творцов Антанты, открыл пленарную сессию великодушной оценкой каждой из представленных стран. Следующей была очередь лидера Нового Света. Вильсон, в соответствии с этикетом, начал с рукопожатия с президентом Французской республики, затем предложил сделать Клемансо постоянным председателем конференции и перешел к комплиментам в адрес Франции и города, на который ныне смотрит весь мир, — Парижа.
Комплименты требовали ответа. Клемансо восславил союз стран-победительниц, поблагодарил американского президента и огласил программу, разработанную на основе американских предложений и состоящую из пяти пунктов, первым из которых был вопрос о Лиге Наций. В лагере миротворцев, казалось, царили мир и согласие. Двухчасовое заседание прошло без единого пункта расхождения.
Первым среди вопросов суженного круга участников стал вопрос о национальном правительстве. Было решено, что побежденные страны не принимают участия в переговорах, а прочие приглашаются лишь после того, как великие державы-
455
победительницы решат вопрос между собой. Далеко не гладким оказалось второе пленарное заседание, состоявшееся 25 января. Малые страны были явно недовольны решением великих держав приглашать их на дискуссии только в том случае, если обсуждаемый вопрос непосредственно касается данной страны. Имея за спиной договоренность великих держав, Клемансо мог смело подавить голоса недовольных.
Важной была речь Вильсона на этом пленарном заседании. Президент постарался подать себя мыслителем, обеспокоенным не преходящими тревогами момента, а магистральным путем развития человечества. Он выступил, как и следовало ожидать, за ассоциацию всех наций мира, за регуляцию процесса международного общения всемирной организацией — Лигой Наций. Она должна наблюдать и за развитием науки, и за развертыванием вооруженных сил. В эффектной позе, нащупав правой рукой свой пульс на левой руке, Вильсон заключил: «Пульс всего мира бьется в унисон с этим предприятием».
Без споров и возражений были приняты следующие резолюции:
«1. Для достижения мирового урегулирования, которого ассоциированные нации намереваются достичь, необходимо создание Лиги Наций с целью укрепления международного сотрудничества для обеспечения выполнения принятых международных обязательств и обеспечения охранительных мер против развязывания войны.
2. Лига должна быть создана как неотъемлемая часть общего Договора о мире и должна быть открыта для каждой цивилизованной нации, которой можно доверять в достижении ее целей.
3. Члены Лиги должны периодически встречаться на международной конференции и должны иметь постоянную организацию и секретариат для ведения работы Лиги в интервалах между конференциями».
Создавалось полное впечатление, что американцы — новички на таких международных форумах — сделали очень крупный шаг в реализации своей схемы нового дипломатического порядка. Воодушевленный президент Вильсон послал записку Хаузу: «Мы обязали их всех в торжественной форме, они вовлечены в удовлетворительной для нас степени».
Успех окрылил президента. Он решил принять непосредственное участие в работе комиссии, которой было поручено выработать организационные основы Лиги Наций. Президент Соединенных Штатов не мог быть рядовым членом этой
456
комиссии. В качестве же председателя он надеялся не упустить шанса создать такую организацию, в которой США владели бы контрольными механизмами. Главным ее элементом должно быть экономическое могущество. А кто мог в мире 1919 г. осуществить полный экономический бойкот или, напротив, предоставить кредиты, сырье и технологию? Если же экономического бойкота было бы недостаточно (практически невероятный случай), тогда следовало пустить в ход военную машину стран, объединенных в Лиге Наций. Кто смог бы противостоять этой силе?
Армии союзников давали возможность задержать участие американских войск в европейской бойне. США могли не иметь достаточно войск. Спор о том, кому возглавлять экспедиционный корпус, мог расколоть единство. Нет, надежнее экономические рычаги: санкции, блокады и т. п. Здесь у США не было реальных конкурентов, они возглавили бы любое такое предприятие. Подобная эволюция ощущается во взглядах президента Вильсона между осенью 1918 г. и зимой 1919-го. (Вильсон отверг также план известного американского историка, творца теории «американской границы» Ф. Тернера, который предлагал создать всемирный парламент, где международные политические партии располагались бы в классическом спектре. Вильсон не был уверен в прочности американской фракции в предлагаемом мировом парламенте.)
Какие настроения и идеи владели Вильсоном, видно по восторгу, с каким он цитировал южноафриканского генерала Сметса: «Европа ликвидируется, и Лига Наций должна быть наследницей ее огромных состояний». Памфлет, из которого была взята эта фраза, предлагал прежде всего взять под опеку территории России, Австро-Венгрии и Турции. К радости президента, в предисловии к памфлету генерал Сметc писал: «Мир созрел для величайших шагов вперед, когда-либо сделанных со времен возникновения государства».
Разумеется, все это не вызывало воодушевления у западноевропейских лидеров. Не смея открыто противостоять этой идее, они настороженно оценивали возможный политический ущерб. Особые опасения в отношении Лиги Наций выразил французский премьер Ж. Клемансо. Ллойд Джордж прямо зафиксировал в своих мемуарах: «Клемансо боится предоставления слишком широких прав Лиге... Лига Наций, по его мнению, должна быть Лигой защиты, которая обеспечит мир во всем мире. Он думает, однако, что союзники уже преступают эти пределы, когда предлагают создать Лигу Наций с административными функциями для вмешательства во внут-
457
ренние дела, с ее чиновниками в различных странах, посылающими донесения неведомо кому». Клемансо боялся, что этими «неведомыми» будут, увы, не французы, а американцы. Чтобы ограничить ущерб, Клемансо хотел бы разместить штаб-квартиру Лиги «под боком», на французской территории. Это было абсолютно неприемлемо для американской стороны. Вильсон полагал, что штаб-квартира Лиги, управляемая советом высших дипломатов, должна размещаться в столице одной из малых стран. Этот постоянный совет будет как бы исполнительным комитетом Лиги.
Ллойд Джордж считал, что американской стороне уплачено вниманием сполна. Хватит месяца обсуждений вопроса о Лиге Наций, нужно переходить к более реальным вещам. И хотя в согласованной повестке дня вопрос о Лиге Наций стоял первым, а о колониях — последним, Ллойд Джордж решил не медлить. «Мир ждет, — бросился в бой английский премьер, — реальных, а не абстрактных решений. Удовлетворим же общественный аппетит скорым разрешением судьбы германских колоний».
Возможно, Вильсон не уловил момента, когда вопрос был поставлен, но дальнейшее течение событий остановить было сложнее. «Совет десяти» поручил державам, имеющим территориальные претензии, подать их в десятидневный срок. Для самого Ллойд Джорджа нужды в десятидневных раздумьях не было. Его список претензий был готов давно. Умелый адвокат британского империализма сумел сделать так, что практически вовлек своего американского оппонента в обсуждение острейшей проблемы, прежде чем тот понял, что попал на минное поле. Ллойд Джордж сделал значительный прорыв, сумев добиться согласия Вильсона (наряду с другими) на главный принцип: германские колонии возвращены Германии не будут.
Как предполагал Вильсон руководить территориями, которые, как он считал, нуждаются в опеке? Им выдвигалась система мандатов. В своих мемуарах Ллойд Джордж отмечает, что «у президента Вильсона были собственные, лично им выношенные представления о мандатах. Это вряд ли можно было назвать планом, так как было ясно, что он не разработал своих предложений в деталях и не мог представить конференции сколько-нибудь подробный проект. Он только очень туманно сказал, что, по его мнению, управление германскими колониями должно осуществляться мандатариями под непосредственным руководством Лиги. Когда его спросили, кто же должен нести расходы по осуществлению такого руководства, он сказал, что нести это финансовое бремя обязана Лига».
458
Англичане постарались заинтересовать Вильсона конкретными приобретениями в Европе. Так, после того как Вильсон высказал пожелание, чтобы турки были полностью удалены из Европы и чтобы Константинополь был передан какой-либо державе, действующей по мандату Лиги Наций, лорд Бальфур предложил передать мандат на Константинополь Соединенным Штатам. Вильсон отклонил это предложение.
В конце концов Ллойд Джордж и Клемансо согласились: колонии побежденных стран станут подмандатными территориями. Но это не касалось тех земель, которые были захвачены британскими доминионами и населены «нецивилизованными» народами, жестоко страдавшими от дурного управления Германии. Сейчас нужно закрепить статус-кво, следует передать эти колонии под администрацию оккупировавших их доминионов, а не некой международной организации, расположенной далеко в Европе. Клемансо приветствовал такой быстрый суд над судьбой «людоедов» (его слова) и попросил огласить конкретные предложения. Представленные Ллойд Джорджем руководители британских доминионов достали свои списки. Империалисты почувствовали живой интерес, еще недавно приглушенный дебатами о Лиге. Вильсон воспринимал разверзавшийся поток слов не без тоски. Этот дележ мира был далек от той идеальной схемы, где весь мир опекается Лигой Наций во главе с сильнейшим своим членом, подлинной сверхдержавой XX в. — Соединенными Штатами. Ажиотаж ораторов остывал, когда они смотрели на высокую прямую спину американского президента, всем своим скорбным видом выражавшего непричастность к оргии глобального грабежа, который воспевали империалистические хищники. Дождавшись желанной тишины, Вильсон посмотрел в упор вначале на Ллойд Джорджа, а затем на Клемансо и заявил, что то, к чему они призывают, — это возврат к старой, исчерпавшей себя системе империалистического соперничества, гонки вооружений и роста государственных долгов. Это подвергает риску всю систему. Она снова взорвется мировым конфликтом, если вожди коалиции-победительницы не создадут более надежной системы. (Напомним, что это говорилось в разгар Гражданской войны в России, когда лозунг социальной революции, выдвинутый в Петрограде, уже обнаружил всемирную притягательность. Вильсон предостерегал близоруких.) Если уж делить зоны влияния, то следует делать это централизованно, через мировую организацию — Лигу Наций. Тогда возникнет та упорядоченность, которая нужна для предотвращения гибельной конкуренции ведущих дер-
459
жав. Итак, во-первых, действовать не спонтанно, а через Лигу Наций, во-вторых, получать искомые земли не как колониальные приращения, а как подопечные территории.
Эта точка зрения и манера ее изложения произвели большое впечатление на присутствующих. Глава делегации наиболее заинтересованной стороны — Великобритании, видя твердость американской позиции и не ощущая особой разницы между понятиями «владение» и «опека», выступил следом и поддержал предлагаемый принцип опекунства. Сейчас нам ясно, что Ллойд Джордж придерживался тактики избегать лобового столкновения и намеревался сломить ригоризм Вильсона при обсуждении конкретных тем.
Но французы не считали нужным демонстрировать бесконечную угодливость. Отбросив французскую галантность, Клемансо нажал на самую неприятную для Вильсона ноту — на соглашения военных лет. Почему Франция должна церемониться в обсуждении правомочности того, ради чего она пролила кровь целого поколения? Согласно тайным договорам военных лет, она имеет заранее оговоренное право владеть наконец-то захваченной добычей. Французы были готовы зачитать эти тайные договоры, их остановил только отчаянный жест Ллойд Джорджа. Опытный британский политик не хотел конфронтации между победителями с первых же дней мирной конференции. За конференцией наблюдал весь мир, наблюдали растерзанная Европа, поверженная Германия. И он частично достиг своей цели: представители британских доминионов (Хьюз от Австралии и Мэсси от Новой Зеландии) признали высокое моральное значение замыслов президента, но потребовали того, ради чего они пришли со своими войсками в Европу и за что они платили своей кровью.
Японский делегат вторил им, напоминая присутствующим, что, исходя из тайных соглашений, германские острова севернее экватора принадлежат Стране восходящего солнца. Из всех выступавших наиболее откровенным и упорным был австралийский премьер-министр Хьюз, которого уже трудно было остановить. Он заявил государственным мужам Лондона, что если они не проявят осмотрительности, то окажутся на поводу у президента Вильсона. Он готов отдать должное той роли, которую сыграла во время войны Америка, но «роль эта не дает президенту Вильсону права стать своего рода «deus ex machina» на мирной конференции и указывать всему миру, как ему следует жить в будущем. Соединенные Штаты не понесли никаких денежных затрат. Они даже не израсходовали
460
тех барышей, которые получили за первые два с половиной года войны. Что касается людских потерь, то в этом отношении Соединенные Штаты не могут равняться даже с Австралией».
Всем присутствующим (а по мере раскрытия тайн — и всему миру) стало ясно, что единство первых дней конференции, уважение и определенная субординация — весьма ветхие структуры при дележе мира. Усилиями более дальновидных среди империалистов, боявшихся раскола победителей на этой стадии, в ход были пущены «тормозные устройства». Таких радикалов, как Хьюз, сумели уговорить смирить гордыню. И претенденты на аннексии, и более осторожный Вильсон пришли к выводу, что спор следует отложить, а в дальнейшем вести его в более замкнутом кругу. На следующий день президент Вильсон указал, что продолжение спора может привести к полному расхождению союзников, может «взорвать» конференцию. США не уступят и, судя по яростному натиску их оппонентов, претенденты на колонии — тоже. Вильсон предложил перенести окончательное решение вопроса о подмандатных территориях в создаваемую Лигу Наций. Он не остановился и перед угрозами. Если мир не пойдет по пути, указанному Соединенными Штатами, то американцам придется создать такую армию и флот, чтобы их принципы уважались.
Никогда еще американский президент не говорил ничего подобного. Присутствующие замерли. Они были свидетелями рождения феномена, который в капиталистическом мире получил в дальнейшем широкое распространение: Соединенные Штаты навязывали свое решение и весом своего политического престижа, и экономической приманкой. Если этих двух компонентов оказалось бы недостаточно, то США прибегнут к силе.
Англичане, по-видимому, первыми ощутили новизну и важность момента. Ллойд Джордж услышал в словах бывшего принстонского профессора не пустое упрямство, то был голос претендующего на исключительное положение американского империализма. «Взорвать» конференцию? Разумеется, немцы будут довольны. И не произойдет ли американо-германская перегруппировка? А шансы, которые получит большевистская революция? В качестве примирителя Ллойд Джордж выпустил южноафриканского генерала Сметса, об идеях которого в отношении Лиги Наций говорилось выше. И все же компромиссный проект был отвергнут Вильсоном. 30 января он жестко поставил вопрос: давайте вначале создадим Лигу Наций, а потом обсудим мандаты.
461
В зале бурлили страсти. Еще недавно Ллойд Джордж призывал Вильсона сохранять хладнокровие и терпение, а теперь они поменялись местами. Вильсон, по-видимому, понял, что берет слишком круто, и, желая восстановить рабочие отношения с Ллойд Джорджем, предложил принять проект Сметса как «предварительное соглашение», подлежащее пересмотру тогда, когда будет построено все здание Лиги Наций. Желая найти тот же компромиссный уровень с французами, Вильсон на словах согласился с требованием Франции иметь право держать войска на тех территориях, на которые она претендовала. Президент, правда, категорически отказался заключить формальное соглашение на этот счет, но уже сама уступка была многозначительна. В конечном счете она не означала ничего более, кроме попустительства империалистическим аппетитам партнеров.
Оппоненты воспрянули духом. Взбодренный Ллойд Джордж пообещал поторопить коллег с выработкой статуса Лиги Наций. Но британский премьер уже не был всесилен в своем лагере: австралиец Хьюз опубликовал в Лондоне отчет о дискуссиях 28 января 1919 г., который изображал Вильсона оторванным от жизни доктринером. Американский президент не привык оставлять удары без ответа. Через день он в гневе, пылая от возмущения, пригрозил собственным обращением к прессе. До сих пор он играл в игру, навязываемую ему партнерами, но, если против него выступят с запрещенными приемами, он тоже нанесет удар. Он многое может сообщить миру. Если против него в совете будут блокироваться враждебные силы, он сделает публичную оценку работы конференции, прервет переговоры и отправится домой.
Президент становился агрессивнее буквально с каждым днем. Когда австралийский и новозеландский представители еще раз открыто посягнули на тихоокеанские острова (они, мол, не могут инвестировать развитие этих территорий, не имея гарантий, т. е. не владея ими), Вильсон спросил их в лоб, могут ли 6 млн. (население Австралии и Новой Зеландии) бросить вызов «всему цивилизованному миру». «Восстание» британских доминионов имело бы шансы, если бы его поддержала Англия. Но Ллойд Джордж предпочел на этом этапе не бросать все силы величайшей империи против самой развитой индустриальной страны мира. Повторяем, развал конференции мог бы воспламенить надежды немцев, этот страх тогда был очень силен.
Примирение поручили генералу Боте из Южной Африки. Его многословие и чувство юмора должны были смягчить воз-
462
никший конфликт. Стараясь ослабить пресс эмоций, Вильсон вышел из-за стола и начал расхаживать по ковру. Как только генерал окончил говорить, Вильсон, обращаясь к Ллойд Джорджу, заметил, что это была самая впечатляющая из слышанных им в жизни речей. В компромиссной резолюции было решено считать некоторые достигнутые в дележе колоний результаты «временными решениями». Под нажимом Вильсона Ллойд Джордж отвел свои дипломатические силы назад. Решили следовать первоначальной договоренности — обсуждать вначале проблемы создания Лиги Наций. На этом этапе Вильсон если и не одержал дипломатическую победу, то сумел ограничить алчные аппетиты своих партнеров.
Для тех, кто знал президента близко, было очевидно, что он не такой представлял себе мирную конференцию и надеялся на более быструю реализацию американских предложений. Его душевное равновесие подтачивалось и атмосферой в американской делегации. Охлаждение отношений с государственным секретарем Лансингом становилось все более очевидным. Вильсон не мог оставить его вместо себя во главе американской делегации ни на один день, опасаясь, что будут потеряны существенные для реализации его дипломатического курса позиции. Да и среди прочих членов делегации были раздоры, ликвидировать которые выпало на долю президента. Но главное было в том, что упрощенное видение мира и его будущего у Вильсона все более приходило в противоречие с теми реальностями, которые он встретил в Париже. Поставить разоренную Европу в зависимость от колоссальной экономической мощи США, создать мировую организацию во главе с Соединенными Штатами, закрепить сдвиг в мировой политике, явившийся результатом резкого ослабления Европы в 1914—1918 гг., остановить и блокировать социальную революцию в Восточной и Центральной Европе и после этого триумфально возвратиться в США, оставляя свое имя на скрижалях истории, а США во главе мира — вот что виделось.
На деле же озлобленные победители просто жаждали материальной помощи США, но еще больше — материальной компенсации за счет Германии. Союзников возмущало, что держава, вступившая в войну последней и понесшая относительно других наименьшие жертвы, стремится диктовать свои условия. Интересы западноевропейской буржуазии, раненой, ослабленной, но оттого лишь еще более энергично выставлявшей свои условия, никак не способствовали раболепному
463
восприятию американских милостей. Европейцев стал удивлять и возмущать Вильсон и как политик, и как человек. Его профессорский стиль и морализаторство вызывали у профессиональных циников либо усмешку, либо гнев. Когда Вильсон начал объяснять присутствующим, почему Иисус Христос не преуспел в своем деле (он, мол, был лишен всемирной организации), Клемансо широко раскрыл глаза и долго обводил ими присутствующих, наслаждаясь произведенным эффектом.
Англичане и французы попеременно возглавляли оппозицию странным для них американским идеям (и это их только сближало). Французы были «зациклены» на германской проблеме. Они первыми приняли германский удар, война все четыре с половиной года велась на их территории, они пропорционально потеряли больше других населения, их история не давала им оснований смотреть на Германию отвлеченно. Разумеется, никаких подобных ощущений американцы не испытывали. И две стороны неизбежно «схлестнулись» друг с другом по германскому вопросу. Французы потребовали введения ограничений на работу германской промышленности, запрета выпуска главных видов продукции. И нет сомнения, что вначале они искренне рассчитывали на благожелательность американцев.
Но для Вильсона и его окружения этот вопрос был мелким в сравнении с грандиозной схемой мирового переустройства, с созданием мировой организации, которая будет корректировать действия своих членов и сделает процесс предотвращения военных конфликтов упорядоченным. Более того, стремясь в конечном счете подключить Германию к этой организации, Вильсон не желал «преждевременных» репрессий, способных лишь вызвать отчуждение крупнейшей европейской страны. Поэтому «крик сердца» Клемансо не произвел на американскую делегацию никакого впечатления. Напротив, в нем виделась лишь шовинистическая узость мышления. Президент Вильсон, смертельно раздражая самолюбие Клемансо, назвал предлагаемое «панической программой». Напротив, американская сторона стала говорить о необходимости снятия продовольственной блокады Германии. На фоне страданий французского населения это казалось Клемансо и его коллегам высшей степенью лицемерия и черствости.
Европейцы стали напоминать, что Соединенные Штаты на протяжении своей короткой, но изобилующей захватами истории постоянно ратовали за самую высокую добродетель и
464
в то же время постоянно нарушали свой символ веры. Принцип равенства между людьми не был применен ни к желтым, ни к неграм. Доктрина самоопределения не распространялась ни на индейцев, ни даже на южные штаты, а такие события в истории США, как война с Мексикой, освоение Луизианы, война с Испанией и бесчисленные нарушения договоров с индейцами, свидетельствовали о том, что великая американская империя всегда опиралась на грубую силу.
И, по существу, Вильсон противопоставил себя всем, когда обрисовал свое видение решения вопроса будущего Германии. Он сказал, что, «если не будет восстановлена германская промышленность, Германия, совершенно ясно, не сможет платить». Могли ли, скажем, французы с симпатией слушать пожелание американцев восстановить индустриальную мощь Германии, которая по меньшей мере компенсировала бы военную мощь Франции на европейском континенте, а экономически ее значительно превзошла бы?
Еще одним разочарованием для американской дипломатии было поведение малых держав, еще недавно вовсю пользовавшихся поддержкой США в реализации своих прав на самоопределение. Самоопределение — хороший и действенный лозунг, но когда вставал вопрос о формировании новых государств, неизбежно возникал критический вопрос об их границах. И здесь Вильсон с его антипатией к территориальному дележу (он-то надеялся всех их сделать клиентами через посредство Лиги Наций) быстро превращался для малых стран из ангела в дьявола. Эти новые государства, с его точки зрения, еще имели наглость обращаться к США за помощью войсками, за подтверждением их часто спорных границ, за кредитами и оружием. Делегаты конференции еще раз пошли на поводу у американцев: они осудили установление границ посредством силовых действий и указали, что насильственное самоутверждение ослабит, а не усилит позиции этих стран на мирной конференции.
Итак, Англия и доминионы спешили поделить германское и турецкое наследство; Франция — демобилизовать Германию, нейтрализовать ее военную промышленность и осуществлять над ней контроль; малые страны стремились определить себя в максимальном территориальном объеме. Пока союзники еще не создали антиамериканского фронта на самой конференции, это было чревато взрывом, опасностью раскола с непредсказуемыми последствиями.
465
ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ ВЕРДЕН

15 февраля пушки Бреста отсалютовали американскому президенту, отбывшему в США. Позади были шесть недель жестокой дипломатической битвы. Наступила пора подведения итогов. Правда, в Париже еще велись бои и Хауз сообщал ему не очень ободряющие новости, но все же промежуточный финиш был достигнут. Какими были итоги? Прежде всего Вильсон не ожидал встретить на конференции скрупулезное обсуждение деталей. Вильсон не предполагал, что союзники так быстро откажутся от угодливости военных лет. Он ошибался, считая, что в Европе установится зыбкое квази-равновесие, и не думал, что Клемансо, Ллойд Джордж и Орландо бесстрашно ринутся против него, защищая интересы национальных отрядов буржуазии. Ведь ясно же было, что все они стоят на краю вулкана, именуемого социальной революцией. Президент недооценил мощи центробежных сил.
Вильсон принял особые меры предосторожности, чтобы парижские партнеры не знали, что он даже в отдалении следит за ходом дел в Париже. Из тайных сообщений Хауза он знал, что у трех его главных партнеров дела шли неважно. По пути на встречу с Хаузом в Клемансо стреляли, и пуля, угодившая под лопатку, уложила Тигра в госпиталь. Внутренние проблемы отвлекли Ллойд Джорджа от мировых дел, и он застрял в Лондоне. В Риме премьер-министр Орландо не встретил понимания достигнутого им с Вильсоном компромисса в вопросе о спорных территориях на адриатическом побережье. Ни у одного из лидеров избранной четверки не было видимых позитивных результатов.
Вильсон очень надеялся, что в его отсутствие полковник Хауз не даст угаснуть американской инициативе. Он верил, что оставляет дело в надежных руках. «Вам предстоит тяжелая работа, Хауз», — сказал президент, при прощании обнимая с несвойственной ему фамильярностью советника за плечи. Именно ему, а не Лансингу поручил Вильсон фактическое руководство американской делегацией, хотя формально руководителем значился госсекретарь. Главный наказ Вильсона Хаузу — не обсуждать вопросов о территориальных изменениях и репарациях, то есть как раз того, к обсуждению чего рвалась европейская дипломатия. Единомышленники — Вильсон и Хауз — очертили четыре пункта предлагаемого ими решения германской проблемы: 1) сокращение наземных и морских сил Германии; 2) изменение германских границ и лишение Германии колоний; 3) определение суммы выплачиваемых Германией репараций и срока их выплаты;
466
4) соглашение об экономическом положении Германии. Вильсон, поступая согласно установившейся между ними традиции, не оставил Хаузу письменных инструкций, надеясь на имеющееся взаимопонимание. Пожалуй, это был последний случай такого доверия.
Вильсон помрачнел, когда Хауз пообещал ему «решить все за четыре недели». Видя реакцию шефа, полковник стал смягчать свою мысль: он имел в виду предварительное согласие. Президент взял с него слово не поступаться принципиальными положениями. Особенно ни в коем случае не соглашаться с намерением Франции образовать Рейнскую республику из западных земель Германии. Это нарушило бы равновесие в Европе в пользу Франции, а Вильсон видел возможной реализацию своих планов только в условиях примерного равновесия противостоящих в Европе сил.
Но более, чем какая-либо другая, над заговорщицки действующими дипломатами в Париже нависла проблема, как бороться с революционным подъемом в Европе. Проблема России затмила к моменту выработки устава Лиги Наций все прочие. Англичане, которых 14 февраля сверхэнергично представлял Уинстон Черчилль, и японцы требовали немедленной крупномасштабной интервенции. Клемансо настаивал на участии американских контингентов в планируемой ими центральноевропейской армии, действующей против России.

ОППОЗИЦИЯ В США

В США первые шаги по созданию Лиги Наций первоначально вызвали одобрение правящего класса. Популярным стало обращение к библейским сравнениям. «Нью-Йорк трибюн» писала 25 февраля 1919 г., что устав Лиги Наций содержит идеи «почти столь же возвышенные, как и идеи Нового Завета». На Среднем Западе ту же самую тему развивала «Сент-Луис глоуб-демократ»: «Итак, устав рожден, и ни одно решение в истории, за исключением одного, не имело большего значения для человечества». Многое говорилось в те дни о «Pax Americana», принадлежащем Америке веке. И Вильсон решил начать борьбу за этот век с первого же шага на американской земле.
Политические советники рекомендовали высадиться не в Нью-Йорке, а в Бостоне, где сторонники Лиги Наций имели надежный оплот. И здесь предзнаменования не порадовали суеверных. У входа в гавань течение тянуло судно с такой силой, что сложилось впечатление о возможности катастрофы. Обеспокоенный Вильсон тщательно спрятал текст устава, го-
467
товясь к худшему. Внезапно пошел густой снег, и это заставило бросить якорь. Лишь на следующий день, 24 февраля 1919 г., губернатор Массачусетса (и будущий президент США) К. Кулидж поднялся на борт «Джорджа Вашингтона». В городе отмечали прибытие Вильсона как национальный праздник. Школы были закрыты, а жители Бостона высыпали на улицы по маршруту следования президентского кортежа. Кулидж охарактеризовал прием как «еще более примечательный, чем оказываемый прежде генералу Дж. Вашингтону, более единодушный, чем любой продемонстрированный со времен Авраама Линкольна». Неизбежными были сравнения устава Лиги Наций с Декларацией независимости и Великой хартией вольностей. Прием обнадеживал, но Вильсон не заблуждался: Бостон был оплотом демократов, а следовало готовиться к битве с республиканцами. Перед огромной толпой президент осудил «узкие, эгоистичные, провинциальные цели» и предупредил: «Во мне течет кровь воителя, и позволить ей пульсировать — это восторг... Мы не ограничиваем наши концепции и цели Америкой, и мы освободим человечество. Если мы не сделаем этого, вся слава Америки увянет и вся ее мощь рассеется. Думайте об этой партии, думайте о том мраке, в который может погрузиться мир... И всякий, кто подозревает, что Америка разочарует мир, не знает Америки. Я приглашаю вас присоединиться к чувствам нации». Националистический мотив был пущен в ход со всей силой. Американцев приглашали перестроить мир по-американски.
На волне общенационального ажиотажа противники-республиканцы не рискнули подвергнуть сомнению идею Лиги до выступления президента перед конгрессом. Вечером 26 февраля президент устроил в Белом доме банкет для тридцати четырех членов конгресса. Яркие огни впервые осветили президентский дворец после двухлетнего военного затишья. После обеда конгрессмены расположились в креслах, расставленных в форме подковы, в открытой части которой их ждал Вильсон. Из его кармана на пол выпал каштан — талисман, хранимый им с давних лет на счастье. Талисман упал — еще один дурной признак.
Президент изложил слушателям итоги заседаний в Париже, а затем в течение двух часов отвечал на вопросы, главный смысл которых сводился к тому, сможет ли Америка утвердиться в качестве лидера, не ловушка ли эта Лига Наций. Не все конгрессмены были удовлетворены словесными гарантиями президента. (Политические противники критически отметили и скудную выпивку, и качество сигар, и манеры хозяйки.)
468
Главный противник идеи вильсоновского вторжения во внешний мир выступил спустя два дня. Сенатор Лодж постарался суммировать контраргументы против устава. Он, разумеется, начал с цитирования предостережения президента Вашингтона об опасности для США вмешиваться в европейские дела, о том, что достаточно «доктрины Монро», обеспечивающей Соединенным Штатам преобладание в «обеих Америках». Кульминации речь Лоджа достигла тогда, когда он приступил к критическому рассмотрению статьи 10 устава, которой Вильсон придавал особое значение. Эта статья предусматривала, по существу, полицейские функции США в мире, легализовывала военное вмешательство США в военные конфликты вдали от американских берегов. Сенатор Лодж прямо назвал это обязательство США перед Лигой Наций «очень опасным обещанием». С максимальной отдачей «поработал» Лодж над аргументацией опасности создания некоего наднационального правительства, которое может лишить США свободы маневра на мировой арене и, хуже того, вовлечь в конфликты, где интересы США никак не затронуты. Что же делать с предлагаемым уставом? Значительно исправить: «Я не думаю, что интеллект его создателей и их положение в мире столь преобладающи, что мы не можем предложить дополнений к уставу этой Лиги».
Вокруг Лоджа как выразителя более умеренного курса американской дипломатии стала формироваться антивильсоновская оппозиция. Сенаторы Хичкок, Маккамбер, Брандиджи, Нокс и др. выставили ряд существенных возражений. Говорилось, в частности, о том, что создание Лиги Наций будет означать потерю позиций США в Китае. Американцы-ирландцы говорили, что Лига Наций — это выдача Ирландии Англии и т. п. К началу марта оппозиционеры подсчитали свои силы. Для ратификации предложения о вступлении США в Лигу Наций требовалось одобрение двух третей членов сената. Стало ясно, что в оппозиции Вильсону находится более трети сената, а это лишало членство в Лиге Наций реальности. К концу дня 3 марта 1919 г. в доме сенатора Нокса были подсчитаны голоса тех, кто выступает против Лиги Наций, — 37 человек (из тогдашних 96 сенаторов).
Лодж умело выполнил свою миссию. В ноль часов две минуты 4 марта 1919 г. он, нарушая процедуру, с места начал высказывать аргументы против резолюции об одобрении Лиги. Подобного рода оппозиция не фиксировалась. Но в эмоционально наэлектризованной обстановке случилось то, на что Лодж рассчитывал: один из демократов, вместо того чтобы замолчать устный протест Лоджа, с места начал возражать. От-
469
вечая возражениям демократа-сенатора Свенсона, Лодж потребовал зафиксировать голоса несогласных в «Конгрэшнл рекорд», и пораженный Вильсон, а вслед за ним и весь мир узнали, что устав Лиги Наций отклонен в сенате США.
У противников вильсоновского вовлечения в европейские и мировые дела был еще один эффективный рычаг. Конгресс имел право сократить фонды на зарубежное вмешательство во всех его видах — от помощи до интервенции. Красноречив такой пример. Один из членов американской делегации на Парижской мирной конференции, Г. Уайт, обратился к сенатору Лоджу с просьбой об увеличении американской помощи Германии. Уайт объяснял сенатору, что немцы готовы заплатить любые деньги за американское продовольствие. Лодж ответил, что в США существует значительная оппозиция «передаче продовольствия или денег немцам». Принятый палатой представителей билль о помощи был «подправлен» сенаторами во главе с Лоджем, которые исключили из сферы американской помощи Германию, Австрию, Болгарию и Турцию.
Возможно, фаталистическое начало в Вильсоне позволяло предчувствовать роковые осложнения. На завтраке в Белом доме в день решающей речи Лоджа в сенате конгрессмены-демократы услышали от президента упреки в том, что они не приложили всех сил в пользу Лиги Наций, что их дезорганизованность дала шанс республиканцам-оппозиционерам. Вильсон уже перешел на патетические ноты: «Верьте мне, джентльмены, цивилизованный мир не может позволить, чтобы мы потерпели поражение... Все это принимает очертания трагедии». Сдержанность изменила президенту, когда он заметил, что «резервирует для частной жизни право выразиться непарламентским образом о своих противниках», Присутствующие — его сторонники-демократы — видели смятение своего лидера. Только что он выдержал битву с Ллойд Джорджем и Клемансо, а теперь терял почву под ногами на собственной территории.
После полудня рокового дня 4 марта президент Вильсон отправился поездом в Нью-Йорк. Все в нем кипело, когда он покидал столицу. В Филадельфии он сделал остановку, чтобы посмотреть на новорожденного внука. Младенец не закрывал рта, но никто не мог уговорить его открыть глаза. «Судя по внешности, это будет сенатор Соединенных Штатов», — сказал президент. Угрюмым и непримиримым прибыл Вильсон в «Метрополитен-опера», где его ожидала пятитысячная аудитория. Максимум, что ему позволили выдержка и дипломатическое искусство, — это взять под руку республиканского
470
экс-президента Тафта. Последний принадлежал к той фракции республиканской партии, которая считала, что США уже созрели для выхода за пределы Западного полушария. Примерно в этом духе Тафт открыл митинг. Президент в своем выступлении тактично выразил признательность тем людям, которые вначале «были скептичны в отношении возможности формирования Лиги Наций, но теперь признали, что, если мы сможем ее сформировать, она станет бесценным инструментом, посредством которого можно будет обеспечить жизнедействие каждого пункта мирного договора». Все остальное свидетельствовало о том, что президент встал на «тропу войны», — возможно, это не было лучшим видом тактики: обсуждая аргументы оппозиции, он лишь увеличивал их весомость. Он вел себя агрессивно и недипломатично. Его сторонники продолжали оставаться сторонниками, но колеблющиеся не переходили в его лагерь после подобных наступлений. Был виден и предел его физических возможностей.

Глава восьмая
ВЕРСАЛЬСКИЙ ФИНАЛ

ЕВРОПА

Многим было ясно, что Вильсон может не выдержать испытания — это был человек с подорванным здоровьем. На борту возвращающегося в Европу «Джорджа Вашингтона» у Вильсона развилось то, что казалось тяжелой простудой. У него было воспалено горло. Несколько дней Вильсон пролежал в постели в своей каюте. И даже обвинил доктора в ошибочном диагнозе. Вопрос о Лиге Наций стал идефикс президента. Среди бушующего моря он пишет полковнику Хаузу: «Население Соединенных Штатов несомненно выступает в пользу Лиги Наций, но существуют многочисленные силы, настроенные против этой идеи, и вы должны постоянно об этом помнить».
Несколько дней отдыха укрепили Вильсона. Впереди были решающие сражения на дипломатическом поприще. Хватит ли сил? Гордящийся цельностью своего характера, Вильсон, подписав поправку к конституции о запрете алкогольных напитков с едким замечанием, что она несет ему «лишения», налил себе шотландского виски.
Океанский переход был коротким. Еще в Париже президент поклялся противиться любым изменениям в уставе Лиги Наций. Менее жесткий Хауз процитировал Э. Берка: «Управление — это искусство компромисса». Президент тогда засме-
471
ялся, но погрозил пальцем. «Позвольте мне единожды, — сказал он, — не согласиться с вами и Берком, если вы верно его процитировали. Я пришел к заключению, что, в жизни не добьешься ничего стоящего, если не будешь отчаянно за него бороться». Именно в таком настроении президент провел февраль и часть марта в США. В таком же настроении он возвращался в Париж. Итак, бороться на двух фронтах — против желающих принизить роль США в Европе (французы открыто ликовали, видя серьезную сенатскую оппозицию идущему своим курсом президенту) и против изоляционистов в США.
Тринадцатого числа Вильсон увидел на горизонте Брест, где его ждал полковник Хауз. Советник и друг горел желанием поделиться информацией, ведь эти дни принесли столько нового. Хауз постарался в отсутствие президента установить контакт с главными действующими лицами дипломатической драмы. Его деятельность получила самые разноречивые оценки различных лиц. Представляют интерес суждения его коллег. Двое членов американской делегации — генерал Блисс и Уайт — полагали, что Хауз находится под чрезмерным влиянием Клемансо. Насколько видится это сейчас, Хауз постарался приложить максимум усилий в стиле американских дипломатов — мастеров компромисса. Он развил лихорадочную активность, шаг за шагом сближая взгляды сторон. Возможно, что с определенной точки зрения он достиг впечатляющих результатов. Но, с другой стороны, учитывая стремление Вильсона не вступать в типичную европейскую «торговлю», Хауз в некоторой степени скомпрометировал американскую позицию.
Трудно судить Хауза: оставленный Вильсоном базовый документ — «14 пунктов» — не позволял давать достаточно четкие ответы на вопросы англичан, французов и итальянцев по конкретным проблемам мирного урегулирования. Наиболее значительная из идей, переданных Хаузу Вильсоном, — фактический приказ противостоять «докладу Фоша» (требовавшего ужесточения обращения с Германией, предъявления ей суровых экономических и территориальных условий). Вильсон и Хауз хотели «открыть» Германию для американской продовольственной и иной помощи, с тем чтобы увеличить свое воздействие на всю европейскую ситуацию (и, в частности, чтобы поддержать германскую буржуазию в этот сложный Для нее час социального подъема трудящихся масс).
Хаузу в отсутствие президента пришлось противостоять желанию Клемансо создать демилитаризованную Рейнскую республику. В сложных переговорах Хауз сумел выстоять «на Рейне», но согласился с французским вариантом решения са-
472
арской проблемы. Было решено передать Данциг Польше, а Люксембург — Бельгии. В сложном клубке территориальных и прочих противоречий Хаузу было нетрудно сделать шаги, которые не понравились Вильсону.
По прибытии «Джорджа Вашингтона» в Брест президент сам принялся задело. Присутствующие (в частности, бывший посол Жюссеран) нашли его бледным и сосредоточенным. Церемониальный осмотр войск не интересовал Вильсона. Он спешил удалиться с Хаузом в вагон поезда, направлявшегося в Париж. В те недолгие часы, когда специальный состав мчал американского президента в столицу Франции, Вильсон и Хауз обсудили состояние дел на двух полях битвы — на мирной конференции и в сенате.
Хауз увидел «нового» Вильсона, ожесточенного и полного мрачной решимости. Именно в эти дни Вильсон признался жене, что дипломатическая игра во многом разочаровывает. Складывалось впечатление, что реальна необходимость пересмотреть частично уже согласованный устав Лиги Наций, находящийся под ударами критики и на конференции, и в США. По крайней мере французы требовали более жестких гарантий от восстановления германской мощи, чем обещание прийти на помощь в сложную минуту. Им было видно, что, уклоняясь от более жесткого подхода к Германии, Вильсон стремился к созданию некоего франко-германского равновесия. Абсолютное доминирование Франции в Западной Европе его не устраивало. Понятно, что Клемансо и ведшему переговоры с американцами А. Тардье не импонировали настроение и позиции американцев.

В ПАРИЖЕ

Тем временем поезд с американским президентом прибыл к вокзалу Инвалидов 14 марта 1919 г. Разительный контраст не мог ускользнуть от Вильсона: три месяца назад его встречали не так. Тогда он был «спасителем Франции». Теперь же враждебные голоса утверждали, что союзники не могут наказать Германию только из-за упорного стремления Вильсона утвердить в Европе свой порядок.
Мнение западноевропейцев о Вильсоне теперь часто звучало убийственно. «Нельзя понять характер и политику президента Вильсона, если мы не уделим внимания той черте фанатического мистицизма, которая искажает в нем академическую способность к рациональному мышлению. Его детское суеверие в вопросе о счастливом тринадцатом числе (чертовой дюжине) является симптомом мистицизма, который
473
временами носил почти патологический характер... Ему кажется, что мириады глаз смотрят на него как на пророка, пришедшего с Запада, как на человека, избранного Богом, чтобы возвестить миру новые заповеди и новый строй... Утверждение, что президент Вильсон тщеславен, упрям, сектант и замкнутый человек, недостаточно. Он также человек, которого преследуют навязчивые идеи, он — одержимый».
Ощущая перемену психологического климата, президент Вильсон искал утешения в упорной работе. Наступала новая фаза в вильсоновской дипломатии. Атакуемый политическими соперниками дома, потеряв долю уверенности в полной реализации своих планов в Европе, оттолкнув (вольно или невольно) прежде лояльных сотрудников, президент Вильсон решил частично пожертвовать догмой, рискнуть частью своего тщательно созданного ореола и начать реальные переговоры с двумя сильнейшими партнерами по переговорам: с крупнейшей морской и колониальной державой — Англией и обладательницей величайшей сухопутной армии — Францией. В сверхклуб избранных периодически допускался итальянский премьер Орландо, а иногда, когда требовалось, приглашались специалисты.
Эта работа велась уже не в роскошном дворце Мюрата, а в более скромном особняке на площади Америки. Время не терпело промедления. Уже в первый день Вильсона ожидал Ллойд Джордж, а после обеда к ним присоединился Клемансо. «Тройка» провела трехчасовое заседание в обстановке полной секретности в приемной супруги полковника Хауза.
Клемансо помог двум членам Общества Лиги Наций — Леону Буржуа и Ларноду — выступить с идеей непринятия американских поправок, в случае если Франция не реализует двух условий: безопасные границы и военные гарантии. В речи, произнесенной в Национальной ассамблее, министр Клотц добавил еще одно условие: Лига Наций будет гарантировать упорядоченность мировым финансам. В отличие от американцев и англичан французы стремились связать экономические, территориальные и военные вопросы воедино.
Итальянцы практически не интересовались проектом международной организации, все, что им нужно было, — так это благоприятные для них границы на севере «сапога» и на северо-востоке. Это было уже зафиксировано в процессе вхождения Италии в войну в 1915 г. Величайшую страсть итальянцы проявляли лишь тогда, когда речь заходила о порте Фиуме. Рим желал получения земель, где большинство населения не были итальянцами, и итальянцев принцип национального самоопределения интересовал не столь уж интенсивно.
Британская империя не была сосредоточена на Европе.
474
Новые подмандатные территории, общее положение Лондона в мире — вот что было жителям Британской империи важнее Лиги Наций. Британия? Как пишет историк Грегор Даллас, «сидящий рядом с упрямыми французами и морализующими американцами, британский премьер-министр вынужден был играть сложную театральную роль. У него не было ни проектов, подобных французскому, ни идеалов, подобных американским. Он выиграл поразительную победу на национальных выборах, но за ним не стояло твердо организованной партии — его огромное парламентское большинство могло рухнуть в течение дня. Для Дэвида Ллойд Джорджа, мастера пантомимы, наступил звездный час»1.
Главная сюжетная линия конференции сосредоточилась на следующем. Американцы отказывали в кредитах, а европейские страны, не имея альтернативы, стремились покрыть свои долги репарациями с Германии. Начался бесконечный спор о доле каждой страны. Вначале казалось, что Ллойд Джордж нашел «золотое сечение»: 50% германских репараций идет Франции, 30% — Великобритании, остальные 20% — всем прочим, включая Бельгию. Но возмутился самый большой получатель; Франция потребовала 56% и ни процентом меньше.
Ллойд Джордж объяснял своему кабинету: «До тех пор, пока президент Вильсон не готов сосчитать общую стоимость войны и определить долю Америки, у него не будет морального права отвергнуть наши требования о репарациях»2. Как только одна из стран начинала жаловаться на малость своей репарационной доли, следовало увеличение общей суммы диктуемых немцам репараций.
Тогда же возникает вопрос о «преступлениях перед человечностью». Подходить к его определению начал Клемансо: «Один закон господствует над всеми прочими, это закон ответственности. Цивилизация — это организация человеческих ответственностей. Требуется установление международной справедливости, которая до сих пор существовала только в теории»3. Ответственность — не вина — стала ключевым определением. Был создан также прецедент личной ответственности. Это сказалось на вырабатываемом тексте: «Союзные и присоединившиеся страны публично обвиняют Вильгельма Второго Гогенцоллерна, бывшего германского императора, в
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 444.
2 Ллойд Джордж Д. Правдао мирных договорах. М., 1956, с. 481.
3 Mantoux P. The Deliberations of the Council of Four (March 24 — June 28, 1919). Princeton: Princeton Univercity Press. V. I. 1992, p. 197-195.
475
высшем оскорблении, нанесенном международной морали и священности договоров». В разделе о репарациях — пункт 231 — говорилось: «Союзные и присоединившиеся правительства утверждают, а Германия принимает ответственность Германии и ее союзников за все потери и ущерб, нанесенные союзным и присоединившимся странам, как следствия навязанной им войны и агрессии Германии и ее союзников»1.
Во время ранения и выздоравливания Клемансо полковник Хауз сумел сблизиться с французским премьером, сохраняя при этом прежние, весьма сдержанные отношения с «главенствовавшим» в феврале 1919 г. Бальфуром. Кстати, при Бальфуре англичане старались не лидировать в «крайних» требованиях. Исключение составил вопрос о суде над кайзером Вильгельмом, что премьер-министр Ллойд Джордж обещал своим избирателям во время национальных выборов в декабре 1918 г. Но во всех основных вопросах (выплата репараций, требование разоружения Германии) Британия не выражала желания применить силу против Германии. Ллойд Джордж: «Целью Британии является добиться от Германии максимально возможных репараций, которые она может заплатить, не нарушая при этом экономического благосостояния Британской империи и мира во всем мире, не вводя при этом на германскую территорию оккупационной армии для сбора указанных репараций»2. Англичане достаточно хорошо знали, что «томми» хотят домой, что Лондону не по карману содержать почти двухмиллионную армию, готовую воспринять принципы большевизма, классовой справедливости. Начальник имперского Генерального штаба генерал Вильсон 18 марта 1919 г. призвал к себе вращающихся в элите переговорщиков Керра и Хэнки: «Хотя каждое изъятие денег у Германии может быть оправдано, аккумуляция подобных условий поставит Германию в абсолютно нетерпимую позицию»3. В Москве на это надеялись, там не думали, что голос трезвости и здравого смысла можно будет услышать от британских военных, столь агрессивных в России.
Американцы были непоколебимы, они и слышать ничего не хотели о репарациях. Хауз убеждал Клемансо, что в интересах Франции не увеличивать общую сумму репараций — тогда и доля Франции будет выше. И ведь никто не знает,
1 Temperley H. (ed.). A History of the Peace Conference of Paris. London, 1920-1924, p. 100-336.
2 Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. М., 1956, с. 478.
3 Hankey M. The Supreme Control at the Paris Peace Conference 1919. London: Allen and Unwin, 1963, p. 97-98.
476
сколько физически способна выдать ослабленная Германия своим победителям. Именно из этих споров возникает вопрос, которому пришлось потом быть много лет в центре общественного внимания: «Кто виноват в начале войны? Кто виноват в войне?» До весны 1919 г. этот вопрос не звучал; впоследствии он забивал все остальные.
Для обстоятельного ответа на этот вопрос западные союзники создали Комиссию по вопросу определения ответственности в развязывании войны. Эта комиссия предоставила свой доклад 29 марта. Выход доклада совпал с пиком напряжения в вопросе о репарациях. (Вильсон начал дебаты по этому вопросу 1 апреля 1919 г.)

ПРОЦЕСС

Как работала всемогущая «тройка»? Во-первых, заседания продолжали проводиться в здании Министерства иностранных дел, но уже не в конференц-зале, а в менее впечатляющем личном кабинете министра Пишона. Все же это было величественно: великие полотна Рубенса, гобелены времен Генриха Четвертого и Марии Медичи. Кабинет был просторный, собиралось до шестидесяти человек.
Во-вторых, каждое утро и во второй половине дня все трое (иногда четверо) встречались обычно в нижнем этаже отеля «Бишофсгейм». В саду расхаживал американский бой с эмблемой конференции — белыми весами, вытканными на синей перевязи. Иногда встречи происходили во французском Военном министерстве, в темном и неуютном кабинете Клемансо. Каждый по привычке занимал облюбованное место. Обычно эти встречи имели характер бесед. По свидетельству Николсона, «Вильсон, Клемансо и Ллойд Джордж — три поразительно контрастные фигуры, полные противоположности, какие только можно было встретить или представить себе». Президент Вильсон спорил как профессор университета, критикующий диссертацию, развивая свои мысли многословно, но ясно, в дидактической манере философа. Периодически собеседники вставали со своих кресел. В обставленном громоздкой мебелью кабинете на полу, на ковре, лежит географическая карта. Склонившиеся над ней Вильсон, Ллойд Джордж и Клемансо (как три ведьмы в «Макбете», пишет Г. Николсон) подтащили свои кресла к ковру и нагнулись низко-низко над картой. Ллойд Джордж обычно весел, Вильсон молчалив, Клемансо мрачен.
На острие дискуссий среди конкретных тем был вопрос о продовольствии для Германии и о судьбе германских судов.
477
Докладывал монотонным голосом лорд Роберт. Немцы обязаны платить за продовольствие. Самым простым способом была бы передача западным союзникам интернированного торгового и грузового флота. Ллойд Джордж сказал, что присутствующие тратят 24 часа на проблему, которая не стоит и 24 секунд. Клемансо был согласен, пусть Фош выступит с ультиматумом. Ллойд Джордж сказал, что ультиматум вручат англичане. 18 марта первые поставки союзного продовольствия поступили в Германию. Германские суда поступили в распоряжение победителей.
По приказу Ллойд Джорджа ведущий английский экономист Джон Мейнард Кейнс определил максимум возможного взимаемого с Германии — 400 млн. фунтов стерлингов в год до 1951—1960 годов (общая сумма — 3,8 млрд. фунтов стерлингов). Это было меньше одной шестой, запрашиваемой Хьюзом. Но Ллойд Джордж намекнул по секрету американцам, что согласится на общую цифру в 5 млрд. фунтов только в том случае, если американская сторона поддержит его безоговорочно. Кейнс пошел еще дальше. Он выдвинул И марта 1919 г. идею взаимного прощения долгов. Кейнс призвал к реализму: рейх не может платить, его можно разорить, но тогда он взорвется социально. И постарается так изменить ситуацию в Европе, что смысл победы будет утрачен.
В конечном счете «большая четверка» пошла именно по этому пути. Была создана Межсоюзническая комиссия по репарациям, которая должна была определить германскую платежеспособность к 1 мая 1921 г., а затем разложить долг на тридцатилетний период. Сумма долга — 20 млрд. золотых марок, что равнялось примерно 1 млрд. фунтов стерлингов. Однако все планы англичан быстро восстановить внутриевропейскую торговлю и за счет этого поднять жизненный уровень и смягчить революционное напряжение натолкнулись на жесткое несогласие американцев. «Они готовы, — пишет Кейнс, — помочь Германии, если увидят возможность сделать это без оказания помощи нашим схемам репараций. В то же время они полны решимости наказать Францию и Италию, противостоящие американской стратегии»1.
Основная дипломатическая работа была проделана между 24 марта и 7 мая 1919 г.: территориальные, финансовые, экономические, колониальные вопросы.
1 Keynes J. M. The Collected Writings of John Maynard Keynes V. XVI. London: Macmillan, 1971, p. 437—440.
478
НА БРЕННОЙ ЗЕМЛЕ

Когда Николсон в очередной раз входил в кабинет Вильсона, он видел американского президента растянувшимся на коврике перед камином, Клемансо на четвереньках позади него. Они внимательно рассматривают карту Малой Азии. Речь идет о передаче мандата на Константинополь и Армению Соединенным Штатам. Молодой дипломат-идеалист ужасается тому, что «Малую Азию делят, как сладкий пирог... Их решения аморальны и непрактичны». Подходит черед того, что позже станет Югославией. Президент Вильсон, расстелив карту на ковре в алькове комнаты, склоняется над ней на коленях. «Мы все становимся вокруг него. Похоже, будто мы занялись детской игрой «Каравай мой, каравай». Вильсон объясняет, что было принято на полу по поводу югославской границы. Он излагает дело с исключительной ясностью; к нему возвращается его профессорская манера». Под конец Орландо, стоя на коленях, в патетических выражениях пробует спасти для Италии тоннель Розенбаха. Он говорит, что «неудобно», если тоннель будет начинаться в одной стране, а кончаться в другой. Президент, все еще стоя на коленях: «Мои решения основываются только на желаниях народа. Нельзя сомневаться в его искренности. Хотя в глубине души он должен, однако, помнить, что мы давно уже сползли с этих высот».
Ллойд Джордж и Клемансо давно ждали этого перехода к делу. Именно так зубры западной дипломатии хотели решить мировые проблемы: за спинами народов, совмещая взаимные интересы. Особый колорит встрече придавал Клемансо. Недавно раненный, сидящий в коляске, мрачный французский премьер отнюдь не служил иллюстрацией французской галантности. С точки зрения Клемансо, Вильсону лучше было бы оставаться дома. Он нашел (или ему так казалось) общий язык с полковником Хаузом — «хорошим, — по его словам, — американцем, почти столь же хорошим, как француз». И англичане считали полковника Хауза лучшим из дипломатов, которых дала миру до сего времени Америка. Президент Вильсон не был столь мягким джентльменом.
Не придавал обычного блеска встрече встревоженный Ллойд Джордж. Только что на дополнительных выборах его коалиция потеряла два места. Пресса подталкивала его к тому, чему он и сам особенно не сопротивлялся, — сблокироваться с французами. Торговые круги требовали скорейшего заключения мира. Особенно беспокоили Ллойд Джорджа донесения разведки из Германии: недостаток продовольствия и анархия могут «большевизировать» страну. У британского премьера
479
были и собственные счеты с президентом. Он боялся, что США встанут на путь ускоренного военно-морского строительства и обесценят британскую мощь на морях. Ллойд Джордж был солидарен с Клемансо в том, что с Германии нужно взыскать крупные репарации. Что будет с уставом, с Лигой Наций — это покажет будущее. Сейчас же нужно было решать актуальные проблемы сегодняшнего дня. Итак, тактикой Клемансо и Ллойд Джорджа стало «опускать» обсуждение устава всемирной организации и брать быка за рога, обращаясь к конкретным проблемам.
Теперь, когда лидеры трех крупнейших стран — США, Англии и Франции — решали дела втроем и втайне, никто, даже официальные члены делегаций, не знал, что творится за кулисами, в доме номер одиннадцать на площади Америки. Никогда прежде не было у президента секретов от Хауза, на этом этапе даже верный техасец потерял контакт с творимой тайной.
Несомненно, Вильсон был в сложном положении. Потери демократов на осенних выборах сделали его едва ли не слабейшим (политически) членом «верховной тройки». Ллойд Джордж и Клемансо знали об оппозиции республиканцев в конгрессе, заставлявшей Вильсона отойти от прежней роли своего рода «пророка» и лавировать. Президент хотел укрепить тыл, чтобы снова обрести уверенность в Европе. Вильсон не оставил надежды преодолеть оппозицию его глобальным планам в США. 18 марта 1919 г. он пригласил полковника Хауза и англичанина лорда Р. Сесила обсудить за обедом все возможные варианты пересмотра главного документа Лиги, пункт за пунктом.
Чего добивались сомневающиеся в ценности участия США в Лиге Наций сенаторы? Главным образом следующего: недопущения иностранного вмешательства во внутриполитическую жизнь (американцы еще боялись вторжения Европы в их дела); сохранения во всем объеме «доктрины Монро»; права выхода из Лиги Наций; уточнения прав владельца мандата на выделенную ему Лигой Наций территорию. Как видим, это был несколько более осторожный подход, приверженный господству в Западном полушарии («доктрина Монро») и опасающийся перенапряжения в попытке глобализировать эту доктрину. Вильсон был готов пойти на некоторые уступки «консервативно» мыслящим сенаторам, но не желал отступать в главном: США стали мировой державой, поле деятельности американской дипломатии распространяется на весь мир, провинциализм XIX в. нужно похоронить. На заседании
480
Комиссии по Лиге Наций 22 марта 1919 г. начались решающие обсуждения.
Силой объективных обстоятельств США и Франция оказались на противоположных полюсах. Как уже отмечалось, США видели в Лиге Наций инструмент перевода своего экономического могущества в политическую силу на глобальном уровне. Франция хотела использовать крах Германии, чтобы утвердиться крупнейшей военной величиной Европы. Французский представитель Л. Буржуа потребовал создания международного Генерального штаба и международной инспекции по вооружениям. Ясно, что французский Генеральный штаб, опираясь на победоносную многочисленную армию, рассчитывал доминировать в обеих специализированных военных организациях. Вильсону, разумеется, претило такое возвышение французов в Европе, которому США, при всей их экономической мощи, в реальности мало что могли противопоставить.
В Вильсоне начала закипать кровь. Он видел в действиях французов предпосылку к разделу Германии и обеспечению французской гегемонии на европейском континенте. Французы уже энергичнейшим образом создавали союзную польскую армию для участия в войне против Советской России, французские военные специалисты направлялись в прежние части Австро-Венгрии и на Балканы. В условиях, когда Советская Россия была в огне Гражданской войны и Германия ждала решения своей участи, Париж был близок к реализации своих самых амбициозных планов.
Президент начал запоздалую кампанию по завоеванию общественного мнения Франции. В ближайшее же воскресенье он посетил разрушенные немцами города, а затем в присутствии Клемансо и Ллойд Джорджа постарался наладить мир с генералиссимусом Фошем. И все же он не пошел так далеко, как того хотели французы. Вильсон хотел совсем иной Лиги Наций, он не желал делать ее простым прикрытием для активизировавшейся в Европе Франции.
Вильсон оказался как бы между двух огней. Если США решили «твердой ногой» вступить в Лигу, они благодаря своей экономической мощи могли рассчитывать на группу если не сателлитов, то следующих за ними стран — но это только в том случае, если эти страны не боялись неожиданного выхода США из Лиги Поэтому президент Вильсон, с одной стороны, гарантировал им постоянное американское покровительство, с другой — под давлением сената все же вынужден был обещать конгрессу внести в устав право выхода из Лиги при условии предварительного (за два года) уведомления. Эта по-
481
правка пошатнула престиж и влияние Америки в Европе и мире в целом, не удовлетворив при этом изоляционистов в конгрессе. Отступление Вильсона было почти трагически воспринято французами. Перспектива ясно выраженной возможности ухода США оставляла Францию один на один с более населенной и развитой индустриально Германией. Новые союзники среди малых стран тоже «содрогнулись», в этом нет сомнения.
К концу марта 1919 г. парижская эпопея Вильсона достигла своего апогея. Весь мир видел, как за закрытыми дверями три «гранда» современного империализма расписались в своем бессилии договориться. Среди буржуазии стран-победительниц, желавших дележа плодов победы, непрактичный проект американского идеалиста — Лига Наций — стал козлом отпущения в их недовольстве затяжкой решения насущных европейских вопросов. Что толку в Лиге с ее никого не удовлетворяющим уставом, когда на востоке Европы побеждает огромная социальная революция и когда пример новой России каждую минуту может вызвать мощный революционный подъем в поверженных центральноевропейских странах?
Конфликт американской и французской точек зрения перестал быть секретом для кого бы то ни было. Разумеется, у Вильсона всегда был в запасе свой выход: сесть на пароход и оставить весь этот кошмар позади. Но такой капитуляции Вильсону не простят ни история, ни правящий класс его страны. Ради чего тогда были жертвы военного времени? Как он распорядился уникальным историческим шансом? Возможно, французы были бы и не против отплытия несговорчивых янки, хотя они явно хотели иметь их в запасе как членов контрольного механизма, предотвращающего новый бросок Германии к гегемонии в Европе. Да и только ли в Германии было дело? Когда обиженный Вильсон надуто молчал в своем кресле, с европейского Востока поступали потрясающие известия.
Граф Михали Карольи, занимавший сразу три поста — президента, премьер-министра и министра иностранных дел новой Венгрии, — не сумел предотвратить распад «большой Венгрии». В весьма краткое время чешская, сербская и румынская армии оккупировали три пятых венгерской части прежней Австро-Венгрии. Возобладавшие инсургенты в Белграде 13 ноября 1918 г. вынуждены были согласиться на новые демаркационные линии и новые границы. Французы вначале пытались приостановить этот процесс расчленения Венгрии — ведь это была зона французской ответственности, определенная Высшим военным советом союзников. Но французы фактически не могли остановить начавшийся процесс. Располо-
482
женных неподалеку французских войск было немного. Вначале они встали на сторону Карольи, но противостоящий блок чехов, югославов и румын был несравненно более мощным.
На Кэ д'Орсе решили сделать благо из неизбежного. По схеме Филиппа Бертело (осью которой было противостояние немцам и большевизму) указанные три побеждающие страны создавали cordon sanitaire против Германии и России. Бертело выдвинул идею «вала» от Балтийского до Черного моря. С помощью Франции и возрожденной Польши, полагали в Париже, галльская дипломатия будет доминировать в Восточной Европе, сдерживая Германию и Россию. Хорошо было лишь на бумаге. В реальной жизни победоносные соседи Венгрии нарушали все соглашения и увеличивали свои территории, что для Будапешта обесценивало всякую опору на Францию. Все новые уступки требовали западные военные наблюдатели во главе с французскими генералами от поверженной Венгрии. И здесь геополитический фактор возобладал. Ультиматум французов от 20 марта 1919 г. расколол венгерское правительство.
Дезавуированный Карольи обратился к революционно настроенным социал-демократам, а те, видя, что только Россия может изменить региональный баланс сил, обратились к венгерским большевикам (сидевшим, между прочим, в тюрьме). Их лидер Бела Кун стал фактическим диктатором Венгрии. 24 марта 1919 г. было сформировано советское правительство Венгрии на более чем три месяца.
Германия бурлила, приближаясь к порогу мощного революционного переворота. Творцы мира в Париже должны были рассматривать свои действия уже в новом историческом измерении. Новый мир грозил сокрушить старый эксплуататорский со всей его дипломатической машиной. Было о чем задуматься столпам Запада в марте 1919 г. Клемансо увидел в общем ухудшении положения залог успеха: «Это заставит нас ускорить выработку общего соглашения»1.

ГРАНИЦЫ

В начале апреля 1919 г. Вильсон слег. Этот месяц был посвящен главным территориальным проблемам. Франция сражалась как лев за свои восточные границы. За те, споры по которым столько раз приводили к войне. Осложнений было более чем достаточно. Еще одна жертва — Бельгия требовала
1 Mantoux P. The Deliberations of the Council of Four. V. I. Princeton: Princeton University Press, 1992, p. 3.
483
изменений границ и с Германией и с Люксембургом. Но осевой проблемой было желание Франции создать разделяющий Францию и Германию Рейнланд. Постепенно все большую жесткость принимала поддержка Францией своих восточных антигерманских соседей — Польши и Чехии. Яростно столкнулись две идеи: американская самоопределения и французская санитарного кордона. Это противоречие било по самым уязвимым местам британской политики, по самой главной проблеме: до какой степени Британия должна вмешиваться в европейские дела. Это противостояние изолировало итальянцев — те думали только о длине своего адриатического побережья. Этот американо-французский спор столкнул идеалистов, веривших в единые, общие принципы, и суровых реалистов, предлагавших прежде всего посмотреть на политические карты.
Идея «свободного Рейнланда» процвела в короткое время — между 14 и 18 апреля 1919 г., когда Ллойд Джордж отсутствовал (занятый внутренними делами), а Вильсон еще не пошел ва-банк против новых германских государств. Клемансо готов был пойти на многое ради создания нейтрального Рейнланда, но англосаксы ощетинились. Ему удалось добиться только демилитаризованного статуса Рейнланда. Местные жители не имели права на военную подготовку, а германское правительство на ввод туда воинских частей. Англичане и американцы пообещали Франции немедленную военную помощь в случае захвата Германией Рейнланда в смысле ввода туда воинских подразделений. Хауз был за гарантии Франции в этом случае, но все зависело от президента. И от американского сената. Американцы вступали в дело в случае «неспровоцированной атаки со стороны Германии». Клемансо был бы счастлив иметь эту оговорку при одном условии: «неспровоцированная агрессия определяется как вхождение германских войск в пятидесятикилометровую зону за берегом Рейна». Это было главное, чего хотел Клемансо и Франция.
Но даже французы не были едины. Фош не желал признавать Рейнланд частью Германии ни при каких обстоятельствах. Если немцы быстро выйдут к портам Северного моря, то англоамериканские гарантии потеряют всякий смысл. Ллойд Джордж пообещал построить туннель под Ла-Маншем. Но самым большим противником независимого Рейнланда был личный секретарь премьера Филипп Керр. Он участвовал в работе специальной комиссии по этому вопросу еще в феврале 1919 г., где он столкнулся с Андре Тардье. Керр полагался на всемирное разоружение, что и было зафиксировано в на-
484
писанном им «меморандуме Фонтенбло». Весной 1919 г. «всемирное разоружение» было лейтмотивом британской внешней политики. Скептики говорили: а как же иначе, страна без постоянной армии не может иначе относиться к миллионной германской армии. Но очень многие в Британии утверждали, что немцы не вторгнутся во Францию вновь. Мы видим, как убеждает в этом французского посла в Лондоне лорд Керзон 2 апреля 1919 г.1 После этой жуткой войны, объяснял Керзон Клемансо 17 марта, «произойдет перемена в мировой международной системе». По меньшей мере, в западном мире. Если же Германия не оставит своих мечтаний об экспансии, то полем этой экспансии будет европейский Восток2. Англичане были удовлетворены точкой зрения бельгийского короля Альберта, который выступил против французского военного присутствия в Люксембурге и который пришел к такому стратегическому выводу: «Германия более не будет опасной еще двадцать или двадцать пять лет»3. Но Клемансо сумел сблизиться с полковником Хаузом, и (с согласия президента) французы получили право пятнадцать лет оккупировать Рейнскую область. Ллойд Джордж был в ярости, но против такого тандема он выступить не мог. Клемансо постарался смягчить его недовольство: «Я не спрашиваю о многом, мне достаточно, чтобы вы оставили один батальон и флаг»4.
Конец апреля характерен «пробуждением» итальянцев, до сих пор настолько находившихся в тени, что протокол периодически не фиксировал их присутствия. Вильсон относился к итальянцам с презрением. Американский президент никак не собирался уступать им. В данном случае принцип «самоопределения» был священен. Англичане и французы относились к Орландо и Соннино с гораздо большим сочувствием, и они безусловно поддержали бы итальянскую позицию, если бы она придерживалась условий секретного Лондонского договора. Но Орландо не мыслил мирного договора без отнятой у распавшейся Австро-Венгрии славянской Фиуме. Накал страстей перехлестнул через край: 22 апреля вся итальянская делегация покинула переговоры и возвратилась в Рим. «Четверка» стала «тройкой».
1 Elcock H. Portrait of a Decision: The Council of Four and the Treaty of Versailles. London: Eyre Methuen, 1972, p. 176.
2 Там же, p. 150—151.
3 Mantoux P. The Deliberations of the Council of Four. V. I. Princeton: Princeton University Press, 1992. p. 141.
4 Mantoux P. The Deliberations of the Council of Four. V. I. Princeton: Princeton University Press. 1992, p. 318.
485
ПОЛЬША

Полковник Хауз, возглавлявший американскую делегацию в дни болезни президента, после событий в Венгрии и в Одессе заметил: «Я предпочел бы немедленный мир и возвращение к порядку, более совершенному миру, отложенному в будущее». С чем Ллойд Джордж и Клемансо полностью согласились.
Но более всего проблем вызвала снова появившаяся на политической карте Европы Польша, которую Наполеон назвал «ключевым камнем европейского свода». Едва ли нужно напоминать, что ее границы были подлинно былинными; они не существовали уже столетия.
Британские консерваторы предпочитали не вникать в характер спорных аргументов поляков; пусть здесь порядок наведут немцы. Иначе большевизм ворвется в Центральную Европу. И чтобы не было нужды в британских дивизиях.
Ллойд Джордж не был большим поклонником Польши. С его точки зрения, она заслужила свой исторический крах. Он довольно часто проводил аналогии между Польшей и Уэльсом. В обоих случаях крупные землевладельцы погубили свой край. В современном польском правительстве он видел «клику жадных феодальных лендлордов, которые вовсе не сражались во время войны вместе с Британией»1. Почему британский премьер должен был считать Восточную Галицию польской провинцией? Население Восточной Галиции является украинским.
Вызрел общий вопрос: согласен ли Запад воевать за спорные польские границы? Мнения на Западе разделились. Так называемый «меморандум Фонтенбло» очень критично относился к Комиссии по польским делам, чье решение признавало за Польшей полный контроль над балтийским портом Данциг и над стратегической железной дорогой, идущей от Данцига к Варшаве. Меморандум утверждал, что «данцигский коридор должен быть обозначен безотносительно к стратегическим или транспортным соображениям... так, чтобы включить в свой состав минимально возможное число немцев»2. Ллойд Джордж говорил «большой четверке», что не следует беспокоиться по поводу чувствительности поляков. Главным соображением является облегчить немцам возможность под-
1 Elcock H. Portrait of a Decision: The Council of Four and the Treaty of
Versailles. London: Eyre Methuen. 1972. p. 156.
2 Wilson W. Papers. V. LVI, p. 266.
486
писать мирный договор. Франция, если у нее будут оспаривать Эльзас, готова пойти на войну. «Но согласны ли мы воевать за Данциг?»
Те же принципы Ллойд Джордж прилагал к границам нового государства Чехословакия. И здесь, как и в случае с Польшей, главными защитниками лимитрофов явились французы. «Если исходить из принципа сугубо национального самоопределения, то, — говорил француз Жюль Камбон, — карта новых стран будет представлять из себя шкуру леопарда». Пользуясь одним из отсутствий Вильсона, Клемансо предложил в данном случае воспользоваться старой картой, разделяющей Богемию и Германию. Так решилась судьба судетских немцев1.
Проблема Польши заключалась прежде всего в том, что у нее не было даже «старых карт». Не было «старых границ». Здесь главным фактором была решимость маршала Фоша воспользоваться коллапсом Германской и Австро-Венгерской империй в интересах укрепления восточного союзника Франции. Фош разворачивал свою карту региона со словами, что плоские Польша и Румыния едва ли могут быть надежным оплотом от большевизма — и поэтому их нужно укрепить: от реки Буг на севере до Днепра на юге. У Польши историческая миссия — сдерживать Россию и Германию.
В конце марта 1919 г. западные союзники помогли перебраться в Польшу армии Халлера; они высадились именно в Данциге. Клемансо преодолел Ллойд Джорджа при молчащем Вильсоне. Для Клемансо в данном случае ничего не могло быть важнее военно-стратегических соображений. Почему молчал Вильсон? На него было оказано огромное воздействие. Приведем пример. 31 марта 1919 г. группа польских крестьян, «весело декорированная красным шитьем, с казацкими меховыми шапками», вошла в офис президента. Они просили инкорпорировать в новую Польшу 120 тыс. своих единоплеменников. Их сопровождали польский ксендз и польский астроном. «Горные костюмы крестьян не стирались с момента создания и пахли травами и козлами, оставленными на родине»2.
Ничто не могло остановить Клемансо. Он пишет Ллойд Джорджу, что «силой новорожденных стран является национализм. Стратегия и экономика должны определить их гра-
1 Еlcock Н. Portrait of a Decision: The Council of Four and the Treat) of Versailles. London: Eyre Methuen, 1972, p. 189—190; Mantoux P. The Deliberations of the Council of Four. V. I. Princeton: Princeton University Press, 1992, p. 144-145.
2 Wilson W. Papers, vol. LVI, p. 442—443.
487
ницы, столь важные для Запада, обеспокоенного германской экспансией и большевизмом. Армия Халлера была с западной помощью переправлена в Восточную Галицию, завоевав ее для Варшавы. Президент Вильсон обязан был думать о миллионах польских голосов для демократической партии, и он не стал осуждать нарушение прав украинцев на самоопределение. Так же вел себя и Клемансо, которого волновали не польские избиратели, а создание противовеса Германии с Востока. Ведь Польша начала войну с Советской Россией, зачем же помогать большевикам, которые стремятся поднять на борьбу рабочий класс западных стран?
И все же Ллойд Джордж понимал цену обиды крупнейшей индустриальной страны Европы. 1 апреля 1919 г. он выдвинул идею превращения Данцига в «свободный город». Жива ли ганзейская столетняя традиция? «Они процветали во времена, когда уважение к международным законам было более прочным, чем сегодня». Премьер также считал, что соседняя провинция Мариенвердер, большинство в которой составляли немцы, должна быть частью Восточной Пруссии; в этом случае польский выход к морю был очень узким. Но Вильсон настаивал, что судьбу Мариенвердера должен решить плебисцит. Ллойд Джордж считал, что удовлетворить поляков — «пустая трата сил». «Мой совет: выработать самим план и навязать его полякам»1. Свободный город Данциг отдать в управление Лиги Наций (хотя таможенные права отдать полякам).
Поляки были возмущены. Падеревский не видел «средних веков» в расколе Германии. Поляки, говорил президент новорожденной Польши, очень хорошо знают, что такое германские гарантии. Для них они просто «клочки бумаги». И так было с десятого века до наших дней. Тевтонский орден вгрызался в Польшу огнем и мечом, несмотря на множество миролюбивых соглашений. Поляки категорически отказались от идеи референдума в Мариенвердере. «Так можно решать разногласия с союзниками, но не с врагами». Но «большая четверка» уже тогда боялась германской «ирреденты». Падеревский предупреждал, что «сколь мало бы ни было изъято от Германии, это в любом случае приведет к движению Germania irredenta».
Ллойд Джордж старался объяснить, что предлагает своего рода «самоуправление для Данцига». Данциг будет «меньше автономен в отношении Польши, чем Канада в отношении
1 Mantoux P. The Deliberations of the Council of Four. V. I. Princeton: Princeton University Press. 1992, p. 106—109.
488
Англии». Уговорить Падеревского было невозможно. К тому же он чувствовал поддержку Франции. Он утверждал, что Польша с населением в 25 млн. нуждается в Данциге. «Это вопрос жизни или смерти». Германия же, с населением в 60 млн. человек, прекрасно без него обойдется, у нее есть Эмден, Бремен, Гамбург, Штеттин и Кенигсберг. Почему не дать полякам всего один порт? Склонить Ллойд Джорджа все же не удалось.

ПРИГОТОВЛЕНИЯ

«Большая четверка» 13 апреля приняла решение призвать полномочных представителей Германии в Версаль 25 апреля 1919 г. Именно в Версаль — где 18 января 1871 г. была провозглашена Германская империя. Удобным было и то обстоятельство, что весь административный аппарат Верховного военного совета западных союзников размещался именно в Версале. Клемансо убеждал, что подписание мира в Париже опасно — он был мэром Монмартра в 1871 г.
Старый город французских королей, Версаль хранил в своем ансамбле и относительно современные здания. Одним из них был отель «Дворец Трианон», расположенный на самой оконечности великого парка. В ходе последнего года войны здесь заседало Верховное военное командование западных союзников. Длинные коридоры. Высокие белые потолки, огромная столовая в северной части здания; часы громко отбивали неумолимое время.
Немцы ответили 20 апреля 1919 г. телеграммой: «Мы посылаем в Версаль троих представителей от Вильгельм-штрассе — Херрена фон Ханиэля, фон Келлера и Шмидта с целью получить предварительные мирные предложения и немедленно доставить их в Берлин». Вспышка негодования в Париже. Ллойд Джордж ответил, что «мы не сможем встретиться с этими посланниками». Такие манеры говорят о неуважении. Четыре великие западные державы уведомили германское Министерство иностранных дел, что примут только обладающих всеми необходимыми полномочиями представителей Германии.
Вопреки устойчивой легенде, французы сначала не пытались создать унизительные условия для побежденной стороны. 7 мая 1919 г. столы разместились подковой — точно так, как «большая десятка» размещалась во французском министерстве иностранных дел на Кэ д'Орсе. Секретари и помощники сидели непосредственно за главными — официальными членами делегаций. Отдельный стол в основании подковы обычно использовался Клемансо как председательская трибуна. Теперь этот стол предназначался германской делегации, а Клемансо сидел во главе полукруга противостоящих
489
столов. Американская делегация — по правую от него сторону, а британская — по левую.
За два дня до предполагаемого подписания Клемансо, Вильсон и Ллойд Джордж посетили этот зал, и было специально решено не создавать такой ситуации, когда германская делегация смотрелась бы обвиняемой. Проблемой было разместить сорок пять специально отобранных журналистов. Это заставило продвинуть германский стол далеко вперед, и он поневоле оказался окруженным полукольцом из двадцати семи делегаций, представляющих противостоящую коалицию. Вот теперь немцы оказались в роли изолированных и практически обвиняемых. Изолированных самым очевидным образом.
Церемония была назначена на три часа дня. Было жарко. Многие говорили о «первом дне лета». Утром «большая тройка» обсуждала адриатические проблемы, когда внезапно открылась дверь и в помещение вошли, словно ничего не случилось, улыбающиеся члены итальянской делегации. Итальянский премьер кошачьим шагом занял свое пустующее кресло. «Мы были слишком поражены, чтобы сказать что-либо, — поделился Вильсон позже со своим секретарем. — Словно он и не удалялся»1.
Не будем превеличивать величину толпы, собравшейся у отеля «Трианон». Правда, собрание красок было пестрым: хаки, темно-синее, серое, черное, зеленое. Клемансо прибыл первым — водитель его «Роллс-Ройса» был чемпионом Франции. Орландо и Соннино улыбались с примечательной безмятежностью. Все представители союзников сели на свои стулья ровно в три пополудни. Не было только польского президента Падеревского. Маэстро думал, что опаздывать — хорошая манера. Только в театральном мире; в этом же, дипломатическом, все смотрели на «большую тройку».
Неправда то, что большинство присутствовавших в зале не знали условий выработанного мира. Эти условия достаточно широко обсуждались, и утренние газеты дали адекватное изложение основных положений. Неверно утверждать, что условия мира были полным сюрпризом для немцев. Специально назначенный чиновник Министерства иностранных дел, Эдгар Ханиэль фон Хаймхойзен, просвещал на эту тему активистов Национальной ассамблеи, кабинет Шейдемана и различные заинтересованные группы. Его предсказания оказались на удивление точными: Лига Наций; разоружение Германии; демилитаризация приграничных районов; судьба Эльзаса и Лотарингии; экономические права Франции в Сааре;
1 Wilson W. Papers. V. LVIII, p. 530.
490
передача Познани Польше, получающей выход к морю; потеря колоний. Фактически немцев удивил в предоставленном тексте лишь вопрос о репарациях.
В две минуты третьего французский дворецкий в черной ливрее и бриджах по колено, украшенный внушительной серебряной цепью, возвестил: «Господа немецкие делегаты». Все поднялись, и воцарилось молчание. Тип немца, который Запад встретил в министре иностранных дел графе Брокдорф-Ранцау, не был ему знаком. Надо сказать, что во время контактов последних месяцев западные политические деятели и дипломаты так и не смогли найти точки соприкосновения с германскими коллегами по переговорам. И вошедшие были незнакомцами. Высокий, худой и белый как мел Брокдорф-Ранцау вел за собой пятерых членов делегации и двух переводчиков. Никто на Западе тогда не знал, что Брокдорф-Ранцау уже в декабре 1938 г. выдвигал предложения отказать Западу в подписании мирного договора. Брокдорф-Ранцау был аристократом бисмарковского, «восточного» направления. Он был превосходно образован, сильной стороной его личности было планирование, постоянный анализ. Ему представлялось, что будущее Германии скорее на европейском Востоке.
Еще один делегат — Кесслер, весьма нервическая натура, также не питал особой симпатии к веймарскому творению социал-демократов. О нем американец Генри Уайт написал: «Никогда не видел более открытой формы нервозности в дипломате; его колени буквально сходились друг к другу, и казалось, что в любой момент он может потерять сознание»1.
Клемансо хладнокровно возвестил: «Наступил час для подведения наших счетов. Вы просили о мире. Мы настроены дать вам его». Клемансо назвал документ «вторым Версальским договором». По поводу договора не будет устной дискуссии. Он дал немецкой стороне право на письменный ответ в течение пятнадцати дней. Доктор Вальтер Симмонс, который вел все административные дела германской делегации во время переговоров с русской делегацией в Брест-Литовске в марте 1918 г., написал своей жене, что Клемансо «сказал свои вступительные слова краткими фразами стаккато, он словно выбросил их с концентрированной злостью и презрением, что с самого начала сделало для немцев ответ невозможным»2.
Обстановка была нервная. Обычно безукоризненно хлад-
1 Mantoux P. The Deliberations of the Council of Four. V. I. Princeton: Princeton University Press. 1992, p. 478.
2 Luckau A. The German Delegation at the Paris Peace Conference. N.Y., 1941, p. 119.
491
нокровный Манту так и не смог перевести слова Клемансо на хороший английский язык. Переводчик на немецкий язык сделал свое дело еще хуже. Во время перевода Поль Дютаста передал германской стороне договор — документ в 80 тыс. слов. Граф Брокдорф-Ранцау поднялся и взял этот документ с поклоном, прошелся по нему пальцами и отложил в сторону.

ВОПРОС О ВИНЕ

Именно в этот момент граф Брокдорф-Ранцау постарался испортить союзникам праздник. Он не удосужился встать и, в отличие от Клемансо, сидя ответил победоносным союзникам, ответил довольно долгой речью. Слова Брокдорфа-Ранцау, произнесенные резким голосом, соответствовали его манерам: «От нас требуют, чтобы мы признали себя единственными виновниками войны. Такое признание в моих устах было бы ложью». Он признал «глубину нашего поражения и степень нашего бессилия. И интенсивность злобы, которая встречает нас». Он признал, что, возможно, германское правительство и внесло свою лепту в войну, но, по большому счету «виноват империализм всех европейских стран». Возможно, что германские вооруженные силы «внесли свой вклад в грехопадение войны», но то же сделали и союзные армии. Ранцау признал несправедливость, совершенную в отношении Бельгии, и предложил германские репарации для восстановления Бельгии и Северной Франции. Да, «возможно, военные преступления трудно простить, но они были совершены в борьбе за победу», в то время как союзники продолжали чинить преступления уже после подписания перемирия в форме морской блокады — в результате «сотни тысяч мирных людей погибли после 11 ноября, убиты хладнокровно и сознательно уже после того, как наши противники возымели определенную победу». Ранцау сказал, что его люди изучат представленный документ «в надежде, что наша встреча сможет дать окончательный результат в чем-то, что смогут подписать все»1.
Зал затих. Ллойд Джордж играл ножом из слоновой кости для разрезания бумаг и в конце концов сломал его. Клемансо барабанил пальцами по столу с непроницаемой улыбкой. Австралийский премьер Хьюз потребовал, чтобы Ранцау встал. Вильсон был возмущен не менее других. Выходя из зала, он сказал: «Отвратительные манеры!.. Немцы действительно
1 Luckau A. The German Delegation at the Paris Peace Conference. N.Y., 1941, p. 220-223.
492
глупый народ. Они всегда делают не то, что надо. Они всегда делали ошибки во время войны — почему я и нахожусь здесь. Они не понимают человеческой природы». Но внутренне Вильсон был не намного больше удовлетворен проектом договора с Германией, чем граф Брокдорф-Ранцау. Вот его подлинные слова: «Если бы я был немцем, я бы никогда не подписал этого договора».
Трудно представить себе сейчас, насколько далек был тогда в Берлине Вильсон от Клемансо и Ллойд Джорджа, но протест против союзных условий мира был обращен прежде всего к американскому президенту. Именно от него немцы ждали закулисной защиты. Разочарование германской делегации было направлено прежде всего против него. Канцлер Шейдеман обрисовал ситуацию так: «Президент Вильсон является лицемером, а Версальский договор представляет собой самое злостное преступление в истории».
Немцы готовили свой ответ задолго до приезда Ранцау в Версаль. Это был больной для Германии вопрос, и он подвергся в стране основательному обсуждению. Одним из центров такого обсуждения стал Гейдельбергский университет, где в феврале 1919 г. было создано особое Гейдельбергское объединение, целью которого было определение причин начала войны. Принципы этого объединения выработал, уйдя в отставку, принц Макс Баденский, плотно приступивший к этому вопросу еще в ноябре 1918 г. — он читал лекции на эту тему в университетах и организовывал сторонников. Он верил в то, что воля (или ее отсутствие) будет определяющим фактором на грядущих переговорах и в целом в будущем страны. В принятой в марте 1919 г. резолюции ведущие германские специалисты в области права, истории и социологии пришли к выводу, что «союзники не имеют права выносить суждения по вопросу, в который они сами вовлечены».
И теперь Брокдорф-Ранцау, сидя, выразил надежду, что «возможно, будет выработано нечто, что сможем подписать мы все».
Клемансо спросил: не желает ли министр что-либо добавить? Жестом указательного пальца Брокдорф-Ранцау дал понять, что ему нечего добавить. Клемансо объявил: «Таким образом, заседание закончено». Делегаты начали подниматься, но Клемансо умолял не спешить. Сидя в своих креслах и на своих стульях, политики и дипломаты союзников наблюдали уход немцев. Дойдя до двери, граф Брокдорф-Ранцау развернулся лицом к союзникам и закурил сигарету.
493
НЕМЕЦКИЕ «НИ ВОЙНЫ, НИ МИРА»

Непредвзятым наблюдателям было очевидно, что веймарские вожди Германии, помимо прочего, хотели нажить политический капитал за счет простой формы использования патриотизма — протеста против суровых условий Версальского мира, согласно которому Германия отдавала в пользу соседей 13% своей территории и 10% своего населения. В тот момент немцы едва ли могли разобраться в оттенках американо-франко-английского конгломерата отношений; в противном случае они, видимо, должны были играть не против, а за Вильсона. Вильсон от лица «тройки» писал, после выпада Брокдорф-Ранцау, «ответ на ответ»: «Совет не может опуститься до дискуссий о своем праве настаивать на условиях представленного текста мирного договора. Он может рассматривать лишь практические предложения полномочных германских представителей».
В последовавшие дни стороны обменялись нотами. Последовали недели страстных дебатов. Немецкие эксперты прислали свои комментарии к переданному им тексту. Союзные эксперты отказались изменить согласованные между собой условия. Курьеры сбивались с ног, принося немецкие «поправки» и союзные отказы. Большинство германских критических замечаний исходило из того, что данный пункт не согласуется с «14 пунктами» президента Вильсона — или с обещанием государственного секретаря Лансинга.
Союзники же ссылались на «варварские разрушения, совершенные германской армией», или на «германскую агрессию и ее последствия». Подавляющее большинство нот касалось Польши и германо-польских границ. 29 мая 1,919 г. немцы прислали в Париж небольшую книгу, в которой давалось описание того, что произойдет с миром в том случае, если текст предложенного союзниками договора не будет значительно ревизован. В книге достаточно детально рассматривались вопросы репараций, территориальных изменений и вопрос о «виновности за войну».
Немецкий ответ от 29 мая 1919 г. на подписанную Вильсоном ноту западных держав вызвал панику даже у претерпевших все. Даже Ллойд Джордж всерьез теперь опасался, что Германия возобновит военные действия. В Вашингтоне и в Лондоне, как и в штаб-квартирах американцев и англичан в Париже, стали задаваться вопросом, не перегнули ли союзники палку в своем обращении с Германией. Лишь Клемансо упорно полагал, что суровость условий мира недостаточна, и 2 июня заявил своим американскому и английскому колле-
494
гам, что любая уступка Германии вызовет падение его кабинета и приход к власти во Франции еще более жесткой в отношении Германии политической коалиции.
Могла ли Германия реально изменить условия мира? Эти дни и недели едва не привели к новой войне.

ГЕРМАНИЯ В АГОНИИ

Трудно передать то ожесточение, которое охватило Германию после раскрытия условий мира. Германская делегация в Версале разместилась в прежнем доме мадам Помпадур — отеле «Резервуар», совсем неподалеку от отеля «Дворец Трианон». Германская делегация, ознакомившись с текстом, единодушно проголосовала против принятия подобных мирных условий. Они потребовали фундаментальной ревизии условий. Прозвучали предложения немедленно отбыть в Германию. В телеграмме президенту Эберту германская делегация докладывала, что предложенный договор «невыносим и его невозможно выполнить»1. Телеграмма настаивала на том, чтобы президент Эберт, обращаясь к германской нации, употребил именно эти слова.
Многие в Германии не уделяли должного внимания Парижской конференции — в стране шла Гражданская война. «Фрайкоры» бились на улицах Мюнхена, и невиданная республика, созданная независимыми социал-демократами, теряла свои баварские позиции. Несколько тысяч человек погибли в уличных боях. В Берлине крушение Баварской советской республики отметили военным парадом. В Веймаре ликования не было — Национальная ассамблея была 15 апреля распущена на пасхальные каникулы. Итак, в Германии существовали особые условия — парламент отсутствовал, а гражданская война продолжалась. Собственно, это была стандартная ситуация для всего периода после ноября 1918 г.
Получив союзные условия, президент Эберт решил устроить неделю национального траура вследствие «самого горького разочарования и невыразимого горя всего народа». Запрещены были все увеселительные мероприятия. Театры обязаны были иметь «только такой репертуар, который соответствует серьезности этих мрачных дней». Канцлер Шейдеман объявил, что предложенные условия мира являют собой «смертельный
1 Luckau A. The German Delegation at the Paris Peace Conference. N.Y., 1941, p. 70—71.
495
приговор» Германии. Специальная сессия Национальной ассамблеи была назначена на 12 мая 1919 г.
Бушевало возмущенное людское море. 15 мая 1919 г. вокруг рейхстага собрались 200 000 человек. Митинг открыл министр колоний Йоханнес Белл, возвестивший о том, что будущее страны лежит в африканских колониях. Президент Эберт заверил присутствующих, что правительство не намерено подписывать карфагенский договор.
На указанной специальной сессии доктор Вильгельм Каль, профессор юриспруденции, воззвал к памяти Иоганнна Готлиба Фихте, первого ректора Берлинского университета, который так воззвал к патриотическим чувствам немцев, что они вышвырнули Наполеона из страны. Шейдеман предсказал, что «отсохнет рука, которая создала такой позорный договор, условия которого «неприемлемы». Шейдеман особенно был взбешен созданием «польского коридора» — горький комментарий к принципу «самоопределения наций»1.
Германская пресса приняла самый жесткий тон. Газеты пестрели оценками типа «неприемлемо», «нетерпимо», «неисполнимо». В своей официальной речи канцлер Шейдеман, по существу, повторил аргументы «сидячего» Брокдорф-Ранцау. Версальский корреспондент «Берлинер тагеблат» охарактеризовал душевное состояние присутствующих как «приговор Германии к смерти». Германская цивилизация взошла на плаху. «Антант кордиаль» готова задушить главную хранительницу культуры. Рабство, которое предназначено Германии, «во много раз более жестокое, более варварское, более позорное, чем рабство прежних времен; к примеру, немецкие военнопленные работают без оплаты своей работы. Германская торговля низведена до нуля. После пяти столетий конструктивной работы Пруссия вычеркивается с карты мира.
Как и в годы войны, германская пропаганда жесточайшим образом обращалась с Британией. В эту «неделю скорби» Англия осуждалась за продолжительный характер войны, за «балканизацию» Европы. «Фоссише цайтунг» писала: «Британия празднует триумф не только над Германией, но и надо всей Европой»2. Францию немецкие газеты называли не иначе как «гиеной». (К слову говоря, немцы совершенно неверно избрали главный предмет своего ожесточения. Как раз Ллойд Джордж объективно был почти союзником Германии в рядах «большой тройки». И карикатуристы рейха зря изображали
1 Luckau A. The German Delegation at the Paris Peace Conference. N.Y., 1941, p. 96-97.
2 «Vossische Zeitung», 8 Mai 1919.
496
Джона Буля с акульими зубами. Более тонкий подход, пожалуй, мог бы определенным образом оттенить более мягкую британскую политику.)
Германское правительство вернулось после каникул в тихий Веймар, куда 18 июня прибыл граф Брокдорф-Ранцау. Шейдеман заявил, что этот договор он не подпишет никогда, и ушел в отставку. Президент Эберт также пытался уйти в отставку, но лидеры большинства социал-демократов уговорили его сохранить свой пост — иначе в стране начнется хаос. Брокдорф-Ранцау также ушел в отставку. Эберт призвал сформировать правительство социал-демократа Густава Бауэра; тот сформировал коалицию с центристами Эрцбергера, выступил с заявлением перед Национальной ассамблеей и тоже ушел в отставку. Отчаявшийся Эберт призвал Бауэра вновь, и тот согласился. До начала новой войны на Западе оставались часы.
Было видно, что Германия агонизирует. Немцы сожгли трофейные боевые знамена французов. Что было более серьезно, 21 июня 1919г. на Оркнейских островах, в северо-западной оконечности Скапа-Флоу, немецкие матросы начали бросать свои пожитки в пришвартованные лодки. Немцы начали топить свои военные корабли. Накренился на борт огромный «Фридрих дер Гроссе». «Брюммер» исчез под водой первым. На линейном корабле «Гинденбург» еще реял кайзеровский штандарт. Некоторые из офицеров надели белые перчатки и закурили сигары. Дольше других не мог пойти под воду «Зейдлиц».
Английская эскадра возвратилась с торпедных маневров примерно через два часа. На следующий день британский адмирал Фримантл выразил свое негодование свершившимся. Германский адмирал фон Ройтер взял на себя всю ответственность за содеянное. Это совершенно вывело из себя Клемансо, рассчитывавшего на значительную часть германской эскадры.
Вальтер Ратенау поспешил обозначить новые горизонты. В журнале «Будущее» 31 мая 1919 г. он опубликовал статью «Конец». Он постарался подвести резюме германской дипломатии последних лет. Необоснованной была вера в подводные лодки, в сдержанность Америки, в вильсоновские «14 пунктов».
В состояние разбалансированности пришла германская армия. Сидящий в Кольберге генерал Тренер совещался с высшими лицами теперь уже социалистического рейха. 14 мая его вызвали в Берлин. С точки зрения Тренера, минимальной численностью германской армии был предел в 350 тыс. чело-
497
век. Теперь для Тренера главным было сохранить единство рейха. По мнению Тренера, потеря Рейнланда или Баварии будет страшным ударом по рейху, но к подлинному коллапсу Германию приведет потеря восточных территорий1. Вооруженные силы Германии могут устоять против Запада или Востока, взятых отдельно. Но у рейха нет сил сопротивляться обеим сторонам. Тренер советовал высшему военному руководству отступить на Западе (рассчитывая, что западные союзники на некоем этапе в будущем потеряют солидарность). В то же время германские войска должны жестко стоять против поляков, защищая германские восточные земли.
В такой обстановке возникла тема «национал-большевизма». В начале марта 1919 г. Кесслер, поддерживаемый «фрайкоровцами» Рейнгарда, начал пропаганду коалиции, совмещения «традиционной прусской дисциплины с новыми, социалистическими идеями». Во время национальной «недели скорби» национал-большевизм стал главным предметом общественных дебатов. Так, доктор фон Унгерн-Штерберг обсуждает эту идею 13 мая 1919 г. в газете «Дойче альгемайне цайтунг»: «Сближение Германии с Советской Россией будет иметь в качестве немедленных последствий стабилизацию ныне порушенной ситуации. Мы в будущем должны иметь экономические отношения с Россией, наши отношения не должны быть скомпрометированы мирным договором... Только Англия и Франция могут противостоять нам»2. Германии следует просто отвернуться от Запада и построить империю на Востоке. Популярность этой идеи сразу стала необычайной. Единственные, кто откровенно были против нее, — германские либералы. Чрезвычайно неловко себя чувствовали с этой идеей германские социал-демократы — правительство Шейдемана. Орган социал-демократов «Форвертс» писал, что Россия слишком бедна, а состояние ее слишком хаотично, чтобы быть привлекательным. Но нужно отметить, и в «Форвертс» находилось место для аргументации идеи союза с Россией.
На кого же мог опереться Запад во внутригерманском раскладе сил? Прежде всего на политика, который первым перешел линию фронта, чтобы подписать перемирие, — на Матиаса Эрцбергера, лидера центристских сил. Эрцбергер был категорически против Брокдорф-Ранцау в его вызове Западу. Он и не разговаривали и игнорировали друг друга. Эрцбергер говорил, что политика отсылки нот западным союзникам никуда не ведет. Что произойдет, если Германия не подпишет
1 Groener W. Lebenserinnerungen. Gottingen, 1957. S. 492—493.
2 «Deutsche Allgemeine Zeitung», 13 Mai 1919.
498
мирного договора? Западные армии войдут в Германию и отделят юг от севера. Поляки войдут в Германию с Востока, и все дело кончится тем, что Берлин подпишет еще худший мир. Эрцбергер предлагал немедленно подписать имеющийся мирный договор за исключением статей 227—231 (об экстрадиции кайзера и его советников и об определении «виновника начала войны»)1.
Но на Эрцбергере было несмываемое пятно — он был человеком, остановившим войну посредством германской просьбы о сдаче. Националисты — да и все прочие — не желали иметь с ним дело, он был конченый политик. Все — от пангерманистов до национал-большевиков — к Эрцбергеру испытывали если не ненависть, то глубокое подозрение.

РЕАКЦИЯ ЗАПАДНЫХ СОЮЗНИКОВ

Итак, немцы не разобрались в стратегической ситуации: они считали страной, способной их понять, Америку, тогда как все доступные ныне документы говорят о том, что Британия склонна была к модификации договора. Ее, а не вильсоновское окружение, стоило охаживать немецким дипломатам и политикам.
Ллойд Джордж не любил поляков, и это сказывалось на его политических воззрениях. (Это было очень на него похоже — премьер эллинофил и не любил турок.) Это был сильный премьер и один из самых талантливых британских политиков XX в. Его неприязнь была страшной силой. Его энергию не мог в его время превзойти никто. Он вел Британию, ослабившую свою двухпартийную систему, твердой рукой. Начиная с 1916 г. он смело двигался в водах мировой политики.
В мае 1919 г. противоречивые чувства раздирали его. Прежний банкир мира оказался в сложной финансовой ситуации, когда его должники не могли ему платить, лишая Лондон возможности рассчитаться с американскими кредиторами. Кейнс выдвинул план «Оздоровления европейского кредита», согласно которому участники финансовой замкнутой кривой прощали друг другу свои военные долги. Для Лондона это было рациональнее, чем трясти пустые европейские кошельки. 5 мая 1919 г. президент Вильсон ответил следующим образом: «Наши экономические специалисты и финансовые эксперты здесь в Париже убеждены, что представлен-
1 Luckau A. The German Delegation at the Paris Peace Conference. N.Y., 1941, p. 102-106.
499
ный план снабжения Германии работающим капиталом лишен здоровой основы. Как можно снабжать Германию капиталом, лишая ее собственного капитала полностью?» Англичане посчитали эти слова частью лицемерия янки, потому что растущие экономические претензии к Германии возникают именно ввиду отказа Вашингтона компромиссно решить проблему европейских долгов1.
Во время, когда все прославляли британо-американскую дружбу, Ллойд Джорджу очень не нравился американский военно-морской бюджет, ставящий американский флот на один уровень с британским. Зачем он Америке, если не для подрыва британского мирового морского могущества? Британский премьер начинает выступать за всеобщее разоружение. Ему более всего необходимо американское разоружение. Американцы не без жадности смотрели на разделяемый германский торговый флот. Добавление 654 тыс. тонн германских судов делало США передовой мировой державой на морях. А ведь у нее не было четверти мира под своим флагом, надобности в связях с доминионами. А ведь Британия потеряла в морской пучине более семи с половиной миллионов тонн торговых судов (в то время как США — 350 тыс. тонн).
Единственное, что по-настоящему утешало Ллойд Джорджа, — это были мачты германского флота, покорно стоявшие в главной гавани британского флота Скапа-Флоу: одиннадцать линейных кораблей, пять тяжелых крейсеров, восемь легких крейсеров и пятьдесят эскадренных миноносцев разного типа. Эта армада в полмиллиона тонн водоизмещения обещала быть заметной прибавкой к морскому могуществу Британии.
Ллойд Джордж не менее кого-либо другого приложил руку к созданию текста мирного договора. Но ему не нравилось то, как пользуются ситуацией поляки, оккупирующие все, что плохо лежит. Раздражение росло среди рядовых сотрудников британской делегации. Многие из них просто не любили французов. Другие были плохо размещены, работали много, а получали мало. Повсюду витала страшная опасность познакомиться с «испанкой». Гарольд Николсон размышляет: «Не ужасно ли то, что счастье миллионов людей решается таким образом»2. (И это при том, что Ллойд Джордж лучше других организовал работу отдельных комиссий; британская делегация была самой организованной. И англичанин Хэнки — секре-
1 Keynes J. The Collected Writings. V. XVI. London, Macmillan, 1971, p. 441.
2 Nicolson H. Peacemaking 1919. Gloucester: Peter Pan, 1984, p. 330—363.
500
тарь конференции — делал броуновское движение конференции осмысленным).
В последнюю неделю мая 1919 г. Ллойд Джордж начал инициативу, которая способна была эвентуально разрушить пресловутый договор. В качестве предлога он использовал последнюю (из многочисленных) ноту немцев — от 29 мая. Ллойд Джордж и лорд Риддель ужинали вместе и бросали взгляды на прибывший германский интеллектуальный продукт — 65 тыс. слов, величиной с договор или с роман средней величины. Ряд его советников был очень критичен в отношении договора. Всеми уважаемый бур — глава южноафриканского правительства Сметс — со всем присущим ему прямодушием указывал, что финальный договор не соответствует «14 пунктам» президента Вильсона, на которых базировалось согласие немцев прекратить боевые действия. Эту точку зрения разделял один из ведущих лейбористов — Джордж Барнс. Теперь в присланном немцами документе содержалось скрупулезное сопоставление «14 пунктов» и полученного немцами договора. Подсказка в нужный момент.
Ллойд Джордж вызвал двоих членов своей имперской делегации. Заседание 1 июня 1919 г. было, по словам самого премьера, «одним из самых примечательных заседаний кабинета, когда-либо имевших место в Британской империи». Присутствовали почти все члены кабинета и премьер-министры доминионов. Заседание всеми характеризовалось как спокойное и рассудительное. Присутствующие потребовали ревизии договора. Премьер суммировал услышанное: определить фиксированную сумму репараций; период оккупации сократить до нескольких лет; Германию немедленно принять в Лигу Наций; на восточных границах Германии произвести изменения — слишком много немецких земель попали к полякам1.
Вопрос о Польше и ее границах приобрел критическое значение. Кто собирается воевать за Польшу? По определению Ллойд Джорджа, «Польша являет собой хронологию исторической неудачи и всегда будет таким примером коллапса, а в этом договоре мы пытаемся изменить вердикт истории»2. Границы Польши может определить только плебисцит местного населения.
3 июня 1919 г. Ллойд Джордж представил новые английские предложения «группе четырех». Он снова сделал акцент на польском вопросе, вызывающем у немцев ярость. Помимо
1 Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. Т. 1. М., 1956, с.688.
2 Elcock Н. Portrait of a Decision: The Council of Four and the Treaty of Versailles. London: Eyre Methuen, 1972, p. 270.
501
прочего, сказал премьер, «я боюсь, что поляки используют право экспроприации для преследования евреев». Вильсон неожиданно энергично выступил против: речь идет о сугубо болотистой местности, чрезвычайно редко населенной. Вильсон знал, что его внимательно читают в Мичигане и Иллинойсе миллионы его демократических избирателей-поляков.
Ллойд Джордж заметил, что шотландское Высокогорье тоже слабо заселено. Следует подойти с большей симпатией к жертвам перемены политических судеб. В немецкой делегации преобладают социалисты, которые отражают мнение большинства населения. Если продолжать оказывать давление, то можно «найти Москву вместо Берлина».
Президент Вильсон отрешенно сказал: «Уже поздно обсуждать все это». И немедленно нашел горячую поддержку Клемансо. Вильсон был близок к Клемансо в вопросе о репарациях. У них было изобилие солдат, и при этом они не спешили возвращать их обратно через океан. У американцев не было никакого желания идти на компромисс по вопросу о военно-морских вооружениях. Сближавший американцев и англичан вопрос о торговле уже был решен, а в остальном Вильсон не испытывал в отношении британцев никаких сантиментов.
Ллойд Джордж вел на договор атаку в течение недели. Решающий момент наступил, когда британский премьер в лицо сказал польскому президенту Падеревскому 5 июня 1919 г., что «ваша свобода оплачена кровью других народов». Единственный компромиссный шаг, на который согласился Ллойд Джордж, — это проведение плебисцита в Верхней Силезии. «Но при этом я не хочу скрывать от вас, что это решение будет воспринято нашим народом как суровое». Ради польских земельных магнатов Пилсудский и Падеревский кроили карту Европы. (Состоявшийся в марте 1921 г. плебисцит дал победу немцам в трех из пяти деревень и снова вызвал противостояние германской и польской армий.)
Итак, в договоре были сделаны следующие изменения: предложение о плебисците на восточных границах Германии; обещание плебисцита в Сааре после 15 лет пребывания его в составе Французской республики.

СОЮЗНИКИ В НЕВЕДЕНИИ

До сих пор американцы отличались примерной дисциплиной, тесно сомкнутыми рядами. Шаг немцев внес разброд. Ярче других видится позиция вернувшегося из Москвы Уилья-
502
ма Буллита. Вильсон не собирался отвечать на мирные предложения Ленина, и молодой американский дипломат (будущий первый посол Америки в СССР) написал прошение об отставке. «Россия — это химический тест на доброту воли. Несправедливые решения на данной конференции по поводу Шаньдуна, Тироля, Фракии, Венгрии, Восточной Пруссии, Данцига и долины Саара делают новый международный конфликт неизбежным». Прискорбным Буллит считал и «маневрирование за закрытыми дверями»1. Хаузу Буллит пишет, что «ничего хорошего не выйдет из столь плохого».
Вильсон в эти дни всерьез думал о возможности новой мировой войны. «Я никогда не видел его (Вильсона. — А. У.) более воинственным», — пишет в эти дни Лансинг. Вильсон говорит об измене окружающих, о недостатке лояльности и союзнической солидарности. На европейской арене бессильный гнев президента вызывало то, что «новорожденные» государства вели себя не так, как он предполагал. Новообразованные страны, вопреки ожиданиям, не искали высокого американского покровительства, а вооружались, ссорились друг с другом, намечали военные союзы, и если смотрели на Запад, то скорее на Францию, чью поддержку они могли гарантированно купить проявлениями антигерманизма.
Одной из особенностей внешней политики этих малых стран было их отношение к Австрии. Собравшись на секретном совещании 3 мая 1919 г., малые страны резко выступили против проекта (подготовленного «тройкой») договора с Австрией как излишне мягкого. Опасаясь очередной организационной и словесной трясины, президент Вильсон сказал слова, которые прежде он старался камуфлировать. Речь шла о роли великих и малых стран: «Главное бремя войны пало на великие державы, и поэтому в конечном счете именно военная и военно-морская мощь великих держав будет конечной гарантией мира в мире». Такое кредо отличалось от словесного идеализма прежних дней, от утверждений о равенстве больших и малых стран.
Более того. Теряя надежду на устойчивое равновесие в Европе, Вильсон начинает подумывать о возможностях союза всех англоязычных народов. Беседуя с английскими политическими деятелями, выросшими в условиях близкой ему политической культуры, Вильсон заговорил о необходимости американо-английского руководства Лигой Наций.
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 481.
503
Версальский мир, его условия подчеркнули ориентированный на собственные интересы характер дипломатической кухни в Париже. Стал обретать значимость и социальный фактор. В июне 1919 г. тысячи французских пролетариев вышли на улицы с красными флагами, что заставило французское Верховное командование привести войска в состояние боевой готовности. 13 июня Ллойд Джордж пообещал присовокупить к французским военным приготовлениям британскую морскую блокаду. Социальная обстановка во Франции и во всей Европе была такова, что общим императивом все более становилось стремление поскорее подписать мир с Германией и обратиться к общественно значимым проблемам, приобретавшим исключительную остроту. Гиганты мира ощутили опасность и стали более склонными к компромиссам. В результате по самому острому вопросу — об оккупации Рейнской области — в июне с Германией были подписаны два соглашения. Американская сторона сняла возражения против плебисцита в Верхней Силезии. Вильсон вписал в договор строчку о том, что в близком будущем возможным станет прием Германии в Лигу Наций.
Что делать, если Германия и сейчас не подпишет мира? Ллойд Джордж выступал за полную блокаду Германии, а Вильсон — за военную оккупацию. На что Ллойд Джордж отвечал, что это отражает желание американцев продавать излишки своей пшеницы. 16 июня Клемансо изложил «последнее слово» союзников Германии, отведя на ответ лишь семь дней. Все участники «большой тройки» совещались со своими военными советниками. Главным вопросом было: что делать, если немцы ответят отказом, как сформировать такое немецкое правительство, которое подпишет союзные условия? Германский кабинет пал, и лидеры политических партий новорожденной Веймарской республики попросили отсрочки с ответом. Было видно, что Германия агонизирует. Немцы сожгли трофейные боевые знамена французов и, что было более серьезно, потопили свои военные корабли. Это совершенно вывело из себя Клемансо, рассчитывавшего на значительную часть германской эскадры. Перед лицом этих обстоятельств, этих проявлений германской непримиримости союзники 23 июня 1919 г. отказались продлить срок подписания мирного договора. Их заседание было прервано неожиданным известием о том, что Германия подчинится преобладающей силе и подпишет договор без каких-либо новых условий.
504
ФИНАЛ

Напряжение стало достигать предела. Но германская армия указала, что не может продолжать военные действия, и Берлин сдался. 23 июня в пятом часу дня пришла весть о германском ответе. Редкий случай, когда Вудро Вильсон при всех широко улыбнулся.
Утром 27 июня в Версаль прибыли два германских представителя, уполномоченных подписать договор. Несомненно, это сняло напряженность. В течение часа Вильсон, наконец-то оживившийся, беседовал с представителями прессы. Мало сомнений в том, что президент в значительной мере делал хорошую мину при плохой игре, говоря журналистам, что условия мира оказались ближе к его замыслам и принципам, чем он «имел право ожидать». Германия действительно получила суровый мир, но увеличивал ли он американское влияние в Европе? Не был ли этот мир миром скорее Клемансо, чем Вильсона? Впрочем, и с формальной стороны далеко не все было в порядке. Оставленные один на один с Японией, китайцы отказались от подписания кабального для них мира и удалились в буквальном смысле в слезах.
На следующий день чета Вильсонов посетила президента Пуанкаре, и два люто ненавидевших друг друга политика церемонно восславили друг друга. С орхидеей в петлице, президент Вильсон прибыл на заключительную церемонию в Версаль. В Зеркальном зале Трианона, где была в 1871 г. провозглашена империя Гогенцоллернов, теперь была провозглашена ее смерть. Вильсон вошел в зал последним, когда за столом, возглавляемым Клемансо, уже разместился Ллойд Джордж. «Тройка» повела процессию. По знаку Клемансо взмахнули клинками гвардейцы у дверей и прозвучала команда: «Введите немцев». На этот раз «большая тройка» не поднялась навстречу двум фигурам в черном, которые были подведены к столу с текстом договора.
Вслед за немцами поставил свою подпись президент Вильсон. Это была значительная минута. Еще пять лет назад Соединенные Штаты стояли в стороне от блестящих европейских канцелярий и без них решались судьбы мира. Теперь же улыбающийся президент США скрепил своей печатью документ, фиксирующий полноправное представительство США в дипломатии великих держав. Разумеется, еще больше изменился сам мир, в котором раньше правила Европа. Упиваясь
505
своим всемогуществом, победители Германии не подозревали, что через двадцать лет их ждет еще одна мировая схватка.
А пока же вокруг гремел салют, и фонтаны Версаля работали впервые с начала мировой войны. Вильсон выиграл мини-войну с коллегами, настаивая на том, чтобы стенограммы их заседаний не подлежали ни публикации, ни даже цитированию. Отстаивая правила тайной дипломатии, американский президент убеждал коллег, что в пылу ссор они наговорили много такого, чего не следовало знать массам.
На платформе вокзала Клемансо, нарушая свой режим дня, провожал Вильсона: «У меня такое ощущение, словно я теряю одного из своих друзей». На самом деле расставались носители двух схем послевоенного устройства Европы. Франция стремилась к гегемонии в Европе, США посредством Лиги Наций — к преобладанию в мире в целом. Но вожди были любезны. Да и не знали они, что и те и другие стратегические планы окажутся погребенными неумолимым ходом истории. Мир жил уже в другом измерении.

РОССИЯ: ИТОГИ

Что касается России, то Западу вскоре в очередной раз пришлось убедиться в отличии русской политической почвы от западной. В июле 1919 г. в архангельских казармах войск генерала Айронсайда вспыхнул мятеж и были убиты английские офицеры. Это дало британскому командованию дополнительные аргументы в пользу отказа от наступления на Котлас. В результате сторонники интервенции среди британских министров оказались «в обороне». Их последним аргументом оставалась ссылка на общестратегическую ситуацию. Они напоминали кабинету, что упускается благоприятный шанс — основные силы большевиков вовлечены в борьбу с Колчаком и Деникиным. Хуже будет, если оба белых генерала будут разбиты. «Большевики, — писал Черчилль, — располагают примерно 600 тыс. человек, которые будут использованы для распространения их доктрин, для наступления против меньших государств, таких, как балтийские провинции, Чехословакия и Румыния, с интересами которых мы себя идентифицируем».
Но следует ли решительно противостоять этой огромной армии в будущем? Большинство британского правительства уже видело в возможности победы Красной армии не аргумент в пользу силового присоединения России к Западу, а
506
скорее наоборот — аргумент в пользу отстояния от русских дел. Ллойд Джордж уже скептически воспринимал перспективу похода против красных из Мурманска и Архангельска. Ресурсы в Лондоне не были бездонными, а материальные расходы на русском направлении до сих пор не дали каких-либо позитивных результатов. По личным подсчетам Ллойд Джорджа, стоимость английского военного вмешательства в русские дела уже составила 150 млн. фунтов стерлингов. Для потрясенной мировой войной, влезшей в долги британской экономики эти расходы становились непомерными. В Лондоне маятник качнулся в сторону невмешательства. Английскому командованию на севере России было предписано начать эвакуацию.
«Ястребы» пытались сопротивляться. Выступая 21 июля 1919 г. в Британско-русском клубе в Лондоне, Уинстон Черчилль так определил текущий момент: «Россия является решающим фактором в мировой истории настоящего времени... Россия, как и все великие нации, неистребима. Либо она будет продолжать страдать и ее страдания приведут к конвульсиям всего мира, либо ее следует спасать... Решение российской проблемы является испытанием для Лиги Наций. Если Лига Наций не сможет спасти Россию, та, в своей агонии, сокрушит Лигу Наций... Вы можете оставить Россию, но Россия не оставит вас. Нельзя переделать мир без участия России»1.
В сложившейся обстановке нетронутая американская мощь стала решающей, а позиция американского президента — определяющей. По сравнению с Францией и Британией ставки Америки в России были относительно небольшими. «С точки зрения безопасности, Россия представляла для Америки сравнительно небольшую угрозу. В свете того, что Америка является преимущественно военно-морской державой, а Россия — континентальная держава, она не представляет для Америки угрозу. В этом смысле главной целью Вашингтона является скорее изгнание Японии из Восточной Сибири, чем создание там зоны американского влияния»2.
Мы склонны присоединиться к мнению американского историка А. Мейера: «Если бы Вильсон прибыл в Европу убежденным в необходимости фронтальной атаки против большевистской России, оба — Клемансо и Ллойд Джордж (не говоря уже о Соннино) — почти наверняка последовали бы за ним. Даже не призывая свои войска в крестовый поход против
1 Цит. по: J. Spargo. Op. cit., p. 259.
2 Mayer A. Politics and diplomacy of peacemaking. N.Y. 1967, p. 329.
507
большевиков, Вильсон бы мог вызвать этот поход своей воодушевляющей идеологией, которая нейтрализовала бы оппозиции европейских левых, в то время как его страна предоставила бы необходимые материальные резервы для крестоносцев. Но произошло противоположное. С поражением Германии, фактическим распадом германского государства нерешительность президента в отношении интервенции лишь возросла. Эта нерешительность, появлению которой было много причин, вела Вильсона к охране скорее существующего положения, чем к немедленному употреблению силы и решительному наступлению»1.
В то время как Франция и Англия стремились восстановить свои предвоенные соглашения с Россией, Соединенные Штаты меньше были завязаны на Европу и Россию. В экономическом плане объем влияния Америки в России, быстро росший в 1917 г., все же не достиг британских и французских показателей. Американские государственные займы, как и частные капиталовложения в России, не достигли уровня капиталовложений союзников. Торговля США с Россией также не превзошла по значимости западноевропейскую торговлю с этой страной. США разыгрывали свои карты на других направлениях. В частности, они были более заинтересованы в установлении более тесных отношений с Китаем, именно в этом Вашингтон видел способ изменения «европоцентричного» мира. Если Лондон и Париж смотрели на Европу, то американцев стали больше интересовать берега Тихого океана.
В этой ситуации президент Вильсон пришел к выводу, что двусмысленности в отношении России следует положить конец. Пусть восторжествует здравый смысл. Вильсон рассуждал в терминах макрополитики. Война в России так или иначе окончится. Задачей становилось привлечение любого (будущего) правительства России в коллектив мирового сообщества — Лиги Наций, а не доведение Москвы до положения мирового изгоя. У Америки был исторический шанс — лишь она, растущая и крепкая, могла оказать экономическую помощь России в минуту ее отчаяния. Создание же более определенной структуры взаимоотношений между США и Россией укрепляло базис международного порядка, в котором западноевропейским метрополиям приходилось потесниться. Было ясно, что без России невозможно подлинное европейское восстановление и новое мировое перераспределение ролей.
1 Ibidem.
508
Поворот интересов президента Вильсона, возобладание премьера Ллойд Джорджа над воинственным крылом своего кабинета, обращение Клемансо к формированию Малой Антанты и опора на Польшу (проявившую себя сильным противником России в 1920 г.) позволили многострадальной России выйти из поля непосредственного давления Запада. Наконец и для России мировая война закончилась.

УНИЖЕНИЕ РОССИИ

В результате последовавшей за Брестским миром Гражданской войны, интервенции и нападения Польши Россия потеряла Польшу, Финляндию, Эстонию, Латвию, Литву и Бессарабию, составлявшие в совокупности 15,4% ее населения. Потеря 817 тыс. квадратных километров территории и 28 млн. подданных означала также потерю 10% всех железнодорожных путей, трети всех индустриальных предприятий, использующих одну шестую часть всех индустриальных рабочих, производивших одну пятую всех индустриальных товаров1. Брест вызвал в России настоящий болевой шок. Не нужно обладать запредельной фантазией, чтобы увидеть реализацию планов германской Миттельойропы. Ведь Германия уже стояла кованым сапогом от Греции до Финляндии, от Бельгии до Грузии. И ее индустриальная мощь, организованная административная сила, военное превосходство получили многократное и наглядное подтверждение. Смогла бы Германия удержать эту невиданную зону влияния? Империя кайзера демонстрировала чрезвычайную эффективность, лояльность германского населения до 1918 г. не имеет параллелей, всеевропейское германское влияние направило бы историю в неведомое русло. Как жертвы этой невиданной силы, мы должны быть благодарны стойкости французов, решимости англичан и предприимчивости американцев — их жертвы и воля аннулировали самые жестокие положения Брест-Литовского мира, оторвавшего от тела России едва ли не половину ее территории.
Относительные потери Германии от Версаля имели схожие пропорции.
Но Брест и Версаль не были похожи на Вестфаль 1648 или Вену 1815 г., они не создали долговременной системы. С подписанием Брестского и Версальского мирных договоров боевые действия никоим образом не прекратились. Вернее, они
1 Yugov A. Economic Trends in Soviet Russia. London, 1930. Ch. 11.
509
прекратились только на Западном фронте. Весь 1918 год прошел в России в боях по всем азимутам. А стоило Людендорфу дать слабину на Западе, как в ноябре 1918 г. показали свою уязвимость его кавказские и восточнославянские приобретения. Ничуть не добавил в этом краю земли стабильности Версальский договор. Интервенты уходили под давлением новых социальных идей и ощущая силу нового русского национального чувства.
Советская Россия призвала в ряды своей армии полководцев типа Брусилова, который определил в качестве своей главной задачи «возбудить чувство народного патриотизма». Десятки тысяч офицеров, презрев прошлое, вошли в русскую армию после взятия Киева поляками в мае 1920 г. Киев не только был отбит, но в июле того же года Красная армия начала стремительное наступление на Польшу. На II конгрессе Третьего — коммунистического Интернационала присутствовали делегаты со всех стран Европы и многих стран мира. Была вывешена огромная карта зоны боевых действий, и Ленин призывал пролетариат всего мира помочь России как жертве агрессии и как родине «униженных и оскорбленных».
На II конгрессе Коминтерна, состоявшемся в Петрограде в июле 1920 г., Ленин выдвинул два главных положения своей доктрины: 1) диктатура пролетариата — железный пролетарский централизм в партии; 2)постоянная пролетарская революция, ведущая к созданию всемирной социалистической республики. Выдвинутые им двадцать одно условие принятия в коммунистический Интернационал делали теперь уже ВКП(б) безусловным лидером мирового коммунистического движения.
Но фиаско оторвавшегося от основных войск Тухачевского похоронило надежды на выход русского коммунизма в Центральную Европу. Наступившие холода открыли старую картину: окопы и колючая проволока по всему фронту. Рижский мир, подписанный в марте 1921 г., завершил этап безостановочного кровопролития в этой части Европы.
Германия не встала навстречу частям Тухачевского, конникам Буденного, бронепоездам Троцкого, что решило бы иначе судьбу европейского мира. Но мира здесь не было. Организации типа «Консул» корректировали боевые действия немецких партизан в Верхней Силезии и в других частях развороченной восточной границы Германии. Во время плебисцита 21 марта 1921 г. более 700 тыс. высказались за существование в пределах Германии, а 480 тыс. — Польши. Немцы восприняли результаты референдума как право на всю провинцию, а поляки, возбужденные противостоянием с Мос-
510
квой, готовы были отдать лишь две трети. Развернулись бои. Так Ллойд Джордж изменил германо-польскую границу практически в решающем месте — Лига Наций провела границу, которая никого не удовлетворила. К тому же возник «польский коридор» — незаживающая рана на карте Европы.
Оба договора — Брестский и Версальский — покоились на временном соотношении сил и на стимуляции малых национализмов ради ослабления России и Германии. Яд национализма отравил несколько поколений, и вся история XX в. оказалась историей, прежде всего, националистической безумной гордыни и слепой ненависти к иноплеменникам. Пострадали и Россия и Германия, но триумф разделительной политики Запада (которую они ни в коем случае не были согласны примерить к себе) вызвал в обеих странах поразительный по силе антивестернизм, оказавшийся подлинной причиной Второй мировой войны. Из Германии и из России начала исчезать та бесценная материя, которая называется любовью и уважением к Западу.
При взятии в сентябре 1921 г. Баку глава Реввоенсовета Троцкий объявил, что «дорога на Париж и Лондон лежит через Афганистан, Пенджаб и Бенгал»1. Эту идею обыгрывал на все лады Конгресс народов Востока в золотом бакинском сентябре того же 1921 г. Большевики помогли встать на ноги новой Турции в 1923 г.

АМЕРИКА

Что же касается Америки, то ее газеты писали в момент подписания советско-польского договора: «Из долины Миссисипи Европа невидима»2. Да и не стоило знать эту часть мира, где столь много осталось от феодализма. Когда президент Вильсон говорил о Европе с прочувственной симпатией, это означало, что он имеет в виду «страну озер» в Англии и шотландские взгорья. А вовсе не букет ее культурного разнообразия. Полковнику Хаузу удалось все же подготовить все для первого заседания Лиги Наций в Вашингтоне, где председателем был бы президент Вильсон. Предполагалось провести это заседание сразу же после ратификации сенатом Версальского договора.
Символом соприкосновения двух эпох была демонстрация рабочих на виду у направляющегося к «Джорджу Вашингтону» президента. Но вот все позади: эскорт военных
1 Цит. по: Fifes О. A Peoples Tragedy. London, 1997, p. 703.
2 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 490.
511
кораблей окружил лайнер, взявший курс на Нью-Йорк. Наступили спокойные дни, когда можно было обдумать прошедший дипломатический ураган. Главные надежды Вильсон возлагал на создаваемый им первый в истории международный механизм глобального диапазона — Лигу Наций. Она сумеет создать арену, на которой экономическая мощь США проявит себя в полной мере. По существу, Вильсон предлагал создать некое буржуазное «сообщество» с Лигой Наций в качестве парламента. Но он при этом неуклонно стремился сохранить те преимущества, которыми владела американская экономика. Отметим, что экономическими советниками президента Вильсона всегда были крупные бизнесмены, а не какие-нибудь говоруны-реформаторы. Сам же Вильсон отличался органическим отвращением к миру цифр, статистики и графиков. И с самого начала работы мирной конференции президент постарался сделать так, чтобы экономические проблемы обсуждались в особом комитете, работающем, так сказать, в стороне от главных обсуждений. «Большая тройка» говорила о цифрах лишь в связи с германскими репарациями.
И когда речь зашла о степени слияния американской экономики с европейской, что могло бы (гипотетически) породить тесные узы, президент Вильсон оказался не на высоте своего глобального замысла. В послании новоизбранному конгрессу от 19 мая 1919 г. Вильсон вопреки логике создания любимого детища — Лиги Наций — говорит не о сближении экономик главных центров капиталистического мира, а, напротив, о создании высокой тарифной стены вокруг американской экономики. Он говорит о необходимости защитить американскую индустрию для сохранения военно-оборонительной системы США. Именно это должно было позволить Америке «принять меры возмездия», если какая-либо держава обнаружит стремление к дискриминации американских интересов. Это крайне важное противоречие. Вильсон-политик хотел интегрированного мира, где самая крупная единица была бы впереди по закону больших чисел. Вильсон-экономист отражал заскорузлые интересы самой «некосмополитической» американской буржуазии, которая, несмотря на все свое могущество, боялась пускаться в не ограниченное тарифами мировое плавание. Рискуем сказать, что это противоречие убило бы планы Вильсона, связанные с Лигой Наций, даже если бы еще раньше против них не выступил сенат.
Было очевидно, что в своей основе американская элита вовсе не намерена была сливать свои рынки и ресурсы с европейскими в той же мере, в какой неприемлемыми были планы военной интеграции. Напротив, все более работал эгоисти-
512
ческий мотив — не снижать темпов роста торговли, привыкшей к максимально благоприятным условиям военного времени. Вильсон говорил, что США должны стать банкиром мира, но, тормозя интеграционную тенденцию, он объективно затруднял и финансовые операции американских банков в различных регионах мира. Получается, что Вильсон верил в американское экономическое могущество, верил в «естественную» силу торговли США и боялся открытой схватки на освобожденной от тарифов арене.
Осталось убедить сенат. В Восточной комнате, сидя на расстоянии вытянутой руки перед сенаторами Лоджем и Нок-сом, президент Вильсон изложил аргументы в пользу быстрой ратификации договора: «Почти все элементы нормальной жизни зависят от ратификации мирного договора. Я должен честно сказать, что неспособен понять, почему выдвинуты такие сомнения». Но он уважает искренность сомневающихся.
Сенаторы выдвинули уже известные возражения: репарации, подмандатные территории, Шаньдунский полуостров. «Пиля собственный сук», Вильсон признал, что решение шаньдунского вопроса его также не устраивает. Это сразу же сделало Вильсона своего рода жертвой японского нажима. Ошибкой Вильсона было и то, что он по памяти начал отвечать на вопросы о весьма щекотливых соглашениях европейских держав между собой. Президент явно не был мастер действий в условиях перекрестного допроса. Когда сенатор Бора спросил президента, когда тот узнал о шаньдунской договоренности, мыслительный процесс Вильсона дал сбой, и он стал кивать на госсекретаря Лансинга: «Я узнал о нем только после прибытия в Париж». А европейские проблемы, о них Вильсон тоже узнал на последней стадии? Президент ответил положительно. Что о секретных договорах союзников? Вильсон не знал о них. Все это было динамитом для дела ратификации: осведомленный лишь в последний момент президент — жертва наивности, европейского макиавеллизма. Невежество на самом высоком уровне? Ведь большевики растиражировали тайные договоры, о них знает весь мир. Неловкость Вильсона дорого ему стоила. (Отвечая в 1920 г. на вопрос анкеты: «Хороша ли его память», он ответил: «Скорее хороша». Ведь он безусловно знал о тайных договорах задолго до отбытия в Париж.)
Сенаторы в большинстве своем решили сделать оговорки частью общего договора. 26 августа 1919 г. Комитет по международным делам американского сената принял примерно пятьдесят поправок, практически лишавших членство Соединенных Штатов в Лиге Наций всякого смысла.
Из Лондона полковник Хауз сообщал, что откладывание
513
ратификации мирного договора препятствует закреплению американских позиций в Лиге: не имея согласия конгресса, американские дипломаты не могут занять свои места во влиятельных комиссиях. Полковник спрашивал, не поможет ли делу подталкивание других стран — Англии, Франции, Италии — к более быстрой ратификации договора? 21 августа Вильсон ответил, что ратификация договора союзниками желательна; каким же будет итог внугривашингтонской борьбы, он не берется предсказать. Вильсон полагал, что Совет Лиги Наций следует создать после одобрения договора по меньшей мере четырьмя великими державами и большинством малых стран. Иначе какая же это мировая организация?
Вильсон все больше начинает испытывать страх по поводу того, что, если Лига Наций будет создана без США, она будет во многом направлена против США. Более энергичные и предприимчивые англичане и французы найдут способ, как обратить к своей пользе его идею создания мировой организации. Страхи и опасения породили замысел «идти в народ» и через головы колеблющихся сенаторов призвать американцев к руководству миром. Достаточно робкие протесты против такого хода были заглушены. Разумеется, для трезвых глаз Тьюмалти предлагаемое было не чем иным, как попыткой «умереть с лицом, обращенным к врагам»: секретарь знал о состоянии здоровья Вильсона и его фактически исчерпанных ресурсах. Тьюмалти был против этого «крестового похода». Он видел, что прежний энергичный, стройный, активный, алертный политик на глазах превращается в пожилого бойца — седеют волосы, и мрачнеет решимость сражаться до конца. Лансинг тоже отговаривал Вильсона от этой отчаянной попытки переломить общественное мнение: это лишь ожесточит сенаторов. Эдит была против этой поездки; врачи категорически не советовали ее предпринимать. Грейсон: «Эту поездку невозможно предпринять без тяжелых последствий».
Убедить Америку принять на себя великую мировую роль — вот осевая идея турне президента. 4 сентября 1919 г. — Колумбус, штат Огайо; первая остановка и первая речь. Она удивила всех, кто видел в больном Вильсоне растерянного человека. Президент не нуждался в шпаргалках и говорил слушателям о сути дела без обращения к заранее заготовленным текстам: «Я желаю доложить своим соотечественникам о состоянии дел в мире, который нуждается в переустройстве». В Лиге Наций, говорил президент, Америка будет «опекуном мира». Его слушатели должны выбирать, желают они быть страусами или орлами, хотят ли они сыграть свою роль в истории «как члены совета директоров или как непричастные
514
болтуны». Эдит пишет, что «речь была воспринята с грандиозным энтузиазмом». Но у Грейсона остались другие впечатления: «Небольшая толпа, ситуация весьма неблагоприятная». В общем и целом сторонники Вильсона все же были воодушевлены мужеством своего лидера и его прямым обращением к нации. Новая энергия президента их воодушевляла.
Следующая война будет оплачена американской кровью и американскими деньгами — так говорил пророк. Выбирайте, кем вы хотите быть, страусами или орлами. Нужно либо принять огромные обязанности этого мира, либо уступить свое место. На всех станциях и полустанках Вильсон говорил о том, что он сделал для своей страны в Париже.
12 тыс. слушателей приветствовали его в Колизее Сент-Луиса. В торговой палате Сент-Луиса (третья остановка на крестном пути президента) Вильсон, войдя в лучшую свою форму естественного евангелического проповедника, задал присутствующим вопрос относительно того, как разграничить внутренние дела от внешних: «Кто может сказать, что наши интересы отделены от интересов остального мира в торговом плане, промышленном, финансовом? Разрешите мне быть практичным. Становясь партнерами других стран, мы будем главенствовать в этом союзе. Финансовое превосходство будет нашим. Индустриальное превосходство будет нашим. Торговое превосходство будет нашим. Страны мира ждут нашего руководства». Величайшим националистом является тот, кто желает своей стране быть величайшей нацией, а величайшей нацией может быть лишь та нация, которая наилучшим образом осуществляет свои обязанности в семье народов.
Возможно, Вильсон делал ошибку. Он сам в свое время описывал яростные речи президента Эндрю Джонсона, который, как писал сам Вильсон, «своими пронзительными речами лишь увеличивал число своих оппонентов к вящей радости большинства конгресса. Противники стали подвергать сомнению запретное — его мотивы. «Харви уикли» изобразила его «беснующимся дервишем», проделывающим свои трюки за счет налогоплательщиков. Распространились слухи, что он готовит для себя третий президентский срок.
После выступления в Сент-Луисе Вильсон мог жить не иначе как с непрекращающейся головной болью. После выступления он сразу же ускользнул вместе с Эдит и Грейсоном в городской парк для непродолжительной прогулки. При всех гигантских усилиях в июле он так и не отошел от прежних физических ударов. Весь июль он жил под дамокловым мечом инсульта и паралича. Этот стресс сказался на его речах, где нетрудно обнаружить и неточности и ошибки. Багдад он по-
515
местил в Персии, австро-венгерского кронпринца, по его версии, убили не в Сараеве (Босния), а в Сербии. Он перепутал даты тайных договоров союзников, и сенатор Норрис открыто упрекнул президента в искажении истории.
Слабость провоцирует, противники активизировались. Его ловили на слове. Вильсон сказал в Колумбусе, что происходит от предков — борцов за американскую независимость. «Нью-Йорк геральд» немедленно сообщила читателям, что мать Вудро Вильсона была рождена в Англии и в 1833 г. эмигрировала в Канаду. Все родители его родителей родились и эмигрировали в Соединенные Штаты после Войны за независимость. «Что заставило президента Вильсона претендовать на звание потомка отцов пилигримов, неясно». Тогда гордость Вильсона в отношении своих предков приобрела новый оттенок. «Я вышел из расы, которая, живя на голых и неплодородных холмах Шотландии, обязана была работать, и работать упорно, — и они демонстрировали свои лучшие качества именно тогда, когда работа была тяжелой».
Газета «Лос-Анджелес экземайнер» заявила об «усталости американского народа, о пресыщенности американцев «сентиментальным теоретизированием и блистательными общими местами». Американский народ устал от европейских дрязг, он желает хорошего питания, денег и присутствия своих сыновей в родных пределах. «Народ желает, чтобы сенат снял Версальский мир с повестки дня своих обсуждений, нанес этому миру прямой нокаутирующий удар, присоединился к палате представителей в декларации об окончании войны. Народ желает, чтобы Англия, Франция, Италия и все прочие сели в собственные лодки и положили конец всему этому безумию». Все более открытыми врагами президента (и мишенями его иногда анонимной риторики) были сенатор-республиканец Филандер Нокс (госсекретарь в правительстве президента Тафта), призвавший конгресс отвергнуть Версальский мирный договор ввиду того, что условия мира с Германией были излишне суровыми, что неизбежно поведет к следующей мировой войне, непримиримыми становились сенаторы Джеймс Рид из Миссури, Уильям Бора из Айдахо, Хайрэм Джонсон из Калифорнии.
Между тем сенатская комиссия по иностранным делам методично дискредитировала глобальные планы президента. Ее председатель сенатор Лодж особенно доволен был показаниями У. Буллита, который представил все доказательства несогласия с президентом его государственного секретаря, по меньшей мере, отсутствие у Лансинга энтузиазма в отношении быстрой ратификации договора. (Повторим: в частной
516
беседе 19 мая 1919 г. Лансинг сказал, что Лига Наций бесполезна для Америки, что эффективно преодолеть сопротивление других великих держав Соединенные Штаты не смогут и что, если бы сенаторы понимали, что означает Лига Наций для Америки, они безусловно отвергли бы ее.) Лансинг бросился к телеграфу, но его объяснения отнюдь не смягчили удара по политике президента. Стало ясно, что даже в высшем эшелоне власти участие США в Лиге Наций вызывает серьезные противоречия.
А президент сражался из последних сил. Вильсон все более терял в весе, его головные боли становились все более частыми, зрение слабело до таких пределов, что по меньшей мере однажды он вышел к толпе, не видя ее. У него постоянно двоилось перед глазами. Вудро Вильсон терял аппетит; доктор Грейсон питал его жидкой пищей, но нервное напряжение не позволяло переваривать даже самую малость. Президент лишился сна, а в Монтане, где воцарилась сухая и чрезвычайно жаркая погода, сел его голос. Оказалось, что это горловая инфекция. Развивалась астма, и всю ночь доктор вспрыскивал пациенту лекарства в рот и в нос.
Вечером 25 сентября его нервная система дала сбой. Массажистка была у Эдит, когда из соседнего купе — от президента раздался слабый стук. Вильсон сидел на кровати и пожаловался на свое состояние. Грейсон обратил внимание на опущенные уголки рта, особенно на левой стороне лица. Приступ длился почти всю ночь. В 2 часа ночи Вильсон едва дышал, мускулы лица дергались, неукротимая тошнота отпустила лишь к утру. Когда утром президент собрал силы к последнему броску, доктор Грейсон предупредил, что последствия будут фатальными. Возможно, в будущем Вильсон жалел, что не умер этой ночью. Но в напряжении данного дня, услышав слова Грейсона, Вильсон сказал: «Если вы так полагаете, я подчиняюсь». Секретарю Тьюмалти: «Я чувствую, что распадаюсь на части». И, отвернувшись к окну, постарался скрыть слезы.
То был безжалостный приступ атеросклероза, повторение примерно того, что уже имело место в Париже. После семи утра Вильсон появился тщательно выбритым и одетым, но всем было ясно, что мучению следует положить конец. Решение всех окружающих прервать турне он воспринял стоически. Собравшимся у Уичиты людям Тьюмалти сказал об отмене выступления. Дочерям послана телеграмма, что Вудро Вильсон возвращается в столицу, — он послал успокоительные телеграммы дочерям, чтобы газетные сообщения не перепугали их. Вильсон продиктовал сообщение жителям Уичиты: он со-
517
жалеет. Поезд бросился на Восток. Два дня и две ночи Вильсон сидел, глядя на мчащиеся пейзажи. То были руины его амбиций. Питался он только жидкостями, новости черпал из газет. Последние распоряжения президента говорят о его намерениях: послать эскадру военно-морского флота США в Адриатическое море, чтобы контролировать итальянцев, закусивших удила, — боевые корабли в Средиземноморье остановят амбициозных итальянцев.
Уже все американские союзники ратифицировали Версальский договор. Вашингтон стоял в одиночестве. Парализованный президент сражался со своей судьбой; первая леди отвечала на некоторые письма, но большинство (особенно от полковника Хауза) выбрасывала в мусор. Три группы сенаторов — сторонники серьезных оговорок (Лодж), республиканские сторонники «мягких» оговорок и более или менее лояльные президенту демократы. Это были три приблизительно равные части сената, а для ратификации договора требовались две трети его состава.
Теперь Вильсона мог спасти только полковник Хауз. Несмотря на осложнения с почками, полковник через своего помощника Бонсала связался с сенатором Лоджем. Они изменили в тексте договора примерно сорок слов и сделали пятьдесят вставок. Это был единственный вариант, приемлемый (по мнению полковника Хауза) для обеих сторон. Хауз в эйфории забыл о болезни. Он послал новый вариант в Белый дом, но о нем никто никогда ничего не слышал. Позже мы узнаем, что миссис Вильсон не сообщила мужу даже о самом возвращении Хауза из Европы. Начиная с сентября 1919 г. Хауз перестал получать корреспонденцию из Европы. И только в 1952 г. обнаружилось, что он подошел к конкретному решению проблемы с долгами.
6 ноября 1919 г. комиссия Доджа представила на рассмотрение сената Договор с четырнадцатью поправками. Вильсон передвигался в инвалидной коляске, но его мыслительный процесс стал более эффективным. Он стал соглашаться на некоторые поправки, но пообещал наложить на Договор президентское вето в случае изменения преамбулы и статьи 10-й. 19 ноября 1919 г. сенат США отверг Договор.

РОССИЯ

Ленин недоумевал: фантасту Герберту Уэллсу он говорит осенью 1920 г.: «Почему в Англии не начинается социальная революция? Почему вы ничего не делаете, чтобы подготовить ее? Почему вы не уничтожаете капитализм и не создаете ком-
518
мунистическое государство?»1 — этот вопрос занимал Ленина до конца его дней.
Две величайшие державы, вышедшие из Бреста и Версаля, несмотря ни на что, гигантами — Советская Россия и Соединенные Штаты, — руководились в этот решающий период людьми, воззвавшими к антимилитаристским, интернационалистским настроениям своего поколения. На день рождения 28 декабря 1923 г. Вильсону подарили специально сконструированный «Роллс-Ройс». У Ленина был такой же автомобиль. В дальнейшем оба они оказались фактически неспособными исполнять свои государственные функции. После инсульта 25 мая 1922 г. Ленин не мог участвовать в процессе управления. Вильсона не стало после четырех лет невообразимых мучений 3 февраля 1924 г. Ленина — двумя неделями ранее. Для обеих стран наступили новые времена.
Уже когда Москва в марте 1921 г. подписывала Рижский мирный договор и в Москве состоялся X партийный съезд, геополитическая перемена была видна всем. Уже никто не вывешивал огромных карт Европы и мира, все скромно склонились над внутренними задачами. Тем более что они были драматическими: голод на Юге; крах промышленности; губительные последствия отмены денег.
Ленин произнес трехчасовую речь, которая прозвучала похоронным звоном для приверженцев мировой революции. Категорически отвергая всякую оппозицию — а перед ним сидели многолетние борцы за мировой коммунизм, — Ленин потребовал перехода к улучшению условий жизни в одной стране. В России. Новая экономическая политика, объявленная вождем, предлагала мир крестьянству России как главную линию вместо прежней генеральной линии на союз с мировым пролетариатом (германским в первую очередь). Неумение пролетариата Центральной и Западной Европы взять власть в свои руки не оставило российскому пролетариату иного выбора, как союз с российским крестьянством. Теперь, выплатив свой фиксированный налог, крестьяне России могли остальное продавать. Самообогащение легализировалось. Немалое число революционеров приставили в эти дни пистолеты к своим вискам.
Чтобы сохранить свою власть, большевики повернулись к национальным элитам — в поддержку малых народов создавались школы, филармонии и академии. Особенно важными считал Ленин уступки таким частям страны, как Грузия. Созданные на местном уровне власти пошли по пути федерали-
1 Пейн Р. Ленин. Жизнь и смерть. М.: Молодая гвардия, 2003, с. 489.
519
заиии страны, апофеозом чего было создание в декабре 1922 г. Союза Советских Социалистических Республик. Все это означало драматический отход российских коммунистов от своей первоначальной идеи мировой коммунистической республики, ведомой софистичными германскими социал-демократами. (Драма этих социал-демократов вскоре, при Гитлере, была ужасающей; но на данный момент они считали, что остались на стороне цивилизации против варварства.)
Ленин надеялся, что его отступление имеет тактический характер («крестьянский Брест»). Рынок, создаваемый крестьянином, будет «социализирован». Но нэп будет длиться десятилетие, «возможно, дольше».
Решаемая одновременно «кронштадтская проблема» дала России первый концентрационный лагерь. 18 марта 1921 г. — день пятидесятой годовщины Парижской коммуны — на Соловецких островах был учрежден лагерь, в котором были размещены тысячи противников установившегося режима. В Северный лагерь особого назначения (СЛОН), побег из которого был практически исключен, были посланы представители самых различных политических направлений, несогласных с линией ВКП(б).
Чтобы сплотить партию, секретное голосование 16 марта 1921 г. запретило существование в ВКП(б) фракций. Ради контроля над исполнением этого решения в марте 1922 г., за два месяца до рокового инсульта Ленина, был создан пост Генерального секретаря партии. Его занял Сталин.

ФРАНЦИЯ

Во Франции долго не могли решить, что было бы лучшим монументом великой войне. Своего рода выход был найден едва ли не автоматически. Еще в ходе Версальской конференции муниципалитет Парижа купил у военных властей тридцать пять километров валов и бастионов, окружающих город. Это были могучие валы, наследие XIX в. Речь шла об огромной площади — почти четверти Парижа. Проблема усугублялась наличием здесь множества устрашающих хижин, периодически выдающих эпидемии. Власти начали взрывать эти площади. Последний камень из оборонительной стены был вынут в 1932 г. Но кризис парижского муниципалитета не позволил застроить грандиозную площадь, после взрывов более всего напоминавшую фронтовой пейзаж Первой мировой войны. Это и был наиболее впечатляющий ей монумент.
Когда нацисты в 1940 г. приблизились к Парижу, этот монумент «стоял на месте» и одной из задач оккупационных влас-
520
тей было стереть зону развалин. Когда союзники в августе 1944 г. освободили Париж, стало уже ясно, что будет на месте кольца развалин: огромная кольцевая автодорога — Boulevard Peripherique, без которой немыслим современный Париж.
В отличие от множества других лидеров, премьер-министр французского правительства смотрел на мирные соглашения только под одним углом зрения — как сохранить военный антигерманский союз. Ни в чем он не видел замены, ни в оккупации Рейнланда, ни в полученной Сирии, ни в репарациях. Умеренный Луи Марэн обвинял премьера, что он определил Франции роль «часового». Но Тигр помнил альтернативу. (И был исторически прав.) Он ответил Марэну, что «жизнь — это всего лишь борьба. Это борьба, и от этого факта никуда не уйти»1. Для Клемансо отказ американского сената ратифицировать Версальский мир был подлинной катастрофой. Теперь в случае столкновения с Германией Америка не придет на помощь; а без этого и Британия не рискнет на полнокровный отпор.
25 сентября 1919 г. Клемансо сказал во время ратификации Версальского договора: «Мы написали на своих знаменах слово «братство». Я не думаю, что в результате этого окружающие относятся к нам более по-братски». Приготовившимся к голосованию депутатам он сказал: «То, что вы собираетесь сегодня сделать, — это даже не начало, это начало начала — фраза, которая может быть высечена в основании каждого великого дипломатического договора. Крепко вбейте себе в голову, что данный договор являет собой только совокупность возможностей и его успех зависит от того, что вы сможете сделать с этими возможностями. Иными словами, не обвиняйте договор в собственных ошибках, смотрите на людей, исполняющих его. Этот договор — это не тот текст, цельность и значимость которого охраняет полиция. Те, кто наследует этот договор, обязаны будут исполнять сразу несколько ролей: нотариуса, объединителя партий, переводчика и полисмена. Тот, кто будет исполнять этот договор, поймет, как он плох, как много в нем уже известных нам дефектов. Он продолжает оставаться лишь пробным камнем»2.
Клемансо объявил о своем решении покинуть правительство в декабре 1919 г. Сразу после парламентских выборов, которые дали в Национальной ассамблее большинство правому крылу — католикам, умеренным республиканцам, консерваторам. В самый последний момент Ллойд Джордж уго-
1 Сleтепсеаи G. Grandeurs et miseres d'une victoire. Paris, 1930, p. 217.
2 Clemenceau G. Grandeurs et miseres d'une victoire. Paris. 1930, p. 262.
521
ворил его бросить шляпу на президентские выборы в январе 1920 г. Клемансо не проводил собственной кампании. Победил Поль Дешанель, которого немедленно поразил инсульт, — третий полуживой лидер на мировой сцене. Клемансо путешествовал, затем он купил шале на побережье Вандеи, весьма скромную хижину. Клемансо писал о цветах, о греках, о философии. Сложнее стало переписываться с Клодом Моне — великий художник слеп. Вот что пишет Клемансо Моне 5 декабря 1925 г.: «Работа, работа. Это самое прекрасное, что есть на свете»1. Клемансо уговаривал своего друга создать художественный монумент великим прошедшим событиям. Моне начал с двух «декоративных панелей», число которых довел до двадцати восьми огромных полотен — «Нимфы» или «Водяные лилии» — символ жизни, смерти и воскрешения, история войны и мира2.
Созданы были множество монументов, колоссальные кладбищенские комплексы, талант и скорбь творили незабываемое. Но одним из наиболее примечательных является молчаливый холл в Оранжерее, открытый Клемансо в год смерти Моне, где войну поразительно оттеняют пруды с синим, белым и зеленым.
И все же страшным фактом для Франции была ясность того, что, несмотря на все обещания, Британия уже не ринется на помощь Франции, если не будет иметь поддержки Соединенных Штатов3.

ЛЛОЙД ДЖОРДЖ

Ллойд Джордж скорбел об отходе Клемансо от политических страстей. «Он жил в мире своих слов», — сказал великий валлиец. Казалось, что ему должен был нравиться похожий на него самого Аристид Бриан — с его быстрой реакцией, неукротимым очарованием, красноречием, интересующийся всем, сильный и в письме, и в устной речи. Но Клемансо выработал нечто «химически общее» с Ллойд Джорджем, чего не было у других французских политиков. Почему Клемансо согласился на военное присутствие французских войск в Сирии? Потому что он хотел видеть англичан в униформе расположившимися в Германии. Почему Клемансо оказывал такое жесткое давление на Ллойд Джорджа в вопросах о репарациях? Пото-
1 Wormser G. Clemenceau vu de pres. Paris, 1979, p. 171.
2 Clemenceau G. Claude Monet. Paris, 1928.
3 Felix D. Walther Rathenau and the Weimar Republic: The Politics of Reparation. Baltimore: Johns Hopkins Press, 1971, p.105.
522
му что хотел исключить британо-германское сближение. Почему Клемансо так упорно поддерживал поляков в их неправомочных территориальных притязаниях? Потому что видел, что Ллойд Джорджа Польша не интересует.
Особенностью Ллойд Джорджа было то, что он не хотел замыкаться в европейском микромире. Признаки этого были явственно видны уже в сентябре 1919 г., когда Ллойд Джордж посетил Париж и предложил закрыть (о том, что она работала, часто забывают) Версальскую конференцию. Предстояло еще ведь заключить мир с Австрией, Венгрией и Болгарией; решить немаловажные экономические проблемы; разрешить острые территориальные споры. Ллойд Джорджа остановили не французы. Глава американской делегации Фрэнк Полк немедленно связался с президентом Вильсоном, и Вудро Вильсон возмущенно телеграфировал с американского Дальнего Запада, что «было бы почти фатальным для всего состояния дел в мире увидеть уход англичан»1.
Английская инициатива беспомощно провисла, но после ухода с французской политической сцены Клемансо британская политика в Европе потеряла всякую цельность. (Наиболее наглядно об этом говорит реакция Лондона на германскую политику Парижа в 1920—1937 гг.) Часть вины, вне всякого сомнения, падает на американцев — отказ ратифицировать Версальский договор. Клемансо спросил Полка, кто из американцев останется. Последовал ответ: «Не останется никто». Лорду Дерби Клемансо сказал: «Что же делает Всемогущий, если не защищает таких людей?»
А Ллойд Джорджу не нравилась «мировая» организация, которая занималась одной Европой. И он предпринял еще одну попытку выйти из союза, который победил в мировой войне. Ее, собственно, за него осуществил ведущий британский экономист с книгой «Экономические последствия мира». Кейнс писал со страстью. Он сам определил свою цель как «свирепая атака на мирный договор и предложения по будущему устройству мира»2. Кейнс начинал писать с восьми утра до полудня, а после ленча занимался в саду. Тысяча слов в день, и книга закончена к первой годовщине перемирия. Некоторые из друзей просили его снизить накал аргументации, но Кейнс хотел жесткого разговора. Даже мать просила сгладить две последние главы — «в них слишком много апокалиптических предсказаний в стиле пророка Иеремии». Генерал
1 Walworth A. Wilson and His Peacemakers: Diplomacy at the Paris Peace Conference, 1919. N.Y.: W.W. Norton, 1986, p. 547.
2 Harrod R. The Life of John Maynard Keynes. — London, 1971, p. 288.
523
Сметс просил «быть конструктивнее». Другие считали, что книга ставит под вопрос американские кредиты европейцам. Кейнс отвечал, что ему нужна «только безжалостная правда»1.
Главный смысл знаменитой книги Кейнса в том, что битвы за территории и титанические усилия сохранить союзы — дело прошлого. Определяющим фактором будущего явится «экономическое и финансовое развитие региона»2. Европейское процветание всегда строилось на сложном балансе между прибыльностью торговли и угрозой слишком большого роста населения, зависящего от заморских поставок. Война разрушила это весьма тонкое равновесие, она выпустила на арену истории «старого мальтузианского зверя», грозившего Европе до начала промышленной революции. Ныне миллионы европейцев находятся в зоне угрозы голода. Главной задачей воссоздаваемого мира является не уточнение границ, а возвращение торговле роли двигателя международного развития. Остальное последует почти автоматически за этим главным. Версальский мир принес огромное разочарование. «Неужели это правда, — спрашивали тех, кто возвращался из Парижа, — неужели договор так плох, как кажется?»3 Расширение торговли с Германией следовало начинать со дня перемирия, с 11 ноября 1918 г., не обращая внимания на события на Востоке и на сонм нерешенных проблем.
Вместо того чтобы обращаться с Германией как с равным партнером, западные союзники пошли по тропе мести, по дороге, ведущей к обнищанию Центральной Европы. Кейнс без колебаний назвал Версальский мир «карфагенским». Неудивительно, что книга немедленно стала бестселлером в Германии.
Вся Европа обратила внимание на выписанные в книге Кейнса портреты. Клемансо, вопреки широко распространенному мнению, не был французским изданием Бисмарка. Таковым был президент Пуанкаре. Клемансо же боялся вернуться в 1870 год, он ненавидел Вторую империю Наполеона Третьего. Вудро Вильсона Кейнс подал как «старого пресвитерианина», руководствующегося принципами Пятикнижия. Одну фразу Вильсона Кейнс не престает повторять: «Осью всей структуры является торговля». Лигу Наций он назвал
1Skidelsky R. John Maynard Keynes. V. I. London: Penguin, 1994, p.
377-383.
2 Keynes J. M. The Economic Consequences of the Peace (in: Keynes J. The Collected Writings of John Maynard Keynrs. V. II. London, 1971, p. 92).
3 Keynes J. M. The Economic Consequences of the Peace (in: Keynes J. The Collected Writings of John Maynard Keynrs. V. II. London, 1971, p. 24).
524
«общество спорщиков-полиглотов». Ни словом не упомянул о бушевавшей на Востоке Европы войне. Отверг как незначительный вопрос о том, «кто виновен в данной войне?». Хотя Германию этот вопрос будет в высшей степени волновать еще несколько десятилетий. Кейнс посвятил свою книгу «формированию общего взгляда на будущее». Эта книга оказала громадное воздействие на восприятие европейских событий целым поколением англичан. Его не презрели и не изгнали — напротив, его приглашали во все влиятельные клубы и квартиры. В его ближайшую компанию входили Остин Чемберлен, сэр Бэзил Блэкит и, особенно, сэр Джон Брэдбери, который в будущем окажет значительное воздействие на британскую политику. Важно: теперь требование взыскать с Германии максимальные репарации практически потеряло массовую поддержку. Тем более что в 1920 г. началась экономическая рецессия и даже заклятые враги Германии стали признавать, что у европейской экономики общее будущее.
Члены Комиссии по репарациям снизили требуемую у Германии сумму с 226 млрд. золотых марок (выплачиваемых в течение сорока двух лет) до 132 млрд. золотых марок1. (В мае 1921 г. общая сумма репараций была фактически понижена до 50 млрд. золотых марок.) Сторонники Кейнса заговорили о моратории на германские репарации. Даже Ллойд Джордж заговорил об экономической реконструкции Европы, причем новыми столпами должны были стать Россия и Германия. 20 февраля 1920 г. премьер сказал в палате общин: «Наши попытки силой обратить Россию к здравому смыслу потерпели поражение. Я полагаю, мы можем спасти ее посредством торговли»2. Только Черчилль оставался неколебим: он не собирался «хватать волосатую лапу бабуина для рукопожатия и заключения торговой сделки»3.
Ллойд Джордж слушал других советников. Джордж Лансбери посетил съезд Коминтерна в период советского наступления на Польшу (лето 1920 г.) и телеграфировал премьеру свое мнение: «Большевики — первоклассные, ясномыслящие, честные и гуманные люди. Они делают то, что первые христиане называли Божьей работой». Ллойд Джордж говорит лорду Ридделу, что «Ленин — величайший политик нашего времени. Он осмыслил и осуществляет грандиозный эксперимент». Со своей стороны, Ленин был в восторге от торго-
1 Dallas G. 1918. War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 508.
2 Clark R. Lenin: The Man Behind the Mask. N.Y.: Harper and Row, 1988, p. 443.
3 Wrigiey Ch. Lloyd George. Oxford, 1992, p. 112.
525
вой инициативы англичан и выразил желание встретиться с Ллойд Джорджем1. Советско-британское торговое соглашение было подписано 16 марта 1921 г. (Через неделю после заключения Москвой мира с Варшавой, в день решающего наступления на Кронштадт.)

ГЕРМАНИЯ

Версаль не сделал Германию частью Запада (об этом очень красноречиво пишет, к примеру, профессор Г. Гацке в монографии «Путь Германии на Запад»2. Понадобилось еще тридцать лет, чтобы канцлер Аденауэр в 1949 г. завершил это движение. Только в 1950-е гг. Германия стала интегральной частью Запада). В определенном смысле Версаль провел еще более значимую линию между Германией и Западом, на существовании которой сыграл позднее Гитлер.
В определенном смысле Германия закончила войну в 1918 г., занимая более сильные позиции, чем Германия 1914 г.: распался союз России с Западом, не было никакого подобия «окружения». Запад раздирался взаимными противоречиями, вокруг Германии была создана сеть малых стран, подверженных влиянию германского гиганта. Большевизация России обратила ее на внутренние нужды. Теперь не нужно было строить флот лучше британского или армию лучше коалиции всего мира. Нужно было просто шаг за шагом овладевать влиянием в малых соседях и ослабленной России, используя при этом процветающий западный цинизм и слабости сенильной, как тогда казалось, западной демократии. После всех потерь Первой мировой войны Германия странным образом стала еще сильнее, она стала еще более страшным врагом Запада в условиях, когда Россия перестала быть его союзником.
Более того. Теперь, в свете западного отчуждения, появилась возможность противопоставить Россию Западу, и германская дипломатия постаралась не упустить своего шанса. Веймарская республика пошла по дороге к Рапалло, к сепаратной договоренности с Россией.
Поворот интересов президента Вильсона, возобладание премьера Ллойд Джорджа над воинственным крылом своего кабинета, обращение Клемансо к формированию Малой Антанты и опора на Польшу (проявившую себя сильным про-
1 Clark R. Lenin: The Man Behind the Mask. N.Y.: Harper and Row, 1988. p. 444.
2 Gatzke H. Germany's Drive to the West. Baltimore, 1950, p. 167
526
тивником России в 1920 г.) позволили многострадальной России выйти из поля непосредственного давления Запада.
Наконец и для России мировая война закончилась. 2 июня 1919 г. проект мирного договора получила австрийская делегация, и ей тоже был дан пятнадцатидневный срок для ответа. Реакция Австрии была похожа на реакцию Германии.

ГЕРМАНИЯ И ЗАПАД

Германская делегация прибыла в Лондон 28 февраля 1921 г.; немцы уже знали, что англичане склонны уменьшить сумму репараций и расширить обоюдную торговлю. Дело «портили» американцы: 9 февраля 1921 г. сенат США потребовал от союзников выплаты долгов «до последнего пенни». Это заставило Ллойд Джорджа колебаться.
Когда немецкая делегация 1 марта 1921 г. села за стол переговоров в Ланкастер-хаузе, она решительно рассчитывала на примирительные жесты британцев. Глава немецкой делегации Вальтер Саймонс предложил вместо первоначальных 226 млрд. золотых марок сумму в 53 млрд., а затем еще «округлил» ее — до 50 млрд. золотых марок. Потом немцы и из этой суммы вычли 20 млрд. за произведенные союзными войсками конфискации, равно как и за германский флот, который немцы сами потопили в Скапа-Флоу. В конечном счете приемлемая для немцев сумма опустилась до 30 млрд. золотых марок1. После некоторых колебаний Ллойд Джордж возмутился: «Эти предложения являются издевательством над договором»2. Премьер пригрозил оккупацией Дюссельдорфа, Дуйсбурга и Рурорта. Разразившийся скандал стал сценой для свежей мысли: Вальтер Ратенау (который в это время не был даже членом правительства) сделал оригинальное предложение. Вместо репараций Германия возьмет на себя выплату долгов западноевропейцев Соединенным Штатам. Это заинтересовало всех, а Ратенау укрепил свой престиж. Но правительство США отказалось «видеть какую-либо связь между германскими репарациями и долгами союзников»3.
Вторая встреча подобного рода имела место в мае того же года. Здесь Ллойд Джордж решил показать всю свою жесткость, он дал немцам на размышление только шесть дней. Цифра выплат по репарациям была уменьшена до 132 млрд. золотых
1 Kent В. The Spoils of War. Oxford, 1989, p. 123-129.
2 Felix D. Walther Rathenau and the Weimar Republic: The Politics of Reparation. Baltimore: Johns Hopkins Press. 1971, p. 15.
3 Ibid., p. 16.
527
марок. Германское правительство ушло в отставку. Новый канцлер Йозеф Вирт призвал Ратенау в правительство, и тот в ноябре 1921 г. посетил Ллойд Джорджа в Лондоне. Одобряя поведение немецких властей в Верхней Силезии, британский премьер сказал, что «хотел бы видеть Германию сильной, крепкой, процветающей»1.
Всегда жаждущий эффективного решения, Ллойд Джордж призвал в Лондон французского премьера Аристида Бриана. В течение четырех дней они обсуждали широкий спектр мировых проблем: будущее Центральной и Восточной Европы, перспективы России, реинтеграцию Германии в Европу, создание более единой экономической системы. Ллойд Джордж назвал эту систему «консорциумом». Зашла речь об общеевропейской конференции в самом начале 1922 г. Но вмешалась французская политическая практика. Правительство Бриана было послано Национальным собранием в отставку в январе 1922 г. Бриана заменил «французский Бисмарк» — Раймон Пуанкаре. В Германии на него люди типа Брокдорф-Ранцау и Ратенау глядели иначе, чем на более мягкого (с их точки зрения) Бриана. Берлин начал смотреть на Восток, на Москву.
А прозападных лидеров ждала в Германии горькая судьба. Прозападный католик Матиас Эрцбергер призывал затянуть пояса и выполнить все навязанное державами-победительницами. «Мы должны выполнить положения договора, какими бы ужасными они ни были»2. Линия, противоположная концепции Ратенау, который выступал за прекращение переговоров с западными союзниками. Эрцбергер вошел (в качестве министра финансов) в кабинет Густава Бауэра, когда Шейдеман отказался подписать Версальский договор. Его налоговая политика была воистину свирепой. «Мы требовали жертвы кровью, почему же мы не можем потребовать материальные жертвы?»3 Такая политика не могла не нравиться англичанам и французам. Его новые налоги были свирепы — он действительно хотел расплатиться с Западом. На короткое время в 1920 г. марка стабилизировалась. Он был хорош для заграницы — документально доказал нелепость обвинений в «ударе кинжалом в спину»; доказал глупость неограниченной подводной войны; обличал германский аннексионизм. Он показал всей Германии, что Людендорф сам попросил о перемирии 4 октября 1918 г. Он неустанно изобличал сторонников
1 Ibid., p. 67.
2 Epstein К. Matthias Erzberger and the Dilemma of German Democracy. Princeton, 1959, p. 380.
3 Ibid., p. 334.
528
превращения Бельгии в германскую колонию. Он показал миру, что германское имперское правительство надеялось посредством репараций с побежденного Запада снять напряжение с германской экономики. Почему такое возмущение сейчас?
Противники ответили яростно. Особенно талантливым было интеллектуальное контрнаступление Карла Гельфериха, ответственного за германские финансы до 1916 г.: «Эрцбергер привел нас в Версаль... Имя Эрцбергера неразрывно связано со страданиями Германии и ее бесчестьем. Эрцбергер приведет страну к полному краху, если не сломать его политического хребта»1. Гельферих показал, как Эрцбергер наживался во время войны, и Эрцбергер не мог опровергнуть этих обвинений. Это был тот самый Эрцбергер, который ликовал по поводу Брест-Литовского мира, столь жестокого в отношении России. Состоялся суд, и германское общество раскололось на сторонников внешне привлекательного Гельфериха и менее привлекательного, тучного Эрцбергера.
Суд 12 марта 1920 г. пришел к заключению, что Гельферих прав по ряду пунктов и не прав по другим. Озлобление охватило Берлин. Впервые были видны свастики тех, кто хотел расправиться с наживавшимися в годы войны. Речь шла об элитарных фрайкоровских частях — «железной дивизии» Бишофа, второй бригаде военно-морской пехоты Эрхарда. Правительство Бауэра отдало приказ об их роспуске 20 февраля, но войска подтянулись к столице, чтобы распустить правительство. Они вошли в Берлин в день вынесенного против Эрцбергера вердикта.
Генерал Вильгельм Тренер к этому времени уже переместился в более спокойное Министерство коммуниаций. Во главе вооруженных сил Германии (рейхсвера) встал генерал Ганс фон Сект, олицетворявший собой прусскую военную дисциплину. «У него было твердое, непроницаемое лицо; его монокль казался приклеенным к лицу, его серые усы смотрелись щеткой, его рот был высокомерно закрыт, его невероятно тонкая талия казалась находящейся в корсете»2.
Сохранивший свой пост военный министр Густав Носке позвонил Секту и потребовал от армии выполнения ее обещания защищать республику. Сект самым твердым тоном ответил, что «войска не стреляют по войскам»3. У Носке не было выбора, он ушел в отставку. Правительство Бауэра бежало в
1 Ibid., р. 333-334.
2 Grosz G. An Autobiography. Berkeley, 1998, p. 156.
3 Watt R. The Kings Depart. N.Y., 1968, p.506.
529
Штутгарт. Эрцбергер нашел убежище в монастыре Цум Гутен Хиртен. В Берлине возобладали военные — под руководством восточнопрусского чиновника Вольфганга Каппа здесь утвердилось правительство «национального объединения». Капп проявил себя еще во время штурма Королевского замка при подавлении восстания «Спартака», но он не обладал государственными способностями. Бауэр противопоставил его военной силе призыв к всеобщей забастовке, что оборвало правительство Каппа на пятый день их coup d'etait.
Но и для Бауэра призыв к пролетариату не прошел бесследно, в Руре началось коммунистическое восстание. Униженный премьер вынужден был снова просить фон Секта подавить восстание. Армия ворвалась в Рур безо всякой пощады. В это же время (июнь 1921 г.) капитан Эрхардт создает в Баварии организацию «Консул» — фактический генеральный штаб «свободных корпусов». Одной из жертв «Консула» стал сорокаоднолетний самый блестящий оратор рейхстага и Национальной ассамблеи Матиас Эрцбергер, имевший солидную политическую базу — католические профсоюзы. Во время прогулки в баварском лесу двое неизвестных вышли навстречу и достали пистолеты.
Новым канцлером Германии стал Йозеф Вирт. Он нашел в энергичном Ратенау союзника по «социализации», некой новой форме государственного планирования в согласии с профессиональными союзами. Два холостяка, физик Ратенау и математик Вирт, оба увлекались философией. Социальные задачи казались им разрешимыми. Ратенау возглавил Министерство реконструкции.
Но Ратенау не был согласен с политикой Лиги Наций, призвавшей разделить Верхнюю Силезию. Протестуя против захватнической польской политики, Ратенау вывел свою относительно небольшую демократическую партию из правительства. Прибыв в качестве частного гражданина в Лондон в декабре 1921 г., он резко выступил против западной помощи разошедшейся в своих притязаниях Польше. Англичане увидели многое в позиции самого многообещающего немецкого политика, кроме самого главного — готовности вести на Востоке Европы сепаратную политику. В этом он нашел единомышленников в генерале фон Секте и в главе восточного отдела Министерства иностранных дел — бароне фон Мальцане. Идея противопоставить связи с Советской Россией враждебности западных держав в Германии начала обретать популярность (помимо пролетарских кругов) в мае 1919 г., когда все слои германского общества освободились от иллюзий и пришли к печальному выводу о своем поражении. Прусская дис-
530
циплина и большевистская социальная реформа могли дать неожиданные геополитические результаты. Ратенау заклинал еще в 1918 г.: заключите подлинный мир с Россией и сокрушите Запад. Теперь национального возрождения следовало добиться за счет экономического планирования и союза с Россией.
Ключом к сотрудничеству Германии с Россией было отношение к Польше, так было на протяжении двух с половиной веков. Характерный штрих: в апреле 1920 г., когда ожесточение в советско-польских отношениях стало достигать предела (через месяц поляки войдут в Киев), генерал фон Сект и Мальцан вели переговоры с советскими представителями по поводу «обмена военнопленными». Германское правительство во главе с канцлером Виртом договорилось с правительством в Москве о сотрудничестве в производстве танков, самолетов и бомб. Нэп в России и антизападный курс в Германии как бы совпали в 1921 г. Большевики воевали в Кронштадте и на Тамбовщине, а немцы — в Северной Силезии. То, что Ллойд Джордж призывал немцев заняться прежде всего экономикой, было манной небесной для Ратенау и его сторонников. Ратенау — Секту: «Германия должна укреплять свою мощь дома, внутри страны, затем нужно дождаться подходящего момента и нанести удар»1.
В новом 1922 году Карл Радек, сыгравший такую активную роль в восстании «Спартак», прибыл в Берлин. 22 января 1922 г. Мальцан показал канцлеру Вирту первый вариант того, что в конечном счете стало русско-германским договором в Рапалло. Вскоре Ратенау стал министром иностранных дел Веймарской Германии.

ГЕНУЭЗСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

Генуэзская конференция, состоявшаяся в апреле 1922 г., не отличалась помпезностью своей «старшей сестры» — Версальской конференции. Зияющим было отсутствие американцев. Но приметным являлось присутствие русских и немцев. Хотя Генуя не Париж и не Версаль, все же делегации разместились в ренессансных виллах и в палаццо XVIII в. Небольшая Генуя заполнилась журналистами со всего мира. Хозяева — правительство синьора Луиджи Факта (последнее перед Муссолини) — разместились во дворце на пьяцца делла Зекка. Мировая элита (финансисты, банкиры, промышленники,
1 Felix D. Walther Rathenau and the Weimar Republic: The Politics of Reparation. Baltimore: Johns Hopkins Press, 1971, p. 135—136.
531
дипломаты, политики — равно как и шпионы и авантюристы) заполнила приморский город.
Как и в Париже, пленарные сессии начались формально 10 апреля 1922 г. Средневековый зал был темен настолько, что приходилось включать люстры даже в полдень. Та же полуподкова столов и кресел. Но не французский премьер Пуанкаре сидел на председательском месте. Он пытался оттянуть открытие до июня. Все вступительные речи читались по хорошо заранее подготовленным текстам.
Никто из западных союзников тогда не знал, что глава российской делегации — нарком иностранных дел Чичерин — по пути в Италию в Берлине тщательно согласовал свой текст с германскими коллегами, найдя с Виртом и Ратенау полное понимание. Не зря Ратенау было так весело — он довольно хорошо знал этот город.
У Ллойд Джорджа начали возникать подозрения. Он стал уединяться с русской делегацией в своей вилле. Его главным «соблазнительным» аргументом было участие русской стороны в репарациях, взимаемых с немцев. Он не знал, что этот аргумент уже не действует.
Ратенау колебался до последнего. В длинном письме Фридриху Эберту он пишет, что «связи с русскими могут принести нам больше опасностей, чем возможностей»1. Ратенау был в наилучших отношениях с французами и англичанами.
Инициативу взял на себя барон фон Мальцан. Главным, на чем он играл, была боязнь немцев оказаться изолированными в Европе. В личном плане Мальцан ладил и с англичанами, и с русскими. У него в отеле «Эден» пили чай и те и другие. Узнав о тупике переговоров Ллойд Джорджа с русскими, он не стал спешить рассказывать об этом Вальтеру Ратенау.

РЕШАЮЩИЙ ШАГ

Очень рано утром в католическую Пасху (час пятнадцать) бывший советский посол в Берлине и активный помощник «Спартака» Адольф Йоффе — знакомый с германской дипломатией еще со времен Брест-Литовска, первый советский посол в Берлине — прибыл к вилле Мальцана и пригласил немецкого коллегу и его товарищей отбыть в близлежащий городок Рапалло. Мальцан, сверкающий в своем черном шелковом фраке, пошел будить Ратенау. Он едва скрывал свой восторг. Ратенау, напротив, был полон горьких предвкушений. На стук Мальцана он ответил словами: «Вы принесли мне
1 Dallas G. 1918/ War and Peace. London: Pimlico, 2002, p. 520.
532
метку смерти»1. «Нет, — холодно ответил Мальцан. — У меня новости несколько иного характера».
Цепляясь за последнее, не желая рушить своих связей с Британией, Ратенау решил уведомить о предстоящем Ллойд Джорджа, на что Мальцан сказал: «Это было бы бесчестно», — и пригрозил отставкой в случае раскрытия российско-германской тайны британской стороне. Оба они направились в апартаменты канцлера Вирта. Это была живописная сцена: Мальцан в полном дипломатическом облачении, Ратенау в пижаме и Вирт в ночной сорочке обсуждали своего рода революцию в международных отношениях. И они решились.
Солнечным пасхальным утром 16 апреля 1922 г. министр иностранных дел Ратенау, его правая рука Мальцан и двое других германских дипломатов въехали на автомобиле в маленький городок Рапалло. Разговор с наркоминделом Чичериным был недолгим. Мальцан обернулся к Ратенау и пригласил дружески навестить виллу русских в Портофино. На вилле не было телефона, и Ратенау был вне звонков обеспокоившегося Ллойд Джорджа. Ровно в половине седьмого Ратенау возвратился в Рапалло и подписал советско-германское соглашение. По внешности это было невинное соглашение. Стороны отказывались от взаимных претензий военных лет, от притязаний на частные владения и обещали взаимное экономическое сотрудничество, обоюдное предоставление статуса наибольшего благоприятствования в торговле. Важен был не текст, а сам факт взаимопонимания двух стран. Европейский баланс оказался разрушенным в несколько секунд. Положившаяся на Польшу Франция оказалась нединамичным лидером малых союзов; Британия ощутила себя вне европейских дел. Мало что могло противостоять двум крупнейшим европейским державам, если они нашли точку взаимопонимания.
Реакция французов была ужасающей. Вскипели даже хладнокровные англичане. Ллойд Джордж покинул конференцию, успев при этом поссориться с бельгийцами и готовый к битве с консерваторами своей большой коалиции. Париж поддержал Брюссель, но это были уже дипломатические «брюссельские кружева». Главным фактом европейской жизни стало то, что «Германия перестала быть изгоем»2. 24 июня 1922 г. Вальтер Ратенау (которого Гитлер называл не иначе как «грязная свинья») был убит молодыми заговорщиками, представлявшими радикальный немецкий национализм. Мир пошел по новой дороге.
1 Kessler H. Walther Rathenau: His Life and Work. N.Y.: Howard Fertig, 1969, p. 338-339.
2 Ibid., p. 358.
533
Глава девятая
ДОРОГА НА МЮНХЕН

ВООРУЖЕНИЕ

Опасность новой германской агрессии возникла почти сразу после окончания Первой мировой войны. В Версале союзники определили цифру репараций, налагаемых на Германию, — 31,5 млрд. долларов. При этом 5 млрд. немедленно — под угрозой возобновления боевых действий. Немцам следовало также выплатить компенсацию Бельгии. Великий английский экономист Дж. Мейнард Кейнс назвал Версальский мир «карфагенским». Даже Черчилль был далек от прославления условий этого мира, сумма репарации, по его мнению, была «устрашающей». Веймарские деятели предприняли усилия по выплате репараций, но довольно быстро пришли к заключению, что это нереально. Вся система предвоенной торговли Германии разрушилась. Богатые немцы, избегая налогов, покидали страну. В течение шести месяцев курс марки понизился до 6 млн. за один доллар. Военная сила Германии была низведена до минимума. Рейхсвер не имел права превосходить численность в 100 тыс. человек. Генеральный штаб и военные академии упразднялись. Германии не разрешалось иметь военную авиацию и подводные лодки. Военно-морской флот был ограничен шестью линкорами, шестью легкими крейсерами, двенадцатью торпедными катерами и двенадцатью миноносцами. На границах Веймарской Германии запрещалось создание военных укреплений. Западный берег Рейна и бассейны нескольких рек были интернационализированы. Часть германской территории отошла к Франции, Бельгии и Польше. Германия лишилась всех своих колоний. Саар, Данциг и Мемель были отданы под управление Лиги Наций. Производство и импорт оружия запрещались. Любое нарушение этих условий рассматривалось как объявление войны союзникам.
Разоруженная Германия находилась под прямым контролем победителей до 1926 г. В созданной в 1919 г. Межсоюзнической контрольной комиссии было 373 профессиональных военных. В следующем году она была увеличена до 383 экспертов и 737 наемных служащих. Из грандиозной штаб-квартиры, разместившейся в берлинском отеле «Адлон», контрольные группы инспектировали все «чувствительные» точки страны. Скажем, за шестилетний период в сентябре — октябре 1924 г. было осуществлено 800 инспекций на местах.
534
Разоруженные вожди Веймарской республики искали пути выхода из изоляции. Такая возможность представилась довольно скоро. Весной 1922 г., во время обсуждения экономических перспектив европейского развития на конференции в Генуе, министр иностранных дел Германии Вальтер Ратенау тайно встретился с советской делегацией в маленьком городке Рапалло. Две страны отказались от всех претензий военного времени и нормализовали свои отношения. И хотя преемник Ратенау Густав Штреземан заверил англичан, что Германия будет шитом против Советского Союза, в версальской системе образовалась трещина.
Союзники военных лет — в том числе англичане — еще осуществляли контроль над Германией, они инспектировали Кильский канал и пять крупнейших германских водных артерий. Тот, кто хотел утешить себя, мог утешиться. Но реальность заключалась в том, что даже после подписания Версальского договора Германия оставалась самой мощной державой Европы. Ее население на 30 млн. превышало население Британии. А один из наиболее громогласных политиков страны — Адольф Гитлер — призывал к объединению всех немцев в Европе. Возможность объединения 82 млн. немцев приводила Европу в трепет.
В 20-е годы в европейских столицах еще не знали о тайных приготовлениях немцев. Идея реванша не умирала в Германии даже на нижайшей точке поражения, зависимости, надзора. Главным для немцев на этом этапе было сохранить кузницу оружия — империю Круппа. Для этого предпринималось немало демонстративных жестов, таких, как уничтожение в 1920 г. гигантских пушечных прессов, проходившее под контролем Межсоюзнической контрольной комиссии. Над входом в крупповские заводы через четыре недели после поражения появился лозунг: «Мы делаем все». Реклама постоянно говорила о пишущих машинках и детских колясках.
В дни национального унижения создалась, как это ни парадоксально, основа будущего подъема — гласный и негласный союз военных и промышленников. Сразу же после подписания перемирия командующий рейхсвером генерал фон Сект указал, что «существует лишь один путь, который позволит нам вооружить огромные массы войск, — это заключение соглашения с руководителями индустрии страны». Круппу и его коллегам необходимо было прежде всего перевести производственные мощности за рубеж — в Голландию, Швецию и Данию.
Сразу же после заключения перемирия дочерняя фирма Круппа в Голландии «Блесинг и К°» закупила 1500 круппов-
535
ских орудий. Лучшие крупповские инженеры пересекли границу для работы в новых условиях. Франция выразила официальный протест, но голландское правительство отказалось вмешиваться в дела частного сектора. Вниз по Рейну плыли баржи, на одной из них была переправлена полностью фабрика по производству снарядов.
Генералы и инженеры Германии, поставленные в жесткие условия, постарались сохранить самое главное: наиболее перспективные модели и ту технику, которой, очевидно, принадлежало будущее. Разумеется, речь шла прежде всего об авиации. В конце войны самолеты в Германии производили тридцать пять фирм. Союзники-победители разрешили немцам иметь лишь 140 самолетов в чисто коммерческих целях. Большинство фирм немедленно переключилось на мирную продукцию. Крупнейшая компания «Фоккер» приступила к производству каноэ. Но параллельно шел процесс, сходный с судьбой заводов Круппа. Последнее изделие — бомбардировщик «Ф-2» (пять членов экипажа) был перемещен в Голландию. Примерно шестую часть производственных мощностей погрузили в вагоны и сложным путем отправили за рубеж. На 350 вагонах были вывезены 220 самолетов и 400 моторов. Двадцативосьмилетний Тони Фоккер возглавил свою новую нидерландскую фирму. Англичане попытались заслать на его новое предприятие своих агентов, но Фоккер создал весьма эффективную контрразведку. Жалобы английского посла нидерландским властям ни к чему не привели. Под крышей фирмы нашли приют лица, которым пришлось играть немалую роль в становлении германской мощи в будущем. Так, двадцатилетний пилот из знаменитого «Летающего цирка» Рихтгофена Герман Геринг был занесен в состав фирмы Фоккера как «Продавец».
Негласный союз политиков, военных и промышленников не мог полностью спасти демонтированную германскую военную промышленность, но он позволил сохранить предпосылки для роста этой промышленности на новой, более современной основе в будущем. Такой «боец» с милитаризмом, как социал-демократический канцлер Вирт (официально обещавший в 1920 г. «осуществить без задержек меры по разоружению»), писал, что «в 1920—1923 гг. мы оказались способными заложить новые основания для создания германской военной техники». Благодаря открытым в 50-е годы архивам выяснилось, что наследник канцлера Вирта Густав Штреземан, получивший в 1926 г. Нобелевскую премию мира, активно поддерживал скрытое вооружение Германии и видел в рейхсвере «единственный позитивный фактор» германской политичес-
536
кой жизни 20-х годов. Его мнение разделяли и президент Гинденбург, и двадцатидевятилетний ефрейтор Гитлер, считавшие, что германские армии не были разбиты на поле боя, они получили предательский удар «кинжалом в спину».
В этой обстановке важное значение имела позиция главы рейхсвера генерал-полковника Ганса фон Секта. Он тщательно отбирал состав позволенного Версальским договором четырехтысячного офицерского корпуса рейхсвера. Половина офицеров этого корпуса состояла из потомственных военных — выходцев из старых юнкерских семей, воспитанных в военных традициях нескольких поколений. Фон Сект мог выбирать: на каждое место в стотысячном рейхсвере претендовало не менее семи кандидатов.
Критическим был вопрос о генераторе военного мышления и военной науки — Генеральном штабе. Версальский мирный договор запретил существование такового в любой форме. Главной «заслугой» фон Секта было то, что он сумел найти выход из положения. Созданная им невинная Служба войск должна была якобы определять организационные задачи рейхсвера. Служба войск имела четыре отдела: Т-1 решал оперативные проблемы; Т-2 отвечал за организационное строение вооруженных сил; Т-3 анализировал боеспособность и вооружение зарубежных армий, а Т-4 возглавлял анализ подготовки войск. Именно здесь выросли офицеры, возглавившие в дальнейшем возрожденный Генеральный штаб, — будущий военный министр фон Бломберг, будущие командующие армиями фон Фрич и фон Браухич, будущий начальник штаба сухопутных войск Вильгельм Кейтель.
Отметим и другую (помимо сохранения традиций, воспитания нового поколения офицеров и развития военной науки) роль рейхсвера. Он довольно активно участвовал в политической жизни страны, стараясь заручиться влиянием в различных слоях общества, привлекая внутренних осведомителей. Наблюдая за созданием германской рабочей партии, тогда еще небольшой организации численностью в сорок человек, Бюро прессы и новостей политического отдела рейхсвера в Мюнхенском округе послало своего сотрудника внедриться в партию. Так в сентябре 1919 г. началось знакомство с политикой ефрейтора Адольфа Гитлера.
Еще одним участком деятельности рейхсвера как эмбриона вермахта было продолжение внешнего шпионажа. Собственно, Версальский договор молчал по этому поводу. Главу известного имперского управления 111б полковника Николаи сменил в 1919 г. майор Фридрих Гемп. Служба разведки была значительно сокращена, она стала составной частью Служ-
537
бы войск — закамуфлированного Генштаба рейхсвера. Отдел разведки назывался Оборонительным отделом Службы войск. От первого слова «оборонительный» («Abwehr») этот отдел в дальнейшем стал известен как абвер. Тогда в подчинении у майора Гемпа было лишь четыре офицера. Абвер собирал разведданные о ходе советско-польской войны, а затем переключился на Францию.
Важнейшей составной частью разведки были радиоперехват и дешифровка. Эта работа началась уже в 1919 г., когда двадцатичетырехлетний лейтенант Э. Бушенхаген создал так называемую Добровольную службу оценок. В феврале 1920 г. она влилась в абвер как «шифровальный центр», заняв место в штабе рейхсвера на Бендлер-штрассе. К концу 1926 г. в подчинении у Шенхагена находилось более пятидесяти человек, шесть радиопостов, работающих на перехвате полные сутки. Помимо прочего, этот «центр» перехватывал переговоры контрольной комиссии, поэтому рейхсвер и военные промышленники были чаще всего оповещены о предстоящем инспекционном визите.
Определенный толчок развитию германского потенциала дал франко-германский кризис в Руре, когда после введения сюда французских войск центральное германское правительство некоторое время размышляло о возможности военного сопротивления. Курт Штудент, будущий «отец» германской военной авиации, показал Эрнсту Хейнкелю первый самолет-разведчик. Эта модель — «Хе-17» — стала прототипом многих военных самолетов. Приезжавшие союзнические инспекторы видели ангар Хейнкеля пустым, так как за несколько часов до инспекции самолет и его компоненты увозились на грузовиках в прилегающие дюны. Здесь, в Варнемюнде, закладывалась основа германской авиации периода рейха. Созданные здесь пятьдесят истребителей были в 1925 г. вывезены через Штеттин и Ленинград на секретную германскую военную базу в СССР. На столе у Хейнкеля уже были чертежи среднего бомбардировщика «Хе-111», о котором мир узнает позже.
Образование в 1926 г. государственной авиационной компании «Немецкая Люфтганза» очень помогло рейхсверу. Известный и прошедший войны Эрхард Мильх, будущий маршал авиации, возглавил тогда «Люфтганзу», и компания стала местом подготовки военных летчиков.
Другим прикрытием служил авиационный спорт. Соперник Хейнкеля Вилли Мессершмитт создал спортивный моноплан «Бф-108», являвшийся прямым предшественником истребителя «Бф-109», получившего такую известность в грядущей войне. Третий из молодых конструкторов-соперни-
538
ков — Хуго Юнкерс — создавал более крупные машины, тогда рассматривавшиеся как транспортные самолеты для рейхсвера.
Отправная точка развития военно-морского флота заключалась для Германии в разрешенных ей шести старых линкорах, шести крейсерах, двенадцати миноносцах и двенадцати торпедных катерах. Уже в 1922 г. первый лейтенант флота Вильям Канарис создавал цехи по производству подводных лодок и торпедных катеров за пределами Германии. Главные производственные мощности размещались в Нидерландах. Густав Крупп фон Болен прислал сюда тридцать своих проектировщиков. Здесь, на верфи Сидериус, создавались чертежи подводных лодок, которые продавались Японии, Испании, Финляндии, Турции. Отсюда в эти страны для строительства подводных лодок рассылались немецкие специалисты. В Финляндии строились двухсотпятидесятитонные подводные лодки (первые двадцать четыре), которые будут использоваться в следующей мировой войне. Но самые крупные — семисотсорокатонные — подлодки строились в Испании.
Главная контора, специализировавшаяся на разработке наземных вооружений, размещалась в Берлине. Здесь в предместье Шпандау с первых дней перемирия 1918 г, под вывеской «Кох и Кинцле» разместилась группа самых талантливых крупповских инженеров. Один из руководителей фирмы вспоминает: «Никто не замечал нас, никто не беспокоил нас, в нашу дверь даже не стучал никто». Документация тоже с трудом позволяла осветить деятельность группы. Так, первый танк был обозначен как «сельскохозяйственный трактор». Периодически, правда, проектировщики забывались, и тогда можно было прочесть о тяжелом тракторе с семидесятимиллиметровой пушкой. Еще одна дорого стоившая Круппу на Нюрнбергском процессе ошибка представляет собой упоминание о тракторах, которые «должны отвечать техническим требованиям перемещения на открытых железнодорожных платформах в Бельгии и Франции».
Фирма «Кох и Кинцле» спроектировала целую плеяду танков, восемь типов тяжелых артиллерийских орудий, гаубицы, автоматы. Густав Крупп охарактеризовал их работу как «важный шаг на пути к свободе». Нужно сказать, что в годы Первой мировой войны Германия в меньшей, чем ее главные противники, степени оценила практическую значимость танков. Если французы к концу 1918 г. создали 3870 танков, англичане — 2850, то немцы — лишь около двадцати единиц. В первые же послевоенные годы, критически осмысливая свой опыт, немецкие генералы и инженеры обратились к танкам.
539
Как ни странно, Германия оказалась в выигрышном положении. Ее вчерашние противники с большой неохотой расставались с тысячами танков старых моделей, а немцы меняли одну экспериментальную модель за другой, внося в них последние технические усовершенствования. В начале 20-х годов в Швеции работал главный кайзеровский конструктор танков — Йозеф Волмер. Созданные им в 1921 г. десять новых образцов были проданы шведскому правительству и составили первую танковую роту королевской армии.
В 1921 г. Служба войск создала Инспекцию моторизованных войск, а через год в ней появился капитан Хайнц Гудериан — теоретик и создатель танковых войск новой Германии. В чертежах новое поколение танков было готово в 1926 г. На следующий год спроектированный Фердинандом Порше «тяжелый трактор» фирмы «Даймлер-Бенц» был испытан неподалеку от Казани. В 1929 г. сорокалетний майор Гудериан прибыл в Швецию для показа своей танковой новинки.
К этому времени главные базы испытания германского оружия сместились на восток. Желая прорвать внешнюю блокаду, советское правительство уже в 1921 г. тайно обсуждало с германскими представителями возможности военного сотрудничества. Генерал фон Сект послал в Москву двух своих представителей. Две страны, являвшиеся жертвами Версальского мира, нашли общий язык. Немцы обещали помощь в создании индустрии вооружений. Советская сторона обещала немцам прикрытие. Юнкерс построил авиационный завод в Филях, в Туле были возведены цехи по производству стрелкового оружия. К 1926 г. немцы получили с этих заводов 200 самолетов (100 было оставлено Красной армии), 400 тыс. ручных гранат. Шли переговоры о производстве танков на советской территории.
В России Германия нашла безопасные центры подготовки военных кадров. Речь идет о военно-воздушной школе в Липецке (созданной в 1924 г.), школе химической войны близ Саратова (1927 год), танковой школе под Казанью (1926 год). Связь с этими школами осуществлялась немцами через «Централе Москау» (Ц. Мо). Снабжение шло через Штеттин и Ленинград по морю. Офицеры рейхсвера всегда были в цивильных костюмах и путешествовали с фальшивыми паспортами. Перевозка больших объемов морем осуществлялась в туманную погоду или ночами. В период 1925—1930 гг. в СССР находилось приблизительно 200 немецких военных специалистов, после 1930 г. их численность возросла до 300 человек. Здесь было 50—60 военных самолетов. В Липецке немцы проходили годичный курс навигации, шестимесячный курс искусства
540
бомбовых атак, ведения боя в воздухе и пользования радиотехникой. Ко времени закрытия этой школы Германия получила 120 пилотов-истребителей, 300 человек технического персонала и 450 прочих специалистов. Создатель германских воздушно-десантных войск капитан Курт Штудент испытал в Липецке 800 компонентов авиатехники. Среди получивших высшую квалификацию пилотов были три будущих маршала авиации — Альберт Кессельринг, Ганс Штумпф и Хуго фон Шперле. С приходом к власти Гитлера сотрудничество резко сократилось, и к концу 1935 г., с подписанием Германией, Японией и Италией «Антикоминтерновского пакта», свелось на нет.
В декабре 1926 г. французы и англичане решили свернуть свою контролирующую деятельность в Германии. Окончание работы контрольной комиссии в 1927 г. ослабило секретность германских военных приготовлений. К этому времени на чертежных досках закрытых технических контор Германии уже лежали чертежи новых линейных кораблей, танков, пушек, истребителей и бомбардировщиков. Теперь дело было за испытательными полигонами и конвейерами.
Фирма «Кох и Кинцле» вернулась на главные заводы Круп-па в Эссене. Здесь заново в 1927 г. был открыт департамент артиллерийских проектов. С этого времени началось производство самоходных орудий, труб для запуска торпед, приборов для морских орудий, перископов. Впоследствии в одном из германских документов можно будет прочесть: «Из всех орудий, использованных в 1939—1941 гг., самые ценные были уже полностью созданы к 1933 г.». То же самое можно сказать о танках. Их конвейерное производство началось в 1928 г. Крупп ввел автоматические станки, позволявшие создавать ручную гранату за 12 минут (в Первую мировую войну требовалось 220 минут).
В 1930 г. абвер, занявший более заметное, чем прежде, место в рейхсвере, начал планомерную фотосъемку территории потенциальных противников. Был использован «Юнкерс W-34», установивший к тому времени рекорд высоты полета. Тщательному исследованию подверглась полоса приграничной польской территории.

АВТОХТОНЫ У ВЛАСТИ

Как практически во всех странах, решающих задачу насильственной модернизации, лидер российской модернизации вышел из самых низов общества. В отличие от Ленина, человека с западным образованием, проведшего половину жизни
541
на Западе, Сталин жил на Западе всего около четырех месяцев в 1906—1907 гг. Сведения о внешнем мире у него, самоучки, были в основном умозрительными. Строго говоря, это был типичный автохтон, умственно и эмоционально сформировавшийся в России, в условиях жесткого подполья. Но этот очевидный недостаток, который не позволил бы Сталину в годы господства прозападной элиты даже приблизиться к вершине власти, оказался его величайшим внутриполитическим козырем в борьбе за власть.
В 1925 г. окончательно разрешается спор автохтона Сталина и интернационалиста Троцкого. Ныне понятно, что исход их борьбы не мог быть иным. 170 млн. человек не могли быть принесены в жертву «социальному поджогу» Запада, на алтарь восстания европейских пролетариев. Поставив задачу собственного общественного устройства, построения социализма в одной стране, опираясь на русское национальное чувство, Сталин выиграл бой. Одним из факторов победы автохтона Сталина, вступившего в послеленинский период борьбы за власть с более космополитически воспитанными претендентами на российское лидерство, было то обстоятельство, что практически растаял воспитываемый веками контактов прозападный слой России. Из почти 5 млн. европейски образованных русских, составлявших элиту страны в предреволюционный период, в России после революции, Гражданской войны и исхода интеллигенции на Запад осталось едва ли несколько сотен тысяч, решительно оттесненных от рычагов власти. Символом нового направления развития России, потерпевшей поражение в романовской попытке слияния с Западом, стал перенос столицы из петровского Петрограда в допетровскую столицу — Москву. Кроме того, это означало также физическое удаление жизненных центров России от границы с Западом.
Если отбросить идейный флер, то фактически он поставил ту же задачу, что и Петр, — догнать Запад. Но в отличие от императора Петра он хотел это сделать изолированно от Запада, на основе мобилизации собственных ресурсов. Именно о подобном варианте пишет Т. фон Лауэ: «Ориентированные на Запад местные (незападные. — А. У.) лидеры, находившиеся под впечатлением западной мощи, прилагали к своим собственным народам насилие, которое характеризует экспансию самого Запада. Они пытались обратить своих подданных посредством насилия в организованно мыслящих граждан, столь же дисциплинированных, лояльных и способных к сотрудничеству, как граждане в западных демократиях. Они хотели совершить, торопясь и по предначертанному плану,
542
то, чего Запад достиг на протяжении столетий, создавший в невиданных условиях особую культуру... Рассматриваемый в этом свете коммунизм... был не более чем идеализированной версией западного (или «капиталистического») общества, закамуфлированного так, чтобы воодушевить униженных и оскорбленных».
Большевики, совершившие своего рода «контрреволюцию» (по отношению к западной революции), фактически стремились извлечь западную силу из незападных народов. Результат, по определению, не мог быть стопроцентно успешным. Произошло то, что и должно было произойти, — столкновение (под огромным политическим давлением) двух культур, западной и автохтонной. Но новые лидеры не были способны даже подойти к проблеме культурной несовместимости. Многие из них получили образование в местных сельских школах, а не в прозападных университетах. Их героями в русской истории были такие революционеры, как Н. Г. Чернышевский, и такие вожди допетровской Руси, как Иван Грозный, а не фигуры романовского периода. Почвенник Н. А. Некрасов, а не западник А. С. Пушкин, стал главным поэтом новой эпохи. Музыканты «Могучей кучки» возобладали в национальной музыке над менее «почвенными» музыкальными гениями, художники-передвижники — над отвлеченно-космополитическими талантами.
Сталин и его сподвижники могли считать себя кем угодно, но для истории они не более чем культурные колонизаторы, пытающиеся создать «нового человека», способного соревноваться с западным человеком, т. е. обладающего такой же энергией, предприимчивостью, прогнозируемостью действий, плановостью построения своей жизни, методичностью освоения природы, целенаправленностью всех жизненных усилий. Именно это было жесточайшей коллективизацией и героической индустриализацией. Народы России заплатили за эти усилия колоссальную цену. Но крайне неразумно было бы высмеять все эти усилия и попытаться начать все с начала—с первозданного хаоса, джунглей предкапитализма. Неудачи имманентно заключались в методе. Используя насилие, социальные революционеры закрепляли в человеке прежде всего незападные черты: покорность, сугубую лояльность, глубинное неверие в себя. Поэтому в час испытаний даже 20-миллионная элитарная партия не смогла выделить из своих рядов вождей. Весь ряд: Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев, Горбачев, Ельцин — прекрасная иллюстрация отторжения средой лидера западного образца.
543
БРОСОК ВДОГОНКУ

Благодаря нэпу в 1926 г. сельское хозяйство в России достигло предвоенного уровня, в 1928 г. того же добилась и промышленность. Но в отсутствие массовых инвестиций будущее обещало только медленную эволюцию, а нужно стремиться к обещанному властью чуду, но трудностей на этом пути было бесчисленное множество: не сравнимая с Западом потеря ресурсов в мировой войне, неорганизованность, волевая дряблость, безразличие, неспособность к самоорганизации, пренебрежение к талантам, лакейство, малая стоимость человеческой жизни.
Поражение в Первой мировой войне учило трезвой оценке, способствовало рациональному самосознанию. Россия убедилась, сколь несовершенен ее экономический и социальный механизм, прогнувшийся (в отличие от западного) перед германской мощью. Этого большевики не забыли. На XV съезде ВКП(б) в 1927 г. было принято решение о необходимости «широчайшего использования западноевропейского и американского научного и научно-технического опыта». Сталин провозгласил цель — «догнать и перегнать технологию развитых капиталистических стран». Эту гонку за лидером предполагалось проводить в два этапа. На первом этапе (первый пятилетний план), за счет продажи даже хлеба голодающей страны была осуществлена закупка огромного количества западной техники и оборудования. Средства для ускоренного промышленного роста Сталин добыл там же, где Вышнеградский и Витте до него, — у огромной массы российского крестьянства. Битва русского большевизма с крестьянством была самой суровой. В 1933 г. она завершилась жесточайшей победой — доля бюджета, выделяемая на индустриальное развитие, достигла феноменальной цифры — 25%. В XX в. такого не добивалась ни одна страна. На втором этапе (второй пятилетний план) Советская Россия сделала акцент на развитии собственной технологии. На XVII съезде ВКП (б) в 1934 г. была поставлена задача — превратить Советский Союз «в технологически и экономически независимую страну, в наиболее технически развитое государство Европы».
Двумя важнейшими процессами в утверждении национального начала и выработки собственного пути России в XX в. были коллективизация крестьянства и индустриализация. В марте 1930 г. Сталин выступил со знаменитыми словами, ставшими едва ли не манифестом для целого поколения: «Нас били монгольские ханы и германские рыцари, польская шляхта и французы Наполеона, немцы и все, кто был сильнее нас. Били нас потому, что мы были слабы. Мы отстаем от развитых стран на 50—100 лет. История дала нам лишь десять лет. Либо мы ликвидируем отставание, либо будем снова биты».
544
Для создания индустриального сельскохозяйственного производства Сталин использовал историческую склонность российского крестьянства к общинному землепользованию. Ценой огромных жертв в традиционную сферу национальной жизни были внедрены массовые промышленные методы, тем самым утвердился способ хозяйствования, абсолютно отличный от западного индивидуального фермерства. Столь же трагичным и героическим был процесс превращения России, потерпевшей поражение от индустриального гиганта — Германии, во вторую промышленную страну мира. Сталин никогда бы не добился этих целей (и даже не поставил бы их), если бы не глубинное убеждение народа в том, что дальнейшая потеря времени грозит Советскому Союзу потерей исторического места в мировом развитии.
Между 1921-м и 1940 гг. в стране произошли огромные перемены: доля городского населения повысилась с 29 до 50%. Численность инженеров возросла с 47 тыс. в 1928 г. до 289 тыс. в 1941 г. За две пятилетки (1928—1937) валовой продукт страны вырос с 24,4 млн. руб. до 96,3 млн. Выплавка стали увеличилась с 4 млн. тонн до 17,7 млн., добыча угля — с 35,4 млн. тонн до 128 млн. Страна пятикратно увеличила производство самолетов, прочно заняв первое место в мире (10 тыс. самолетов в 1939 г.). В течение одного десятилетия Россия сделала то, чего не смогла за предшествующие века, — обошла Италию, Францию, Японию, Британию и Германию по основным экономическим показателям.

Таблица 9.
Доля мирового промышленного производства (в %)

Страна
1929
1932
1937
1938
СССР
5,0
11,5
14,1
17,6
США
43,3
31,8
35,1
28,7
Германия
11,1
10,6
11,4
13,2
Британия
9,4
10,9
9,4
9,2
Франция
6,6
6,9
4,5
4,5
Япония
2,5
3,5
3,5
3,8
Италия
3,3
3,1
2,7
2,9
1 Источник: Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers. London, 1988, p. 426.
545
Уровень науки в 30-е годы вызывает споры сейчас, вызывал полемику и в свое время. В 1936 г. академик А. Иоффе заявил, что Россия, прежде имевшая незначительные достижения в физических науках, в середине 30-х годов заняла четвертое место в мире, а в технической физике — третье. Более критичный директор Харьковского политехнического института А. Лейпунский указал, что если СССР и занимает четвертое место в мире (после Британии, США и Франции), то «между нами и европейской наукой существует качественный отрыв». Еще более скептически был настроен акад. П. Капица: «Мы, может быть, и сильнейшие в политике, но в науке и технологии мы подлинная колония Запада». Репрессии 30-х годов безусловно ослабили советскую науку. При острой нехватке специалистов, просто организованных людей тысячи специалистов испытали муки тирании. Был погублен Харьковский политехнический институт. Не менее ста физиков арестовали в Ленинграде в 1937—1938 гг. Можно найти позитивную сторону «броска вдогонку» — внедрение новой техники, создание целых отраслей современной индустрии, обретенный навык организованной части общества работать спонтанно; мобилизация героического начала; массовое освоение технического опыта; чувство единого народа. Американец Лауэ писал, что «в этой жестокости была своя логика. Замаскированная политическим инстинктом и цензурированная уже политикой террора, она заслуживает рационального анализа там, где мы касаемся ключевой проблемы насильственной рекультуризации. Как еще могли быть изменены углубленные убеждения народа, расширены устоявшиеся перспективы; как еще могла твердая человеческая воля — особенно упорная воля русских — быть приведена во флюидное состояние с тем, чтобы слить ее в общей воле крупных коллективов? Как еще столь своеобразные и самоутверждающие себя народы Советского Союза могли покорно приступить к решению задач, диктуемых людьми, машинами и организациями индустриального общества?» На Западе это слияние воль происходило в течение столетий в ходе становления наций-государств, в гораздо более благоприятных обстоятельствах.
Негативные стороны очевидны — уничтожение миллионов людей, паранойя в национальных масштабах, упрощение жизни на низком уровне, удушение свободной мысли, фантазии — основы дерзаний в науке и искусстве. Насилие и волевое бессилие порождали исполнителей, имитаторов, подчиненных, лишенных воображения, исторического чутья, но не
546
людей западного типа, не волевых личностей, наделенных ответственностью.
А тем временем в стране, больше всех других помогшей России в индустриальном приобщении, — в Германии к власти пришли люди, параноидальный национализм которых не мог быть сразу даже реалистически оценен.

ГИТЛЕР У ВЛАСТИ

Придя к власти, Гитлер высказался категорически против скрытого военного сотрудничества с СССР. Однако начинать сразу же откровенную военную подготовку на собственной немецкой территории он пока не хотел: в гонке с потенциальными противниками следовало выиграть время. Выходом для него было обращение к Муссолини. Итальянский диктатор пошел навстречу, он позволил осуществлять подготовку немецких пилотов на итальянских базах (итальянские ВВС тогда котировались в мире очень высоко). В 1933 г. одетые в южнотирольские одежды германские летчики были препровождены на различные аэродромы Италии. Среди этих курсантов нужно отметить 21 -летнего Адольфа Галланда, будущего руководителя истребительной авиации Люфтваффе.
Стремясь не нарушать пока букву Версаля, Гитлер не пошел сразу на превышение численности рейхсвера. Но он нашел другие формы массовой подготовки будущих солдат. Так, численность Гитлерюгенда (включавшего в себя подростков от десяти до восемнадцати лет) увеличилась между 1932 и 1936 гг. со 100 тыс. до 3,5 млн. Членство в Гитлерюгенде, обеспечивавшем спортивную и военную подготовку, стало с 1936 г. обязательным. Покидая Гитлерюгенд, молодое поколение немцев немедленно вливалось в отряды так называемой Национальной рабочей службы, созданной в 1934 г. и обязательной для всех достигших восемнадцатилетнего возраста. Немецкий солдат 1939 г. был подготовлен именно здесь. Отсюда его умение обращаться с рацией, компасом, палаткой, лопаткой, гранатой и автоматом.
Параллельно с рейхсвером в Германии повышали свою военную подготовку 250 тыс. членов воинских формирований Национал-социалистской партии (СА) и отряды охраны фюрера (СС).
К началу 1934 г. вновь созданные военно-воздушные силы насчитывали сорок четыре подразделения, рассредоточенных тайно на сорока двух аэродромах по всей Германии. У каждо-
547
го подразделения было сугубо гражданское название. Так, к примеру, эскадрилья бомбардировщиков в Фассбурге называлась «Ганзейская летная школа», соединение истребителей в Деберице — «Рекламное объединение».
В начале января 1934 г. неожиданно для всего мира Гитлер подписал десятилетний договор о ненападении с Польшей. Для немецкой дипломатии это был большой успех, Германия пробивала путь во враждебном окружении, тщательно созданном французской дипломатией. В секретном приложении к договору обе стороны объявили об отказе от шпионажа друг против друга. Но собравший своих сотрудников глава абвера капитан флота Патциг заявил аудитории: «Разумеется, мы продолжаем свою деятельность». В 1934 г. началась аэрофотосъемка территории СССР, прежде всего морских подступов к Ленинграду, районов Пскова и Минска. Одновременно высотные самолеты фотографировали фортификации Чехословакии и Франции.
Канцлер Гитлер отдал распоряжение о секретном перевооружении 4 апреля 1934 г. Для координации разворачивавшихся усилий было создано Центральное бюро германского перевооружения. Сюда были направлены значительные финансовые ресурсы. В то время как нацистская пропаганда называла не иначе как колоссальными 5-миллиардные расходы на общественные работы, тайно на нужды перевооружения был выделен 21 млрд. марок. Финансировал этот огромный военный бюджет финансовый гений Третьего рейха — министр экономики Ялмар Шахт. Промышленникам, производившим вооружение, платили особыми финансовыми поручительствами, так называемыми чеками Мефо. Центральный банк принимал эти поручительства, производители получали деньги, не отраженные ни в одной строке бюджета. Между 1934 и 1937 гг. чеки Мефо составили 12 млрд. марок — до 40% военных расходов в критический период создания гитлеровской военной машины.
Куда пошли эти деньги? Фирменным оружием рейха стали танки. Гитлер сделал заказ Круппу на производство первых ста танков к марту 1934 г. В течение следующего года следовало произвести 650 танков. К Круппу возвращались его специалисты из Швеции и СССР. Из Берлина привезли чертежи новых машин, и крупповский конвейер в Краве был полностью модернизирован. К октябрю 1935 г. созданы три первые танковые дивизии.
Возникает вопрос: знати ли потенциальные противники Германии о начинающем вставать на ноги германском воен-
548
ном колоссе? По западным оценкам, лучшей разведслужбой, наблюдавшей за Германией, являлась французская. Британская разведка была довольно малочисленна. Советская разведка прилагала значительные и довольно эффективные усилия. Поляки больше внимания уделяли СССР, чем стране, которая в конечном счете их погубила. Чехословацкая военная разведка состояла всего из двадцати человек. Американцы полагались лишь на дипломатическую службу. Все эти разведки периодически достигали частных успехов, но в целом ни одна из них не сумела убедить при помощи документальных данных правительство своей страны в том, что главная угроза миру исходит от Германии.
Между тем немцы после 1932 г. перестали публиковать списки офицеров, находящихся на действительной военной службе. Становилось ясно, что Берлин зачисляет на воинскую службу гораздо больше воинских офицеров, чем «разрешенные» 4 тыс. полевых командиров и 1,4 тыс. офицеров флота. Британская разведка заподозрила это, но не сумела подтвердить свои подозрения. Французы (известное «второе бюро») провели тщательное исследование бюджета рейхсвера и убедились, что затраты здесь многократно превосходят официальные, но конкретных выводов Париж не сделал. Английские и французские разведки частично знали о подготовке немецких пилотов в СССР и докладывали об этом своим правительствам, но те предпочитали держать полученные сведения в секрете. Обосновывая политику своего правительства, главный английский военный эксперт генерал-майор Темперли заявил в 1932 г. во время Женевской конференции по разоружению: «До тех пор, пока существует какой-либо шанс достижения соглашения, я использую все свое влияние против оглашения так называемого секретного досье французов». В этом досье содержались сведения о незаконном сохранении в Германии Генерального штаба в виде так называемой Службы войск, вооружении рейхсвера запрещенным оружием, тайной подготовке военных специалистов, планах Германии относительно мобилизации индустрии в случае начала войны.
Был ли Запад слеп, а если был, то почему? Дело скорее всего в том, что часть политиков и военных соседних стран считали, что в Версале союзники пошли слишком далеко, обвинив одну лишь Германию в развязывании Первой мировой войны. Послабления в контроле как бы компенсировали эту несправедливость.
В конечном счете, полагали многие на Западе, нельзя отрицать право Германии на самооборону и равенство в между-
549
народном статусе. Этим объяснялось почти благосклонное отношение к перевооружению, к вводу войск в Рейнскую область и в Данциг. Многие западные бизнесмены получали прибыль от военного производства, они «не могли лишить такого права своих германских коллег» (а некоторые и имели прямые прибыли от германского вооружения).
«Беспристрастные аналитики» указывали, что у Франции гораздо больше оружия и военного производства, поэтому обвинять немцев — необъективно.
Западные страны на волне экономических трудностей, сопровождавших «великую депрессию», не были готовы увеличивать военные расходы и поэтому считали нецелесообразным в полный голос обсуждать германское перевооружение, для них это был дренаж средств.
Очень важную роль играло самоослепление, самообман. Многие критически настроенные деятели позволяли себе верить в грубую ложь германских политиков и публицистов о невинном характере Гитлерюгенда, Национальной рабочей службы, «Люфтганзы», клубов планеризма и т. п. Им легче было поверить очередной «миролюбивой» речи Гитлера, чем обратиться к кровавым воспоминаниям мировой войны. Как ни странно, грубая германская пропаганда оказалась эффективной.
И одно из наиболее важных соображений: правящие силы западных стран полагали, что в конечном счете Германия цивилизованная, христианская, европейская страна, которой суждено, в крайнем случае, стать заслонам перед варварством атеистического большевизма. В той или иной степени подобными идеями руководствовались, по меньшей мере, три премьера Британии, бывшие у власти в ходе германского перевооружения, — Рамсей Макдональд, Стэнли Болдуин и Невилл Чемберлен.

ГЕРМАНИЯ КРУШИТ ВЕРСАЛЬСКУЮ СИСТЕМУ

Необходимость так или иначе оценивать факты скрытого германского перевооружения отпала для западных политиков с переходом Гитлера к открытой фазе милитаризации. Германский фюрер 16 марта 1935 г. объявил открыто о своем решении увеличить численность вооруженных сил — теперь уже вермахта — с десяти дивизий до тридцати шести (550 тыс. человек). Служба войск (Труппенамт) была открыто названа Ге-
550
неральным штабом. Министерство обороны стало Военным министерством.
Следует ясно оценивать положение, сложившееся в Германии в середине 30-х годов, когда Гитлер консолидировал свою власть в Германии. С одной стороны, усилиями прежнего режима — Веймарской республики — в стране были сохранены два необходимых для ведения агрессивной внешней политики компонента — преемственность традиции военной подготовки и активное следование в авангарде военно-технического прогресса. С другой стороны, ограничения Версаля все же сказались, и для массового развертывания перевооружения требовалось время. По самым оптимистическим оценкам военных экспертов вермахта, даже при форсированном развертывании армии и ее быстром техническом оснащении лишь 1942 г. виделся ближайшим годом, когда Германия будет готова к силовому решению в Европе.
В этой ситуации Гитлер решил значительно изменить прежнюю тактику. Если до середины 30-х годов немцы тщательно скрывали свои военные приготовления и стремились преуменьшить их масштабы в тех случаях, когда имели место разоблачения, то во второй половине десятилетия нацистское руководство уходит в другую крайность. Переход к силовой политике постоянно сопровождался грандиозным блефом в отношении военных возможностей Германии. Ушли в прошлое лицемерные указания на слабость страны. Начиная с 1935 г. Гитлер нарочито подчеркивает силу рейха, желая психологически переиграть своих потрясенных разрушительными итогами Первой мировой войны соседей.
Этот блеф помог Гитлеру при введении войск в Рейнланд, в ходе аншлюса и во время мюнхенского диктата. Под покровом секретности Германия наращивала свои военные мощности. Весной 1936 г. обозначились первые результаты бума в авиационном производстве. У Германии теперь на вооружении было 900 новых самолетов против, скажем, 480 у Великобритании. Все военные атташе были приглашены на первые широкомасштабные авиационные маневры 1937 г.
Бюджет германской авиационной промышленности вырос с 1933/34 по 1934/35 финансовый год почти в два раза, чтобы почти удвоиться в следующем финансовом году. Теперь проектировщики выходили к конвейерам со своими последними моделями, которым суждено было сыграть такую важную роль в предстоящей мировой войне. Э. Хейнкель поставил на поток средний бомбардировщик «Хе-111» (первый испытательный полет состоялся 24 февраля 1935 г.). Ультра-
551
современный завод по производству модели Хейнкеля был заложен 4 мая 1936 г. в районе Ораниенбаума. Строительство шло быстро, и ровно через год с конвейера сошел первый самолет. Намечено было производить до ста «Хе-111» в месяц.
Руководство Люфтваффе во главе с Герингом искало оптимальную модель истребителя для массового производства. В октябре 1935 г. в Травемюнде состоялись соответствующие испытания, и выбор пал на довольно простую в сборке модель В. Мессершмитта «Бф-109».
Исключительные возможности испытать новую технику предоставила гражданская война в Испании. Сюда немецким командованием было послано подразделение добровольцев Люфтваффе номер 88, известное как легион «Кондор» (в Испании эти «добровольцы» автоматически получали вместе с новой униформой звание на ранг выше прежнего). Легион состоял из 6500 человек. В наземную его часть входило 600 человек со 180 танками, в воздушную — до 106 наличных самолетов (27% франкистской авиации). Ротация танкистов и летчиков создавала почти идеальные условия для подготовки к ведению современной войны. Легион «Кондор» потерял в боях 96 самолетов и 300 летчиков, но была пройдена школа современного воздушного боя и бомбометания. Люфтваффе получил 14 тыс. испытанных в боях летчиков. Танковые части отработали скоростные маневры. Были испытаны такие модели, как истребитель «Бф-109» и штурмовик «Юнкерс-87», принесшие немцам небывалый успех в начальной фазе Второй мировой войны. Командир легиона «Кондор» генерал Хуго фон Шперле (тогда известный под фамилией Сандер) через три года, будучи уже маршалом авиации, возглавлял бомбовые рейды против Лондона.
В целом, придя к власти, Гитлер полностью воспользовался предшествующей подготовительной работой, теперь его задачей являлось развертывание армии и массовое военное производство. Это было сделано с поразительной быстротой. В январе 1933 г., когда глава национал-социалистов стал канцлером, рейхсвер состоял из 100 тыс. человек. Через год вермахт насчитывал уже 240 тыс., в августе 1935 г. — 350 тыс. (плюс 48 эскадрилий Люфтваффе), в сентябре 1938 г. (ко времени Мюнхенского соглашения) — 550 тыс. в сорока двух дивизиях и 243 эскадрильи самолетов (1230 боевых машин). К сентябрю 1939 г. в 117 дивизиях вермахта было 1,4 млн. человек и 226 эскадрилий. К моменту решающего наступления на Западе немцы располагали 157 дивизиями (2,4 млн. человек) и 2574 танками. К роковому для нас часу, в июне 1941 г.
552
вермахт насчитывал 180 дивизий (3,2 млн. человек). Процесс, начатый уже на второй день после поражения в Первой мировой войне, завершился. Его результатом была мощная, вооруженная новейшим боевым оружием армия, готовая к мобильной современной войне, хорошо подготовленная физически и тактически, воспитанная в духе расового превосходства, высокомерная и уверенная в успехе.

ГЕРМАНИЯ И РОССИЯ ПОСЛЕ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

После 1918 г. на определенное время в германской внешней политике возобладало «бисмарковское» направление, требовавшее дружественных отношений Германии и России. Наиболее показательным проявлением этой тенденции, поддерживавшейся в то время и армией, и кастой чиновников Министерства иностранных дел, являлся Рапалльский договор 1922 г.
Гитлер был против этого договора. Он считал, что «бисмарковская» Россия ушла в прошлое, в Москве царствуют большевизм и еврейский заговор — два смертельных врага Германии. За год до прихода к власти Гитлер говорил партийной верхушке в мюнхенском Коричневом доме: «Наше огромное экспериментальное поле лежит на Востоке. Там возникает новый европейский социальный порядок, и в этом величайшее значение нашей восточной политики. Конечно же, мы допустим в нашу новую правящую элиту представителей других наций, которые покажут себя достойными нашего дела... Мировые империи возникают на социальной основе, но очень скоро они оставляют эти ограничения позади». Гитлер говорил о планах перемещения целых народов, сознательном понижении жизненного уровня у отдельных из них, отрицании за ними права на образование и медицинское обслуживание.
В программе НСДАП, принятой еще в начале 20-х годов, обозначены три пункта: 1) объединение всех немцев в Великой Германии; 2) отмена Версальского и Сен-Жерменского договоров; 3) расширение жизненного пространства («Мы требуем территории для обеспечения источников питания нашего народа и размещения нашего растущего населения»). Традиция «цивилизаторской» миссии Германии хорошо прослеживается, скажем, в воспоминаниях покровительствовавшего ранним нацистам генерала Людендорфа, в свое время разместившего штаб в городе, носящем сегодня название Каунас: «Ковно — типичный русский город с низкими, жалкими де-
553
ревянными домами и широкими улицами. На берегу Немана стоит башня старого германского замка тевтонских рыцарей: символ германской цивилизации на Востоке... Моя голова переполнена историческими реминисценциями: я полон решимости восстановить на оккупированных территориях ту цивилизаторскую работу, которую немцы осуществляли на этих землях многие столетия». Немцы приступили к этой «работе» в 1918 г., когда получили по Брест-Литовскому мирному договору гигантские территории Прибалтики, Белоруссии, Украины, но она тогда продолжалась недолго.
Чтобы понять идеологию Германии начала 40-х годов, нужно обратиться к книге, которая обрела в Третьем рейхе характер Евангелия. «Моя борьба» была написана в середине 20-х годов, когда ее автор сидел в тюрьме. Трудно назвать эту книгу продуктом одного возмущенного действительностью Веймарской республики ума. В ней, безусловно, сказалась определенная традиция прежней Германии, боровшейся в годы Первой мировой войны за жизненное пространство для нации.
«Моя борьба» — это, по существу, немецкий вариант социал-дарвинизма, имеющего давние исторические корни в традиционной германской философии и политике. Смысл истории — борьба наций. «В конечном счете победит необходимость в самосохранении... Человечество достигло величия в вечной борьбе, и оно погибнет в случае вечного мира... Природа размещает живые существа на этой планете, все остальное — свободная игра сил. Она (природа) передает свое хозяйское право своему любимому ребенку, самому сильному в плане мужества и способностей... Наиболее сильный должен доминировать и не смешиваться со слабым, жертвуя тем самым своим величием. Только рожденный слабым может считать такой ход вещей жестоким. Желающие жить должны сражаться, а тот, кто не желает сражаться в этом мире вечной борьбы, не заслуживает права на жизнь. Если даже это звучит жестоко — такова природа вещей».
Кто же является избранным сыном природы, наиболее мужественным и способным, кому провидение дало «права хозяина» на этой земле? Арийской расе. «Вся человеческая культура, все шедевры искусства, науки и технологии, которые предстали перед нами сегодня, являются почти исключительно продуктом арийцев... — Прометея человечества, передающего божественную искру гения, горящую во все времена, освещающую ночь молчаливых тайн». Арийцы заняли это место авангарда человечества, силой отодвинув другие расы.
554
«Первые проявления культуры были арийскими, и, встречаясь с другими, более низкими народами, они подчиняли их своей воле... До тех пор, пока он (ариец) безо всякой жалости охраняет свое место хозяина, он остается не только верховным распорядителем, но и охранителем и распространителем культуры». Угрозой господству арийцев является смешение крови с другими расами. Особенно опасно такое смешение с евреями и славянами. (Напрасно учителя в школе говорили молодому Шикльгруберу, что в немцах в результате столетий общения течет, в частности, много славянской крови.) Низшей расе славян предназначено было в будущем валить лес для арийцев и добывать руду для херренфольк, расы господ.
Для Гитлера немцы — «высшие человеческие специи на этой земле», и они останутся таковыми, «если позаботятся не только о выращивании собак, лошадей и кошек, но и о чистоте своей крови». Народ, его чистота — превыше всего. «Народное государство должно служить охранителем будущего на тысячи лет вперед, в свете этой перспективы эгоизм и индивидуализм ничтожны и обречены на гибель». Неспособность прежних режимов на германской земле сохранить германскую расу чистой «похитила у нас мировое доминирование. Если бы германский народ обладай родовым единством, германский рейх сегодня безусловно был бы хозяином мира».
Создание народного государства должно быть основано на «аристократической идее природы», демократия отступает на задний план и заменяется принципом вождизма, фюрерства. Хороший пример, считает Гитлер, уже показала прусская армия, ее принципы следует перенести в Третий рейх. «Не должно быть решений большинства, их должны выносить ответственные лица... Решение должен выносить один человек... безответственный парламентаризм абсолютно неприемлем».
Узник тюрьмы Ландсберг переселился в 1925 г. в комфортабельную гостиницу Берхтесгадена и там завершил свой манифест национал-социализма, который в течение тринадцати лет был государственной религией Германии.
Мы видим, что общие идеологические обоснования войны с Россией вызревают у Гитлера уже в 1924 г. Одновременно он вырабатывает более конкретную стратегию. В апреле этого года в статье, посвященной внешней политике, Гитлер делится с соотечественниками своими мыслями о будущем Германии: «Во внешней политике Германия должна сделать выбор. Если ее выбором будет пашня, земли для возделывания, если она решит забросить морскую торговлю и колонии, отказаться от сверхиндустриализации и т. п., то германское
555
правительство должно осознать, что эта цель может быть достигнута лишь в союзе с Англией против России. Если же она выберет морскую мощь и мировую торговлю, в этом случае альтернативой будет союз с Россией против Англии».
Подспудно эти идеи зрели еще раньше. Так, уже 10 декабря 1919 г. Гитлер спрашивал, справедливо ли то, что «на душу населения в России приходится в восемнадцать раз больше земли, чем в Германии». В четкой же форме они проявились к середине 20-х годов. К выходу 18 июля 1925 г. «Майн кампф» стало ясно, что он избрал «землю», а не «море». В четвертой главе книги рассуждения построены на следующем факте: «Ежегодный прирост населения Германии составляет 900 тыс. душ». Прокормить «армию новых граждан» становится все более трудной задачей, сложность ее решения ведет к «голоду и пауперизации» — если не предпринять необходимых мер. Существуют четыре меры: контроль над рождаемостью, колонизация, расширение экспортных отраслей и «приобретение новых земель».
Какие земли имеются в виду? «Разумеется, их нельзя найти в Камеруне, речь идет только о Европе». И далее Гитлер уточняет: «Если возникает потребность в земле, находящейся в Европе, то прежде всего это может быть сделано за счет России, и тогда новый рейх снова начнет свой марш по дороге рыцарских орденов прежних времен, чтобы обеспечить с помощью германского меча землю для плуга и хлеба насущного для нации».
Союзником в этом может быть лишь Англия. «Для достижения благосклонности Англии ни одна жертва не является слишком большой. Нужно отказаться от колоний и морского флота и избавить британскую индустрию от конкуренции... сконцентрировать всю мощь государства на наземной армии».
Во втором томе «Майн кампф» Гитлер снова подчеркивает мысль, что главной целью Германии должно быть «укрепление континентальной мощи посредством завоевания новых земель и территорий в Европе». Второй том вышел в свет 11 декабря 1926 г. Отношения с Россией названы здесь «самым важным вопросом внешней политики». Задача национал-социалистской внешней политики формулируется так: «...собрать силы нашего народа и бросить эту мощь вперед по дороге, которая выводит нас из прежних ограниченных пределов жизненного пространства нашего народа к новым землям и территориям».
Все остальное мелочи. «Восстановление границ 1914 г. — политический нонсенс такой грандиозной величины, что ду-
556
мать об этом почти преступление». Единственно, ради чего можно пролить германскую кровь, так это для «обеспечения германскому народу земли и территории, которая может быть ему дана на этой планете». Подобные грандиозные планы могут быть осуществлены лишь за счет России. «Гигантская империя Востока готова рухнуть». По мнению Гитлера, Октябрьская революция была не чем иным, как попыткой смены прежней элиты в 1917 г. славянской массой. Но оказалось, что эта масса не способна к политической активности ни в какой форме. В результате прежняя германская правящая группа была заменена новой элитой — еврейской группой. Однако евреи не могут ни организовать государство, ни сохранить его. Следовательно, делает вывод Гитлер, «мы избраны Судьбой быть свидетелями катастрофы, которая будет самым мощным доказательством правильности расовой теории».
Гитлер разделяет будущую политику Германии на три этапа. На первом Германия консолидируется, перевооружается и заключает союзные соглашения с Великобританией и Италией. На втором планируется война с Францией, что элиминирует гегемонистские устремления этой страны. На третьем этапе на первый план выступает великая война против России. Эта война сложности не представит — Россия дезорганизована евреями и большевиками, равно как и некомпетентностью славян. Политически это событие будет эпохальным. Оно даст жизненное пространство германской нации на многие поколения вперед и станет твердым основанием для претензии Германии на мировое владычество.
На встрече 20 февраля 1933 г. во дворце Геринга (председателя рейхстага) председательствовал Ялмар Шахт. В зале сидели экономические хозяева Германии, в том числе Густав Крупп, Бош, президент компании «И. Г. Фарбен» Шницгер, «стальной» хозяин Германии Фоглер. Стенограмма встречи сохранилась полностью.
Гитлер твердо пообещал внимательным слушателям «элиминировать» марксистов, восстановить вермахт, перевооружить Германию. «Ныне мы стоим перед последними выборами, но, вне зависимости от их результата, отхода назад не будет». Если он не победит, он удержит рычаги власти «другими средствами». Король военной индустрии Крупп, аплодируя, вскочил с места. Шахт пустил по рядам шляпу, и она вернулась с тремя миллионами марок на «последние» выборы 15 марта. В этот день нацисты получили 17 277 180 голосов, 44% всех избирателей. Все их противники были разобщены. Нацисты стали хозяевами великой индустриальной страны.
557
Освальд Шпенглер, автор известной книги «Закат Европы», так прокомментировал их победу: «Эти шумные торжества лучше бы поберечь для дня реальных и определенных успехов во внешнеполитической области». В те дни Третий рейх был еще дипломатически изолирован и в военном смысле беспомощен. В марте 1933 г. маршал Пилсудский предложил Франции осуществить превентивную войну против Германии.
Первая цель Гитлера в этой обстановке — избавление от военных ограничений, налагаемых Версальским мирным договором. Философская база уже была подведена в «Моей борьбе».
Гитлер преуспел. Он сумел создать унифицированное государство как союз «избранного народа», объединить политически всю германскую нацию. Но его мысли были бы безобидными фантазиями, если бы они не имели отклика в современном ему немецком обществе, в чувствах ветеранов только что окончившейся войны и тех, кто был обеспокоен сохранением социального порядка перед лицом массового левого подъема.
Историческая традиция или обрыв ее? Немцы периода нацизма косвенно давали ответ. Толпы несли портреты Фридриха Великого, Бисмарка, Гинденбурга и Гитлера. Надписи гласили: «Что король завоевал, князь оформил, фельдмаршал защитил, солдат спас и объединил». Аура солдата-объединителя стала сильнейшим политическим оружием Гитлера как внутри страны, так и во внешней политике. Гитлер назвал свой режим «Третьим рейхом». Первый погиб в Средневековье, второй — в 1918 г., третьему он обещал тысячелетнее господство в мире.
Почти нет сомнения в том, что, назначая Адольфа Гитлера на пост канцлера с поручением создать новое правительство, президент Гинденбург не представлял себе вышеуказанную череду портретов. Пройдет немного времени, и он увидит эти своеобразные графические изображения доминирующей тенденции германской истории во множестве. Исторический шанс возник у Гитлера не только потому, что по улицам Германии маршировали миллионы безработных, которых он устыдил в их участи, пообещав более яркое будущее.
Германские промышленники хотели видеть канцлером человека, который пообещал вернуть квалифицированных рабочих на свои места, оставить дело управления хозяевам, гарантировать бизнес от спада, заставить народ трудиться «ко всеобщему благу». Военные круги желали избавиться от «диктата Версаля», вернуть Германии роль европейского ядра, по-
558
стараться расколоть фронт настороженных европейских соседей. Казалось, Гитлеру это могло удаться.
Летом 1928 г. Гитлер написал книгу, которая не прошла окончательной обработки и не была напечатана при его жизни. (Опубликована под названием «Секретная книга Гитлера» в 1961 г.) Да, рассуждает в ней Гитлер, Британия традиционно вступает в борьбу с той державой, которая посягает на гегемонию в Европе. Но не всегда. Она не вступит в борьбу, если у страны-претендента будут узкие внутриконтинентальные цели, не касающиеся морского могущества Британии. Гитлер и хотел ограничить себя континентом, получив Британию в союзники. При этом Британия и Америка, конкурируя в мировой экономике, неизбежно поссорятся.
Эта общая схема прослеживается во всей последующей политике Гитлера, ставшего главой Третьего рейха. Заметим, что в инаугурационной речи 23 марта 1933 г. он отделил Англию и Италию от других стран, говоря о них совершенно особо.
Гитлер еще боялся изоляции Германии в Европе и в мае 1933 г. ратифицировал продленный в 1931 г. договор о дружбе и нейтралитете с СССР, подписанный в 1926 г. Со своей стороны Сталин публично заявил, что приход к власти в Германии фашистского правительства не должен помешать дружественным отношениям между двумя странами. В Берлине, в среде старой дипломатической элиты продолжилась борьба между «западниками» и «восточниками», сторонниками ориентации (в процессе ревизии Версаля) на Россию и адептами сближения с Западом. Старейшиной первого направления был прежний посол в Москве фон Брокдорф-Ранцау, линию которого в советской столице продолжил фон Дирксен. Именно воспитанниками Ранцау были назначенный Гитлером в ноябре 1933 г. послом в СССР Надольный и наследовавший ему в 1934—1939 гг. фон дер Шуленбург. Но нацизм, не идя на резкое ухудшение отношений, сразу же понизил общий уровень двусторонних отношений. Германия уже не значила для индустриализации России так много, как это было в годы Веймарской республики — вопреки нескольким весьма настойчивым попыткам Сталина сохранить контакты и связи.
После выхода Германии из Лиги Наций (19 октября 1933 г.) Гитлер совершил свою первую поездку в качестве канцлера в Италию. Было ясно, что он ищет союзника. Поиски увенчались успехом, хотя сближению с дуче некоторое время мешала Австрия, которую Муссолини считал своей зоной влияния. Второй важнейший шаг Гитлера — попытка наладить отношения с Британией, материализовавшаяся в англо-герман-
559
ском соглашении 18 июня 1935 г. Но Британия при всех экивоках не пошла дальше, в то время как сближение Берлина с Римом было особенно заметным в 1936 г.
«Антикоминтерновский пакт», подписанный 25 ноября 1936 г., был, как сказал Риббентроп в концептуально важной ноте от 2 января 1938 г., направлен на то, чтобы ведомая Германией коалиция предоставила Британии единственный выбор — пойти в конце концов на соглашение, давая Германии свободу действий в Европе. Итак, сближаясь с Британией (или, по меньшей мере, нейтрализуя ее), следовало начать «собирать» немцев в Европе.
В «Майн кампф» Гитлер поставил задачу объединения Австрии и Германии. Включение Австрии в рейх служило предпосылкой всех прочих начинаний, а именно экспансии в юго-восточном направлении, о необходимости которой Гитлер заявлял с первых страниц своей книги. Объединение Германии и Австрии «должно быть достигнуто всеми возможными средствами, ценой всех наших жизней». Новое государство, «Дойчостеррейх», открыло бы для Германии «как дверь в Чехословакию, так и более величественный портал в юго-восточную Европу», — писал наблюдавший за Гитлером Черчилль.
Через полтора года после прихода Гитлера к власти, 25 июля 1934 г., эсэсовцы подразделения «Штандарт-89», переодетые в форму австрийской армии, ворвались в канцелярию австрийского канцлера Дольфуса и смертельно ранили его с расстояния менее метра выстрелом в горло. В Баварии, на границе с Австрией, приготовился к переходу границы так называемый Австрийский легион, мюнхенское радио день и ночь призывало австрийцев присоединиться к фатерлянду. Но Гитлер недооценил силы антинацистской оппозиции, в частности, клерикалов. Правительственные австрийские силы во главе с фон Шушнигом восстановили контроль над Веной. Муссолини, считавший католическую Австрию зоной своего влияния, мобилизовал итальянские силы у Бреннерского перевала.
В последний момент провозглашение в Берлине объединенной Великой Германии было отменено (в полночь дня убийства Дольфуса). Берлинское радио сделало поворот на 180 градусов и осудило «жестокое убийство». Гитлеру стало ясно, что для активной внешней политики страна еще недостаточно сильна. Она не могла противостоять Советскому Союзу, Франции, Англии и Италии, выразившим заинтересованность в независимости Австрии. С этих критических дней Гитлер усилил политику тайного вооружения.
Второго августа 1934 г. в возрасте восьмидесяти двух лет
560
умер президент Гинденбург, и Гитлер объявил о совмещении поста канцлера с постом президента — он стал фюрером, вождем. Это было прямым нарушением конституции Веймарской республики, которая требовала передачи власти президента (в случае его смерти) председателю Верховного суда. Для придания своему шагу вида законности Гитлер провел плебисцит. По всей Германии маршировали штурмовики с лозунгом: «Нам нужна власть — иначе смерть и разрушение!» На участки голосования пришло 42,5 млн. человек (95% избирателей), и 38 млн. поддержали Гитлера. Он стал главой государства и главнокомандующим вооруженных сил. Теперь каждый немецкий офицер должен был присягать в личной верности фюреру — никакой прежний кайзер не мог и мечтать о таком обете личной верности военной касты. Офицеры были подчинены отныне не правительству и даже не стране, а одному человеку. И они присягнули в «безоговорочной покорности Адольфу Гитлеру, фюреру германского рейха и народа, верховному командующему вооруженными силами, быть готовыми, как смелые солдаты, рисковать своей жизнью в любое время после этой клятвы». Гитлер стал абсолютным вождем крупнейшей индустриальной страны Европы.
Ялмару Шахту было поручено планирование военной экономики, и тот в течение года вместе со своим штабом экономистов завершал подготовку перевода 240 тыс. предприятий на военные рельсы. В течение пяти лет была мобилизована германская индустрия и создано невиданное вооружение для разворачивающейся армии. Тем временем военные теоретики вырабатывали новую стратегию.

РЕАКЦИЯ ВНЕШНЕГО МИРА

Как реагировали соседи на этот опасный процесс? На Западе противником перевооружения Германии был находившийся тогда вне правительства У. Черчилль. Он начал бить тревогу уже в 1924 г., предупреждая, что «германская молодежь, увеличиваясь в числе подобно наводнению, никогда не примет условий и требований Версальского договора». Гитлер действительно никогда не отступался от этой мысли. В 1930 г. он заявил открыто, что, если у него возникнет возможность сформировать национал-социалистское правительство, он и его сторонники «разорвут Версальский договор на части». После этого они вооружатся. «Я могу заверить вас, — обратился к нации Гитлер, — что, как только национал-социалистское
561
правительство победит в этой борьбе, ноябрьская революция 1918 г. будет отомщена и головы покатятся».
Когда союзники в 1945 г. захватили архивы германского Министерства иностранных дел, они нашли среди бумаг Риббентропа оценку взглядов Черчилля, сделанную 18 октября 1930 г.: Черчилль убежден в том, что Гитлер прирожденный обманщик, с охотой «заявит, что не имеет намерений вести против нас агрессивную войну. Но... они (немцы) постараются прибегнуть к оружию при первой же возможности».
Первое столкновение Черчилля с Гитлером относится к периоду предвыборной кампании в Германии в 1932 г. В одной из своих речей претендент в канцлеры от НСДАП потребовал для Германии «свободы в военных вопросах». По мнению некоторых членов британского парламента, немцы имели право выдвигать такое требование. Черчилль придерживался другой точки зрения. В мае 1932 г. он публично задает коллегам по палате общин вопрос: «Вы хотите войны?» Двумя месяцами позже он отказывается положительно оценить конференцию в Лозанне, фактически покончившую с вопросом о военных репарациях Германии. Впервые он говорит, что Германия может перевооружиться, и цитирует недавнее заявление Гитлера, которого он называет «движущей силой, стоящей за германским правительством... причем эта сила может значить еще больше в будущем».
Заочное знакомство Черчилля с Гитлером едва не превратилось в очное. Собирая материалы по истории своего великого предка герцога Мальборо, Черчилль летом 1932 г. в окружении небольшой группы друзей и родственников отправился по местам битв Мальборо на континент. Осмотрев поле битвы при Бленхейме, он остановился в мюнхенском отеле «Регина». Нацисты наблюдали за перемещениями своего лондонского недруга и в конце концов постарались начать процесс выяснения отношений. Для этого из их среды был избран Эрнест Ханфштенгль, сын миллионера и друг сына Черчилля Рэндольфа. Именно у него прятался Гитлер после неудачного путча 1923 г. Ханфштенгль присоединился к группе Черчилля. Во время коктейлей и обедов он исполнял на рояле его любимые мелодии. На одном из таких собраний Ханфштенгль предложил британскому политику встретиться с Гитлером. Тот приходит в отель каждый день в пять часов вечера и готов обсудить некоторые международные проблемы. Черчилль поставил встречу под вопрос в самый последний момент: «Почему ваш шеф так непримирим в отношении евреев? Я могу понять враждебность в отношении евреев, ко-
562
торые причинили зло стране или выступают против нее, я могу понять выступления против них, если они пытаются монополизировать власть в любой сфере жизни; но каков смысл выступать против человека только из-за обстоятельств его рождения?»
На следующий день Ханфштенгль сообщил Черчиллю, что встреча не состоится. Как бы ища дополнительные аргументы для своего отказа, Гитлер говорил Ханфштенглю: «В любом случае, какую роль играет Черчилль? Он занимает место в оппозиции, и никто не обращает на него никакого внимания». Ханфштенгль парировал: «О вас говорили то же самое». (Подобная несдержанность в конечном счете стоила Ханфштенглю его гражданства. Несмотря на оказанную им Гитлеру личную поддержку, Ханфштенгль вынужден был позднее покинуть Германию вместе с той группой интеллигенции, которая уже в первый год правления Гитлера включала в себя пять Нобелевских лауреатов.)
Еще до прихода Гитлера к власти Черчилль выступал против переговоров о даровании Германии права равенства в вооружениях. Вот выдержка из его речи в палате общин: «Не обманывайте себя. Не позволяйте правительству Его Величества поверить — а я уверен, что оно не придет к такому заключению, — будто все, чего просит Германия, — это равный статус... Это вовсе не то, к чему стремится Германия. Все эти банды упорной тевтонской молодежи, марширующие по улицам и дорогам Германии с горящими глазами, ищут вовсе не равного статуса. Они жаждут получить оружие».
Эти идеи были далеки от популярности в Западной Европе. Когда Черчилль, выступая в Оксфорде, сказал, что Германия ввергла мир в руины, немецкий студент задал лектору вопрос: «Полагаете ли вы, мистер Черчилль, что германский народ, мужчины и женщины, которые живут в Германии сегодня, ответственны за войну? Ответьте прямо, да или нет». Черчилль посмотрел ему в лицо и сказал: «Да». Под бурные аплодисменты аудитории, одобрившей поведение студента, молодой немец вышел из аудитории. Затем Черчилля ждало еще одно унижение. Когда он провозгласил, что британское вооружение «существенно необходимо для безопасности нашего острова», зал разразился смехом. Черчилль повторил фразу, а смех стал еще более громким.
Над Черчиллем смеялись не только студенты. Все три премьера этого периода — лейборист Рамсей Макдональд. консерваторы Стэнли Болдуин и Невилл Чемберлен, как и большинство правящего класса страны, не видели в транс-
563
формации Германии оснований для беспокойства. А между тем именно тогда терялось золотое время для остановки агрессора. Удивительно, как были слепы лучшие умы современности. Они верили, что могущество можно сохранить за счет сделки. Проведя с канцлером Гитлером один час, Дэвид Ллойд Джордж объявил, что оценивает его как величайшего живущего немца». В британской «Дейли экспресс» Ллойд Джордж писал о Гитлере: «Прирожденный лидер; магнетическая, динамическая личность, характерная целеустремленность». В чем же была его цель? Оказывается, в стремлении к миру. «С Гитлером во главе Германия никогда не вторгнется ни в одну страну». Через год Ллойд Джордж добавил: «Я хотел бы видеть во главе нашей страны человека таких же выдающихся качеств». Даже группа англиканских священников выразила «безграничное восхищение моральной и этической стороной национал-социалистской программы, ее ярко выраженной поддержкой религии и христианства, ее этическими принципами, такими, как борьба с жестокостью в отношении животных, вивисекцией, сексуальной агрессивностью и т. п.». Английский журналист Вернон Бартлет, бравший у Гитлера интервью, буквально воспел его «огромные карие глаза —- такие большие и такие карие, что поневоле становишься лиричным». И это при том, что у Гитлера были голубые глаза.
Но что там политики прошлого и увлекающиеся журналисты! Министр иностранных дел Джон Саймон отмечал в Гитлере «скромность и желание уединиться, определенно мистический темперамент, отсутствие всякого интереса к делам Западной Европы». Саймону нужно было обладать незаурядным воображением, чтобы описать Гитлера королю как «австрийскую Жанну д'Арк с усами». Ведущий историк эпохи Арнольд Тойнби был «убежден в искренности Гитлера, в его желании сохранить мир в Европе и крепкую дружбу с Англией».
Наиболее проницательный политический обозреватель своего времени Уолтер Липпман, прослушав по радио 19 мая 1933 г. выступление Гитлера, охарактеризовал его как «подлинно государственное обращение», дающее «убедительные доказательства доброй воли» Германии. «Мы снова услышали, сквозь туман и грохот, истинный голос подлинно цивилизованного народа. Я не только хотел бы верить в это, но, как мне представляется, все исторические свидетельства заставляют верить в это». Оказывается, преследование евреев служит «удовлетворению желания немцев кого-нибудь победить»,
564
это «своего рода громоотвод, который защищает Европу». И так писал Липпман!
Британская радиовещательная корпорация организовала в 1934 г. серию передач под общим заглавием «Причины войны». В двух первых передачах ораторы говорили о злой роли «торговцев смертью», о вреде национализма, о сети дипломатических соглашений, которыми соседи окружили Германию, «ранив ее гордость». Шестнадцатого ноября, когда у микрофона встал Черчилль, англичане услышали нечто новое. Дипломатические попытки изолировать Третий рейх направлены на «обуздание агрессора», но — это должно особенно волновать европейцев — сдерживающие силы слишком слабы, им трудно будет выстоять против тевтонской мощи. А если эти силы ослабнут, серия кризисов приведет к войне. «Великие войны начинаются только тогда, когда обе стороны полагают, что у них хорошие шансы на победу». Черчилль призвал слушателей подумать о том, что всего лишь в нескольких часах полета от них находится семидесятимиллионная нация «самых образованных в мире, умелых, научно оснащенных, дисциплинированных людей, которых с детства учат думать о войне и завоеваниях как о высшей доблести и о смерти на поле боя как о благороднейшей судьбе для мужчин. Эта нация отказалась от всех своих свобод, чтобы увеличить свою коллективную мощь. Эта нация, со своей силой и достоинствами, находится в объятиях нетерпимости и расового высокомерия, не ограниченного законом... Можем ли мы в таких обстоятельствах повернуться спиной к Европе?.. У нас есть лишь один выбор, это старый мрачный выбор, стоявший перед нашими предками: либо подчиниться воле сильнейшей нации, либо показать готовность защищать наши права, наши свободы и собственно наши жизни».
Уже после захвата Гитлером власти пресс-атташе германского посольства в Лондоне Фриц Гессе сообщил своему руководству о том, как Черчилль предлагал решить возникшую проблему: «Если собака попытается схватить меня за штаны, я застрелю ее прежде, чем она сумеет меня укусить». Прочитав это, Гитлер пробормотал, что Черчилль — «ненавистник немцев». Итак, оба политика определили, кто есть кто. Черчилль стойко держался своей точки зрения все 30-е годы. В 1935 г. он писал, что немцы представляют собой «наиболее умелую, гибкую, жесткую и воинственную расу в мире», Гитлером владеет «страсть насилия, и он окружен такими же, как и он, безжалостными людьми». Но на скамьях палаты общин Черчилля обычно слушали пять-шесть человек. Большинство
565
депутатов, свидетельствует Гарольд Макмиллан, считали его реакционером, потерявшим связь с реальностью, многие даже сомневались в его умственном здоровье. В результате все предупреждения Черчилля о германской угрозе и подъеме нацизма не находили отклика ни у соотечественников, ни за рубежом.

ЭРОЗИЯ ВЕРСАЛЯ

Первого октября 1934 г. Гитлер отдал приказ увеличить рейхсвер со 100 тыс. до 300 тыс. солдат. Одновременно Министерство пропаганды получило распоряжение никогда не использовать термин «Генеральный штаб». Генерал Кейтель призвал к осторожности: «Ни один документ не должен быть потерян, иначе им воспользуется вражеская пропаганда. Все, что сказано устно, мы можем отрицать». Адмирал Редер записал в дневнике: «Фюрер потребовал полного соблюдения секретности при строительстве подводных лодок». Гитлер призвал науку и промышленность решить проблему двух важнейших видов продукции, дефицит которых ослаблял Германию, — бензина и резины. Производство синтетического горючего достигло к 1937 году 300 тыс. тонн, а «И. Г. Фарбен» начал производить искусственную резину из угля. В начале 1934 г. планы мобилизации 240 тыс. предприятий на производство военной продукции были одобрены Рабочим комитетом совета обороны рейха.
Французы трепетали при этих первых признаках военного возрождения германского колосса; англичане считали, что джентльменами можно сделать, лишь обращаясь как с джентльменами. В мае 1934 г. британский министр иностранных дел сэр Джон Саймон фактически предложил применить принцип равенства вооружений к Германии. Гитлер ждал еще почти год, прежде чем начал официально демонтировать версальскую систему. Геринг сообщил, что Германия имеет военно-воздушные силы, 10 марта 1935 г. 16 марта германский канцлер объявил о восстановлении системы всеобщего набора в армию и о создании в мирное время армии из 36 дивизий (это около полумиллиона человек). Версальская глава в истории Европы была на этом закончена.
Английский посол в Берлине сэр Эрик Фипс словно прозрел: «Гитлер — фанатик, он не удовлетворится ничем, кроме доминирования в Европе». Вооруженных действий следует ожидать, полагал посол, в 1935 г. Германское руководство
566
предложило через Фипса поделить Европу между Англией и Германией. Реакция посла привела к тому, что Гитлер сообщил в Лондон, что «внешний вид» сэра Эрика Фипса ему «не нравится» и что двусторонние отношения значительно улучшились бы в случае его замены «более современным» дипломатом. Нового британского посла Гендерсона коллеги вскоре начали называть «наш нацистский посол в Берлине».
Что могли сделать потенциальные жертвы Германии? Не представляло секрета отношение к антибольшевистскому рейху Советской России, столь дружественно относившейся к предшествовавшему германскому режиму. Расходы на Красную армию выросли с 1,4 млрд. рублей в 1933 г. до 5 млрд. рублей в 1934 г. Маршал Тухачевский начал реорганизацию и модернизацию Красной армии. Сталин разделил Восточный и Западный фронты, способные действовать в автономном режиме. В конце 1933 г. народный комиссар иностранных дел М. М. Литвинов перед съездом ВЦИК указал на начало нового периода международных отношений — периода империалистических войн. Литвинов процитировал «Майн кампф»: «Прорубить путь к расширению на Востоке с помощью огня и меча». В сентябре 1934 г. СССР вступил в Лигу Наций, что означало выход Советской России из международной изоляции.
Министр иностранных дел Франции Луи Барту тоже читал «Майн кампф» и договорился в 1934 г. о подписании Францией и Россией взаимообязывающих соглашений. В октябре 1934 г. хорватские усташи убивают его в Марселе, и ответственным за его инициативу становится Пьер Лаваль — единственный член кабинета, который не поддерживал линию Барту. 9 марта 1935 г. Гитлер объявил о том, что в Германии уже существуют военно-воздушные силы, а затем о введении воинской обязанности и создании армии в 36 дивизий (550 тыс. человек). Прибывшему в Берлин министру иностранных дел А. Идену фюрер германского рейха заявил, что, вооружаясь, Германия оказывает огромную услугу Европе, защищая ее от зла большевизма. Тогда СССР и Франция в мае 1935 г. подписали договор о взаимопомощи, СССР подписал такой же договор с Чехословакией. Лига Наций словесно осудила действия немцев. Собравшись в Стрезе, Британия, Франция и Италия высказались против политики Германии, но никаких действий не последовало. Что ж, это поощрило Берлин.
567
ГЕРМАНСКОЕ ПЕРЕВООРУЖЕНИЕ

Двадцать первого мая 1935 г. Гитлер переименовал рейхсвер в вермахт, себя назначил верховным главнокомандующим вооруженных сил (вермахта), министра обороны Бломберга сделал военным министром, присвоив ему титул командующего вооруженными силами. В рейхстаге Гитлер выступил с одной из самых сильных своих речей, своеобразным шедевром демагогии: «Кровь, пролитая на европейском континенте за последние 300 лет, никак не соответствует национальным результатам событий. В конечном счете Франция осталась Францией, Германия — Германией, Польша — Польшей, а Италия — Италией. Все, чего удалось добиться династическому эгоизму, политическим страстям и патриотической слепоте в отношении якобы далеко идущих политических изменений с помощью рек пролитой крови, все это в отношении национального чувства лишь слегка коснулось кожи народов... Главный результат любой войны — это уничтожение цвета нации... Германия нуждается в мире и желает мира».
В ответ Британия, вместо того чтобы объявить блокаду Германии, сообщила о своей готовности подписать военно-морское соглашение, которое позволяло немцам построить флот тоннажем в одну треть британского. Это соглашение не ограничивало, а поощряло Германию — ее верфи были заполнены заказами на десять лет вперед. Гитлер заявил о своей готовности запретить тяжелые вооружения, тяжелые танки и тяжелую артиллерию, ограничить использование бомбардировщиков и отравляющих газов. Еще в «Майн кампф» Гитлер подчеркивал важность союза с Британией — «естественным союзником», обращенным к заокеанским колониям, не соприкасающимся с Германией на континенте. С его точки зрения, величайшей ошибкой кайзера было вступление в одновременный конфликт с Британией и Россией.
Члены британского кабинета министров встретились с послом Риббентропом 4 июня 1935 г. Их благожелательность распространялась настолько широко, что Германии было позволено иметь подводный флот в 45% британского. Страшный опыт почти задушенной в блокаде страны был забыт напрочь. (В 1938 г. Германия достигла равенства с Британией по этому виду вооружений.) Лондон сделал свой шаг без совета и согласия Парижа и Рима. Оставленная в одиночестве Франция постаралась во второй половине 1935 г. достичь соглашения с Германией, премьер Лаваль стремился найти новую основу отношений с рейнским соседом.
568
Сталин усвоил урок. В Берлине его доверенное лицо Д. Канделаки начал завязывать контакты с высшими лицами рейха. И ответные действия не заставили себя ждать. Ялмар Шахт заявил о предоставлении России кредита в 500 млн. рейхсмарок. Канделаки попытался перевести сотрудничество в область безопасности. В декабре 1935 г. советские представители предложили дополнить Берлинский договор 1926 г. пактом о ненападении; в следующем 1936 г. советские предложения были повторены, но дело завершилось лишь банальным торгово-платежным соглашением.
Муссолини использовал практику односторонних действий и 5 октября 1935 г. начал вооруженный захват Абиссинии, что привело немцев в восторг: если Муссолини споткнется об Абиссинию, это «вышибет» его из Европы и позволит Германии захватить Австрию. Если он победит в Африке, то вызовет неотвратимое и непоправимое отчуждение Британии и Франции. Совершилось как по писаному. Муссолини перестал опекать Австрию и рассорился с западными демократиями. Новая обстановка позволила Гитлеру сделать следующий шаг: 7 марта 1936 г. германские войска вошли в демилитаризованную Рейнскую область.
Переводчик Гитлера П. Шмидт вспоминает, как тот говорил: «Сорок восемь часов после вступления войск в Рейнланд были временем самого большого напряжения для моих нервов во всей моей жизни. Если бы французы двинулись в Рейнскую область, «мы должны были бы отступить, поджав хвост, поскольку военные ресурсы, имевшиеся в нашем распоряжении, были абсолютно недостаточны даже для слабого сопротивления».
Министр иностранных дел Франции П. Фланден вылетел в Лондон; 11 марта он просил британское правительство поддержать Францию в военном противодействии немцам в Рейнской области. Но британское правительство отказало в поддержке. Лорд Лотиан заметил: «В конце концов, немцы просто забираются в свой собственный задний дворик». Теперь Гитлеру стало ясно, что Париж и Лондон не готовы к серьезному сопротивлению Германии. Возможно, Гитлер в Берлине и Черчилль в Лондоне лучше других понимали, что возвращение немецких войск в Рейнскую область изменило баланс сил в Европе. Черчилль, чтобы побудить французов отреагировать на оккупацию немцами Рейнской области, изменил привычке всей жизни — встал на рассвете и выехал в Лондон для встречи с прибывшим сюда министром иностранных дел Франции Фланденом. Черчилль видел возможность мобилизации
569
сил не только Франции и Англии, но и Польши, Чехословакии, Австрии, Югославии, Румынии. «Превосходящие силы будут в грядущей войне на стороне союзников. Для того, чтобы победить, им нужно только действовать». Вечером перед комитетом по иностранным делам палаты общин он развернул карту, на которой показал все страны, готовые помочь англо-французам в борьбе против Германии. Невилл Чемберлен беседовал с Фланденом 12 марта 1936 г. Он сказал, что общественное мнение страны не поддержит энергичных санкций. Ради умиротворения Гитлера он готов был предложить ему африканскую колонию. Чемберлен ошибался: Гитлер не нуждался в колониях, он желал одного — господства в Европе. Риббентроп объяснил молодому английскому министру иностранных дел Идену, что Германия заинтересована в «жизненном пространстве» Европы, причем преимущественно в восточной ее части.
Отчаявшийся Фланден на пресс-конференции в Лондоне предпочел забыть о дипломатическом языке. Обращаясь к журналистам, он сказал: «Сегодня весь мир и особенно малые нации смотрят на Англию. Англия, если она покажет способность к действию, поведет за собой всю Европу. Если нам четко обозначить курс своей политики, весь мир последует за нами, и мы предотвратим войну. Это наш последний шанс. Если вы не сможете остановить Германию сейчас, все кончено. Франция не сможет больше обеспечить свои гарантии Чехословакии, потому что это невозможно географически». Если Британия не выступит, Франция с ее небольшим населением и устаревшей промышленностью будет лежать у ног перевооружившейся Германии. Англия в состоянии сейчас достичь взаимопонимания с Гитлером, но оно не может быть продолжительным. Если Гитлера не остановить при помощи силы сегодня, война неизбежна.
Ему вторил посол СССР в Лондоне И. Майский 19 марта: «Есть люди, которые полагают, что война может быть локализована. Эти люди думают, что при определенных соглашениях война начнется, допустим, на востоке или на юго-востоке Европы, но обойдет стороной страны Западной Европы... Это величайший самообман... Мир — неделим».
В парламенте Черчилль посчитал момент подходящим, чтобы дать оценку всему происходящему: «Помня о гигантской силе и влиянии нашей страны, мы не можем испытывать удовлетворение, глядя на нашу внешнюю политику последних пяти лет. Безусловно, это были годы бедствия... Каков главный факт, который мы должны учитывать? Вот он. Неве-
570
роятный триумф нацистского режима. Нарушение демилитаризованного режима Рейнской области является серьезным обстоятельством с точки зрения угрозы, которой подвергаются Голландия, Бельгия и Франция. Когда эта область будет укреплена, она станет барьером у центральной двери Германии, давая ей свободу продвижения на востоке и на юге через свой черный ход». В то же время вся Европа, а особенно СССР, Польша, Чехословакия, Румыния, Югославия увидели, что Франция не готова дать отпор нарушителю Версальского договора. Европа вступила в новый период. Если сто дивизий Франции не осмелились противостоять трем батальонам в Рейнланде, на какую помощь могли рассчитывать ее союзники? В Германии Гитлер, действуя смело, укрепил свой контроль над военной кастой, которая почти вся была уверена в контрдействиях французов. На общенациональном референдуме 99% немцев поддержали действия Гитлера, что упрочило его позиции и престиж.
Жалкое поведение западных союзников привело бельгийского короля Леопольда к заключению, что на таких союзников полагаться нельзя. Он денонсировал договор о военном союзе, подписанный двадцать лет назад. Теперь французские войска могли войти в Бельгию только после вторжения в нее Германии. По словам Алистера Хорна, британского военного историка, «стратегия «линии Мажино» (она простиралась от Швейцарии лишь до бельгийской границы) была разбита одним ударом».
Посол США Буллит сообщал в Вашингтон о своей беседе с германским министром иностранных дел фон Нейратом 18 мая 1936 г.: «Фон Нейрат сказал, что Германия ничего не предпримет во внешней политике до тех пор, пока Рейнская область не будет переварена». Он объяснил, что имеет в виду следующие обстоятельства: пока не создана система германских укреплений на французской и бельгийской границах, германское правительство сделает все возможное, чтобы предотвратить, а не поощрить выступления нацистов в Австрии, и будет придерживаться «тихой» дипломатии в отношении Чехословакии. Но «как только наши фортификации будут возведены и страны Центральной Европы поймут, что Франция не сможет войти на германскую территорию по своему желанию, все эти страны будут чувствовать себя совершенно иначе в подходе к своей внешней политике, и в результате сложится новое соотношение сил».
Последствия рейнского эпизода сказались достаточно быстро. Австрийское правительство, чтобы не раздражать Гер-
571
манию, выпустило на свободу всех арестованных нацистов и пообещало Гитлеру действовать во внешней политике «как немецкое государство». Стало ясно, что Муссолини, увязнувший в Абиссинии, поссорившийся с Англией и Францией, перестал быть протектором Австрии.
Программа развития германской армии, принятая в августе 1936 г., создала наступательную силу вермахта. Конфликт в Испании сблизил два фашистских государства. Германский посол в Риме фон Хассель сообщал в декабре 1936 г. в Берлин: «Роль, выполняемая испанским конфликтом в отношениях Италии с Францией и Англией, подобна роли абиссинского конфликта, он ясно показал противоположность интересов этих стран и предотвратил сползание Италии в сеть западных держав. Борьба за доминирующее политическое влияние в Испании создала естественное противостояние Италии и Франции; в то же время позиция Италии как державы Западного Средиземноморья пришла в столкновение с позицией Британии. Со все большей ясностью Италия осознает желательность противостояния западным державам плечом к плечу с Германией».
Гитлер сказал 24 октября 1936 г. зятю Муссолини — министру иностранных дел Италии Чиано в Берхтесгадене: «Дуче — лидирующий государственный деятель в мире, с ним никого нельзя сравнить даже отдаленно». Будучи вместе, Италия и Германия победят не только большевизм, но и Запад. «Германское и итальянское перевооружение протекает гораздо быстрее, чем перевооружение Англии... Через три года Германия будет готова». Выступая в Милане, Муссолини заявил, что германо-итальянские отношения образуют «ось», вокруг которой теперь будет вращаться европейская политика. В Испании немцы и итальянцы опробовали свое оружие, испытали своих пилотов. Отвлекающая внимание Испания помогала Германии перевооружиться. Немцы определенно сблизились с итальянцами.
Теперь Гитлер попытался договориться с Англией. Он послал в Лондон своим представителем (в августе 1936 г.) Риббентропа. На Востоке, ища союзников против СССР, он подписал 25 ноября 1936 г. Антикоминтерновский пакт с Японией. Схема «Майн кампф» действовала.
Геринг, второе лицо в государстве, недавно назначенный ответственным за выполнение четырехлетнего плана, сказал 17 декабря 1936 г. на закрытом совещании промышленников Германии: «Битва, к которой мы приближаемся, требует колоссальной производительности. Предела процессу перево-
572
оружения не видно. Альтернативами являются победа или разрушение... Мы живем во время, когда на горизонте видна конечная битва. Мы уже на пороге мобилизации, и мы уже вступили в войну. Единственное, чего пока нет, это собственно стрельбы».

НЕОБХОДИМОСТЬ ВООРУЖИТЬСЯ

Великая страна на востоке Европы ощутила угрозу. 600-тысячная армия 1934 г. превратилась в 940-тысячную армию в
1935 г. Военные расходы голодного 1933 г. (1,5 млрд. рублей) достигли к 1938 г. 23 млрд. рублей. Вторая пятилетка создала военную промышленность на Урале и за ним. Плеяда начальника штаба Красной армии М. Н. Тухачевского изучала передовой опыт ведения войны, совместные действия наземных и воздушных сил. За ними стояли самые большие людские ресурсы в мире и современная промышленность. Еще в начале 1930-х годов Тухачевский создал общий план обороны страны, который пережил своего автора. Главной идеей этого плана было сосредоточение основных ударных сил на Украине, с тем чтобы угрожать правому флангу нападающей державы.
В соответствии с избранной схемой обороны в начале
1936 г. началось строительство оборонительных фортификационных укреплений. Тогда в мощь оборонительных сооружений беззаветно верили и на Западе («линия Мажино» во Франции, «линия Зигфрида» в Германии). Французы показали советским специалистам ряд секретов своей оборонительной системы. В результате была создана т. н. «линия Сталина» — местами более впечатляющая, чем французский прототип. Вот как описывала ее германская разведка: «Опасная комбинация бетона, полевых укреплений и естественных препятствий, противотанковых рвов, минных полей, болот вокруг фортов, искусственных озер, окруженных дефиле, с подрезанной растительностью полей, открывающей простор траектории пулеметного огня. Позиции защитников закамуфлированы с впечатляющим искусством... На фронте в 120 километров не менее чем двенадцать барьеров, тщательно закамуфлированных и защищенных от легких бомб и снарядов 75- и 100-миллиметрового калибра. Тысячи надолб и бревенчатых укрытий, которые атакующий обнаружит лишь тогда, когда будет поздно... Три ряда надолб, покрытых колючей проволокой. Бетонные пирамиды...»
Несколько отрезков «линии Сталина» были действитель-
573
но впечатляющими, особенно вокруг Пскова, Минска, Одессы. Но укрепленные районы не были в достаточной степени связаны между собой, не являлись сплошной оборонительной линией. (Название «линия» не соответствовало этому фортификационному сооружению. В 1941 г. она явилась своего рода географической иллюзией. Присоединенные в 1939 г. территории заставили войска выйти из прикрытий. Сталин считал дополнительную территорию важнее стационарных укреплений. Это ослабило «линию Сталина», но не сделало более маневренными вышедшие навстречу своей судьбе войска.) Советская закупочная комиссия приобрела быстроходный американский танк «Кристи», а в 1932 г. был куплен британский шеститонный танк компании «Виккерс», положивший начало серии танков «Т-26».
Находящемуся в пике своей популярности и власти маршалу Тухачевскому Сталин позволил длительную поездку на Запад и в Германию. Как пишет А. Кларк, «в этом туре вел себя особенно несдержанно — качество, если его энергично и постоянно не контролируют, составляющее часть национального характера. Может быть, самое важное из того, что сказал тогда словоохотливый военачальник, были слова, обращенные к немецкой аудитории: «Если дело дойдет до войны, то, что встретит Германия, не будет старой Россией... Но если Германия изменит свою позицию, ничто не помешает дальнейшему советско-германскому сотрудничеству, как это было тогда, когда в прошлом обе страны ощущали преимущества своей дружбы, ведь тогда они могут диктовать свои условия всему миру». Но в течение года по возвращении домой судьба Тухачевского оказалась трагически решенной Сталиным. Из восьмидесяти членов Военного совета состава 1934 г. в живых к 1938 г. остались лишь пятеро. Все одиннадцать заместителей наркома обороны были уничтожены. 40 тыс. высших офицеров Красной армии — ее элита — были уничтожены в политических чистках 1936—1938 гг.
Как пишет А. Кларк, «в России офицерский корпус был не изолирован, а уничтожен. Когда чистки окончились, Красная армия стояла покорной; готовой исполнять приказы, но без опыта; лишенной политического веса и амбиций за счет инициативы, склонности к экспериментированию и желания вводить новшества. Вставал вопрос: сможет ли их природный патриотизм, исконная любовь к России-матери, которая звала вперед их предков при режимах еще более варварских и тиранических, чем сталинский, поднять их на отражение вторгшегося врага? Ибо это, и воля, и фатализм, и готовность при-
574
нять страшные страдания — все, что представляют собой исконные русские качества, потребуется во всей полноте в первые ужасающие недели германского наступления».
В Советской России был аккумулирован опыт военных действий в Испании. Прибывший оттуда ведущий танковый специалист Павлов доложил Сталину и Ворошилову: «Танк не может играть независимой роли на поле боя». Танковые батальоны были рассредоточены как вспомогательные при пехотных дивизиях. Гордость Тухачевского — танковые дивизии были расформированы. Лишь очевидный опыт немцев в Польше и Франции заставил советское руководство лихорадочно снова собирать силы в кулак.
В начале 1939 г. армия обратилась к танкам. Было решено создать тяжелый танк и средний танк. Две машины привлекли внимание. Первая модель — «Клим Ворошилов-1», или «КВ-1», соответствовал лучшим стандартам: дизельный мотор, одна башня, мощная броня, исключительно мощная 152-миллиметровая пушка. Красная армия приняла этот танк на вооружение уже в 1939 г. После инспекции представленных образцов в августе основная задача танкостроителям была создать быстрый средний танк. Конструктор Кошкин создал модель «Т-34», которая в конечном счете превзошла по своим данным все конкурирующие модели. Особая сталь защищала экипаж, мощный и легкий мотор вместе с широкими гусеницами делали машину быстрой и надежной. Народный комиссариат обороны в конечном счете признал «Т-34» лучшей машиной. Пройдет время, и весь мир признает «тридцатьчетверку» лучшей машиной Второй мировой войны.
Проблема на рубеже 40-х годов заключалась в том, что СССР имел множество устаревших моделей, но «смена поколений» происходила медленнее желаемой. В 1940 г. было произведено только 243 танка «KB» и 115 танков « Т-34».
Представила проблему и структура танковой части. В середине 30-х годов устойчивым образованием стала танковая бригада в 500 машин, но опыт мировой войны диктовал необходимость более крупных частей. В проекте уже было создано образование в три дивизии (две танковые и одна моторизованная) с общим количеством танков 1031 машина.
Не лучшие времена переживала автотранспортная и дорожная служба, что наглядно продемонстрировала война с Финляндией. 100 машин «ГАЗ» по заказу Генерального штаба прошли маршрутом Горький — Москва — Калинин — Ленинград — Карельский перешеек. Результат выглядел очень впечатляюще. Многие машины на разбитых русских дорогах не
575
вынесли тяжестей пути, малоопытные армейские шоферы терялись в сложном переходе. Недостача запасных частей, суровость зимы, слабая организация обнажила слабые места огромной армии. Но принятое в конце финской войны решение было худшим из возможных: закрыть слабое место вообще. При значительном давлении любимца Сталина — танкиста Д. Г. Павлова — автотранспортная служба была закрыта. В условиях общей слабости службы тыла закрытие специализированной транспортной структуры было очевидной ошибкой.
В средине 30-х годов СССР обладал весьма внушительной авиацией, особенно впечатляющей дальней бомбардировочной. Многомоторные бомбардировщики (особенно туполевского КБ — типа «Ант») могли достичь любой столицы Европы. Война в Испании, в которой советская авиация принимала действенное участие, несколько девальвировала значимость тяжелой авиации. Таков был, по меньшей мере, вывод доклада Смушкевича, руководившего авиацией республиканской Испании, сделанного Сталину. И немцы, и русские пришли к одному и тому же выводу: войска нуждаются в самолетах непосредственной воздушной поддержки в наступлении, в бою, в наземном маневрировании. Немцы создали «Мессершмитт-109», а наши конструкторы были остановлены волной политических чисток. Конструктор бомбардировщиков Туполев оказался арестованным (что дало шанс Петлякову), конструктор Калинин был расстрелян, он строил тяжелые самолеты. Ведущим строителем истребителей стал Лавочкин. В результате Советская Россия подошла к мировой войне с огромным численно (5000 единиц) самолетным парком, но современных машин было немного. Ситуация напоминала танковую.
Среди истребителей новые машины либо лежали в чертежах, либо совершали первые полеты. «МиГ-1», родоначальник славной династии, поднялся в небо в марте 1940 г. «ЛаГГ-1» уже был в воздухе с марта 1939 г., а в 1940 г. ему вдогонку взлетел «ЛаГГ-3». Испытания «Як-1» пришлись на лето 1940 г. — именно он пошел в массовое производство, хотя в 1940 г. было произведено лишь 64 машины. Лучший самолет Петлякова — легкий истребитель «Пе-2» — показал превосходные качества, но в 1940 г. с конвейера сошли лишь две машины. А подлинно бесценная машина будущих боев — штурмовик «Илюшин-2» — тоже был лишь в начальной стадии массового производства. Что являлось зияющим провалом, так это эквивалент немецкой «рамы» — самолета-рекогносци-
576
ровщика, способного руководить боем, обеспечивать данными о происходящем на поле боя и в окрестностях.
Профессор Бонч-Бруевич в 1936 г. сумел создать прототип радара («Буря-1»). «Буря-2» и « Буря-3», созданные в 1939 г., уже имели радиус 17 километров. Затем последовали «Русь-1» и «Редут», ставшие основой современной противовоздушной обороны. К середине 1941 г. 30 радаров действовали в европейской части СССР, 45 — на Дальнем Востоке и в Закавказье.
Летом 1940 г. учения РККА прошли по всей стране: негативный опыт финской кампании обязывал.

УМИРОТВОРЕНИЕ ГЕРМАНИИ

Гитлер продолжал считать, что на этом этапе согласие с Британией является ключевым элементом, оно развяжет Германии руки. Глава политического департамента Министерства иностранных дел фон Вайцзеккер подписал 10 ноября 1937 г. секретный меморандум, в котором говорилось: «От Британии мы можем требовать колоний и свободы действий на Востоке... Потребность Британии в спокойствии велика. Было бы полезно узнать, что Англия готова заплатить за такое спокойствие».
Весной 1937 г. Гитлер решил постараться добиться от Англии признания лидерства Германии в Европе. Показательно, что он начал зондаж своих планов с Черчилля. Чартвельского затворника пригласили 21 мая в германское посольство, и беседа с Риббентропом продолжалась полных два часа. Германский посол объявил, ни больше, ни меньше, что фюрер решил гарантировать целостность Британской империи. Черчилль ответил, что эту задачу уже несколько столетий выполняет британский флот. Риббентроп предложил присовокупить германские гарантии. Чего же хотели немцы взамен? Это и было самым интересным для Черчилля. Риббентроп подошел к висящей на стене карте. Рейх нуждается в жизненном пространстве. Широким жестом посол обвел территорию, необходимую Германии. Рейх претендовал на всю Польшу, всю Украину, всю Белоруссию, что означало пятикратное увеличение его площади.
Черчилль выдержал долгую паузу. Затем он сказал, что, хотя англичане «находятся в плохих отношениях с Советской Россией и ненавидят коммунизм так же, как Гитлер, они все же не ненавидят ее настолько». Ни одно британское прави-
577
тельство не потерпит доминирования Германии в Центральной и Восточной Европе. В таком случае, ответил Риббентроп, война неизбежна. Черчилль предостерег посла: «Не недооценивайте Англию, не судите о ней по нынешней администрации. Британия необычная страна, и не многие иностранцы могут ее понять. Она умна. Если вы ввергнете нас еще в одну великую войну, мы приведем с собой весь мир, как это было в последний раз». Риббентроп отмахнулся: «Да, Англия действительно может быть умна, но на этот раз она не приведет весь мир против Германии».
Теперь Черчилль еще внимательнее изучал карту Европы в своей чартвельской «комнате карт». Увеличилось число людей, которые, рискуя карьерой, готовы были снабжать его закрытой информацией. Необходимые сведения сообщали Черчиллю три члена кабинета Чемберлена, из Военного министерства ему писал начальник имперского Генерального штаба сэр Эдмунд Айронсайд, из штаба ВВС — маршал военно-воздушных сил и несколько офицеров, из адмиралтейства — группа адмиралов, из министерств иностранных дел — ведущие чиновники. Лежа утром в постели и приступая к первому коктейлю, Черчилль сравнивал данные из Берлина с сообщениями любовницы одного из помощников Муссолини, а также с донесениями послов практически изо всех крупных столиц. Три французских премьера — Блюм, Фланден и Даладье — присылали ему свои аналитические обзоры. Благодаря Даладье удалось выяснить, что за 1937 год немцы увеличили мощь своих вооруженных сил в семь раз.
Что же так успокаивало Лондон и Париж? Сейчас мы можем с полным основанием сказать, что их поддерживала вера в то, что Гитлер не бросится на Запад, что его главный враг находится на Востоке. Германии гораздо выгоднее выступить против России. Такой спасительной мысли придерживались в Британии Болдуин и Чемберлен. Они полагали, что от Гитлера можно откупиться, что есть цена, заплатив которую можно обратить взоры рейха на Восток. С этого времени начинаются активные действия английской дипломатии по умиротворению Германии посредством дипломатических переговоров. Сейчас, имея перед собой документы и свидетельства современников, мы видим, что не было цены, за которую гитлеровская Германия отказалась бы от достижения гегемонии в Европе. На Западе быстрее всех это понял Черчилль. Но это понимание отнюдь не увеличило его влияния в стране, напротив, отойдя от «основной дороги», «основного стереотипа мышления», он обрек себя на одиночество. Воз-
578
можно, пиком его отстраненности от политической жизни был 1937 год, когда влияние Черчилля в стране опустилось до нулевой отметки.
В мае 1937 г. Стэнли Болдуин уступил пост премьер-министра Невиллу Чемберлену. Новые люди стали определять внешнюю политику страны, четверо из них были самыми влиятельными — сам премьер Чемберлен, Саймон, Гор и Галифакс.
Начиная новый тур примирения, Чемберлен послал виконта Галифакса на встречу с Гитлером в Берхтесгаден. Принятие приглашения немцев было откровенным ударом по союзнической солидарности с французами — их демонстративно не пригласили на встречу. Но дело не заладилось с самого начала. Прибыв в горное поместье Гитлера, он остался в машине — английские виконты не открывают двери сами. Когда к машине приблизился человек в черных брюках, недовольный виконт попросил его поторопиться. Свою ошибку Галифакс понял только по реакции шофера, который, повернувшись, хрипло прошептал: «Фюрер!» Окончательно круша приличия, Галифакс объяснил Гитлеру, в чем дело. Меньше всего Адольф Гитлер хотел, чтобы его принимали за слугу. И хотя английский лорд вслух смеялся над своей оплошностью, начало уже было малообещающим.
Граница между смешным и серьезным вообще была смыта в ходе этой встречи. Гитлер посоветовал англичанам решить свои индийские проблемы расстрелом Ганди. Галифакс и слушавший его отчет Чемберлен были в восторге от юмора Гитлера. Представить себе, что фюрер был серьезен, они попросту не могли.
Чемберлен между тем вырабатывал свою внешнюю политику. Британии, по его мнению, следовало укрепить отношения с фашистской Италией и нацистской Германией, отодвигая на второй план дружбу с Францией. Так Чемберлен надеялся избежать европейского катаклизма. Как найти каналы сближения с Германией? Чемберлен пришел к выводу, что помочь этому может выделение Германии нескольких колоний — наступала эра «колониального примирения». Таким образом, Чемберлен как бы отвечал на громогласные (в 1934— 1938 гг.) обвинения Гитлера в краже у Германии победителями в Первой мировой войне ее колониальных владений. Британский премьер решил открыто поднять вопрос о возвращении немцам части колоний. В начале 1938 г. он предложил кабинету министров начать «совершенно новую главу в истории африканского колониального развития» посредством до-
579
стижения договоренности с Германией, «превращения ее в одну из африканских колониальных держав, во владение которой будут даны некоторые территории». Политика Чемберлена была одобрена Галифаксом и послом в Берлине Гендерсоном. Министр же иностранных дел Идеи не выразил особого энтузиазма. Карьера Идена, блестяще начатая, оказалась под угрозой.
Наибольшее сопротивление этой идее оказали французы. Они указывали, что бывшие немецкие колонии получены англичанами в качестве подмандатных территорий Лиги Наций и они могут быть возвращены Лиге, но не Германии. Да и странно бы выглядела передача немцам колоний, население которых открыто рассматривалось ими как принадлежащее к заведомо низшей расе.
Англичане не вняли этим аргументам. Лорд Галифакс оповестил Риббентропа — немецкого посла в Лондоне, что Англия «готова пойти на уступки в колониальном вопросе». Что же может дать Германия взамен? Речь уже не шла о «равных» уступках, британское правительство просило о жестах «в направлении обеспечения мира в Европе». Чемберлен — это и ныне звучит фантастично — предложил Гитлеру не что иное, как поделить французские колонии: бельгийское Конго и португальскую Анголу. Заинтригованный Гитлер спросил: а что, если европейские метрополии не согласятся? Чемберлен ответил, что не только Бельгия и Португалия, но и Франция «будут в конечном итоге участвовать в разрешении этого вопроса». (Попутно отметим, что Париж, Брюссель и Лиссабон не были об этом оповещены.) К счастью для Чемберлена, Гитлер опять поступил непредсказуемо — он отверг широкий английский жест. Пораженный Гендерсон 3 марта 1938 г. услышал от фюрера, что тот не нуждается в колониях, — «они будут для меня лишь бременем». Этот вопрос может «подождать четыре, шесть, восемь или даже десять лет». Гендерсон и тот стал понимать (он записал это в дневник), что Гитлера не интересует достижение взаимопонимания с Великобританией, желанным для него было достижение доминирования в Центральной и Восточной Европе.
В стратегии умиротворителей наметился новый поворот. Об этом красноречиво свидетельствует выступление в Оксфорде одного из наиболее популярных английских журналистов — Доусона: «Если немцы так могущественны, не должны ли мы пойти вместе с ними?»
580
ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ ГРОЗЫ

Для того чтобы понять, что привело германских солдат на нашу землю, следует особое внимание обратить на военно-политическую обстановку в Германии в те месяцы, когда она официально отвергла версальские ограничения. Обратимся к сверхсекретному (сделано было лишь четыре копии) документу «Общая политическая ситуация», с которым военный министр Бломберг ознакомил глав трех родов войск 24 июля 1937 г. В преамбуле этой директивы говорилось, что положение Германии стабильно, ей не следует ожидать нападения ни с какой стороны. Ни западные державы, ни Россия не желают войны с Германией, да они попросту и не готовы к ней. «Тем не менее политически нестабильная мировая ситуация, не исключающая неожиданных инцидентов, требует от германских вооруженных сил постоянной готовности к войне, с тем чтобы сделать возможным военное использование политически благоприятных возможностей в случае их возникновения. Приготовления вооруженных сил к возможной войне в мобилизационный период 1937—1938 гг. должны проводиться с учетом указанной точки зрения».
Предусматривалось два вида военных действий, приготовления к которым следовало начинать заранее.
I. Война на два фронта с основным упором на запад (стратегический план «Рот»).
II. Война на два фронта с главным упором на юго-восток (стратегический план «Грюн»).
В первом случае главным противником была бы Франция. Во втором война на востоке могла начаться с «неожиданного германского нападения на Чехословакию с целью парировать выступление превосходящей коалиции противника. Необходимые условия оправдания таких действий политически и в глазах международного права должны быть созданы заранее». Предполагалось Чехословакию «элиминировать с самого начала» и оккупировать.
Были предусмотрены три случая «особых приготовлений».
I. Вооруженная интервенция против Австрии (особый план «Отто»).
II. Военные осложнения отношений с красной Испанией (особый план «Рихард»).
III. Англия, Польша и Литва «участвуют в войне против нас» (продолжение «Рот»/«Грюн»).
Примечательно, что в этом документе скептически оценивается возможность примирения с Англией, которая «будет
581
использовать все находящиеся в ее распоряжении экономические и военные ресурсы против нас». И если она присоединится к Польше и Литве, в Германии «военное положение ухудшится до непереносимого состояния, почти безнадежного. Политические лидеры поэтому должны сделать все, чтобы сохранить эти страны нейтральными, особенно Англию».
Милитаристские планы Германии получили дальнейшее развитие в ходе совещания 5 ноября 1937 г. на Вильгельм-штрассе самого узкого клана военных и политиков (военный министр Бломберг, начальник штаба армии фон Фрич, командующий военно-воздушными силами Геринг, министр иностранных дел фон Нейрат, военный адъютант фюрера полковник Хосбах). Заседание шло под председательством Гитлера. Хосбах вел протокол, дающий нам возможность проникнуть в темный мир, порождающий войну.
Гитлер заявил, что опыт четырех с половиной лет пребывания у власти позволил ему прийти к некоторым выводам. (Он придавал им настолько важное значение, что просил, в случае его гибели, рассматривать их как свое политическое завещание.) 85 млн. немцев скучены на узком пространстве, страдая более, чем какой-либо другой народ. «Цель германской политики — обеспечить и сохранить расовое сообщество, расширить сферу его действия. Поэтому встает вопрос о жизненном пространстве. Немцы имеют право жить на большем жизненном пространстве, чем другие народы... Будущее Германии полностью зависит от разрешения проблемы ее жизненного пространства... Единственное средство — приобрести большее жизненное пространство. История всех времен, в частности история Римской и Британской империй, показала, что экспансия может осуществляться лишь путем борьбы с окружающим миром и при условии готовности к риску... Никогда еще не было владения без хозяина, и нет такового сегодня; нападающий всегда выступает против владельца». Главными объектами в политических устремлениях Германии являются Британия, Франция и Россия. «Проблема Германии может быть решена лишь обращением к оружию, а это всегда сопровождается наличием риска... Остается ответить на вопросы «где» и «когда».
По мнению Гитлера, отмечает Хосбах, силовые решения должны были быть приняты до 1943—1945 гг., после этого периода «можно ожидать лишь перемены ситуации не в нашу пользу». Жизненное пространство нужно искать в Европе, а не за морем. Оснащение армии, флота и воздушных сил почти завершено. Оружие и техника отвечают требованиям се-
582
годняшнего дня; в дальнейшем возникает опасность их устаревания... Внешний мир будет крепить свою оборону, и мы должны предпринять наступление заранее... Можно полагаться на несгибаемую решимость фюрера разрешить проблему пространства для Германии до 1943—45 годов... Наша первая задача заключается в одновременном захвате Чехословакии и Австрии с целью уничтожения угрозы нашему флангу в любых возможных операциях против Запада». Границы станут короче и более удобны для обороны. Аннексия этих двух государств будет означать «приобретение продуктов питания для 5—6 млн. человек, учитывая тот факт, что вполне предсказуема принудительная эмиграция 2 млн. человек из Чехословакии и одного миллиона из Австрии». Гитлер ни разу не упомянул об «освобождении судетских немцев» — основной мотив его публичных выступлений. Просто «чехов надо раздавить».
На дальнейшем следует сосредоточить особое внимание. Гитлер выразил полную убежденность в том, что «Британия и, возможно, Франция уже втайне списали чехов со счетов». Позиция Британии будет иметь исключительное значение для Франции, но в решающий момент англичане дрогнут. «Трудности, связанные с империей, а также перспектива быть втянутой еще раз в длительную европейскую войну оказались для Британии решающими доводами против участия ее в войне против Германии... Таким образом, очень маловероятно нападение со стороны Франции без британской поддержки». Захват Чехословакии и Австрии вольет в население рейха еще 12 млн. человек, даст дополнительные источники питания для 5—6 млн. жителей рейха, возможность мобилизовать еще 12 дивизий. Советский Союз, по мнению Гитлера, не выступит «в свете позиции Японии».
Сохраненный и зачитанный на Нюрнбергском процессе документ ясно свидетельствует о том, что уже в конце 1937 г. нацистское руководство Германии было готово к войне. Следующий — 1938 год — объявлялся Гитлером приемлемой датой европейской войны, которую следовало завершить не позднее 1943—1945 годов. В своей более чем четырехчасовой речи Гитлер сообщил, что намерен продлить войну в Испании, помимо прочего, потому, что это может привести Италию к вооруженному конфликту с Англией и Францией. Это откроет Германии путь к решению чешского и австрийского вопросов. Аннексия Австрии и Чехословакии резко улучшит стратегическое положение Германии.
В конце совещания Гитлер позволил присутствующим
583
высказать свои мнения. Оппозиция обнаружилась довольно быстро. Триумвират дипломатов и военных — Нейрат, Бломберг и Фрич — заявил, что мысль о возможности войны между Британией и Италией является абсурдной. У Чехословакии военный союз с Францией. Французы заключили пакт с СССР. Всего два месяца назад французский министр иностранных дел подчеркнул, что Франция выполнит свои союзнические обязательства, и в этом случае, как сообщил британский Форин-офис, Англия последует за Францией. Гитлер не забыл ни слова. Этой зимой он порвал с традиционной элитой. Не прошло и трех месяцев, как Нейрат уступил портфель министра иностранных дел Риббентропу. Бломберг был уволен на том основании, что его жена прежде занималась проституцией. Фон Фрича обвинили в гомосексуализме. Аристократ потребовал военного трибунала. Не имея доказательств, Гитлер попросту его уволил, приняв на себя 4 февраля 1938 г. командование германскими вооруженными силами.
Встретив как-то в театре журналиста Вальтера Функа, Гитлер отвел его в сторону и попросил взять на себя пост Ялмара Шахта — министра экономики — и следовать указаниям уполномоченного за выполнение четырехлетнего плана Геринга. Министерство финансов, Министерство иностранных дел и, главное, армия к весне 1938 г. были подчинены диктатору полностью.
Уже к марту 1938 г. он командовал 4 млн. хорошо обученных и вооруженных солдат и офицеров. Пришло время реализации плана «Отто». Из Лондона Риббентроп докладывал: Англия не сделает ничего ради Австрии, даже если Германия прибегнет к силе, важно лишь, чтобы «решение» было быстрым.

ПОГЛОЩЕНИЕ АВСТРИИ

Вечером 11 февраля 1938 г. в обстановке строжайшей секретности австрийский канцлер Шушниг прибыл в Зальцбург и на автомобиле пересек германскую границу, чтобы встретить в Берхтесгадене Гитлера. Посланный Гитлером фон Папен спросил у канцлера, не будет ли он протестовать против присутствия на встрече случайно прибывших в Берхтесгаден Кейтеля (недавно назначенного руководителем ОКВ — главного командования вермахта), Рейхенау, возглавлявшего армейские силы, стоящие на германо-австрийской границе, и Шперле — командира авиации в данном районе.
Гитлер, одетый в черные брюки и коричневую рубашку,
584
встретил Шушнига в окружении трех генералов. Австриец встретил австрийца. Шушнига трудно было назвать слабым человеком, ему шел всего сорок второй год, он получил безукоризненное образование, в частности, у иезуитов. В лучших традициях своего воспитания он начал беседу восторгами по поводу альпийских видов из окон кабинета фюрера. Тот оборвал его словами: «Мы собрались здесь рассуждать не о видах и погоде». В написанном по памяти отчете австрийского канцлера дальнейшее обозначается как «односторонняя беседа». Смысл монолога Гитлера заключался в следующем: «Германский рейх является одной из величайших держав, и никто не поднимет свой голос, когда он решает проблемы на своих границах». Гитлер был неудержим: «Я исполняю историческую миссию, и я завершу ее, потому что меня избрало провидение... Кто не со мною, будет сокрушен... Я избрал самую трудную дорогу, по которой когда-либо шел немец; у меня самые большие достижения за всю историю Германии, более великие, чем у любого немца».
Будущее Австрии связано с будущим Германии. «Стоит мне лишь отдать приказ, и в течение одной ночи весь ваш смехотворный оборонный механизм рассыплется на куски... Я хотел бы, чтобы Австрия избежала такой судьбы, потому что она означает пролитие крови. За армией мои СА и Австрийский легион войдут в страну, и никто не сможет предотвратить их месть». Может ли кто помешать Германии? «Ни секунды не думайте о том, что кто-либо на земле сможет противостоять моим решениям. Италия? Мы нашли с Муссолини согласие... Англия? Англия не пошевелит даже пальцем ради Австрии. Франция? Она могла остановить Германию в Рейнской области, но сегодня время для Франции упущено».
Во время ленча, пишет Шушниг, Гитлер позволил себе расслабиться. Он воодушевленно говорил о лошадях и о том, что намерен построить небоскребы такой высоты, что сами американцы будут поражены. Но ленч закончился, и новый германский министр иностранных дел Риббентроп вручил Шушнигу проект «соглашения», подчеркнув, что это окончательный вариант. В нем содержалось требование сдаться в течение недели, отменить запрет на деятельность австрийской нацистской партии, а ее лидера доктора Зейсс-Инкварта назначить министром внутренних дел. Другому нацисту — Глейзе-Хорстенау следовало дать пост военного министра. Кроме того, должны быть сделаны приготовления для ассимиляции австрийцев в германскую экономическую систему.
Австрийский канцлер не решался подписать документ о
585
капитуляции своей страны. Гитлер, якобы потеряв терпение, открыл дверь кабинета и громко позвал: «Генерал Кейтель!» Затем, обернувшись к Шушнигу, добавил: «А вас я вызову позже». Папен свидетельствует, что после ухода Шушнига Гитлер встретил Кейтеля широкой ухмылкой: «К вам у меня нет приказов, я просто хотел убедиться, что вы здесь».
Через полчаса Шушниг (который, по его словам, ожидал ареста) подписал смертный приговор своей стране. По собственной оценке канцлера, принятие условий Гитлера означало «окончание независимости австрийского правительства». Шушниг отказался от ужина и направился в сопровождении фон Папена к австрийской границе.
Шестнадцатого февраля было объявлено об амнистии членов национал-социалистической партии и о реорганизации кабинета. Через четыре дня Гитлер выступил в рейхстаге: «Более десяти миллионов немцев живут в двух соседних государствах... Для мировой державы невыносимо знать, что братья по расе претерпевают суровые лишения из-за их симпатии ко всей нации, ее судьбе и взгляду на мир. Интересам германского рейха будет служить защита этих немцев». Толпы нацистов слушали эту речь в Австрии. Они срывали красно-бело-красные австрийские знамена, водружая красные знамена со свастикой. Полиция, руководимая теперь Зейсс-Инквартом, не вмешивалась в действия нацистов. Шушниг попытался обратиться к профсоюзам, в которых преобладали социал-демократы и которые вели за собой более 40% избирателей. Те готовы были помочь при одном условии (уже дарованном нацистам) — праве на создание своей партии. Канцлер согласился, но было уже поздно.
Последним шансом Шушнига являлось проведение в Австрии общенационального плебисцита. Ставился вопрос: «Выступаете ли вы за свободную, независимую, социальную, христианскую и единую Австрию — да или нет?» Объявление о плебисците было сделано 9 марта, сам плебисцит должен был состояться 13 марта 1938 г., а 10 марта Гитлер приказал привести в состояние боевой готовности три армейских корпуса и военно-воздушные силы. В два часа ночи 11 марта Гитлер издал директиву номер один по плану «Отто»: «1. Если все другие меры окажутся безуспешными, я намерен вторгнуться в Австрию для создания конституционных условий и для предотвращения дальнейших оскорблений прогерманского населения. 2. Я беру на себя руководство всей операцией... 4. Подразделения армии и военно-воздушных сил должны быть готовы к вторжению 12 марта 1938 г. самое позднее до 12.00... 5.
586
Проведение войск должно создать впечатление, что мы не желаем вести боевых действий против наших австрийских братьев. Если же, однако, возникнет сопротивление, оно должно быть безжалостно подавлено силой оружия».
Гитлеру необходимо было заручиться согласием прежнего протектора Австрии — Муссолини. Во второй половине дня 10 марта специальный самолет принца Филиппа Гессенского взлетел с письмом Гитлера Муссолини. В нем говорилось, что Австрия и Чехословакия намерены восстановить династию Габсбургов и бросить массу по меньшей мере 20 млн. человек против Германии. Гитлер писал, что в критический для Италии час он оказал ей помощь, а сейчас пришло время Муссолини поддержать Берлин. Из Рима в Вену была послана телеграмма: «Итальянское правительство объявляет, что оно не в состоянии дать совет в текущей ситуации». Австрийские нацисты к тому времени уже завладели центром Вены. Шушниг выступил по национальному радио со словами: «Президент Миклаш попросил меня сказать австрийскому народу, что мы уступаем силе, поскольку мы не готовы даже в этот ужасный час пролить кровь. Мы отдали войскам приказ не оказывать сопротивления». Из Рима принц Филипп Гессенский позвонил Гитлеру: «Муссолини сказал, что он не имеет к Австрии никакого отношения». Гитлер ответил: «Скажите Муссолини, что я никогда не забуду ему этого!»
В этот трагический час крушения Сен-Жерменского договора, запрещавшего слияние Германии и Австрии, Франция (как это часто бывало) оказалась без правительства: 10 марта подал в отставку кабинет Шотана. В Англии министр иностранных дел Идеи также подал в отставку, не согласный с политикой умиротворения Муссолини. Его сменил на этом посту лорд Галифакс. Риббентроп, который завершал свои дела в Лондоне, прежде чем обосноваться на Вильгельм-штрассе, после беседы с Галифаксом 10 марта сообщил в Берлин, что «Англия ничего не сделает в отношении Австрии». В эти же дни нарком Литвинов предупредил ЦК ВКП(б): «Аннексия Австрии — важнейшее событие со времени мировой войны, оно влечет за собой огромную опасность, в том числе и для СССР».
Получив гарантии Муссолини, Гитлер теперь беспокоился по поводу реакции Чехословакии. Вечером 11 марта маршал Геринг разыскал в Государственной опере посла Чехословакии доктора Мастны и дал ему слово чести, что Чехословакии нечего бояться Германии, что вхождение германских войск в Австрию «семейное дело», что Гитлер желает улучшения отношений с Прагой. Мастны позвонил в свое Министерство
587
иностранных дел, вернулся в зал и сказал Герингу, что чешская армия не мобилизуется и у Чехословакии нет намерения вмешиваться в события, связанные с Австрией. Тридцатого марта Гитлер возложил венок на могилу своих родителей и выступил в Линце: «Провидение однажды позвало меня отсюда для того, чтобы сделать фюрером рейха, и теперь я возвращаю мою родину германскому рейху». Именно в этом городе была объявлена недействительной статья 88 Сен-Жерменского договора, провозгласившая независимость Австрии.
Советское правительство 17 марта 1938 г. предложило созвать международную конференцию с целью определения метода предотвращения дальнейшей германской агрессии. Как пишет английский историк А. Буллок, «Сталин ясно понимал, что курс, взятый Гитлером, приведет к войне, если фюрера не остановить, ему было очевидно, что поставить заслон на пути агрессора — в общих интересах и что великим державам удастся заставить Гитлера отступить, если они будут действовать сообща». Советский посол сообщил президенту Бенешу, что СССР готов предпринять необходимые шаги для гарантии безопасности Чехословакии. (По иронии истории именно Бенеш при подписании советско-чешского договора настоял на том, чтобы взаимопомощь была обусловлена выполнением своих обязательств Францией.)
Франция, увы, не дала ответа вовсе. Британский премьер Чемберлен 24 марта в палате общин отверг советское предложение: «Неизбежным следствием любого подобного действия было бы усиление тенденции в пользу создания закрытых групп наций, что осложняет возможности европейского мира». Словно уже не был подписан «Антикоминтерновский пакт» и против Британии не действовала ось Берлин — Рим.. Позволив Гитлеру завладеть Австрией, европейские правительства предали те силы в стране, которые выступали против аншлюса и нацизма. В течение первого месяца после вхождения в Австрию германских войск лишь в одной Вене было арестовано 70 тыс. человек. Протест посла Гендерсона вызвал следующую реакцию Вильгельм-штрассе: «Отношения между рейхом и Австрией могут рассматриваться лишь как внутреннее дело германского народа».
В палате общин Черчилль произнес речь, которую Николсон назвал «лучшей речью его жизни». Овладение нацистами Веной, «центром всех коммуникаций всех стран, которые входили в старую Австро-Венгерскую империю, и всех стран, лежащих на юго-востоке Европы», создает угрозу для всего дунайского бассейна, особенно для Чехословакии. Чер-
588
чилль напомнил слушателям, что чешская армия в три раза превосходит по численности английскую, ее военные запасы втрое превышают итальянские.
Первые слова Черчилля были встречены смехом. Он оборвал смеющихся: «Смейтесь, но слушайте», — и обратил внимание присутствующих на три государства Малой Антанты — Чехословакию, Румынию и Югославию. Они являлись странами «второго ранга», но, вместе взятые, образовывали мощную силу. Первая страна давала военные заводы, вторая — нефть, третья — жизненно важное сырье. Перед каждой теперь стояла альтернатива: подчиниться, подобно Австрии, или предпринять эффективные меры самозащиты. Малой Антанте следовало сблизиться с двумя другими дунайскими странами — Венгрией и Болгарией. Это поставит заслон движению рейха на Восток. В то же время Британия и Франция должны пообещать начать боевые действия против Германии в случае ее нападения на любую страну в Восточной Европе. Перед Германией тогда встанет опасность ведения войны на два фронта. Если намеченные планы привести в исполнение в 1938 г. («а это последний срок»), то войны еще можно будет избежать.
Эта речь имела отклики повсюду. Нарком иностранных дел М. М. Литвинов публично одобрил предложения Черчилля. Во Франции слышались голоса поддержки.
Но, как отмечал в дневнике Гарольд Николсон, «правительство предало свою страну, эти тори думают только о красной опасности и ведут дело к распаду империи». Лорд Бусби писал: «С 1935 по 1939 год я наблюдал политических лидеров Британии, и я пришел к выводу, который с тех пор не изменился: исключая двоих, Уинстона Черчилля и Леопольда Эмери, они были запуганными людьми... жалкой комбинацией трусости и жадности».
Премьер Чемберлен 18 марта 1938 г. сообщил своему кабинету, что претензии Гитлера, по его убеждению, ограничены в Европе Судетами. Черчилль в тот же день прокомментировал это заявление: «Если смертельная катастрофа вовлечет в себя британскую нацию и Британскую империю, историки через тысячу лет будут озадаченно размышлять над тайной наших поступков. Они никогда не поймут, как могла эта победоносная нация, имея все в своих руках, упасть так низко, отказаться от всего, чем она овладела благодаря безмерным жертвам и абсолютной победе, — все оказалось унесенным ветром! Ныне победители унижены, а те, кто бросил свое оружие и просил о перемирии, устремились к мировому господ-
589
ству. Происходит гигантская трансформация... Наступило время поднять за собой нацию. Мы должны преодолеть все препятствия и постараться объединить силу и дух нашего народа, снова поднять британскую нацию перед всем миром; ибо эта нация, восстав в своей прежней энергии, может даже в этот час спасти цивилизацию».
Ни одна из популярных газет не поместила этой речи, зато все опубликовали полное изложение речи премьера Чемберлена. «Гардиан» писала: «Мистер Чемберлен возобладал над противниками в собственном лагере». На следующий день «Ивнинг стандард» расторгла контракт с Черчиллем, поскольку, как объяснял редактор, его взгляды на внешнюю политику «совершенно очевидно противоречат воззрениям нации».

ГЕРМАНСКИЕ ПЛАНЫ В ЕВРОПЕ

Гитлер ненавидел чехов со времен своей жизни в Вене (славянские «недочеловеки»). Послевоенную Чехословакию он воспринимал как «искусственное порождение Версаля». Субсидирование судетских немцев-сепаратистов началось в 1935 г. План «решения» проблемы вырабатывался совместно с лидером судетских немцев Гейнлейном в Берлине 28—29 марта 1938 г. Гейнлейн сразу же понял свою задачу: «Мы должны предъявить требования, которые невозможно удовлетворить».
Двадцать первого апреля 1938 г. Гитлер призвал к себе генерала Кейтеля. Благодаря стенографическим записям майора Шмундта, военного помощника Гитлера, в нашем распоряжении есть отчет об этой встрече, во время которой, по существу, была решена судьба Чехословакии. Гитлер считал, что необходимы «молниеносные действия, основанные на инциденте (например, убийство германского посла во время антигерманской демонстрации)... Первые четыре дня военных действий в политическом смысле являются решающими. Если нам не будет сопутствовать военный успех, определенно возникнет европейский кризис. Свершившееся же действие должно убедить иностранные державы в безнадежности военного вмешательства». Кейтелю поручалось подготовить план внезапного нападения, с тем чтобы сокрушить чешские заградотряды и одержать решающую победу не позднее чем в четырехдневный срок — чтобы союзники не смогли прийти на помощь Чехословакии.
Детально разработанная директива по плану «Грюн» по-
590
явилась в Берлине 20 мая 1938 г. Ее язык лучше, чем что-либо другое, характеризует гитлеризм. «Моим намерением является сокрушение Чехословакии путем проведения военной операции в ближайшем будущем». Быстрота осуществления военной операции должна продемонстрировать враждебным государствам «безнадежность чешской позиции с военной точки зрения, а также обеспечить стимулы тем государствам, которые имеют территориальные претензии к Чехословакии, с тем чтобы они присоединились к действиям против нее». Гитлер имел в виду Польшу и Венгрию. Обращает на себя внимание следующий факт: Гитлер считал сомнительным выполнение французами своих обязательств в отношении Чехословакии, но предупреждал, что следует ожидать попытки России предоставить Чехословакии военную помощь. Немцы были настолько уверены в том, что французы не окажут поддержки своему союзнику, что Гитлер и Кейтель специально оговорили: «Минимум сил должен быть оставлен для прикрытия операции с запада».
Трагические черты приобретает вся европейская ситуация. Гитлер и его окружение впервые формулируют «свой» способ ведения войны, тотальной и лишенной «предрассудков». Частью войны становятся пропаганда и экономика. «Пропагандистская война должна, с одной стороны, запугать чехов посредством угроз и низвести до нуля их способность к сопротивлению; с другой стороны, она должна показать национальным меньшинствам, как следует поддерживать наши военные операции, влиять на нейтралов в позитивном для нас направлении. Экономическая война имеет своей целью использование всех наличных экономических ресурсов для ускорения коллапса чехов». Но затем экономический потенциал противника должен быть восстановлен: «Чешские индустриальные и инженерные мощности могут иметь решающее значение для нас».
Весь май пропагандистская машина Геббельса снабжала мир историями о «терроре чехов» против немцев Судетской области — трех миллионов немцев, бывших до 1918 г. подданными Австро-Венгрии.
Чешская разведка сумела добыть документы, свидетельствующие о готовящихся немецких военных действиях. Начальник Генерального штаба Чехословакии генерал Крейци 21 мая сообщил германскому военному атташе полковнику Туссену, что у него есть неопровержимые доказательства того, что в Саксонии сконцентрировано от 8 до 10 дивизий. Президент Бенеш объявил о частичной мобилизации. Известный
591
американский журналист историк У. Ширер, бывший в это время в Германии, позднее писал: «Если бы Чемберлен открыто сказал в этот момент, что Британия сделает то, что она в конечном счете и сделала перед лицом нацистской агрессии, фюрер никогда бы не бросился в авантюру, вызвавшую Вторую мировую войну, — это подтверждается последующим изучением секретных германских документов».
Прежде чем броситься на Чехословакию, Гитлер решил посетить ближайшего союзника. Празднование 49-летия ввело его в минор — его могут убить на пути в Италию. Всю дорогу на Апеннины он составлял завещание и приводил в порядок свои дела. За исключением подарков родственникам, все свое имущество, Бергхоф, мебель и картины он завещал нацистской партии. Он оплатил поездку в Италию Евы Браун, но она постоянно была в отдалении, лишь из толпы наблюдая за фюрером, сидевшим в автомобиле рядом с королем Виктором-Эммануилом. В то же время германские войска концентрировались на границе с Чехословакией.
Гитлер, ощутив слабость и колебание потенциальных противников, 28 мая 1938 г. созвал верхушку генералитета в рейхсканцелярию. Через восемь месяцев он рассказал об этой встрече рейхстагу: «Я решил раз и навсегда покончить с судетским вопросом. 28 мая я приказал: 1. Приготовления к военной акции против этого государства должны быть сделаны ко 2 октября. 2. Строительство наших оборонительных рубежей на Западе должно быть ускорено... Должна быть запланирована мобилизация 96 дивизий».
В эти дни начальником штаба германской армии становится пятидесятичетырехлетний генерал из Баварии Ф. Гальдер, которому придется активнейшим образом участвовать в разработке плана «Барбаросса». Гальдер прервал традицию — впервые штаб германской армии возглавил не прусский протестант, а баварский католик, хобби которого были математика и ботаника. Он производил впечатление университетского ученого. История испытала его моральную стойкость: временами сомневаясь в нацизме, Гальдер в конечном счете склонился перед Гитлером.

БРИТАНИЯ СКЛОНЯЕТСЯ

В правящих кругах Британии между тем крепло ощущение, что пора отходить от увлеченной социалистическими экспериментами Франции и использовать все возможности для
592
заключения союза с новой Германией ради создания единого фронта против Советского Союза. Это настроение повлияло на судьбу Судетской области. Посол Британии в Берлине не питал по этому поводу никаких сомнений. Он характеризовал чехов как «свиноголовую расу», а президента Бенеша, выпускника Карлова, Парижского и Дижонского университетов, как «самого свиноголового в своем стаде». Немцам он говорил: «Великобритания не собирается рисковать ни одним своим матросом или летчиком ради Чехословакии».
Оставалось определить позицию Советского Союза, который явно был заинтересован в сохранении линии чешских крепостей на границе с рейхом. Не зря Гитлер называл Чехословакию «авианосцем Советской России». Но умиротворители во главе с Чемберленом делали вид, что великой страны на Востоке не существует. По крайней мере, все дипломатические демарши Литвинова были безуспешны. Обращаясь к французскому поверенному в делах в Москве, Литвинов предложил «немедленно начать штабные переговоры между советскими, французскими и чешскими экспертами». Министр иностранных дел Франции Бонне никому не сказал о советском предложении. Более того, через два дня он заявил британскому послу в Париже, что Румыния не позволит русским военным самолетам нарушать воздушное пространство. И это при том, что у англичан уже были точные сведения от румын, что допуск советских самолетов гарантируется.
В конце июня Литвинов выступил с речью, которую немецкий посол незамедлительно передал в Берлин: «Последние пять лет в дипломатических кругах Запада все сводится к попыткам не замечать откровенно агрессивной политики Германии, к соглашательству на ее требования, а зачастую и капризы, из опасения вызвать малейшее недовольство... Мы намеренно воздерживаемся от непрошеных советов чехословацкому правительству... Советское правительство не несет ответственности за дальнейшее развитие событий. СССР не ищет для себя никакой выгоды, также не желает он никому навязывать себя в качестве партнера или союзника, но готов согласиться на коллективное сотрудничество». По соглашению с командующим чешскими ВВС генералом Файфром Советский Союз обещал прислать 700 истребителей. Румыния согласилась на высотный пролет советской авиации.
Помощник Чемберлена Вильсон боялся только одного: совместная с СССР акция может быть воспринята немцами как запугивание. Брат писателя Сомерсета Моэма — лорд Моэм заявил, что в Судетской области «британские интересы
593
не затронуты никоим образом». На это Дафф Купер ответил, что «главный интерес Британии заключается в предотвращении доминирования одной страны в Европе, а нацистская Германия представляет собой самую мощную державу, которая когда-либо доминировала в ней, следовательно, противодействие Германии совершенно очевидно соответствует британским интересам».
Кризис зрел все летние месяцы и начал приближаться к кульминации в сентябре. В начале сентября 1938 г. посол Майский сообщил Черчиллю, что в случае нападения Германии на Чехословакию СССР применит силу. Десятого сентября Геринг обратился к ревущей толпе Нюрнбергского партайтага: «Малый сегмент Европы оскорбляет человеческую расу... Эта жалкая раса пигмеев (чехословаки) угнетает культурный народ, а за ними прячется Москва и вечная маска еврейского дьявола». 21 сентября в Женеве Литвинов дал положительный ответ на вопрос чехов, могут ли они рассчитывать на поддержку СССР в случае германского нападения. Советская мобилизация (согласно мемуарам маршала Захарова) началась 21 сентября. 10 дивизий во главе с маршалом Тимошенко разместились вдоль польской границы. Французы были уведомлены (об этом стало известно в 1958 г.) о ходе успешной мобилизации советских войск.
Гитлер, который уже обозначил 1 октября как дату начала военных действий, в Нюрнберге просто потребовал от чешского правительства «справедливости» в отношении судетских немцев. В Судетах нацисты обратились к оружию, и Прага послала туда войска. Французский кабинет заседал 13 сентября весь день, так и не решив, будет ли правительство соблюдать свое обязательство помогать Чехословакии в случае войны. Премьер Даладье вызвал из Оперы британского посла сэра Эрика Фипса для того, чтобы попросить Чемберлена быть послом мира. В одиннадцать часов вечера Чемберлен обратился к Гитлеру с экстренным посланием: «Я полагаю необходимым немедленно прибыть к вам с целью попытаться найти мирное решение. Я могу вылететь на самолете и готов сделать это завтра».
Когда Гитлер прочел это послание, он смог воскликнуть лишь: «Я свалился с неба!» Премьер-министр Британской империи готов был покорно прибыть в отдаленнейший уголок рейха, заведомо склонный обсудить уступки. Немалое число англичан полагали, что Чемберлен собирается сказать Гитлеру то, что не сказал кайзеру премьер Асквит в 1914 г., — что Британия выступит за поруганные права малой нации. Доку-
594
менты же свидетельствуют: немцы знали истинную цель полета Чемберлена. Поверенный в делах Германии в Англии Т. Кордт сообщил в Берлин, что премьер собирается позитивно рассмотреть «далеко идущие германские предложения».
Организация Гейнлейна активизировалась в Судетах, и Прага ввела здесь военное положение. Германские газеты объявили о царстве террора в Судетенланде. В Лондоне Черчилль предложил министру иностранных дел Галифаксу сообщить Германии, что она, в случае посягательства на чехословацкую землю, будет находиться в состоянии войны с Британией. 15 сентября он писал в «Дейли телеграф», что чехи будут отчаянно сражаться и выведут из строя от 300 до 400 тыс. солдат противника. Весь мир придет на помощь Чехословакии.
В тот же день Невилл Чемберлен, впервые в жизни сев в самолет, приземлился в Мюнхене. Встречавшие его в почетном карауле эсэсовцы были взяты из охраны Дахау, из дивизии «Мертвая голова». «Я чувствовал себя совершенно свежим», — сообщал он сестре. Толпы немцев приветствовали его на пути к железнодорожной станции. Трехчасовая езда завершилась в Берхтесгадене. На ступеньках Бергхофа его встретил Гитлер, одетый в хаки со свастикой на рукаве. «...Он выглядит совершенно неприметным. Ты никогда бы не выделила его в толпе».
Во время встречи Гитлер не давал присутствующим говорить, он повторял на все лады, что не позволит притеснения трех миллионов судетских немцев. Он готов «к риску мировой войны». Улучив момент, Чемберлен поинтересовался: в чем же, в таком случае, заключается цель его визита? В ответ Гитлер стал рассказывать Чемберлену, как много им сделано для англо-германского примирения. Между двумя странами осталась лишь одна проблема, которую следует «так или иначе» разрешить: три миллиона немцев из Чехословакии должны «вернуться» в рейх. Он не желает больше позволять маленькой, второстепенной стране обращаться с тысячелетним германским рейхом как с чем-то второстепенным. Ему сорок девять лет, и если Германии суждено оказаться в мировой войне из-за чехословацкого вопроса, он желает вести свою страну, находясь в полной силе своего возраста. Он готов встретить любую войну, даже мировую. Остальной мир пусть делает все, что ему заблагорассудится, он, Гитлер, не отступит ни на шаг.
Чемберлен ответил, что не может дать согласие на аннексию Судет без предварительной консультации с кабинетом и
595
французами. Но — это важно — он добавил, что лично он признает принцип отделения Судетской области и желает возвратиться в Англию для доклада правительству и обеспечения поддержки своему мнению. То был решающий шаг. Теперь ситуация отличалась от ситуации 1914 г. Величайшая империя мира уступала грубой силе. Находящиеся в Берлине посольства наиболее крупных стран получили германскую оценку происходящего: «Автономия судетских немцев более не рассматривается, вопрос стоит о возвращении этого региона Германии. Чемберлен выразил свое личное одобрение. Он ныне консультируется с британским кабинетом и находится в контакте с Парижем. Следующая встреча фюрера и Чемберлена запланирована на очень близкое будущее».
Через несколько дней Чемберлен писал сестре: «Мне удалось установить определенную степень доверия, что было моей целью, и, несмотря на жестокость и безжалостность, выражение которых я видел на его лице, у меня сложилось впечатление, что это был человек, на которого можно положиться, если он дал свое слово». В то же время Гендерсон сообщил, что на фюрера Чемберлен произвел «наилучшее впечатление». Чемберлен удовлетворен: «У меня сложилось мнение, что герр Гитлер говорит правду».
Пока Чемберлен полагался на обещание получить Судеты мирным путем, германская военная машина работала на полных оборотах, планируя боевые действия против Чехословакии. Характерная черта: был дан приказ действовать не только быстро, но и жестко. В тот день (18 сентября), когда Чемберлен уговаривал своих министров, Гитлер и его генералы намечали план действий пяти армий, предназначенных к вторжению. Для оккупации Чехословакии вермахт выделял 36 дивизий. Двадцать второго сентября к границам Чехословакии подошли польские и венгерские войска. Судетские немцы (свободный корпус, возглавляемый Гейнлейном) захватили чешские города Аш и Эгер.
На совместное англо-французское предложение согласиться с германскими требованиями чешское правительство ответило отказом — их принятие означало бы, что вся Чехословакия раньше или позже оказалась бы под полным господством Германии. Прага напомнила Парижу о его обязательствах. Британский посол в Праге сэр Камил Крофт заявил, что непримиримая позиция чехов приведет к отчуждению Британии. Посол де Лакруа вторил ему от имени Франции. Президент Бенеш попросил де Лакруа письменно подтвердить отказ Франции сражаться. Как средство убеждения этот жест ниче-
596
го не значил, но история должна была знать нарушившего свое слово.
Оставался Советский Союз. То был решающий час для Европы. Агрессор на марше мог быть остановлен преобладающими силами своих потенциальных жертв. Хватит ли у них решимости? Народный комиссар иностранных дел Литвинов 21 сентября в Женеве публично объявил, что Советский Союз будет верен договору с Чехословакией. Вызванный Бенешем посол СССР повторил обещание Литвинова. Правда, по условиям пакта СССР оказывает помощь, если это делает и Франция. Но советская сторона дала понять, что это условие не является для нее абсолютным, она готова прийти на помощь в случае просьбы чехословацкого правительства.
Чемберлен снова вылетел в Германию и 22—23 сентября совещался с Гитлером на Рейне.
Собрав немногочисленных сторонников, Черчилль предложил потребовать от Чемберлена настаивать на немецкой демобилизации, управлении Судетами международной комиссией, отказе обсуждать польские и венгерские претензии на чехословацкую территорию, немецких гарантиях чехословацкой территории. Один из присутствующих воскликнул: «Но Гитлер никогда не пойдет на такие условия!» В этом случае, сказал Черчилль, Чемберлен должен вернуться и объявить войну.
Фюрер попросил Чемберлена довести до сведения чехов, что эвакуация чехов с уступаемых территорий должна начаться 26 и завершиться 28 сентября. «Чтобы доставить вам удовольствие, мистер Чемберлен, я готов уступить. Вы — один из немногих, которым я когда-либо делал одолжение. Если это облегчит вашу задачу, я готов удовлетвориться 1 октября в качестве дня эвакуации чехов. Чемберлен вспоминал, что ощутил «растущее между ним и фюрером доверие», и по возвращении сказал кабинету, что он убежден, что «герр Гитлер не будет изощряться, обманывать человека, которого уважает и с которым ведет переговоры».
Когда Гитлер и Чемберлен прощались 23 сентября, окружившие их журналисты были поражены сердечностью расставания. Переводчик Шмидт подтвердил сближение. «Чемберлен обратился с сердечными словами прощания к фюреру. Он сказал, что ощущает рост чувства доверия между ним и фюрером в результате бесед последних дней... По прошествии текущего кризиса он будет рад обсудить другие проблемы с фюрером в том же духе».
Гитлер, получив согласие англичан, немедленно повысил
597
ставки. Он потребовал согласия на оккупацию Судетской области до октября. Кризис обострился вновь. Могла ли Чехословакия сражаться в конце сентября 1938 г.? В вооруженные силы был мобилизован один миллион человек. Франция объявила о своей частичной мобилизации. Вместе с французами чехословаки превосходили вермахт в отношении два к одному. В случае помощи СССР (а она была гарантирована) соотношение сил менялось еще больше. 25 сентября Советское правительство также предприняло шаги по мобилизации своих войск. Согласно воспоминаниям маршала Захарова, если бы СССР, Франция и Англия действовали сообща, соотношение сил было следующим: 51 немецкая дивизия на трех (!) фронтах против 90 русских, 65 французских и 38 чешских дивизий. Шансы Германии при всем престиже ее войск были невелики.
Давнишний друг Германии — шведский король — предупредил германского посла, что, если Гитлер не отставит свое требование, свой ультиматум «решить» судетский вопрос до 1 октября, Германия будет разбита в новой мировой войне. Даже основная масса германских генералов понимала это. Фанатизм не помешал и Гитлеру как следует более трезво взглянуть на складывающуюся картину. Вечером 27 сентября 1938 г. Гитлер написал письмо Чемберлену: он готов еще раз обсудить чехословацкую проблему и «дать окончательные гарантии тому, что останется от Чехословакии». Чехи, мол, держатся надеждой втянуть Британию и Францию в мировую войну против Германии.
Срок немецкого ультиматума истекал 28 сентября 1938 г. Чемберлен объяснял палате общин сложившуюся ситуацию, когда в зал принесли письмо. Галифакс передал его Саймону, тот прочел и протянул премьер-министру. В тишине был слышен вопрос Чемберлена: «Должен ли я сказать об этом сейчас?» Когда Саймон улыбнулся, премьер объявил: «Герр Гитлер согласился отложить мобилизацию на двадцать четыре часа, а также встретиться со мной, синьором Муссолини и месье Даладье в Мюнхене». Молчание продолжалось лишь мгновение, затем зал утонул в приветствиях. Но ликовали не все. Иден не смог этого вынести, он вышел. Гарольду Николсону потребовалось немалое мужество, чтобы остаться. Макмиллан вспоминает: «Я увидел одного человека, сидящего молча, втянув голову в плечи, всем своим видом демонстрирующего нечто среднее между отчаянием и возмущением. Это был Черчилль».
Чемберлен немедленно ответил Гитлеру: «После прочте-
598
ния Вашего письма я определенно чувствую, что Вы можете получить все существенное, не обращаясь к войне и вскоре. Я готов прибыть немедленно, чтобы обсудить все обстоятельства с Вами и представителями Чешского правительства совместно с представителями Франции и Италии, если Вы того желаете».
Характерно, что даже Форин-офис напомнил премьер-министру сложности исключения других стран из работы конференции. Речь шла, разумеется, о Советском Союзе. Но Чемберлен не имел никакого желания приглашать СССР на такую конференцию. Ненависть к большевизму была у него, пожалуй, не меньше неприязни к нацизму. Чемберлен поступал иррационально, исключая страну, которая, собственно, одна в Европе могла гарантировать выживание Британии.
В лондонской квартире Черчилля 26 сентября собрались политические соратники времен Первой мировой войны и послевоенных колебаний европейской политики. Это были Ллойд Джордж, Бонар Лоу, лорд Сесил, Брендан Бракен — старшее поколение английских политиков XX в. Все они полагали, что в интересах Великобритании необходимо привлечь к европейскому конфликту Советский Союз. В этот критический для Европы час старые вожди британского империализма более ясно понимали интересы своей страны, чем их самонадеянные наследники, которые в Мюнхене вместе с Даладье уступили нажиму Гитлера, поддерживаемого Муссолини.

МЮНХЕН

В своем дневнике Йодль 28 сентября 1938 г. записал слова Геринга: «Великой войны едва ли можно избежать. Она может продолжаться семь лет, и мы выиграем ее».
В этот же день в одиннадцать часов утра Муссолини позвонил своему послу в Берлине Аттолико: «Британское правительство попросило меня быть посредником в судетском вопросе. Различие во взглядах очень невелико. Скажите канцлеру, что я и фашистская Италия стоят за ним. Он может решить вопрос». Переводчик Шмидт зафиксировал реакцию Гитлера: «Сообщите дуче, что принимаю его предложение». Последовали приглашения Чемберлену, Даладье и Муссолини прибыть в Мюнхен. В Москву приглашения не посылали — а ведь Советский Союз был союзником Чехословакии и Франции, французы могли потребовать присутствия его представителей. Но они предпочли сепаратный сговор. Посол Чехосло-
599
вакии Ян Масарик обратился к Чемберлену и Саймону с вопросом, приглашены ли в Мюнхен представители его страны. Нет, Гитлер этого не потерпит. «Джентльмены, — заявил Масарик, — если вы жертвуете моей страной ради сохранения мира в мире, я буду первый аплодировать вам. Но если этого не получится, пусть Бог спасет ваши души».
На состоявшейся конференции лишь Муссолини был единственным, кто изъяснялся на иностранных языках и кому доверили составление основы соглашения. В результате Мюнхенского соглашения Чехословакия была вынуждена передать Германии значительную часть своей территории, где жили 2,8 млн. немцев и 0,8 млн. чехов. Внутри этой территории находились крупные чешские фортификации. Немцы были поражены их мощью. Чехословакия потеряла 66% угольных месторождений, 80% металлургической промышленности, 70% источников электроэнергии. Йодль торжествующе записал в дневнике: «Чехословакия как держава скончалась...» Потеря 35 чехословацких дивизий ослабила позиции стран, являвшихся потенциальными жертвами Германии. Англия и Франция отдавали Судетскую область немцам, но не ограничивали германских притязаний. И напрасно Чемберлен размахивал листком, подписанным Гитлером в Мюнхене, говоря: «Это мир в наше время». На Нюрнбергском процессе фельдмаршал Кейтель объяснил: «Целью Мюнхена было изгнать Советский Союз из Европы, довершить германское перевооружение и приготовиться к будущему».
После заключения мюнхенской сделки президент Бенеш выступил по радио: «Не ожидайте от меня ни единого слова упрека. Но вот что я скажу: жертва, которую нас заставили сделать, огромна и бесконечно несправедлива». Он проследовал в Лондон, чтобы там создать правительство в изгнании. А новое чешское правительство было озабочено исключительно умиротворением Берлина: Гитлер выдвигал все новые и новые требования. Польша получила район Тешина, часть Словакии была отдана Венгрии.
Чемберлен тоже прибыл в Лондон триумфатором. Он был «приятно утомлен». Огромная толпа ожидала его в аэропорту Хестон, и довольному премьеру показалось, что он сбросил полсотни лет.
Считая Мюнхен национальным предательством, несколько членов британского кабинета в знак протеста вышли в отставку. Так, к примеру, сделал первый лорд адмиралтейства Дафф Купер. В палате общин он сказал: «Я призываю своих коллег посмотреть на эту проблему не только как на чехосло-
600
вацкую. Возможно, придет такое время, когда из-за поражения Чехословакии начнется европейская война... Мы будем втянуты в эту войну, мы не сможем избежать этой участи».
Затем выступил Черчилль: «Я хочу сказать самые непопулярные и самые нежеланные слова... Мы потерпели полное и безусловное поражение... Грабитель, грозя пистолетом, потребовал один фунт. Получив его, он потребовал два». Где же выход? Франция и Британия, особенно если они будут поддерживать тесные связи с Россией, смогут воздействовать на малые страны Европы и на политику Польши. Но это возможно в будущем. А пока «...все кончено. Молчаливая, скорбящая, покинутая, брошенная Чехословакия отступает в темноту. Она претерпела это все, будучи связанной западными демократиями... Через некоторое время, не через годы, а через месяцы, Чехословакия будет включена в нацистский режим, мы присутствуем при катастрофе гигантского масштаба, в которую попали Великобритания и Франция. Давайте не обманывать себя в этом. Но не думайте, что это конец. Это только начало подведения счетов. Это только первый глоток — первое предвкушение горестной чаши, которую нам предстоит пить год за годом, если — посредством высшего акта восстановления нашего морального здоровья и воинской доблести — не восстанем снова и не выступим в защиту свободы, как в старые времена».
В этом последнем мирном году Германия создала втрое больше военных припасов, чем Англия и Франция, вместе взятые. Потеря Чехословакии лишила западных союзников 21 отборной дивизии, 15 или 16 дивизий второй линии, а также тех чешских крепостей, которые в дни Мюнхена приковывали к себе не меньше 30 германских дивизий. Кроме того, чешские заводы «Шкода» представляли собой второй по величине военно-индустриальный комплекс в Европе, который произвел между сентябрем 1938-го и сентябрем 1939 г. почти столько же военной продукции, сколько вся военная промышленность Англии.
Советник германского посольства в Москве Вальтер фон Типпельскирх 3 октября 1938 г. передал в Берлин свою оценку влияния происшедшего в Мюнхене на советское руководство. «Типпельскирх считал само собой разумеющимся, что Советскому Союзу придется пересмотреть свою внешнюю политику, «посуроветь» в отношении Франции и быть «более позитивным» в отношении Германии. Он полагал, что «сложившиеся обстоятельства дают благоприятные возможности для нового и более широкого германского экономического
601
соглашения с Советским Союзом». Это было первое указание на процесс, который в конечном счете привел к августу 1939 г.
Остановился ли Гитлер на Судетах? Мы знаем его идеи, выраженные в «Майн кампф», и конкретные планы, высказанные на совещании генералитета 14 октября 1938 г. На нем Геринг огласил новые цели фюрера: увеличение боевой мощи авиации вдвое; увеличение поставок тяжелой артиллерии и танков для армии; рост выпуска запчастей; усовершенствование коммуникаций; эксплуатация Судет; введение трехсменного рабочего дня на оборонных заводах; прекращение выпуска какой бы то ни было продукции, не имеющей отношения к приоритетным направлениям.
Цели, поставленные Гитлером перед германским военным руководством 21 октября 1938 г., выглядели совершенно закономерно. «Дальнейшие задачи вооруженным силам и приготовления к войне, вытекающие из поставленных задач, будут изложены мною в более поздней директиве. До ее подписания вооруженные силы должны быть готовы к следующему развитию событий: 1. Обеспечение границ Германии. 2. Ликвидация остатка Чехословакии. 3. Оккупация Мемельской области».
В определенном смысле это был поворотный пункт. Гитлер решил начать завоевание негерманских земель и, заметим, славянских земель, лежащих в восточном направлении. Обратим внимание на меморандум директора политического департамента Министерства иностранных дел Э. Вермана, который 7 октября 1938 г. предложил создание «независимой Словакии», «слабой конституционно», которая будет, соответственно, «наилучшим образом служить германским потребностям проникновения на Восток и его заселения». Итак,. слово было произнесено.
Гитлер считал, что в 1938 г. рейх на волне ликвидации безработицы, экономического бума и внешних успехов достиг степени зрелости и готовности к большим испытаниям. Сохранится ли это состояние надолго? Мы не знаем, были ли у Гитлера сомнения на этот счет, но со второй половины 1938 г. он рвется в бой. Поразительный успех в Мюнхене даже несколько разочаровал его, он хотел въехать в Прагу на танке. О царившей в верхушке рейха атмосфере дает представление Чиано, описавший 28 октября 1933 г. свои впечатления от бесед с Риббентропом: «Фюрер убежден, что мы должны неизбежно вступить в войну с западными демократиями в течение ближайших нескольких лет, возможно, трех или четырех... Чешский кризис показал нашу мощь! Мы имеем преимуще-
602
ство, владея инициативой, и мы хозяева ситуации. Мы не можем быть атакованы. Наше военное положение превосходно: начиная с сентября будущего года мы можем с уверенностью смотреть на перспективу войны с демократиями». На первом заседании совета обороны рейха Геринг говорил прежде всего о троекратном увеличении производства вооружений.
Что должен был принести новый, 1939 год? Английская разведка давала самые пессимистические прогнозы. Министр иностранных дел лорд Галифакс 28 января секретно уведомил президента Рузвельта, что «начиная с ноября 1938 г. появились признаки, со временем становившиеся все более определенными, что Гитлер наметил дальнейшие внешние авантюры на весну 1939 г. Донесения показывают, что Гитлер, поддерживаемый Риббентропом, Гиммлером и другими, рассматривает возможность нападения на западные державы в качестве предварительной операции, за которой последуют действия на Востоке».
В январе 1939 г. Гитлер утвердил план «Z», согласно которому к 1943 г. строились четыре линейных судна, а к 1944 г. — 6 линкоров водоизмещением 60 тыс. тонн каждый. «Если мне удалось за шесть лет создать Третий рейх, то флот вполне может выстроить за то же время шесть кораблей». Авиационная промышленность по наметкам фюрера должна была выпускать 20—30 тыс. самолетов в год, в том числе 2 тыс. тяжелых бомбардировщиков стратегического назначения, способных достичь Англии, России и США. Число бронетанковых и моторизованных дивизий должно было к середине 1940-х годов увеличиться с 6 до 20. Предстояла всеобщая модернизация железных дорог рейха.
Немцы эффективно использовали возникшие возможности. В Германию были привезены 40 тыс. квалифицированных чешских рабочих. Три бронетанковые дивизии вермахта были оснащены танками, пушками и грузовиками, собранными на чешских заводах. Два самых крупных чешских завода — «Шкода» в Праге и государственный Чешский оборонный завод — были включены в собственность рейха. Французское экономическое влияние в Восточной Европе быстро было заполнено германским влиянием.
Что касается положения вещей внутри рейха, то Гитлер говорил журналистам о «необходимости психологически переориентировать немецкий народ и довести до его сознания, что существуют вещи, добиться которых можно только силой». Военным сообщалось: «Я взял на себя ответственность за разрешение проблемы жизненного пространства Германии. Про-
603
шу вас вполне осознать это. В момент, когда я понимаю, что могу победить, я немедленно наношу удар и не страшусь подойти к краю пропасти».
Политические чистки в Москве влияли на планирование Гитлера. Отправленный в Рим Риббентроп приводил тот аргумент, что, «поскольку мощь России подорвана на много лет вперед, мы можем обратить всю нашу энергию против западных демократических государств».
Со своей стороны Советская Россия после Мюнхена зримо ослабляет свою внешнеполитическую активность. Разведка докладывала об активизации немцев на польском направлении. Здесь на этом этапе не было злорадства — Сталин явственно боялся выхода немцев к советским границам. Москва предложила Варшаве возобновить Пакт о ненападении 1932 г. Были начаты переговоры, в результате которых в декабре 1938 г. было подписано торговое соглашение. Германия, помимо прочего, пугала тем, что отказалась предоставить крупный заем на приобретение немецкого оружия.
Теперь, после крушения системы европейской безопасности, Сталин без прежней охоты шел на контакт с западными державами. Английские попытки улучшить отношения с СССР не получили поддержки. Обращаясь к XVIII съезду ВКП(б) 10 марта 1938 г., Сталин заявил о начале новой империалистической войны, о «переделе мира, пересмотре границ, сфер влияния, колоний — при помощи военных действий». В Европе, по его мнению, уже сложились два блока империалистических держав. С одной стороны, страны Антикоминтерновского блока, а с другой — Запад, возглавляемый Британией и Францией. «Франция и Англия отвергли политику коллективной безопасности, коллективного сопротивления, и заняли позицию нейтралитета... А политика невмешательства означает молчаливое согласие, попустительство агрессии, потворство в развязывании войны... Это опасная игра, равносильная погружению всех воюющих держав в трясину войны... с тем, чтобы ослабить и измотать друг друга, подстрекающая немцев идти на восток, обещая легкую наживу и внушая: «Только начните войну с большевиками, и все будет в порядке».

ГИТЛЕР В ПРАГЕ

В начале февраля 1939 г. на повестку дня Гитлера стал окончательный разгром Чехословакии. Семь армейских корпусов ждали на границе. Роль судетских немцев на этот раз
604
должны были сыграть словаки, которым немцы пообещали независимость.
Прогноз на весну 1939 года оказался верным: 12 марта «жребий был брошен» (слова Гитлера. — А. У). Он отдал приказ германским войскам пересечь границу и инкорпорировать Чехословакию в германский рейх в ближайшие дни. Четырнадцатого марта 1939 г. Гитлер вызвал в Берлин президента «укороченной» Чехословакии Гаху. Чешскую делегацию разместили в отеле «Адлон», где в лучшем номере был устроен прием. Супруга чехословацкого президента получила шоколад от Гитлера — личный подарок канцлера, а его дочь — огромный букет цветов. В час ночи 15 ноября Гаха был вызван в рейхсканцелярию. Чешским гостям предлагалось пригласить вермахт в собственную страну. Согласно записям переводчика Шмидта «президент Гаха и Хвалковский (министр иностранных дел. — А. У.) сидели, словно окаменев. Только глаза выдавали, что они живы». На следующий день французский посол Кулондр направил в Париж отчет об этой встрече: Геринг и Риббентроп «были безжалостны. Они буквально охотились за Гахой и Хвалковским, бегая вокруг стола, на котором лежал документ, подталкивая их, всовывая ручку им в руки, постоянно повторяя, что в случае их отказа половина Праги будет через два часа лежать в руинах, и это будет лишь начало. Сотни бомбардировщиков ожидают приказа». Президент терял сознание, и после двух уколов он подписал акт национального самоубийства: он «с доверием вручает судьбу чешского народа и страны в руки фюрера германского рейха».
Ликующий Гитлер ворвался к секретарям и, обнимая женщин, кричал: «Дети! Это величайший день в моей жизни! Я войду в историю как величайший немец!» В 8 утра Гитлер вылетел из Берлина, чтобы прибыть в Прагу вместе с войсками.
Для истории же этот день — 15 марта 1939 г., день триумфа Гитлера, был днем, когда и на Западе, и на Востоке сознание неотвратимости военного конфликта пронзило даже тех, кто верил в мирный исход событий. И этот день, возможно, стал началом того пути, который привел Германию к крушению.
В 6 часов утра 15 марта 1939 г. немецкие войска вошли в Чехословакию. Во второй половине дня в Прагу прибыл Гитлер. Он остановился в Градчанском замке. Теперь он был хозяином Центральной Европы и объявил об этом миру: «В течение тысячи лет провинции Богемия и Моравия составляли часть жизненного пространства германского народа... Чехо-
605
Словакия показала внутреннюю неспособность выжить и поэтому ныне пала жертвой фактического распада. Германский рейх не может терпеть постоянные потрясения в этом районе, и теперь он намерен восстановить основания разумного порядка в Центральной Европе. Ибо тысяча лет исторического развития уже доказали, что благодаря своему величию и внутренним качествам лишь германский народ может осуществить эту задачу».
16 марта немецкие войска вошли в Словакию. Вся операция заняла три дня, и 18 марта Гитлер был уже в Вене. 20 марта он возвратился в Берлин, где, как прежде Гаху и Тису, принял министра иностранных дел Литвы Урбиса. Под угрозой воздушного нападения рано утром Литва подписала соглашение, по которому Мемель отходил к Германии. Гитлер триумфально прибыл в Мемель.
Чемберлен, наконец, словно проснулся: «Теперь нам говорят, что этот захват территории был вызван внутренними потрясениями в Чехословакии... Если там были потрясения, то не были ли они вызваны извне?.. Является ли происходящее концом старой авантюры или началом новой? Является ли это последним нападением на малое государство или за ним последуют другие? Не является ли это шагом в направлении достижения мирового господства, совершенного силой оружия?.. Нельзя сделать большей ошибки, чем предположить, что, видя в войне безжалостность и жестокость, наша нация потеряла внутреннюю силу и что она не примет участия в отражении всеми имеющимися у нее силами данного вызова».
Выступая 17 марта 1939 г. в Бирмингеме, Н. Чемберлен перечислил все обещания Гитлера, в том числе и последние (мюнхенские) гарантии Чехословакии: «Это последние территориальные претензии, которые мы имеем в Европе. Я больше не заинтересован в чешском государстве». В свете германского вероломства герой Мюнхена Чемберлен изменил свою точку зрения на ход событий в Европе. Теперь он желал найти ту крайнюю черту, дальше которой английское правительство отступать не будет. Эту черту он видел в обеспечении целостности польского государства — следующей возможной жертвы Германии. Он заявил 31 марта 1939 г. перед полным составом парламента: «Правительство Его Величества намерено предоставить польскому правительству всю возможную поддержку. Мы дали польскому правительству все необходимые заверения по этому поводу». Гарантии Польше поддержали лидеры всех партий. Как пишет У. Манчестер, «Чемберлен
606
изменил британскую политику, принятую в 1918 г., — избегать обязывающих союзов на континенте. Он еще не подписал договора о формальном военном «союзе, но он уже предпринял значительные шаги в этом направлении. Вопреки всем свидетельствам, он верил в то, что может отвратить Гитлера от выступления против поляков. И он верил также в то, что Польша была мощной военной державой. В обоих случаях он был не прав».

ГИТЛЕР ПОВОРАЧИВАЕТ К ПОЛЬШЕ

В фокусе европейской политики теперь находилась Польша. В течение одного дня, 15 марта 1939 г., когда Гитлер послал войска в Чехословакию, Польша оказалась окруженной с трех сторон. Ровно через неделю Риббентроп вызвал к себе польского посла в Берлине Липского: «Польша должна понять, что она не может держаться среднего курса между Россией и Германией». Ее спасение в «разумном сотрудничестве с Германией и фюрером», в проведении «совместной антисоветской политики». По существу Польше предлагался выбор: либо стать сателлитом Германии и сохранить таким образом свой статус в Европе, либо исчезнуть с политической карты мира.
В это время Гитлер и Редер были на борту линкора «Дойчланд», направлявшегося к Мемелю, который Литва получила в результате Версальского договора. Риббентроп в Берлине вызвал к себе представителя литовского правительства и через несколько часов радировал фюреру, что литовцы подписали отказ от Мемеля. Двадцать третьего марта Гитлер приветствовал «освобожденный» город.
Возможно, в этот момент поляки почувствовали опасность, это был, по словам германского посла в Варшаве фон Мольтке, «очень неприятный сюрприз для польского правительства». Оно впервые ощутило себя на месте австрийцев и чехов. Его взоры обратились на Лондон и Париж.
Разумеется, тревогу теперь испытывал и Советский Союз. М. М. Литвинов 18 марта 1939 г. выдвинул предложение о созыве в Бухаресте конференции шести держав — СССР, Румынии, Польши, Британии, Франции и Турции — для создания «мирного фронта» против германской экспансии. Примечательно, что в Париже не осталось никаких письменных свидетельств реакции французского правительства на предложение, которое могло бы спасти это правительство. В мемуарах
607
министра иностранных дел Бонне, где немало страниц посвящено малозначащим событиям, нет даже упоминания об этой инициативе. Чемберлен и Галифакс, по крайней мере, засвидетельствовали факт прочтения ими этого предложения. Чемберлен отверг его на том основании, что оно «преждевременно». Министр иностранных дел Галифакс назвал его «неприемлемым».
Посол СССР И. Майский 19 марта попросил у Галифакса разъяснений. Галифакс ответил, что министры короны «слишком заняты», чтобы участвовать в бухарестской встрече. Чемберлен 23 марта в палате общин выступил в принципе против создания «противостоящих друг другу блоков» в Европе. Мотивы, которыми он руководствовался, были изложены им в частном письме 26 марта: «Я должен признаться в самом глубоком недоверии к России. Я не верю, что она способна к эффективному выступлению, даже если бы она хотела этого. Я не верю и ее мотивам». Посол Майский охарактеризовал этот отказ как «еще один огромный удар по политике коллективной безопасности».
Позиция Лондона была ключевой. Он, с одной стороны, якобы не желал создания блоков, а с другой, понимал что еще один-два шага, и Британия почувствует себя в Европе чужой. Легче всего в данной ситуации было договориться с Варшавой, где, собственно, и не видели этому альтернативы. Чемберлен считал русских ненадежными партнерами. Он доказывал, что решающую роль играет не Россия, не имеющая общих границ с Германией, а Польша. В Лондоне было принято решение о создании коалиции вокруг Польши, а не вокруг СССР. Наследники Пилсудского отвергали идеи четырехстороннего (СССР, Англия, Франция, Польша) оборонительного союза. Им оставалось полагаться на Запад. В польской империи в очередной раз началось движение по заранее обреченному пути.
Вечером 30 марта британский посол Кеннард обратился к министру иностранных дел Польши полковнику Беку с предложением о тройственном союзе. Прежнее, о союзе Британии, Франции, Польши, СССР, Бек отверг и теперь принимал «усеченный» вариант. Чемберлен и сам разделял чувства Бека. В инструкции Кеннарду говорилось: «Ясно, что наши попытки консолидировать ситуацию будут разрушены, если Советский Союз открыто ассоциирует себя с этой схемой. Полученные в последнее время телеграммы из ряда миссий Его Величества за рубежом предупреждают нас о невозможности включения России — это не только подорвало бы успех на-
608
ших конструктивных усилий, но и консолидировало бы «Антикоминтерновский пакт», а также вызвало бы обеспокоенность среди дружественных правительств».
Ощущая, что промедление опасно, Чемберлен 31 марта 1939 г. выступил в переполненной палате общин и прилюдно гарантировал границы Польши. Его слова были встречены с энтузиазмом. Теперь Британия привязывала себя к польским границам.
Бек был доволен обещанием Лондона. Попросту говоря, он ненавидел Россию и не любил Францию (откуда его в бытность молодым дипломатом изгнали за шпионаж). Гарантии, данные Беку, делали Британию заложником государства, которое за короткий период своей независимости перевоевало со всеми своими соседями, отняло у них часть территории и антагонизировало их.
Были ли англичане слепы? Военный атташе Британии в Варшаве полковник Сворд прислал 22 марта в Лондон абсолютно реалистическую оценку стратегического положения Польши, окруженной с трех сторон Германией. Он отмечал отсутствие у польской армии современного вооружения. Коллега Сворда — британский военно-воздушный атташе капитан Уочел был еще худшего мнения о боевых возможностях поляков. В польской армии, считал он, не более 600 самолетов, многие из которых не могут сравниться с германскими. Посол Кеннард обобщил мнение своих помощников: поляки не смогут защитить свою границу с Германией. «Дружественная Россия представляет первостепенный интерес для Польши».
Приехавшему У. Липпману Черчилль обрисовал свой план на ближайшее будущее: «Ограничить потери на Дальнем Востоке; исключить распыление флота; договориться с Японией после войны. Центральную Европу следовало бы мобилизовать как единое целое подобно тому, что было в 1914 г. В то время Германия имела 10 мобилизованных в Чехии и Словакии дивизий. Теперь она держит здесь 6 дивизий в качестве оккупационных войск. Венгрия, Югославия и Румыния опасны и ненадежны. Польша — новая сила, а позади нее Россия.
Незачем говорить, что Германия не окружена. Лучше возобладать над нею в праведном возмущении. Единственный действенный аргумент — сила. Незачем кроить политику по меркам Геббельса. Нужно следовать своей линии. В случае германской мобилизации мобилизовать флот; в случае первых же провокационных действий перерезать германские железнодорожные коммуникации с Европой и бросить им вызов».
609
Он предлагал послать флот на Балтику. Но Черчилль ощущал слабость своих планов. В «Мировом кризисе» он прямо писал, что западные союзники могли продержаться три первых года Первой мировой войны только потому, что огромная армия царя сковала немцев с востока. Об этом следовало помнить. Советский Союз стоял на тропе нацистских завоеваний, каждый мог прочитать это в «Майн кампф».
Черчиллю не нужно было доказывать, что он противник большевиков, — это знали все. Но теперь речь шла о выживании Британской империи. И он открыто говорил и в палате общин, и повсюду, что нуждается в пяти миллионах солдат Красной армии как оплоте против вермахта. «Россия представляет собой колеблющийся противовес на весах мира. Мы не можем даже измерить поддержку, которая может поступить из Советской России... Наша задача: максимум возможного сотрудничества. Разумеется, в свете прошлого опыта трудно ждать ее автоматической помощи. Но надежду в возникающей ситуации дает то, что Советская Россия в высшей степени затронута амбициями нацистской Германии. Никто не может сказать, что не существует солидной общности интересов между западными демократиями и Советской Россией... Величайшей глупостью, которую мы могли бы совершить, был бы подрыв нашего естественного сотрудничества с Советской Россией». Выход для Британии — забыть идеологические распри и сформировать тройственный союз с Францией и Россией.
Чемберлен, размышляя о позиции своей страны в создавшейся обстановке, продолжал полагать, что Россия, а не Германия представляет собой главную угрозу западной цивилизации. Окружение Черчилля сопротивлялось тому, чтобы тесно связать себя с судьбой Польши. Бусби писал Черчиллю: «Это самый сумасшедший шаг, когда-либо предпринятый нашей страной». Лорд разговаривал с Гитлером более часа, и когда фюрер сказал ему, что намерен использовать Польшу как трамплин для вторжения в СССР, он увидел в глазах Гитлера «безошибочно определенные признаки сумасшествия». Гитлер заверил Бусби, что Германия «не намерена атаковать Британию и Британскую империю, но если Англия станет польским или русским союзником, у него не будет выбора». И теперь, к ужасу Бусби, Чемберлен давал «неожиданные безоговорочные гарантии Польше без каких-либо гарантий русской помощи». Бэзил Лиддел Гарт, крупнейший военный теоретик, полагал, что гарантии Польше — «глупый, бессмысленный и провоцирующий, плохо обдуманный жест», который «отда-
610
ет судьбу Британии в руки хозяев Польши, людей сомнительных и переменчивых убеждений». В знак протеста Лиддел Гарт ушел с поста военного корреспондента «Таймс». Дафф Купер записал в дневнике: «Никогда в нашей истории мы не отдавали в руки одной из малых стран решение о вступлении Британии в войну». Ллойд Джордж был определенно против гарантий Польше в 1939 г. Он говорил о них как об очевидной глупости, как об иррациональном акте.
Гитлер был весьма удивлен действиями англичан. Выступая на спуске линкора «Тирпиц» в Вильгельмсхафене, он сказал: «Я решительно настроен идти намеченным путем... Если же кто-нибудь захочет померяться с нами силами, немецкий народ всегда готов принять этот вызов: мы готовы и исполнены решимости». На совещании своих генералов он выразился оптимистически: «Мы без труда удержим Польшу в изоляции, несмотря на все происки врагов, если нам удастся напасть первыми и нанести тяжелые удары». Первым шагом к победе является деморализация противника. Гитлер использовал свое пятидесятилетие. По центру Берлина 20 апреля прошли 6 армейских дивизий и 600 танков.
В Лондоне еще не знали, что 3 апреля 1939 г. Верховное командование германской армии издало директиву в отношении Польши, в которую были вписаны слова Гитлера: «Приготовления нужно осуществить таким образом, чтобы операция могла быть произведена в любое время, начиная с 1 сентября». На следующий день, 4 апреля, Чемберлен пригласил Черчилля на обед в честь полковника Бека — польского министра иностранных дел. Черчилль задал Беку только один вопрос: «Вы будете возвращаться в Польшу в вашем специальном поезде через Германию?» Когда тот ответил утвердительно, Черчилль заметил: «Я думаю, что пока у вас еще есть время для этого». Черчилль хотел подчеркнуть экстренность момента — времени оставалось все меньше.
На рассвете 7 апреля 1939 г. итальянские войска выступили против Албании. Подобно тому как Чехословакия была прецедентом агрессии против Польши, агрессия против Албании являлась прелюдией итальянских действий против Греции и Югославии. Черчилль полагал, что Англия не должна оставлять эти страны на произвол судьбы. В противном случае Германия и Италия усиливались до такой степени, что могли перерезать «сонную артерию» Британской империи — путь через Суэцкий канал, ведущий к Индии и доминионам. Черчилль написал Чемберлену 9 апреля 1939 г.: «Сейчас мы накануне решения будущего для Балканского полуострова.
611
Если государства, находящиеся здесь, останутся уязвимыми для германского и итальянского давлений, то в конечном счете они будут вынуждены искать способы достижения соглашения с Берлином и Римом. Наши позиции здесь будут утеряны. Мы будем привязаны к Польше, но изолируем себя от других стран, лишимся надежд на создание союза, который был бы для нас спасением».
Тем временем президент Рузвельт направил личное послание Гитлеру и Муссолини, предлагая двум диктаторам пообещать миру не предпринимать новой агрессии в течение 10 или даже 25 лет. Вначале Муссолини отказался читать этот документ, а затем прочел и заметил: «Вот вам и результат детского паралича». Гитлер проявил к неожиданному заморскому посланию не больше уважения.
Безотносительно к оценке роли Сталина в ходе поляризации сил в Европе следует отметить, что британская односторонняя гарантия Польше не могла не убедить его в том, что лидер Запада — Британия — предпочитает союз с Польшей улучшению отношений (не говоря уже о союзе) с СССР. И если вокруг Польши состоится новый Мюнхен, то западные державы постараются устранить Советский Союз (как это уже произошло в Мюнхене). Отсюда возникает вопрос: не состоится ли этот «новый Мюнхен» за счет «аморфного Востока»?

ГАРАНТИИ ПОЛЬШЕ

Как резюмирует английский историк А. Буллок, «английские гарантии Польше вызвали возмущение как в Берлине, так и в Москве. Хотя англичане и вели с Россией переговоры о способах предотвращения агрессии в Восточной Европе, они не информировали русских ни о своих планах, ни о своем решении в одностороннем порядке принять декларацию. Литвинов почувствовал, что это известие делает его собственное положение крайне шатким; отмахнувшись от попыток британского посла объясниться, он заявил, что все его усилия, направленные на укрепление советско-английского сотрудничества, «на данном этапе потерпели поражение», что с советского правительства довольно и впредь «оно будет считать себя свободным от каких бы то ни было обязательств».
Почему примирители бросились к Польше, не успев договориться с СССР? Согласно Лидделу Гарту, Галифакс, правая рука Чемберлена, полагал, что Польша в военном смысле ценнее России. И это мнение преобладало на Даунинг-стрит тог-
612
да, когда, по словам Лиддела Гарта, польские генералы «все еще связывали все свои надежды с огромной массой кавалерии и были убеждены в возможности конных атак. В этом отношении их идеи отстали от своего времени на восемьдесят лет, поскольку бессмысленность кавалерийских атак была доказана уже во время Гражданской войны в Америке». Поляки отмобилизовали 30 пехотных дивизий и 12 кавалерийских бригад. В Берлине уже подписали штаны выступления против Польши 98 дивизиями, командиры которых вполне осознавали значение моторизованной техники.
Возможно, беседы с Беком несколько отрезвили Чемберлена. Премьер спросил польского лидера: куда, по его мнению, будут нанесены следующие удары Гитлера? Бек с отсутствующим выражением лица предположил, что, видимо, речь пойдет о колониях. Чемберлен поинтересовался, может ли СССР оказать помощь Польше. Бек ответил, что любая форма ассоциации между Польшей и Россией будет означать войну между Польшей и Германией. Может ли Польша гарантировать помощь Румынии? «Пусть та будет предоставлена сама себе, — ответил Бек. Он пошел в своем самоослеплении еще дальше: — Риббентроп... недавно заверил меня, — сказал Бек, — что Германия не претендует на Данциг». Ослабил ли Польшу захват немцами чешских заводов «Шкода»? Вовсе нет. В области военного снаряжения Польша большей частью обеспечивает себя сама, она даже поставляла орудия Великобритании. Это было слишком даже для Чемберлена, который знал по крайней мере то, что в Британии не видели польских пушек. Бравада Бека дорого стоила его стране.
В Англии начала расти группа сторонников укрепления связей с СССР.
Черчилль привел Майского в курительную комнату палаты общин: «Господин посол, если мы желаем добиться успеха, нам нужна помощь России. Ныне меня не волнует ваша система, но поляки и румыны относятся к ней неодобрительно. В крайнем случае они могут позволить вам войти, но они хотели бы получить гарантии, что вы в конечном счете выйдете. Можете ли вы дать такие гарантии?» Обращаясь к вопросу о сближении с СССР, Черчилль сказал 13 апреля 1939 г. в палате общин: «У России огромный интерес к тому, чтобы предотвратить нацистскую экспансию в восточном направлении. Именно на этот глубокий, естественный, законный интерес мы должны полагаться, необходимо добиться полного возможного сотрудничества с Россией, сделать так, чтобы никаким предрассудкам со стороны Англии или Франции не
613
было позволено вмешаться в теснейшее сотрудничество между нашими странами, обеспечивая тем самым для нашей комбинации сил огромный контрбаланс русской мощи».
Однако официальное мнение было иным. Англия и Франция представили своеобразный ответ на предложение Москвы о конференции шести держав. Лондон просил лишь одного — гарантировать независимость Польши и Румынии. Лондону это было сделать проще — он располагался в другом конце Европы, а если Берлин воспримет такие гарантии как казус белли? Чемберлен не соглашался даже с тем, что нарушение суверенитета указанных стран будет рассматриваться его правительством как прецедент, автоматически включающий процесс взаимной помощи.
Через несколько дней Литвинов вручил послу Великобритании в СССР сэру Уильяму Сидсу официальное предложение: считать, что любое продвижение германских вооруженных сил на восток будет расцениваться как нападение на Советский Союз; Красная армия станет действовать соответственно. СССР, Англия и Франция окажут друг другу взаимную военную помощь. Польша, если пожелает, может подключиться к их союзу. Предложение было разумным. Гитлер в этом случае попадал в железное кольцо. Причем Литвинов, зная о подозрительности Сталина, потребовал немедленного обсуждения военных условий союза. Оценивая данное предложение, Макмиллан пишет в мемуарах: «Это был последний шанс Литвинова. И наш тоже».
Черчилль подытожил ситуацию таким образом: «Если бы мистер Чемберлен по получении русского предложения ответил: «Да. Давайте сомкнем руки и разобьем Гитлеру нос» или похожими по смыслу словами, парламент поддержал бы его. Сталин пришел бы к определенному мнению, и история пошла бы другим курсом». После долгих внутренних переговоров Париж принял предложение СССР, а Лондон нет. Здесь его обсуждение происходило 19 апреля. Вступивший вместо Галифакса Кадоган охарактеризовал московский план как «чрезвычайно неудобный». Он заявил, что военный потенциал СССР незначителен, и заключил: «С практической точки зрения все аргументы говорят за то, чтобы не принимать русского предложения». Но отвергнуть его было очень сложно, к тому же существовала, хотя и «очень отдаленная», возможность того, что СССР найдет общий язык с Германией. И все же предложение Литвинова нельзя было принимать на том основании, что оно могло «вызвать отчуждение наших друзей
614
и укрепить пропаганду наших врагов, не дав при этом реального материального вклада в укрепление нашего фронта».
Чемберлен был в затруднении, зная, что завтра Черчилль укажет на него пальцем. И все же старая команда — Чемберлен, Галифакс, Вильсон, Кадоган, Инскип и Саймон — выступила против союза с большевиками, приводя в качестве основного аргумента возможное недовольство Польши и Румынии. Военные тоже помогли: согласно их экспертизе, военная помощь, которую мог оказать Польше и Румынии Советский Союз, «не столь велика, как это принято считать». В своих мемуарах Черчилль так определил утраченные возможности: «Теперь, глядя на эти события издалека, приходишь к выводу, что Британия и Франция должны были принять русское предложение, провозгласить трехсторонний союз и оставить выяснение метода конкретных действий союза в случае войны на будущее. Тройственный союз мог бы перехватить дипломатическую инициативу, и Гитлер не смог бы прибегнуть к своей излюбленной тактике действий то на одном участке, то на другом... Британский народ принял принцип обязательной военной службы, и он имеет право совместно с Французской республикой призвать Польшу не создавать препятствия на пути реализации общего замысла. Мы должны были полностью поддержать идею сотрудничества с Россией, все балтийские государства — Литва, Латвия, Эстония — должны были также войти в ассоциацию... Не существовало никаких средств образования Восточного фронта против нацистской агрессии без активной помощи России. Русские интересы самым непосредственным образом были связаны с предотвращением реализации планов Гитлера в Восточной Европе. Это давало надежду на консолидацию всех государств и народов от Балтийского до Черного моря в единый фронт против агрессии». Последовавшая со стороны западных держав пауза, по мнению Черчилля, имела роковое значение.
После многодневного молчания Чемберлен сказал, что скорее уйдет в отставку, чем заключит союз с Советами. Более простодушный адмирал Четфилд выразил обеспокоенность тем, как бы Россия не заключила союза с Германией. «Это создаст для нас самую опасную ситуацию». Протокол в этом месте фиксирует оживленное изумление по поводу страхов адмирала.
После двух недель молчания Лондона Сталин сместил Литвинова с поста комиссара иностранных дел. Его место занял Молотов. Как пишет американский историк У. Манчестер, «исследовать сознание психопата невозможно — крат-
615
чайшее расстояние между двумя точками становится лабиринтом, и все же... в мышлении Сталина был метод. По-своему, следуя собственным извращенным представлениям, он все же был патриотом; как Уинстон, он видел опасность рейха и желал своей стране избежать этой опасности. Такова была его цель. Любые средства были приемлемы для него. Он начал поиски выхода из данного положения. Без сомнения, он предпочел бы избежать привязанности к союзникам вовсе. Если на него с подозрением смотрели в европейских столицах, то и он наблюдал за западными лидерами с немалой долей паранойи». Пока союз с Британией и Францией выглядел предпочтительнее. Поэтому Молотову было поручено не прекращать дискуссий с Галифаксом и Бонне.
Гитлер следил за переменами в Кремле. В сообщении, полученном из Варшавы, говорилось, что Литвинов был снят со своего поста после того, как маршал Ворошилов сказал ему, что Красная армия не готова воевать за Польшу, и осудил от имени Генерального штаба «излишне далеко идущие обязательства». Германский поверенный в делах сообщил из Москвы в Берлин: «Не далее как 2 мая Литвинов принимал английского посла и был назван в прессе среди почетных гостей на параде. Его смещение представляется результатом спонтанного решения Сталина... На последнем партийном съезде Сталин призвал к осторожности, с тем чтобы избежать втягивания Советского Союза в конфликт. Молотов (не еврей) рассматривается как наиболее близкий сотрудник Сталина. Его значение очевидно гарантирует, что внешняя политика будет вестись строго в соответствии с идеями Сталина».
Естественно, на Западе гадали о том, какой будет новая советская политика, обсуждались возможные повороты. По мнению Черчилля, «Советское правительство под воздействием Мюнхена убедилось в том, что ни Британия, ни Франция не станут воевать до тех пор, пока немцы на них не нападут. Поэтому рассчитывать на них не приходилось... Россия обязана была позаботиться о себе. Смещение Литвинова означало конец эпохи. Оно регистрировало то обстоятельство, что в Кремле потеряли веру в обеспечение безопасности совместно с западными державами и в возможность организации совместного восточного фронта против Германии».
616
Заключение

Разбитые армии хорошо учатся — это прописная истина. Испытав унижение в Первой мировой войне, страна, жертвуя всем, создала предпосылки отмщения. Она согласилась на диктатуру ради силы, ради избежания повтора унизительной капитуляции.
В стране удивительно мало памятников тем самоотверженным воинам, что беззаветно хранили страну. Две триумфальные арки в честь победы над Наполеоном, часовни на поле Бородинском, скромные «вечные огни», гипс общих постаментов, фанерные звезды и тихое забвение. Удивительно — ни одного монумента в честь Великой Первой мировой войны, обильно усеявшей западные границы костями наших воинов. В далеком Сен-Женевьев-де-Буа стоит надгробие над генералом Алексеевым; но большинство его соратников по мировой и Гражданской войнам упокоились без знаков поклонения. Ничего похожего на западные некрополи, на потрясающий монумент Лейпцигской битве народов, львам Ватерлоо, огромному кресту над участниками (с обеих сторон) Гражданской войны в Испании, не говоря уже об огромных по площади, тщанию в уходе полях солдатских кладбищ двух мировых войн в Европе, о бесчисленной «кавалерии» конных статуй полководцам Гражданской войны в США.
Понятно, страна постоянно выходила из кровавых конвульсий, и сыновьям было не до мраморно-бронзового великолепия в честь предшествующих поколений. Но частью объяснения является то, что жизнь человеческая на Руси ценится не дорого. А сами воины видят естественной участью лечь жертвой начальственного порыва, непродуманных действий, порыва добиться победы любой ценой. И они нам молчаливый укор.
Да, Россия представляет собой незападную страну, и эгоистический индивидуализм — в реальной жизни, а не на уроках литературы и истории — чужд ее эмоциональному коду. Более того, Россия — это единственная незападная страна, которая сумела противостоять натиску с Запада шведа Карла XII, француза Наполеона, немцев Людендорфа и Гитлера.
617
Она избежала участи обеих Америк, Индии, Китая, Оттоманской империи и полтысячи лет не знает над собой владыки или опекуна. В этом гордость России. Жертвенная патриотическая любовь безвестных солдат стала стеной на пути всех, кто избирал Россию своей мишенью.
Немцы сумели научными методами своей армии, великолепной организацией, осмысленностью своих действий, сочетанием воображения и стойкости, превосходством стратегии, тактики и техники довести обессилевшую Россию до позора Брест-Литовского мира. Россия потеряла тогда два миллиона своих солдат на поле боя, шла от поражений к поражению, дважды сменила государственный строй и все же была вынуждена покориться неизбежной судьбе. По Брест-Литовскому мирному договору она потеряла треть европейской территории страны: Украину, половину Белоруссии, Прибалтику, Молдавию, Закавказье.
Невозможно понять смысл русского коммунизма, не учитывая затаившееся в национальном русском сознании представление о том, что внешне находящаяся на подъеме романовская Россия дискредитировала себя неспособностью отстоять независимость и целостность страны. Государственное дело Петра оказалось в ненадежных руках, открылась бездна цивилизационного отставания России от индустриальной цивилизации Запада. И она согласилась на гигантскую социальную трансформацию ради того, чтобы никогда более не испытать брестского позора. 20—30-е годы были временем насильственной модернизации, стимулируемой (по меньшей мере отчасти) желанием избежать бессилия 1914—1917 годов. К Голгофе 1941 г. Советская Россия вышла более оснащенной, индустриальной, организованной — уплатив за этот рывок тяжелую социальную цену.
Ну а можно ли было сравнивать блестящих генералов русской императорской армии, этих стратегов ранга генерала Алексеева, с доморощенными маршалами в обмотках? Большевики казались западным и германским политикам мастерами строить домны в тайге и пускать пыль в глаза доверчивым западным писателям. Выражение «потемкинская деревня» вошло в западный лексикон еще двести лет назад. Теперь Сталин с точки зрения Запада создал в России самую фантастическую по масштабам «потемкинскую деревню». В этой деревне было много танков и самолетов, но еще больше было в ней страха, темени, безалаберности и бездумного послушания. Так полагали немецкие генералы 1940 г., столь великолепного для Германии.
618
Бедой и горем страны стала ее изоляция, оторванность от внешнего мира и его опыта. Страх самого Сталина оказаться «поклонником Запада» обернулся фактически преступлением перед своей страной: армия не сумела извлечь уроки из западноевропейской и польской кампаний германской армии. Скованность догмами не позволила прямо указать на самое слабое место наших войск — отсутствие надежной связи и координации (а это подразумевает наличие радио- и телефонной связи, постоянной авиационной разведки, действенной службы тыла).
Унижение 1914—1917 годов выбросило на первый план первоклассные таланты наших инженеров и рабочих — они сказались в создании танков и самолетов, заметно превосходящих по боевым характеристикам западные.
Многие различия двух обществ проистекали даже не из идеологии, а из контрастных особенностей цивилизационного опыта, западного и восточноевропейского. Индивидуализм, с одной стороны, и коллективизм — с другой, рациональность и эмоциональность, протестантская трудовая этика — и энтузиазм самоотвержения, опыт Реформации и традиции православия. Эти различия существовали задолго до Петровской эпохи, сохранились в советское время и долго еще будут существовать после нас. Пять столетий подряд демонстрировал Запад победу качества над количеством, победу западной рациональности над фатализмом незападных народов. Вот почему человеку Запада всегда было трудно осмыслить особый случай России, подлинный источник русской силы.
История России от Танненберга в августе 1914 г. до выхода немцев к Волге в августе 1942 г. была жестокой и во многом унизительной. Ее попрали в Бресте и игнорировали в Версале и Мюнхене. То было великое унижение некогда великой страны, похоронившей миллионы, переставившей в глубину свои пограничные столбы.
Между независимостью и поражением России осталось то, что было трудно определить даже западным гениям калькуляции. Широко расположившись на огромном континенте, русские органически питали и питают особое, почти религиозное отношение к своей суровой земле. Это чувство абсолютной, заложенной в генах любви и преданности к просторам, почве, к родному пепелищу, к заветам предков, к теплу семьи. В наскоро построенных кирпичных городах и пустею-
619
щих деревянных селах, в клетях коммунальных квартир и скупых скарбом избах жило некалькулируемое чувство бездонной любви к своей стране, великое и святое чувство. Это чувство нейтрализовало недовольство режимом, это чувство сняло фактор человеческой усталости, это чувство обесценило саму жизнь перед святой любовью к своему краю. Это чувство невозможно убить. Оно составляет основу нашего мировосприятия. Памятником поколению наших дедов и отцов является то, что они нашли в себе силы преодолеть то вселенское унижение и восстановить место России в великой семье народов. Неслыханными усилиями и обильной кровью те поколения вернули своей стране гордость и самоуважение.
Слабые и наивные их потомки не оценили этого подвига, которому в свое время изумился весь цивилизованный мир. Иссякла ли пассионарность нашего народа, ослабела ли сыновняя любовь к оттесняемой родине? Опыт Бреста — Версаля — Мюнхена учит, что заблуждением было бы видеть в великом народе от Балтики до Тихого океана надломленную ветвь человечества. Именно в трудные времена, в смутные дни беззаветно поднимались Минин с Пожарским, Петр с умными помощниками, Александр Второй с плеядой подлинных реформаторов, талантливые защитники отечества Брусилов и Тухачевский, Жуков и Василевский. Униженная, Россия способна встать с колен, она делала это многократно. Она делала это не щадя себя — из великого чувства самоуважения, из таланта и доказанной способности догнать другие народы.
Эта книга написана в глубокой вере в то, что судьба не оставила России, что не иссякла молчаливая, но верная и самоотверженная любовь ее сыновей и дочерей, много раз в нашей истории демонстрировавших и кроткую любовь, и бесстрашную верность, и талант — в мировой науке, мировой мысли, в национальной самообороне. И пока живо в нас это самоуважение и бескорыстная, жертвенная любовь к отечеству — не сказано еще последнее слово русской истории, слово народа, остро чувствующего свое унижение.


СОДЕРЖАНИЕ
Введение 5
Глава первая
БРЕСТСКИЙ МИР 9
Глава вторая
ШАНС ЛЮДЕНДОРФА 95
Глава третья
ПЕРЕМИРИЕ 156
Глава четвертая
НАДЕЖДЫ СОВЕТСКОЙ РОССИИ 221
Глава пятая
ВОССТАНИЕ В ГЕРМАНИИ И РОССИИ 288
Глава шестая
СОВЕТСКАЯ РОССИЯ 372
Глава седьмая
КОНФЕРЕНЦИЯ 437
Глава восьмая
ВЕРСАЛЬСКИЙ ФИНАЛ 470
Глава девятая
ДОРОГА НА МЮНХЕН 533
Заключение 616


Уткин Анатолий Иванович
УНИЖЕНИЕ РОССИИ БРЕСТ, ВЕРСАЛЬ, МЮНХЕН

Редактор П. Ульяшов (контактный тел. 929-93-02)
Художественный редактор А. Стариков
Технический редактор Н. Носова
Компьютерная верстка С. Кладов
Корректор Л. Зубченко
ООО «Издательство «Эксмо»
127299, Москва, ул. Клары Цеткин, д. 18, корп. 5. Тел.: 411-68-86, 956-39-21.

<<

стр. 3
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>