СОДЕРЖАНИЕ







П.Ю. Уваров


История интеллектуалов
и интеллектуального труда
в Средневековой Европе

(спецкурс)




















ББК 63.3
У





Издание осуществлено в рамках мегапроекта
«Развитие образования в России» -
Программа поддержки кафедр -
Институт «Открытое общество» - Фонд Сороса







Рецензент –
д.и.н. А.А. Сванидзе




У Уваров П.Ю. История интеллектуалов и интеллектуального труда в Средневековой Европе (спецкурс). - М., ИВИ РАН, 2000. - 98 с.



ISBN 5-201-00540-3

У без объявл.

© Уваров П.Ю., 2000
© Институт всеобщей истории РАН, 2000
© Казанский государственный университет, 2000
Предуведомление


Данный курс лекций основывается на предположении о том, что начало процессов профессионализации умственного труда и становления социального типа интеллектуала положено было в классический период европейского Средневековья. В центре внимания лежат способы организации интеллектуального труда в средневековом обществе, то, как осознавалась его специфика «людьми знания», на какой социальный статус они претендовали сами, и какое место в обществе им отводили современники.
Выбранный ракурс позволяет познакомить студентов с проблемами социально-политической истории Средневековья, истории науки, культуры и образования, дать им представления об основах средневекового мировоззрения. Но при этом предлагаемый курс не относится ни к культурологии, ни к исторической антропологии, ни даже к истории науки и образования в строгом смысле слова. Избранный жанр можно охарактеризовать как историческую социологию. Историческую – поскольку для понимания причин складывания категории интеллектуалов как социальной категории в первую очередь рассматриваются конкретно-исторические обстоятельства (регион, традиции, потребности общества, социально-политическая конъюнктура). К тому же судьбы интеллектуалов и интеллектуального труда рассматриваются как процесс, детерминированный динамически изменяющимися факторами. Социологию – потому что основное внимание уделяется возникновению и развитию определенного социального института, его роли в общественной структуре; выявляются механизмы функционирования специфической среды, многие из которых продолжают действовать и по сей день.
В целом помимо общекультурного значения данный цикл лекций призван дать студентам ответ на вопрос об их собственной родословной. Понимание природы таких базовых элементов в существовании современного интеллектуала как свобода умственного труда, корпоративная солидарность, институт ученых степеней, специфическая система ценностей, определенный, достаточно высокий, статус в обществе, и еще более высокая самооценка поможет будущим интеллектуалам в поисках жизненных и профессиональных ориентиров.
Приложения, помещенные после текстов лекций, представляют собой перепечатки из ранее опубликованных работ, иллюстрирующие отдельные положения курса.
Приложение 1 знакомит с разработками крупнейшего французского социолога Пьера Бурдье, посвященными социо-культурным функциям образования и академических степеней в современном обществе. Приложение 2 представляет собой исследование, основанное на архивных материалах, призванное на конкретных примерах показать особенности поведения интеллектуалов в повседневной жизни. Приложение 3 посвящено размышлениям по поводу особенностей формирования интеллектуальной среды в России.


Лекция 1

ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ.
МОНАСТЫРСКИЕ ЗАТВОРНИКИ
И ГОРОДСКИЕ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ.
XII ВЕК - НОВЫЕ ШКОЛЫ И НОВЫЕ НАУКИ

*

Современный интеллектуал европейского типа - это человек, не только занятый по преимуществу умственным трудом, но и обязанный своим (довольно высоким) социальным статусом этому занятию. Общество официально выдает ему свидетельство об его способностях и праве на интеллектуальный труд, который затем происходит в условиях относительной свободы. Сочетание этих признаков и определяет европейскую специфику данного типа деятельности. В таком случае современным интеллектуалам следует искать свои корни в городах Средневековья.
Мы не будем останавливаться специально на содержании и формах средневековой науки и образования. В данном случае нас интересует то, как в средневековом обществе был организован интеллектуальный труд, как обозначалась его специфика «людьми знания», на какой социальный статус они претендовали сами и какое место в обществе им отводили современники.
**
До середины XI века ученых и поэтов можно было найти при дворе государей, (на ранних этапах каролингской Империи, в англо-саксонском королевстве Альфреда Великого, при дворе императоров саксонской династии). Школы, где преподавали «свободные искусства» имелись при некоторых епископских соборах - Шартр, Реймс, Кельн. Но наибольшей славы достигли ученые из монастырей - Сент-Гален, Рейхенау, Фульда, Новая Корвея, Клюни, Бек и многих других. Этот период в истории науки и образованности с полным правом называют монастырским.
Не следует преувеличивать степень разрыва между «монас­тырским» и последующим «городским «этапом». Ведь и бенедиктинский монастырь долгое время мыслился как «град спасения», упорядоченная копия «civitas» - Иерусалима, гораздо более близкая к идеальной модели города, чем бурги, портусы и вики каролингского и посткаролингского времени. Средневековые интеллектуалы городского периода опирались на богатое наследие предыдущей эпохи, не собираясь, кстати, от него отказываться. В период, предшествовавший XII в. было усвоено и адаптировано к нуждам Средневековья наследие позднеантичной культуры, оформлена система «семи свободных искусств» (тривия - грамматики, риторики, диалектики и квадривия - арифметики, астрономии, геометрии, музыки) и, главное, был обеспечен необычайно высокий статус интеллектуальной деятельности, которая понималась как нечто священное, необходимое для спасения как отдельной души, так и всей «общины верных». Неотделенность знания от священства продолжала распространяться на грамотеев и тогда, когда их занятия носили уже вполне мирской характер.
И все же интеллектуальная деятельность городской эпохи разительно отличалась от предыдущего периода. Прежде всего произошел стремительный рост числа образованных людей, приведший к качественному скачку. В 1115 Гвиберт Ножанский писал о событиях шестидесятилетней давности: «Во времена незадолго до моего детства и в мои детские годы школьных учителей было так мало, что в маленьких городках было почти невозможно их встретить, да и в больших городах они были редкостью. А если и удавалось случайно найти учителя, его знания были столь скудны, что их нельзя сравнить даже с образованностью нынешних бродячих клириков». Это свидетельство особенно ценно, если учесть пессимизм, присущий средневековым моралистам, постоянно жаловавшимся на упадок нравов и образованности.
Концентрация знаний в городах имела как минимум два важных следствия. Прежде всего здесь создавалась социальная среда, способная обеспечить устойчиво благоприятные условия для развития культуры, тогда как культура монастырская была фрагментарна и уязвима - набег неприятеля, пожар, скверный нрав аббата могли пресечь развитие самобытной духовной традиции. Точно так же, покровительство образованности при одном из правителей редко когда продолжалось в том же масштабе его преемниками. Во-вторых, концентрация образованных людей в городах вела к профессионализации. При всей своей удивительной образованности Алкуин или Лиутпранд Кремонский оставались прежде всего придворными императоров. Монахи могли лечить больных (чем они успешно занимались на протяжении всего Средневековья), могли создавать великолепные рукописи в скрипториях или же писать ученые сочинения, но все эти занятия были лишь видами монашеского подвига, средством спасения души наравне с ношением вериг или физическим трудом. Социальная значимость таких занятий была своего рода побочным продуктом. Равно как и самые лучшие монастырские школы учили только «oblati» - детей, предназначенных стать монахами данного монастыря.
Городскими интеллектуалами двигали иные мотивы - тяга к знаниям, стремление нести людям свет разума, как утверждали их апологеты, либо жажда мирской славы, суетное любопытство и корыстолюбие, в чем обвиняли их противники. Главное - что эти свои социальные цели они стремились реализовать по преимуществу на поприще интеллектуального труда, ставшего их основным видом деятельности.
Кроме того, концентрация и профессионализация сопровождались растущим разделением труда, специализацией областей знания. Энциклопедичность оставалась идеалом, но на практике процесс выделения новых сфер и новых форм умственной деятельности шел достаточно быстро.
Эти черты были сразу же подмечены современниками. Как это часто бывает, первыми на несоответствие новых интеллектуалов старым идеалам указали ригористы. Итальянский отшельник Петр Дамиани, тот самый, кто объявил науку служанкой богословия, много горьких слов посвятил суетности магистров и школяров, «ослепленных пустословием наук человеческих», тогда как Господь не нуждался в грамматике, чтобы увлечь людей и распространять семена веры он послал не философов и ораторов, но простых рыбаков. В этих словах было немало самокритики - ведь он, сын простого крестьянина, достиг высот образованности и блистал в преподавании риторики - искусства судебного красноречия в школах Павии и Равенны в 30-40-х годах XI в.
Через сто лет, Бернар Клервосский, посетив Париж ужаснулся нравам изобиловавших там студентов и магистров. Он призывал их бежать из этого Вавилона и спасать свою душу в уединении монастыря - «в лесу ты найдешь больше, чем в книгах, камни и деревья научат тебя большему, чем любой магистр». Другой монах-цистерцианец противопоставлял городскому мудрствованию идеал святой простоты - «Счастлива лишь та школа, где сам Христос преподает в наших сердцах слова мудрости и где без труда и учебы, мы постигаем методы вечной жизни! Там не покупают книг, не платят за обучение, нет бурления диспутов, ни хитросплетений софизмов, решение всех проблем просто и ясно - там постигают истинный смысл вещей».
И еще позже - на рубеже XII и XIII вв. Стефан, епископ Турнэ рисовал неприглядную картину жизни парижских школ: «Изучение священного писания пришло в постыдный беспорядок. В то время как ученики приветствуют только различные новшества, учителя больше думают о славе, чем об учении. Они повсюду создают свои новые маленькие суммы и комментарии, которыми приманивают, удерживают и обманывают своих слушателей. Как будто мало изучаемых нами сочинений святых отцов... Новый том торжественно читается в школах и предлагается за деньги на площади под шумное одобрение орды нотариев, которые радуются, что при копировании этих подозрительных безделок уменьшится их труд и увеличится плата... мальчишки с длинными космами бесстыдно узурпировали все профессорские должности..».
А вот свидетельство совсем иного рода:
«Движимый любовью к знаниям ты достигаешь Парижа и обретаешь столь желанный Иерусалим... обитель мудрого Соломона. Клирики столь изобильны здесь, что превосходят многочисленное население мирян. Счастлив город, где святые книги читаются с таким рвением, где их сложные таинства разрешаются благодаря дару Святого Духа, где столько знаменитых профессоров, где теологическая наука такова, что его можно назвать градом образованности».
Итак, и сторонники, и противники нового образа жизни интеллектуалов отмечают небывалую степень концентрации образованных людей, их постоянное взаимное общение как основное условие существования, их новые мотивации (торговля книгами и знаниями). И, главное - городской образ жизни.
Так может, хронологическое совпадение двух феноменов - появления европейских интеллектуалов как особой социальной группы и становления средневекового города «классического типа» находится в линейной зависимости (появляется город, и потребности этого нового организма рождают новую социальную среду)? Но все было гораздо сложнее. Отнюдь не города, особенно на первых порах, были основными потребителями труда интеллектуалов. В услугах секретарей и юристов нуждались правители и их судебные курии, нарождавшаяся папская бюрократия; медики обслуживали в основном элиту феодального общества; теологи нужны были церкви для формулировки и защиты догматов веры. Скорее уж можно говорить о единой причине - усложнении социальной жизни, вызвавшем расцвет городов и породившем интеллектуалов.
***
Те знания, спрос на которые начал неуклонно возрастать примерно с середины XI в., легче всего можно было найти в городах. Здесь были соборные школы, в отличие от школ монастырских, доступные для всех желающих, здесь некоторые городские монастыри основывали свои «внешние» школы (extra muros), и наконец, здесь все больше становилось частных школ. Чтобы открыть их требовалось лишь согласие - «лиценция» канцлера собора, либо аббата близлежащего монастыря.
Итальянские города и в этом оказались впереди всех. Уже в первой половине XI в. ученики стекались изучать основы права и красноречия в Равенну и Павию, где блистал Петр Дамиани. Чуть позже известность приобрели школы Пьяченцы, Милана, Вероны и Болоньи. Наряду со школами соборными молодые коммуны открывали и муниципальные, где в основном преподавали грамматику и «Ars dictaminis» - метод писать письма и составлять документы, столь необходимый для будущих секретарей и нотариусов.
Особый успех выпал на долю Болоньи. Этот город находился на стыке различных правовых традиций - римской, лангобардской и византийской. Здесь преподавал один из лучших юристов своего времени - Ирнерий. В начале XII века обобщив достижения своих коллег, он свершает революцию в правоведении. Ему приписывают заслугу сведения отрывочных юридических пассажей в единый корпус Римского права (Corpus juris civilis.), снабженный глоссами - комментариями и разъяснениями на полях. Метод Ирнерия заключался в отыскании параллелей и разночтений, в выявлении существующих противоречий и попытках их согласования. И, наконец, он придавал большое значение казуистике - систематически выдвигая особо запутанные, спорные вопросы, при разрешении которых сводятся воедино различные законы, мнения комментариев, ссылки на прецеденты. Ученики, стекавшиеся в Болонью со всей Европы изучали «Дигесты» и «Новеллы», а также «Книгу феодов» - источник феодального права Ломбардии. Вскоре по методу Ирнерия преподавали в школах в Оксфорде, в Монпелье, в Орлеане. Поколение правоведов XII-XIII в. («глоссаторы») практически создали гражданское право как академическую науку, высшую по отношению к «искусствам», включая риторику.
Болонье выпала честь стать колыбелью также и канонического права. Ранее оно не было отделено от богословия. В 40-х годах XII в. Грациан превратил каноническое право в единую систему, снабдив его глоссами по методу Ирненрия. Среди преподавателей и студентов, изучавших и преподававших каноническое (Decretum) и римское (Leges ) право в болонских школах можно было встретить немало будущих иерархов церкви активных строителей папской бюрократии.
Применение логики произвело переворот и в богословии. В наибольшей степени формирование теологии, опиравшейся на законы рационального мышления связано с Парижскими школами, где в первой половине XII века преподавали Гильом из Шампо и Абеляр. Завершением этапа становления этой науки явилось создание «Книги Сентенций» Петра Ломбарда, епископа Парижского. Это был солидный сборник систематизированных мнений авторитетов по наиболее спорным вопросам Библии, снабженный комментариями и ссылками. Противоречащие друг другу мнения сравнивались, подвергаясь логическому анализу, и выносилось итоговое суждение. Несмотря на кратковременный церковный запрет, «Сентенции» вплоть до XVI в. оставались базовым учебником теологов, вытесняя порой знание текста самой Библии.
Новые методы в теологии и в других науках вызывали, как мы уже убедились немало критики со стороны тех, кто считал главным в познании Бога мистическое самоуглубление или тех, кого шокировали сомнения в словах авторитетов, умствования в делах веры. «В противоречии со священными канонами ведется диспут о непостижимом божестве,... неделимая троица рассекается на части и служит предметом спора.... и каждая площадь становится местом богохульства», - жаловался Иннокентию III все тот же епископ Турнэ. Находились проницательные критики - такие как Иоанн Сольсберийский или магистры Шартрской школы, предвидевшие опасность подмены интереса к богатству окружающего мира интересом к абстрактным словесным конструкциям. Грамматики, в свою очередь, опасались, что забота о красоте языка и подражание древним сменится техническим жаргоном, непонятным для непосвященных.
И все же рационализм победил - церкви и обществу в новых условиях нужны были и четкое правовое учение и ясное и систематическое изложение христианской доктрины (надо было что-то противопоставить множившимся ересям и обращать в христианство другие народы). Новые принципы рациональной теологии хорошо подходили и для нужд обучения, поэтому новый метод получил позже название «школьной науки» - схоластики. Название исключительно меткое, ведь новая система мышления и восприятия мира кристаллизовалась в лекциях и публичных диспутах, породив особую манеру доказательств и группировки материала.
Рациональные методы преобразовали и медицину. Долгое время она оставалась сугубо практическим занятием. Лишь в некоторых монастырях переписывали медицинские трактаты, содержащие учение Гиппократа в переложении Галена. Иногда к ним писали и толкования, но скорее с богословскими, чем с научно-практическими целями. Лишь на рубеже XI-XII вв. потребности развития госпиталей привели к необходимости соединения теоретических знаний с практикой.
На первых порах центром изучения медицины стала школа в Салерно. По легенде ее основателями были латинянин, грек, иудей и араб. Как бы то ни было, здесь, на Юге Италии эти языки были живы еще в XII в., что облегчало восприятие античных и восточных медицинских традиций врачевания. Однако на первых порах обучение шло «от лица к лицу» наподобие ремесленного ученичества и имело преимущественно эмпирический характер. Монах Константин Африканский, преподававший здесь в конце XI в. сыграл роль, сравнимую с Ирнерием. Ему приписывают авторство многих латинских переводов арабских медицинских сочинений, объединенных в сборники-компендиумы, изучавшие в медицинских школах до конца XV в. Позже сюда были включены труды испанских переводчиков, однако они по прежнему назывались «константиновой медициной».
Слава Салерно угасает в XIII в., однако именно здесь медицина обрела контуры самостоятельной теоретической дисциплины. Центры изучения ее сместились в следующем столетии в Болонью, Монпелье, Париж, где к «Корпусу Константина» добавились ранее неизвестные Западу переводные труды Авиценны и Аверроэса. Если в середине XII в. Гуго Сен-Викторский относил медицину еще к искусствам, то через сто лет она уже прочно занимает место среди «наук. Начинает формироваться практика выдачи официального разрешения на деятельность медика, который должен теперь не только быть знакомым с практикой, но и знать «literas», быть сведущим в книжной науке.
Некоторые историки медицины называют этот ее период «медицинской схоластикой». Система анализа и классификации зачастую носила умозрительный характер и мало подходила для практических нужд. Но у современников на первых порах это не вызывало возражений - почему нельзя приписать феноменам «физики» (так называли медицину) ту же стабильность и постоянство, что и метафизическим объектам? Единство и стабильность мира, связь микрокосма и макрокосма объясняли тот факт, что исследуя человека медики пользовались теми же методами, что правоведы, теологи и философы.
Рациональному, схоластическому осмыслению подверглись и другие области знания - риторика, грамматика. Так, уже в начале XIII в. старая грамматика Присциана была вытеснена новым учебником - «Детскими доктриналиями» (Doctrinale puerorum) Александра из Виладье. Как и «Сентенции» Ломбарда, «Докт­риналии» оставались основным учебным пособием до самого конца Средневековья, заменяя собой изучение оригинальных авторов древности.
Таким образом, в XII в. сформировались основные области знаний - выделились «науки» - теология, право, медицина и «ис­кусства». Причем несмотря на гордое название «семи искусств», главную роль играла логика иногда, впрочем, претендовавшая на звание «Философии».
Потребности новых учебных центров вызвали волну переводов с арабского и греческого на латынь. В программу обучения включаются новые книги Аристотеля и комментарии к нему - «Новая логика», «Книги о природе», несколько позже - «Политика». Запад заново открыл для себя наследие перипатетиков а через труды арабских комментаторов Аристотеля вновь приобщился к идеям неоплатонизма.
Формируется язык и логика науки - мистическими озарениями, красноречивым толкованием символов и даже строгими моральными оценками здесь трудно было кого-либо убедить. Нужна была система доказательств, точные ссылки на источник, цепочка силлогизмов. Значение этого периода для современной науки трудно переоценить.
И самое главное, на рубеже XII-XIII веков уже вполне сложилась особая социально-культурная группа интеллектуалов, людей достигших совершенства в «искусствах» и «науках». Далее они могли посвятить себя преподаванию или, что гораздо вероятнее, занять какой-нибудь административный пост. Болонские и парижские доктора свершают блестящие карьеры и даже занимают папский престол - (Адриан IV, Александр III, Иннокентий III). Общество распознает этих интеллектуалов фиксируя их специфику терминологически. В XII в. в большинстве случаев слова «magister» и более редкое - «doctor» означали человека прослушавшего курс, получившего право на преподавание в одном из престижных учебных центров, которых в ту пору было в Европе около десятка.
Некоторые из школ пользовались уже всемирной славой. Так, архиепископ кентерберийский Фома Бекет обратился за арбитражем к парижским теологам во время своего конфликта с Генри- хом II. Не божественный дар пророчества, не святость образа жизни (увы, ригористы были правы - город предоставлял слишком много соблазнов), а компетентность лежали в основе авторитета. Это было ново.

Источники
Абеляр Пьер История моих бедствий. (разн. изд.)
Гуго Сен-Викторский. Семь книг назидательного обучения или Дидаскаликон //Антология педагогической мысли христианского Средневековья. Т. 2. М.,1994
Иоанн Гарландский. Поэтика //Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье. М.,1982
Иоанн Сольсберийский. Металогик// Памятники средневековой латинской литературы X-XII веков. М.,1972
Петр Альфонси. Учительная книга клирика. // Памятники средневековой латинской литературы X-XII веков. М.,1972
Литература
Баткин Л.М. Итальянские гуманисты: стиль жизни и стиль мышления. М., 1978 (гл. 1)
Бахтин В. Школьная жизнь в Париже XII века // «Средневековый быт» Л.,1928
Безрогов В.Г. Сущностные черты средневековой педагогики // Послушник и школяр, наставник и магистр: Средневековая педагогика в лицах и текстах. М.,1995
Берман Г.Д. Западная традиция права: Эпоха формирования. М., 1994
Гаспаров М.Л. Поэзия вагантов,, Поэзия вагантов.М.,1975
Карсавин Л.П. Монашество в средние века М.,1992
Ле Гофф Ж. Интеллектуалы Средневековья. М., 1997.
Петров М.Т. Итальянская интеллигенция в Эпоху Ренессанса. Л., 1982. (Введение)
Тихонова-Клименко О.В. Парижский Малый мост// «Средневековый быт» М.,1928
Уваров П.Ю. Школа и образование на Западе в средние века// Послушник и школяр, наставник и магистр: Средневековая педагогика в лицах и текстах. М.,1995
Хэскинс Ч. О возрождении XII века// Богословие в культуре средневековья. Киев, 1992.

Лекция 2

УНИВЕРСИТЕТСКАЯ КОРПОРАЦИЯ;
УНИВЕРСИТЕТСКИЕ СТЕПЕНИ

*

Когда концентрация интеллектуалов достигала в городе своей «критической массы» в некоторых учебных центрах на рубеже XII-XIII вв. спонтанно формировались корпорации. Ранее школу мог без особых проблем мог открыть каждый, кто получил от местных церковных властей разрешение-лиценцию. Из «Метало­гика» Иоанна Сольсберийского мы узнаем об 11-ти таких школах в Париже, где в 30-х-40-х гг. XII в. он учился или же преподавал сам. Никакой ассоциации магистров и студентов на первых порах не существовало.
Городские гильдии и иные корпорации складывались с целью взаимопомощи, улаживания внутренних конфликтов и чтобы противостоять натиску извне. Такой внешней «агрессивной средой» для интеллектуалов были прежде всего горожане. Они имели немало оснований выступать против пришлых и буйных школяров, и, как это нередко бывало, распространять на студентов и магистров право репрессалий (т.е. если школяр убегал с места преступления или скрывался от кредиторов, гнев горожан мог излиться на его земляков или же вообще на любого подвернувшегося под руку студента или магистра). Естественным защитником интеллектуалов в городе была церковь, которая и выдавала лиценции на преподавание. Но городские власти не торопились признать верных сынов церкви в этих буйных пришельцах, среди которых было немало мирян. Поэтому первые хартии, выданные магистрам и студентам государями (Болонье в 1158 Фридрихом Барбароссой, Парижу в 1200 Филиппом II Августом) лишь закрепляли их местную церковную юрисдикцию и предписывали чиновникам заботиться о спокойствии ученых. Вероятно, те и сами проявляли какую-то инициативу, подавая коллективную жалобу суверену, например. Однако о корпорации можно говорить лишь тогда, когда магистры и студенты получили высокую степень независимости и от местных церковных властей.
В Париже эта борьба была выражена ярче, чем в других центрах. Магистров здесь возмущала легкость, с которой канцлер собора Нотр-Дам выдавал лицензию магистрам, не обладавшим достаточными знаниями, но щедро заплатившим. К тому же он порой требовал от лиценциатов вассальной присяги. Озабоченность магистров тем, что их станет слишком много и что упадет престиж парижской науки, действительно, напоминает мотивации ремесленников, создающих свои корпорации. Основывая свое объединение, спаянное взаимной клятвой - «университет» (общеиз­вестно, что словом «universitas» на первых порах обозначали любую корпорацию), магистры апеллировали в Рим. Там их движение нашло положительный отклик. Иннокентий III (как мы помним, сам преподававший в Болонье и Париже) тем самым усиливал влияние папства и мог лучше контролировать более упорядоченное преподавание. Ведь именно к нему взывал уже знакомый нам епископ Турнэ.
После ряда конфликтов с парижанами, королевскими чиновниками, парижским епископом и его канцлером «университет магистров и студентов города Парижа» получил к 1231 г. окончательное оформление, подкрепленное наличием папской хартии и собственных печатей. Новая корпорация регулировала правила преподавания и присуждения степеней (бакалавра, магистра, лиценциата, доктора), обладала своей юрисдикцией и получала право «сецессии» - прекращения занятий или переноса их в другой город в случае нарушения своих прав.
Париж, Болонья, Оксфорд, Монпелье - редкие примеры спонтанного образования университетов из старых центров. Многие прославленные школы XII в. так и не стали университетами - в упадок приходит преподавание в Салерно, Шартре, Лане. А подавляющее большинство университетов возникли уже в результате произвольного акта: сецессии из соседнего центра (универ­ситеты в Виченце, Ареццо, Падуе, Кембридже, Анжере) или учреждения церковными или светскими властями (1220 - Саламанка, 1224 - Неаполь, 1229 - Тулуза).
В XIII в. победу городской модели интеллектуализма можно считать свершившимся фактом. Об этом помимо прочего свидетельствует и бегство монастырской учености в города. Не только новые «городские» ордена - доминиканцев и францисканцев, но и вполне традиционные конгрегации - клюнийцы, цистерцианцы и даже отшельники-картузианцы стремятся обосноваться при университетах, готовить здесь кадры для своих орденов, вести преподавание.
В следующем столетии университеты продолжали распространяться по Европе. В 1348 г. Император Карл IV основывает знаменитый Пражский университет. Его примеру вскоре последовали многие германские правители - университеты открываются в Вене, Гейдельберге, Эрфурте, Кельне. Они обычно основывались в традиционных центрах образованности, где им предшествовали соборные или орденские школы. Власти, субсидирующие новую корпорацию, обычно приглашали опытного консультанта - ученого, имевшего опыт университетской деятельности. В большинстве случаев при этом уставы и программы Парижского университета служили моделью.
Не все университеты приживались удачно. Эфемерным оказался университет в венгерском Пече. Университетам Вены и Кракова основанным в 1364 г. пришлось ждать несколько десятков лет прежде чем действительно стать учебными центрами. Иногда основанию университета противились горожане, прикидывая возможные беспокойства от студентов (как это было в Барселоне), иногда - королевская власть, опасаясь, что выгоды судейской карьеры отвлекут горожан от коммерции и ослабят поступления в казну (как в случае с Лионом).
XV в. некоторые называют временем упадка университетов - они берутся под более жесткий контроль местными властями, порой утрачивают свой интернациональный характер, и не порождают мыслителей первого ранга. Однако в этот период становится ясно, что ни одно политическое формирование, претендующее на самостоятельность не может обойтись без своего университета.
Университеты, как впрочем, и любая городская корпорация никогда не были полностью независимы. Во внутриуниверситетские конфликты вмешивалось папство (временный запрет на преподавание по «книгам о природе» Аристотеля, борьба с парижским аверроизмом, конфликт университетов с «нищенствующими монахами», борьба с учением Уиклифа в Оксфорде), а позже - и светская власть, участвуя в борьбе «наций» в Праге (Кутно­горский эдикт 1409), или философских школ (попытка Людовика XI запретить номинализм в Париже в 1474). Но надо отметить, что всякий раз к папе или королю апеллировали сами магистры, и к тому же всегда решение высших властей опротестовывалось университетами же.
К концу XV века было основано 86 университетов. Только в единичных случаях число студентов и магистров измерялось на тысячи (Париж, Неаполь, Болонья, Оксфорд, Саламанка). Обычно речь шла лишь о сотнях, а то и о десятках человек. Но несмотря на многочисленные различия университеты образовывали единую систему со схожими принципами организации, унифицированными требованиями и иерархией степеней, однотипными программами.
**
Среди студентов можно было встретить как детей и подростков, так и убеленных сединами старцев. Обучение обычно начиналось лет с пятнадцати. Прослушав определенное число курсов на факультете свободных искусств («артистическом») студент становился сначала бакалавром, а потом и магистром искусств. В уставах оговаривалось, что эту степень мог получить человек не моложе 21 года, проучившийся уже не менее семи (в некоторых университетах - пяти) лет. Магистр получал право на преподавание, но мог и продолжить обучение на одном из высших факультетов - медицины, права, теологии. Наиболее длительным оно было на теологическом факультете - 12-15 лет, где последовательно обретались степени «курсора» (бакалавра-репетитора), «библикуса» (комментирующего Библию), «сентенциария» (допу­щенного преподавать по книге «Сентенций» Петра Ломбарда), бакалавра «формати» (участвующего во всех диспутах), лиценциата (об­ладателя «права преподавать повсюду») и наконец, степень доктора теологии - означавшая наивысшую компетентность. Студенты из монашеских орденов получали степень по облегченной схеме, что рождало постоянные конфликты внутри университета. На иных факультетах обучение длилось в среднем 7- 9 лет. К концу Средневековья наметилась тенденция к сокращению сроков обучения. Конечно, в действительности делалось немало уступок, позволяющих сократить необходимый срок пребывания в университетах (за взятки, из уважения к происхождению или сану соискателя или чтобы привлечь студентов в какой-нибудь новоиспеченный университет ).
Несмотря на бесконечное разнообразие уставов основные принципы преподавания были повсюду схожи. Утром читались курсорные или ординарные лекции (lectio). Преподаватель зачитывал текст книги, затем выделял основную проблему и разбивал ее на подвопросы. На вечерних, экстраординарных лекциях уже другие преподаватели (ими могли быть и бакалавры) растолковывали, повторяли утреннюю тему, либо же останавливались на специальных вопросах. Умение выделять вопросы (questio) считались важнейшим. Не меньшее внимание уделялось умению вести полемику. Обычные, ординарные диспуты (disputatio) проводились еженедельно. Событием, привлекавшим много публики были диспуты «о чем угодно» (quodlibet). Проводимые согласно особому кодексу чести, они напоминали турниры. Часто затронутые темы носили фривольный характер, но иногда касались злободневных политических вопросов.
C современной точки зрения университетская система образования была поразительно неэффективна - степень «магистра искусств» получало никак не более трети студентов, записавшихся в университет, и лишь единицы добирались до степеней на высших факультетах. Но это нисколько не снижало привлекательности университетских степеней, престижа и влияния университетов.
При том, что всегда существовали альтернативные формы преподавания и организации интеллектуальной деятельности («Stu­dia» монашеских орденов, домашнее обучение, позже - гуманистические кружки и академии, городские школы и др.) университеты обладали неким уникальным свойством, отличавшим «Высшую» или «Всеобщую» школу (Studia generalia) от школ местных (Stidiа particularia) или «незаконных» (leninoma), не получивших хартии: «Большие различия в них происходят от того, что в законных школах готовятся воины и господа наук увенчиваются лаврами, чтобы радоваться как одеждам, так и особым свободам; они пользуются также особым уважением как светских, так и духовных глав не менее, чем уважением народа и такие магистры и господа наук титулуются похвальным образом. В незаконных школах сколько бы магистры не кормились своей деятельностью, она не связана с привилегированным титулом, из чего следует, что само имя магистра двусмысленно по большей части. «- писал анонимный автор XIV века.
Главное заключалось в том, что степень, присужденная Университетом должна была признаваться во всем Христианском мире (licencia ubique docendi - называлась основная университетская степень). Гарантом этого выступала универсальная власть, выдавшая хартию университету и не признать полноценность степени значило бросить вызов этой власти. Такой властью было прежде всего папство. Привилегии могли выдавать и императоры, и короли (в особенности те из них, кто считал себя «императором в своем королевстве»), но такие университеты также становились полноправными «Studium generale» лишь после обретения ими папской хартии. И хотя бывали нарушения принципа всеобщности степеней (в Париже, например, магистров из других университетов неохотно допускали к преподаванию без дополнительных экзаменов), он декларировался всегда, даже тогда, когда, как принято считать, университеты стали носить более локальный характер. Даже если происходило установление более тесного контроля властей над университетской корпорацией, они сохраняли главное - право независимого присвоения степеней, что гарантировало научно-педагогической деятельности свободу, неслыханную ни на мудром арабском востоке, ни в ученой Византии.
Важным свойством степени была ее принципиальная общедоступность. Дело не ограничивалось одними декларациями. Разветвленная система университетской благотворительности и сравнительно с поздними эпохами невысокие расходы на обучение открывали доступ в университеты не только для представителей социальной элиты. От половины до двух третей студентов составляли выходцы из бюргерских и патрицианских слоев, но были в университетах и дети крестьян. Хотя некоторые привилегии знати и сохранялись в университетах, они не были определяющими - сын рыцаря мог претендовать на то, чтобы первым пройти экзамен, но не на то, чтобы быть от него освобожденным. Главное, что степень снимала социальные различия. И если в середине XIII в. сир Жуанвиль при дворе Людовика Святого еще мог попрекнуть родителями-виланами королевского духовника, Робера де Сорбонна, основателя прославленной коллегии, то на исходе Средневековья даже многочисленные враги не смели намекнуть Эразму (вы­пускнику Монтегю - коллегии для бедных, основанной в Парижском университете) на его сомнительное происхождение.
Мы надеемся впоследствии более подробно рассмотреть внутреннюю жизнь и быт университетов, равно как и многообразие их отношений с горожанами. Пока отметим, что часть европейской элиты, причем достаточно деятельная ее часть, проходила через плавильный котел университетской культуры. В течение многих лет им прививались рационалистические доктрины, умение логически мыслить и обосновывать свою точку зрения. Кроме того, за долгие годы студенты привыкали избирать ректора, прокуроров, казначеев землячеств, заслушивали их отчеты. Каждый имел право выступить и без всякого опасения аргументировать свою позицию. Они учились отстаивать права корпорации и права каждого из ее членов. И когда эти бывшие студенты получали реальную власть, они могли служить городу или принцу, или церкви, могли быть людьми беспринципными, жестокими или ограниченными, но полностью вытравить из себя навыки этой академической свободы они уже не могли.
Итак, университет мог придавать человеку особое социальное качество, признаваемое во всем Христианском мире. Причем такой «социальной магией» обладали, пусть и в весьма ограниченном объеме, даже низшие степени. И более того - престиж, отводимый в обществе магистру - лиценциату, понемногу распространялся на всех людей, занятых умственной деятельностью.

Источники
О Похвале Клиру // Антология педагогической мысли … Т. 2
О Школьной науке // Там же.
Документы по истории Университетов Европы XII-XV вв./Под. Ред. Г.И. Липатниковой. Воронеж, 1973
Литература
Верже Ж. История средневекового университета (фрагменты из книги) // «Высшая Школа-Alma mater», 1992-1997
Денисенко Н.П. Испанские университеты в XIII-XV вв.//
Университеты Западной Европы Средние Века. Возрождение. Просвещение. Иваново, 1990
Суворов Н.С. Средневековые университеты.М.,1898
Рутенбург В.И. Университеты итальянских коммун XIII-XVI вв.// Городская культура: Средневековье и начало Нового времени. Л.,1986
Уваров П.Ю. Университеты и идея европейского единства // «Европейский альманах», 1993
Фортинский Ф.Я. Борьба Парижского университета с нищенствующими монахами в половине XIII в. «Журнал министерства Народного просвещения», 1898, сентябрь.


Лекция 3

СТАТУС ИНТЕЛЛЕКТУАЛА
И УМСТВЕННОГО ТРУДА
ГЛАЗАМИ СОВРЕМЕННИКОВ;
КАРЬЕРЫ ИНТЕЛЛЕКТУАЛОВ

*

Помимо горстки профессиональных магистров и нескольких десятков университетских корпораций существовала обширная, но аморфная университетская среда. Этим расплывчатым понятием мы можем обозначить людей, так или иначе соприкоснувшихся с университетской культурой. В их число могли входить те, кто когда-то учился в университете, став затем судьей или советником на королевской, церковной или городской службе, поэты и писатели, биографически связанные с университетом, творившие не только по латыни (как ваганты), но и на национальных языках. К ним, например, можно отнести магистра Жана де Мёна, автор неслыханно популярной в средние века второй части поэмы «Роман о Розе» или Джеффри Чосера, выпускника одного из Иннов, юридических университетов и переводчика «Романа о Розе» на английский язык. Конечно, внешнюю грань этой культуры определить необычайно трудно, хотя бы в силу множественности личин, в которых выступал интеллектуал (в зависимости от ситуации он мог считать себя в первую очередь горожанином, человеком церкви, слугой короля, юристом, любителем изящной словесности - эти роли вполне могли уживаться в одном человеке). Поэтому невозможно точно определить, когда мы имеем дело с саморефлексией университетской культуры, а когда со взглядом на ее представителей со стороны. Ясно, что та социальная оценка, которую общество давало интеллектуалам во многом была ему навязана самими людьми умственного труда, благо, что возможностей для этого у них было больше, чем у прочих групп населения.
Терминологическая определенность приходила к интеллектуалам медленно. Наиболее радикальные из них, такие как Абеляр или аверроисты XIII в., выделяя себя из остальной массы людей, предпочитали именоваться философами. Термин «магистр» после XII-XIII в. обозначал не только людей, преуспевших в науках, но вполне мог относиться к какому-нибудь владельцу ремесленной мастерской. Гораздо чаще встречается самоназвание «клирик», указывающее не столько на принадлежность к церкви, сколько на образованность. В этом смысле Кристина Пизанская называла Карла V «хорошим клириком», отмечая его мудрость и ученость. Кроме того они могли обозначаться как «люди писания» - «literati». На Пиренеях имя «Letrados» относилось к образованным должностным лицам, главным образом из числа судейских. Примерно таков был смысл и французского термина «gens des lettres» - как именовали адвокатов или нотариусов, но также и университетских преподавателей, а позже - писателей, поэтов, ученых.
Уже в XII веке плата за труд признавалась естественным и законным доходом интеллектуала. «Взять на себя в то время руководство школой меня вынудила главным образом невыносимая бедность, так как копать землю я не имел сил, а просить милостыню - стыдился. Итак, я должен был, вместо того, чтобы жить трудами рук своих, вновь заняться знакомым мне делом и обратиться к услугам своего языка», - пишет Абеляр. И хотя в «Истории бедствий» он кается во многих грехах, но сбор денег с учеников он стяжательством явно не считает. За знания следует платить - «на будущий год я прочту ординарный курс, но я сомневаюсь, что смогу вести курс экстраординарный, ибо студенты платят плохо, они хотят знаний, не желают платить» - сетует болонский юрист начала XIII в. Одоферд перед началом учебного года.
По мнению Бомануара, юриста конца XIII в., свободный человек тем и отличается от несвободного, что ничего не обязан делать без платы. А постановления Падуанского университета в 1382 гласили: «Мы полагаем неразумным, если трудящийся не извлекает выгоды из своего труда. Поэтому постановляем, чтобы доктор, читающий «ответную проповедь» от имени коллегии на экзамене студента [т.е. выступает оппонентом] получит от него в знак признательности за труд на три фунта сукна и четыре сосуда вина или же один дукат».
В этом смысле магистр мог быть уподоблен мастеру - ремесленнику, живущему трудами рук своих. Любопытно, что там, где преподавание было открыто для мирян (таковы были, например, факультеты права и медицины в Италии), доктора демонстрировали столь характерное для позднего цеха стремление превратиться в наследственную касту. Правовед Аккурсий (Франческо д’Аккорсо) требовал, чтобы дети докторов пользовались преимущественным правом при замещении вакантных кафедр в Болонье. Тогда, в XIII в. коммуна воспротивилась этому, но такие привилегии закрепились век спустя.
Этот Аккурсий собрал неплохое состояние - его дом в Болонье был увенчан башней, что было знаком престижа, он владел землями в четырех деревнях и роскошной виллой в Риккардино, где у него была водяная мельница, удивлявшая всех совершенством своей конструкции. Вместе с другими докторами он образовал компанию, распространяющую книги по всей Европе. При этом занимался ростовщичеством и даже вынужден был просить по этому поводу отпущения грехов у папы Николая IV. Аккурсий был знаменитым и цитируемым глоссатором. Эдуард III пригласил его преподавать право в Оксфорде. Но он отнюдь не был «образцовым магистром» в глазах современников. Данте помещает его в третий пояс седьмого круга ада, правда не как ростовщика, а как содомита. А один из ранних сборников итальянских новелл («Новелино») рассказывает о нем такой анекдот:
Вернувшись из Англии в Болонью, учитель Франческо обратился в коммуну с просьбой передать ему имущество учеников. «Они стали большими людьми и много заработали с тех пор, как я уехал от них. Пусть же... коммуна Болоньи соблаговолит вернуть мне права отца и господина», поскольку по закону отец является господином того, что приобрели сыновья. Алчность Аккурсия столь же удивляет автора, как и его изощренность в толковании Римского права.
Пенитенциалии, учебники для исповедников, обсуждая грехи каждой из профессиональных групп, пришли к выводу, что магистр может на законном основании требовать с учеников коллекту - плату за свои труды и старания. Но само появление этого вопроса на страницах пенитенциалиев показателен. Давняя максима, гласила, что знание как дар Божий не может продаваться (scientia donum Dei est unde vendi non potest). И полностью победить это предубеждение не удалось. Поэтому плату за преподавание Бернар Клервосский называл позорным барышом. Александр III, сам преподававший в Болонье, добился того, чтобы решения III Латеранского собора (1179) предусматривали выделение церковных бенефициев для преподавателей и части студентов высших факультетов. Это избавляло от необходимости взымать плату за обучение, открывало доступ к знаниям для бедных людей и существенно замедляло начавшееся обмирщение наук.
Только за обучение медицине и праву разрешалось брать деньги. Эти «лукративные» науки признаны были светскими. Папа Григорий IX в 1229 г. запретил изучение Римского права в Париже, дабы не сводить клириков с пути следования церкви. А «уди­вительный доктор» - францисканец Роджер Бэкон утверждал, что заниматься столь грубой наукой, как Римское право - значит порвать с Церковью.
Нищенствующие монахи вообще заострили многие проблемы, связанные с интеллектуальным трудом. Франциск Ассизский и последовательные его сторонники считали занятия науками несовместными с евангельской бедностью, приравнивая обладание знаниями к стяжанию сокровищ, благо, что для умственных занятий требовались книги и иные богатства. Бонавентура, лидер умеренного течения в ордене, доказывал, что книги можно брать в пользование, а за преподавание не брать денег. Доминиканцы, изначально ориентированные на интеллектуальный труд на благо Церкви, испытывали по этому поводу куда меньше затруднений ведь, как писал Фома Аквинский «и апостолы откладывали свою работу, когда надо было проповедовать», поэтому монах может отвлечься от физического труда, от молитв и сбора милостыни, чтобы нести людям слово Божие.
Но проникновение нищенствующих орденов в университет, вызвало оппозицию со стороны прочих магистров. В Париже конфликт принял особо ожесточенные формы и доводы докторов были подхвачены поэтами. Рютбеф обвинял монахов в том, «что они живут чужим трудом, хотят не давая, брать», «они живут незаконно». Тогда как
«Тот, кто силен, тот хлеб насущный свой
Руками добывать и головой,
Трудясь усердно должен в жизни сей». -
пишет Жан де Мён, противопоставляя монахам ученого клирика, которые всю жизнь «трудятся в философии» (travaillent en philosophie). В то же время Рютбеф заявляет свое кредо интеллектуала:
«Свою тот душу продает,
Кто жизнь без дела проведет,
Писать всю жизнь обязан я
Ведь труд ручной - то доля не моя».
Но для университетских поэтов «работа в философии» не приносит богатства. Бедность является атрибутом истинного знания.
«Пришло то время новое, когда
Усердный, тот, кто все свои года
Трудился в философии, идет
В чужие земли - покорять оплот
Наук и добродетелей - и он
В отчаянную бедность погружен
Живет он нищим, вечным должником
Скитаясь без одежды, босиком...
Но все же в благородстве превзойдет
(Иначе пусть чума меня возьмет)
Того, кто рыщет с псами средь полей!»
Более чем через сто лет мы можем встретить того же нищего, но благородного оксфордского студента в «Кентерберийских рассказах»:
Ему милее двадцать книг иметь,
Чем платье дорогое, лютню, снедь.
Он негу презирал сокровищ тленных
Но Аристотель - кладезь мыслей ценных
Не мог прибавить денег ни гроша.
И клерк их клянчил, грешная душа
......
Он слова лишнего не говорил
И слог высокий мудрости любил
Короткий, быстрый, искренний, правдивый
Он сыт был жатвой с этой тучной нивы
И бедняком предпочитая жить
Хотел учиться и других учить
В то же время люди вроде Аккурсия - неизменно осуждались самой университетской культурой. Благородному студенту Чосер (сам, кстати, юрист) противопоставляет юриста-стяжателя и медика, разбогатевшего в дни чумы. Адвокаты и врачи, торгующие своими знаниями, наживавшиеся на болезнях и ссорах людей не могут считаться истинными мудрецами с точки зрения французских университетских поэтов XIII в. И этот подход вполне совпадал с оценками истинной учености в городской литературе.
Даже в предприимчивой пополанской Флоренции торговля знаниями не одобряется. В «Декамероне» «один молодой человек по имени Ринальди долго учился в Париже, но не для того, чтобы потом, по примеру многих других торговать своими знаниями, а чтобы, как подобает человеку благородному, к источнику знания приникнуть, и в суть и корень вещей проникнуть, вернулся тогда из Парижа во Флоренцию, и, будучи весьма уважаем как за свое происхождение, так и за познания здесь обосновался и зажил на широкую ногу».
В данном случае благородство происхождения совпадало с благородством знания. Но для университетской культуры более характерна оппозиция благородства по крови, благородства «тех, кто охотится» и благородства добродетелей, знания. Понятно, что предпочтение отдавалось «истинному» благородству ученого.
Осужденные в 1277 году тезисы парижских аверроистов гласили «философы - истинные мудрецы мира», «смирение - добродетель значительно менее совершенная, чем величие души (magna­nimitas)», а близкий к аверроистам автор Яков из Дуэ ставил философа выше государя (Sicut tamen alias dixi, status philisophi perfectior est statu principis). Жан де Мён пояснял, что клирик благороднее сеньоров и принцев, поскольку обладает «Vertus escrites» и, следовательно, видит в «своих книгах при помощи знаний доказуемых, рациональных и демонстрируемых все зло от которого надо спасаться, и всю «сумму куртуазности». Конечно, бывают образованные миряне, но они не могут посвятить ученым занятиям должное время, поскольку у них есть и иные обязанности. Поэтому рыцарям следует брать пример с графа Роберта д’Артуа, «мудрого, щедрого куртуазного и рыцарственного»
Который очень клирика ценил,
Кто разумом работая решил
Идти по добродетелей пути,
Что в книгах удалось ему найти.
Отсюда близко до притязаний на лидирующее место в обществе. У Роджера Бэкона во главе государства должны стоять ученые клирики, знатоки всех наук и, в особенности, математики. Пьер Дюбуа, легист начала XIV в., ученик парижских аверроистов и при этом большой почитатель Бэкона, пытался перевести его утопию в практическую плоскость. Он составляет проект возвращения Святой земли и для этого намечает всеобъемлющую реформу, призванную поставить во главе государства ученых. Канцлер парижского университета Жан Жерсон обосновывал исключительные права университета вмешиваться в дела управления государством и давать советы королю в силу исключительной компетентности корпорации, ведь университетские теологи знают законы божественные, юристы - человеческие, а физики - природные.
Итак, клирики-ученые превосходят всех и даже рыцарей в благородстве в силу своих «vertus escrites», добродетелей особого рода. Но также и в силу выполнения важнейшей функции хранителей законов, основ миропорядка. Характерные метафоры Университета - «хранитель ключей от христианства», «страж на башне христианского мира». Человек стремится к благородству при помощи оружия или образованности, согласно Жану де Мёну. Иногда интеллектуалам отчасти удавалось убеждать в этом самих рыцарей. Во всяком случае, в начале XV в. автор «Деяний маршала Бусико» писал - «две вещи установлены по воле Бога, как две опоры, поддерживающие порядок законов божественных и человеческих. Сии две опоры суть рыцарство и знание, которые весьма подходят друг другу». С этим соглашался даже такой «певец рыцарства» как Фруассар.
Университетская культура смело награждала своих представителей рыцарскими эпитетами - «смелый, куртуазный, доблестный». Мудрец смело бросается осуждать всякую ересь и всякую несправедливость, от кого бы она не исходила. В XIII в. Парижский университет не побоялся выступить против мощных «нищенствующих орденов», век спустя против опасных «заблуждений» самого папы Иоанна XXII, еще позже - против Великой Схизмы. Не удивительно, что претензии как университетов in corpore, так и интеллектуалов вообще на участие и даже на верховенство в государственных делах все возрастало. Самые популярные их герои - Сенека и Боэций, оказываются неизмеримо выше своих убийц-тиранов. Задача мудреца и сводится во многом к обузданию тирании. Не случайно знаменитый юрист Бартоло Сассоферрато в определение тирана включает вражду к знаниям и стремление изгнать из страны всех мудрых людей.
Надо отметить, что чрезмерные политические амбиции интеллектуалов могли вызывать и осуждение. Но исходило оно... также от интеллектуалов. «Я считаю, что король должен управлять народом по совету мудрых, под коими я понимаю юристов, то есть тех, кто осведомлен в Каноническом и гражданском праве, в кутюмах и королевских законах, по их совету должно править, а не по совету артистов [т.е. философов], хотя они и знают принципы управления народом, а именно книги Этики, Экономики и Политики, но они знакомы с ними в общем, и не знают практики. Они же считают, что это великая ошибка, когда мир управляем не ими и не по их совету, а юристами, которых называют политическими невежами («yndioz politiques»).
Образ интеллектуала был исполнен противоречий. «Работа в философии» и добывание языком и пером средств к существованию уживалось с осуждением торговли знаниями. Бедность как нравственная категория, как атрибут философа соседствовала с призывами к королям и аристократам проявлять щедрость к ученым. Интеллектуальная элита подчеркивала свою отстраненность от мирской суеты, но активно вмешивалась в политику. Ученые осуждали претензии знати на благородство, но сами награждали себя рыцарскими добродетелями. Подобное нагромождение противоречий могло бы свидетельствовать о незавершенности процессов формирования социального типа интеллектуала и конституирования умственного труда как особого вида деятельности, если бы подобные противоречия не были свойственны и современным интеллигентам.
В действительности, конечно, ни рыцари, ни короли, ни даже епископы, не торопились отдавать интеллектуалам свои привилегии и бразды правления. Но все же их реальный вес в средневековом обществе неуклонно повышался.

**
Во многих обобщающих трудах по истории науки Средневековье рассматривается как период стагнации. Вместе с тем, все больше появляется сведений об опережающих время открытиях, сделанных магистрами университетов. Вспомним хотя бы «думающую машину» Раймонда Луллия, оптические эксперименты Роджера Бэкона или наблюдения над вращением земли Николя Орема. Но и общество, и сами магистры видели свою функцию в другом. И в том, что основная деятельность подавляющего большинства ученых-схоластов обычно презрительно игнорируется историками науки есть определенные основания. Но их социальная роль заслуживает внимания.
а. ТЕОЛОГИ
В сборнике «Новеллино» приводится такая история:
«В одной из школ Парижа были мудрейшие ученые и рассуждали они о небе, именуемом Эмпирей. Долго и горячо говорили о нем и о том, что располагается оно выше других небес. Перечисляли небеса Сатурна, Юпитера и Марса... А над ними находится бог-отец во всем своем величии. И вот однажды, когда они так рассуждали, пришел один помешанный и сказал им: «Господа, а что находится поверх головы Господа?».... Долго искали они ответ в своих науках... но решение так и не было найдено. Тогда они сказали : «Безумен тот, что дерзает размышлять о мире ином. И еще больший сумасброд и безумец тот, кто ломает себе голову в попытках познать начало всех начал. И вовсе лишен рассудка тот, кто тщится познать сокровеннейшие помыслы Бога, когда столько мудрецов даже того не смогли узнать, что у него на голове».
И, действительно, во второй половине XIII в. Теология постаралась отделиться от философии, поставив границы человеческому разуму. На пути философов, которые пытались при помощи логических методов или знания природных законов рассуждать о законах божественных, вставали как уставы корпораций, так и церковные запреты, вроде тех, что были приняты в Париже и в Оксфорде в 1277 г. В вопросе о разуме и вере Фома Аквинский придерживался достаточно оптимистической позиции, отдавая приоритет божественным доводам над рациональными, но отводя последним все же весьма важную роль в познании Бога и мира. Его противники из числа францисканских теологов-номиналистов, как и сторонники теории «двойственной истины» делали вывод о принципиальной непознаваемости Бога. На долю ученого выпадало лишь изучение умопостигаемых вещей, совершенствование логического инструментария, либо рассуждения на темы морали.
Ожесточенные споры «реалистов» (томистов) и «номиналистов» (последователей Дунса Скотта и Оккама) иссушали творческие силы теологии как науки. XIV-XV века уже не знали величественных всеохватных произведений вроде «Суммы теологии» Фомы Аквинского. Зато оживилась неизбежная спутница и вечный оппонент теологической схоластики - мистика, проповедующая «ученое незнание», напряженное самоуглубление, столь привлекательное и плодотворное на начальных стадиях, но таящее немалые опасности как для культуры, так и для общества, будучи доведенной до логического конца.
При этом само соперничество реализма и номинализма было чревато весьма важными последствиями для политики, права и иных областей общественной жизни. Томизм настаивал на примате общего над частным, тела над каждым из его членов. Номинализм видел в общем лишь сумму отдельных сущностей. Государство, таким образом, имело право на существование лишь как гарант интересов индивидуумов или отдельных групп.
Не создавая шедевров богословы XIV-XV вв. решали главную задачу, стоящую перед интеллектуалами всех времен. Они объясняли, приводили в систему и санкционировали факты социально-политической действительности, создавая и поддерживая единую картину мира и отвечая на вопросы, выдвигаемые временем. Теологи осуществляли цензорские функции, разрабатывали новые формы спиритуальности, канонизируя новых святых, и редактируя «пенитенциалии», стараясь реагировать на религиозные потребности эпохи. Они нашли выход из церковной Схизмы, решили вопрос о соотношении авторитета папских решений и постановлений Вселенских соборов. Они разработали догматы о Чистилище и «цер­ковном сокровище» (фонде добрых дел, позволяющем выдавать индульгенции), заблокировали учение Иоанна XXII о «подалтар­ном ожидании» душ до Страшного суда, и, несмотря на сопротивление ордена доминиканцев и папской курии, добились принятия тезиса о непорочном зачатии Девы Марии. Они выступали арбитрами в спорах монархов, занимаясь и глобальной политикой (борьба с турецкой угрозой, уния с Восточно-христианской церковью и др.), выносили экспертные советы в политических процессах и в делах о ереси. Так, теологическая экспертиза проводилась по поводу Жанны д’Арк трижды: одни доктора дозволили ей выступить с армией, другие осудили как еретичку, третьи реабилитировали. Схоластам удалось разработать достаточно гибкое учение о бедности, труде и собственности, осмыслить новые явления экономической жизни, вплоть до коммерческого кредита.
При этом теологи были людьми не очень богатыми. Даже противники не обвиняли их в стяжательстве, скорее уж речь шла о непомерном честолюбии или о политических пристрастиях. Хороших профессионалов было сравнительно немного, в большинстве университетов теологию вели доминиканцы или францисканцы, закосневшие в мелком соперничестве (образ «наших магистров» со знанием дела раскрыт в «Письмах темных людей» или у Эразма). Лишь в Париже, Саламанке, Кельне, Оксфорде, Кембридже и в «Святой коллегии» при папской курии можно было найти специалистов высокого класса.
Приведем два произвольно взятых примера карьер теологов.
Жак Панталеон Аншер, уроженец города Труа в Шампани (легенда называет его сыном сапожника), учился в Париже каноническому праву и теологии. В 1220 г. он становится доктором теологии и каноником города Лана, затем занимает там пост архидьякона до 1249 г. В Лане он входил в одну конфрерию с Робером Туротом, с которым его связывала долгая дружба. Став епископом Льежа, Турот пригласил теолога к себе. Затем Аншер попадает в поле зрения Иннокентия IV, который отправляет его на помощь крестоносцам. Он выполняет важные поручения в Пруссии, где, в частности, заключил мир между померанским князем Святополком с Тевтонским орденом. За заслуги папа назначил его своим почетным капелланом, а в 1255 г. он получил титул патриарха Иерусалисмского. В 1261 году кардиналы избирают его папой под именем Урбана IV. Опыт пребывания в Шампани и Льеже, контакты с Нидерландами (его приближенным был Жан Вийенгем, теолог из семьи антверпенских бюргеров) познакомили его со спиритуальностью бегинок и с формами евхаристического культа, все более популярного в этом регионе. Урбан IV учреждает праздник Тела Господня в 1264 г., ставшего одной из главных отличительных черт католической литургии. Проницательный понтифик сумел оценить заслуги парижского доминиканца Фомы Аквинского и вызвал его в папскую резиденцию в Витербо, где тот работал над завершением своей «Философской суммы» и начал работу над «Суммой теологии».
В 1363 г., все в той же Шампани, в многодетной крестьянской семье, родился и Жан Жерсон. Он учился в Парижском университете, где Наваррский коллеж предоставлял стипендии для выходцев из Шампани. Выдающиеся способности позволили ему в виде исключения получить докторскую степень на пять лет раньше положенного по уставам срока - в возрасте 29 лет. Он часто выступает от имени университета с проповедями перед королем, а в 1395 г. он становится канцлером университета. Попытки реформирования всего преподавания сочетались со стремлением Жерсона поднять престиж учителя и приходского священника. Сенсацию вызвало его желание не просто получать доходы с дальнего прихода во Фландрии, но и реально исполнять там пастырские обязанности. В проповедях и письмах он критиковал схоластическое пустословие, охватившее университеты, пытался внедрить мистику в университетские стены, провозглашая неслыханный здесь тезис «лучше любить, чем знать». Выступая как моралист, Жерсон часто поднимает проблемы семьи и брака, воспитания детей, пытается разобраться в некоторых экономических проблемах. Он принимает участие и в любопытной интеллектуальной полемике, развернувшейся по поводу «Романа о Розе», причем выступает на стороне Кристины Пизанской, защищавшей достоинство женщин от нападок Жана де Мёна. Реформаторский пыл Жерсона распространялся и на дела государственные. В проповеди «Vivat rex», произнесенной перед королем в 1405 г., не только обосновывается высокое место университета в королевстве как советника и представителя интересов всех сословий, но и содержится призыв к реформам. Некоторое время Жерсон пользовался покровительством могущественных герцогов Бургундских, однако после убийства герцога Орлеанского бургиньонами и публичного оправдания этого деяния теологом Жаном Пти, позиция Жерсона меняется. Несколько раз сторонники герцога Бургундского пытались его убить, а в 1413 г., во время восстания кабошьенов, инспирированного герцогом, парижский дом теолога был разграблен. Зато после подавления восстания, Жерсон добивается осуждения доктрины Жана Пти епископом Парижским и не пытается добиться осуждения его на Констанцском соборе, в работе которого теолог принял активное участие (1414-1418). Захват Парижа бургиньонами помешал Жерсону вернуться в туда по окончании собора. По приглашению Фридриха Австрийского он посещает Венский университет. Затем, после 1419 г. обосновался в Лионе, где, верный провозглашаемым принципам, преподавал детям в школе при монастыре целестинцев. Последним его деянием перед смертью (1429) было письмо, где он как теолог убеждал короля и его советников поддержать Жанну д’Арк.
б. ЮРИСТЫ
В сборнике «Новелино» есть рассказ и о юристах.
Фридрих Барбаросса спросил двух своих ученых Болеро и Мартино: господа, могу ли я по вашему закону взять что-то у одного из моих поданных и отдать другому, кому захочу, не объясняя причины, только на том основании, что я государь, а закон гласит, что желание государя - закон для его подданных. Один из двух мудрецов ответил: «мессир, ты можешь так поступать со своими поданными и за тобой не будет вины». А другой сказал в ответ - «мессир, я так не думаю, ибо высшая справедливость заключена в законе, а потому должно соблюдать его и подчиняться ему самым неукоснительным образом..».
Поскольку в словах и того и другого мудреца заключалась истина, он вознаградил обоих.... одному подарил одежду и коня, как жонглеру за его угодливость. А тому, кто заявил, что превыше всего справедливость, поручил судопроизводство.
Это не просто легенда (во всяком случае имена юристов, соответствуют действительности, как и то, что Болгеро был назначен императорским викарием в Болонье). Средневековому обществу оказались нужны и правоведы, обосновывающие абсолютную власть монарха в духе Юстиниана, так и те, кто эту власть ограничивал законом, гарантирующим права личности. При помощи юристов право обрело здесь авторитет, равного которому не было в других цивилизациях.
Юристов было во много раз больше, чем теологов. В большинстве университетов факультеты теологии и медицины либо влачили жалкое существование, либо вообще отсутствовали, а факультет права был везде и везде юридическое образование казалось делом привлекательным. Но и преуспели средневековые юристы во многом. Следует отметить огромную работу, проделанную ими по рецепции римского права, распространенного и на область права канонического, по кодификации и переосмыслению норм обычного права, по созданию сводов законов и постановлений государей. Если заслуга первого поколения правоведов - глоссаторов состояла в самом факте рецепции Римского права, то на долю постглоссаторов, юристов XIV в. выпала не менее величественная задача по переосмыслению его применительно к принципиально новым условиям. В XV в. сформировалось и гуманистическое направление, стремящееся применять к источникам права филологическую критику и выявлять конкретно-исторический смысл терминов законов Феодосия и Юстиниана. Перенос античных реалий на средневековые неизменно порождал проблемы - в Средневековом обществе не было вольноотпущенников и клиентов, император обладал совсем иными правами, существенно отличались семейные отношения. Эти несоответствия, а также возможные противоречия с кутюмами, с нормами феодального или церковного права порождали постоянные казусы, на которых оттачивалась юридическая мысль.
Любопытно, что университетское правовое образование было недостаточным для того, чтобы юрист мог выступать в суде. Он узнавал лишь общие основы права, теперь ему еще несколько лет надлежало набираться практического опыта. В Англии такой разрыв теории и практики был оформлен институционально - в Оксфорде и Кембридже учили общим основам права, в Иннах - реальным законам и обычаям королевства. Перед средневековым юристом всегда стояла острейшая проблема, что предпочтительнее: общие принципы права или конкретные обычаи данной местности (Equitas jus или strictus jus).
Хороший юрист-практик постоянно занимался самообразованием: более других интеллектуалов они были привязаны к своим дорогостоящим библиотекам, ведь правоведение развивалось, все более усложняясь и подразделяясь на новые поддисциплины - появлялись специалисты по частному или публичному праву, канонисты и декретисты, февдисты (знатоки феодального права), арестографы (занимающиеся сборниками королевских постановлений), специалисты по кутюмам и мастера процессуального права.
В итоге юристам удалось отделить церковное от светского в праве, вытеснить ордалии, заменив их инквизиционным процессом (основанном на расследованиях, опросах свидетелей и вынесению суждения на основе законов логики), согласовать разные правовые системы, продумать гибкую систему защиты имущественных и личных прав человека, внедрить в сознание правителей и подданных уважение к жестким правовым нормам, что и отличало монархию от тирании.
Обратимся вновь к примерам карьер юристов.
Сын брабантского рыцаря Жан Оксем изучал искусства и каноническое право в Париже до 1296, затем учил и преподавал римское право в Орлеане до 1312. Покинув университет он уже владел несколькими церковными пребендами. В 1317 г. он стал официалом (главой епископского суда) в Льеже, руководил там же школой капитула. Его авторитет правоведа был велик: известно, например, что жители города Лувена много лет платили ему жалование как своему советнику. Когда в 1325 вспыхнул конфликт между епископом и льежским патрициатом, поддержанным частью духовенства, Оксем остался верен епископу и вынужден был бежать. В результате его бурной деятельности и убедительных писем, рассылаемых папе, кардиналам и даже королю Франции, междоусобицу удалось прекратить.
Вернувшись в Льеж Оксем работал над толкованием местных кутюм и феодального права. Его привлекали как эксперта в решении политических споров. Наибольшую славу утраквиста (спе­циалиста и по церковному и по гражданскому праву) принесло его сочинение «Цветы обоих прав» (Flores utriusque juris), где он составил незаменимый для правоведов алфавитный указатель конкордаций. К сожалению, другой его труд «Цветы авторов и философов» до нас не дошел. Главное же, что прославило имя Оксема для последующих историков была его «Хроника епископов льежских», где ангажированная политическая позиция клирика и сторонника епископской власти уживалась с исключительной информативностью и целостной системой политической теории, отталкивающейся от «Политики» Аристотеля..
Бартоло Сассоферрато родился в 1313 в семье горожан Анконской марки. Право он изучал в Перудже и Болонье, где получил докторскую степень. Некоторое время практиковал и преподавал в Пизе, затем вернулся в Перуджу, где составил свои прославленные Комментарии к Кодексу Юстиниана. Как один из главных представителей школы постглоссаторов Бартоло отдавал предпочтение не букве источника, а окружающим реалиям. Позднее гуманисты обрушат на него за это огонь критики, но неоценимая заслуга Бартоло состояла в том, что он первый осмелился отказаться от имперской фикции. Император лишь де-юре остается высшей властью, де факто же в Италии законодателями являются коммуны и иные правители городов. Идеи Бартоло нашли горячий отклик не только в Италии, но и в королевствах, настаивающих, что их король есть «император в своем королевстве» (во Франции и на Пиренейском полуострове). Ему же принадлежит обоснование права подданных смещать должностных лиц и выступать против тиранов. Перуджа направила его к императору Карлу IV ходатайствовать о привилегиях. Бартоло оказал помощь в составлении знаменитой «Золотой Буллы», установившей в Империи порядок, просуществовавший до начала XIX в. За заслуги император пожаловал юристу герб, что дало повод Бартоло написать одно из первых юридических сочинений, посвященных геральдике.
в. МЕДИКИ
И вновь «Новеллино»:
«Маэстро Таддео, читая своим ученикам курс медицины объявил, что всякий, кто в течении девяти дней будет есть баклажаны, лишится разума. И он доказывал это на основании медицины. Один из его учеников, слушавших лекцию заявил, что хотел бы проверить это на себе. И принялся есть баклажаны. На девятый день он явился к учителю и сказал: «Маэстро, то что вы утверждаете в вашей лекции неверно, так как я проверил это на себе, а безумным не стал. С этими словами он поворачивается и показывает ему зад. «Запишите, - сказал учитель, - что все это подтверждает действие баклажанов и сделайте новую ссылку в комментариях».
Здесь все весьма знаменательно. Таддео Альдеротто, преподававший в 60-х г. XIII в., сопоставим по своему значению с Константином Африканским. Считают, что он завершил конституирование медицины как науки. Как университетский доктор он был прав - доказывать вред баклажан надо было «научно» в духе рационализма - со ссылками на Аристотеля, Галена или Авиценну. Грубый эмпиризм студента мог свидетельствовать лишь о безумии. Но все же практике делается робкая уступка - результаты «опыта» фиксируются на полях, подвергшись соответствующему осмыслению.
Разрыв между теорией и практикой переживался медиками еще более болезненно, чем юристами. Для того, чтобы получить разрешение властей лечить больных (а такая практика распространяется повсеместно с середины XIV в.) университетская степень была необходимым, но не достаточным условием - требовалась еще как минимум двухлетняя стажировка под руководством опытных специалистов. Но практика мало-помалу берет свое и в университетских стенах. Хоть и редко, но все же вскрытия производятся в Болонье и Монпелье, где факультет для этого получает от властей труп казненного. Хуан I Арагонский дает такую же привилегию медикам Лериды, с начала XV в. аналогичный обычай устанавливается и в Париже. Все чаще врачи приглашаются на коммунальную службу, они закрывают общественные бани во время эпидемий, в подозрительных случаях проводят вскрытия или иные судебные экспертизы и даже констатируют по просьбе церкви факты чудесных исцелений. Помимо многочисленных лечебников, травников, советов по родовспоможению и иных традиционных сюжетов, ученые книги медиков откликаются и на новые требования эпохи. В XV веке растет число трудов, посвященных огнестрельным ранам, после Черной смерти появляется немало новаций в санитарно-гигиенической области. Формируются представления о врачебной этике и о компетентности. Когда, например, Альберт Габсбург опасно заболел в Вене, ближние советовали ему вызвать местного врача, известного преданностью этому князю. Больной, однако, настоял на приглашении другого медика, принадлежавшего к враждебной партии, но более почитаемого на местном медицинском факультете.
Тенденция к обмирщению была выражена среди медиков даже в большей степени, чем среди юристов. Тому немало способствовала сама церковь, запрещавшая священникам пролитие крови. Не только на юге, но и в консервативном Парижском университете с XV в. для преподавателей-медиков целибат был не обязателен. Медики составляли поэтому достаточно замкнутую эндогамную группу, передавая свои знания по наследству. Дети медиков чаще всего также избирали интеллектуальную карьеру, оказываясь открытыми к новым веяниям в культуре: сыновьями врачей были, например, Марсилио Фичино и Парацельс. В отличие от правоведения рост специализации знаний происходил в средневековой медицине медленнее (думается, что это скорее достоинство, чем недостаток), кроме того врачам требовались солидные знания в «свободных искусствах» - в «натуральной философии», в математике и астрономии или астрологии, поскольку все большую роль в медицине играли гороскопы. Именно медики чаще других становились алхимиками и пробовали свои силы в оккультизме.
В качестве примера можно привести колоритную фигуру Арнольда из Виллановы, родившегося в середине XIII в. в Валенсии. По некоторым данным он принадлежал к ордену цистерцианцев. Получил степень доктора в Монпелье, был знатоком палеоарабской и неоарабской медицины, пропагандировал опыт Салернской школы, его поэтический труд «Салернский кодекс здоровья» посвящен традициям траволечения. Ему приписываются и иные сочинения «О винах», «О ядах», «О свойствах териака». Медицинские познания он стремился связать со своей собственной причудливой философской системой в книге «Розарий философов». Арнольд из Виллановы пытался излагать свое философско-теологическое учение в Париже, сразу же вызвав гнев местных богословов. Только благодаря связям при дворе ему удалось вырваться из тюрьмы парижского церковного суда и укрыться в Авиньоне, где папа Климент V оценил его медицинские способности. Арнольд из Виллановы занимался алхимией и составил несколько рецептов изготовления философского камня. Он также утверждал, что изобрел эликсир молодости. Но испытать на себе его действие ему не довелось - он погиб во время кораблекрушения в 1319 г.
Неплохую карьеру сделал на медицинском поприще Георгий из Руси (Юрий Котермак или Юрий Дрогобыч), родившейся в середине XV в., и получивший основы образования от одного из монахов Киево-Печерской лавры. После он выучил латынь и поступил в Краковский университет. Получив там степень магистра искусств в 1472 г., он направился в Болонью, где был приписан к нации «ультармонтанов», изучавших медицину. Сохранились его письма бывшим друзьям по Краковскому университету, в которых он помимо прочего предсказывал дни лунных затмений. С 1478 г. он сам становится доктором медицины и философии и преподает астрономию. В 1481/82 гг. он исполнял обязанности ректора Болонского университета. Он пользуется все большей известностью как астролог - его «Предсказания на 1482 год» были напечатаны в Риме, а его самого приглашали ко дворам итальянских правителей. Затем в 1488 году вернулся в Краков, где продолжил преподавать астрономию. Как полагают именно у него начал занятия этой наукой Николай Коперник. Но Юрий Дрогобыч практиковал и как медик. В 1492 году он получает титул «придворного врача». Вернувшись в Польшу, он поддерживает связи со Львовом и Дрогобычем, где он входил в городской совет до самой своей смерти в 1494 г.

Источники
Боккачо Д. Декамерон. М.,1987
Новеллино. М.,1984
Жерсон Жан. Записка о реформе теологического образования // Антология педагогической мысли … Т.2.
Саккети Ф. Новеллы М.,Л.,1962
Дюбуа П. Об отвоевании Святой земли // Антология педагогической мысли… Т.2.
Фома Аквинский О правлении государей // Политические структуры эпохи феодализма в западной Европе Л.,1990
Чосер Дж. Кетерберрийские рассказы. М.,1980
Литература
Легофф Ж. Интеллектуалы Средневековья. М.,1997
Пессина Лонго А. Георгий из Руси – ректор Болонского университета в XV в.// Университеты Западной Европы. Средние века. Возрождение. Просвещение. Иваново, 1990
Таценко Т.Н. Немецкие студенты-юристы в итальянских университетах в XV-XVI вв. // «Средние века», вып. 60. М., 1997
Уваров П.Ю. Характерные черты университетской культуры.// Из истории университетов Европы. Воронеж, 1984
Фавье Ж. Франсуа Вийон М.,1991
Шевкина Г.В. Сигер Брабантский и парижские аверроисты XIII в.М.,1972


Лекция 4

НОВЫЕ ТИПЫ – ГУМАНИСТЫ И МАГИ,
ЛЮДИ ИСКУССТВА В РОЛИ ИНТЕЛЛЕКТУАЛОВ; ШКОЛЬНЫЕ УЧИТЕЛЯ;
ХИРУРГИ И ЦИРЮЛЬНИКИ;
МАСТЕРА КНИЖНОГО ДЕЛА

*

К концу Средневековья утверждается особый социо-культ­ур­ный тип гуманиста. Часто в нем видят антитезу некоему «сред­невековому ученому». Вряд ли такая оппозиция корректна - ведь «средневековыми учеными» в был как Абеляр, так и Бернанр Клервосский. Тем более, что в высказываниях, приводимых как кредо гуманистов, мы обнаруживаем все те же постулаты университетской культуры.
Трактат Пьетро Паоло Верджерио «О благородных нравах и свободных науках» (1402) и его переписка по праву считаются манифестом гуманизма. «Никаких более обеспеченных богатств или более надежной защиты в жизни не смогут родители уготовить детям, чем обучить их благородным искусствам и свободным наукам», - полагает автор, сам преподававший в университетах Болоньи и Падуи, взятый затем в Римскую курию, а оттуда - на службу императору. Среди искусств он выделяет грамматику, «прочную основу любой дисциплины», логику, которая «открывает путь к любому виду наук», но особенно хвалит он риторику. Медицина производна от естественной философии, право - от философии моральной, Богословие же «дает сознание возвышенных причин и вещей, которые удалены от наших чувств и которых мы касаемся только разумом». Он уверен, что государства будут счастливы, если ими будут править ученые или их правителям выпадет на долю выучиться мудрости. Расцвет пороков тем и вызван, что рядом с тиранами нет людей, осмеливающихся сказать им правду. Конечно, на эту роль может претендовать философ, поскольку он стоит выше ударов судьбы. Он вполне может обойтись без короля, но король не проиграет, воспользуясь советом таких людей.
Рисуя образ безраздельно преданного занятиям ученого, Верджерио говорит о себе, рассказывая как он поднимается до рассвета и при свечах читает книги, затем дает две-три лекции, затем проводит время в прогулках и беседах с коллегами. Общение значит для него почти все. «Приезжая в другой город я сразу узнаю, есть ли там ученые мужи, славные своей образованностью и жизнью», и если есть, то он идет к ним не смущаясь и добивается расположения. Поэтому родной город Каподистрия для него - пустыня, откуда бежит мысль, а Болонья - «зеркало философов». К сожалению, ныне многие относятся к образованности как к торговле - занимаются ей не для того, чтобы стать учеными, но чтобы быть весьма богатыми и почитаемыми. Знание, достигаемое из честолюбия или, хуже того, из-за денег является недостойным. При этом он сам желал бы иметь достойное содержание и, например, получить книги в собственность, а не брать их «в прекарий».
Трудно найти положения, под которыми не мог бы подписаться любой средневековый городской интеллектуал. Даже рассуждения о несовместности брака и философии удивительно похожи на пассажи Абеляра и Элоизы, аверроистов, Жана де Мёна и Чосера.
Гуманисты вовсе не были априорно враждебны университетской культуре. Конечно, Петрарка ругал падуанских аверроистов, и те отвечали ему взаимностью. Но ведь именно Парижский университет предложил короновать его лавровым венком и поэт долго выбирал межу Парижем и Римом. Падуанский, Болонский, чуть позже и Флорентийский университеты были включены в гуманистическое движение, захватившее в XV в. и многие «заальпийские» университеты.
Пожалуй, среди прочих «искусств» гуманисты лучшее место отводили риторике, следуя стародавней традиции итальянских школ. С этих позиций они и критиковали своих коллег - схоластов за небрежение формами выражения, за их технический жаргон, за нараставшую узость специализации (как не мог простить теологам их ужасную латынь Лоренцо Валла), опять же во многом повторяя нападки, слышащиеся еще с XII в. Но постулаты университетской культуры не вызывали у них возражений, хотя бы по той причине, что они сами были плоть от плоти этой культуры.
Следуя необычайно важному для их эстетики принципу (varietа) гуманисты могли говорить и об ученом незнании, и о прелестях пасторального уединения, не собираясь, однако, покидать города или отказываться от университетских степеней. Но постепенно умение изящно выражать свои мысли стало приносить все большие плоды. Собственно, первой победой итальянского красноречия над парижской схоластикой был перенос папского престола из Авиньона в Рим. Гуманистов, умеющих правильно и красиво писать и говорить на хорошей латыни, стали приглашать в секретари и советники не менее, а порой и более охотно, чем теологов или правоведов, остававшихся в рамках чисто схоластических методов. Еще одним триумфом гуманистической риторики стала победа пап в их жесткой борьбе с соборным движением. Теперь уже гуманисты не только брались в римскую курию составлять документы и писать речи, но свершали головокружительные карьеры, становясь кардиналами, а то и папами (Николай V, Пий II). К середине XV в. знание латыни, а чуть позже - и греческого, увлечение античными древностями, умение вести ученую беседу и владеть хорошим слогом стало столь ценно само по себе, что человек, преуспевший в этих качествах, мог иметь высокий авторитет, приглашаться на муниципальные или секретарские должности даже и не имея университетской степени. Джаноццо Манетти имел славу богослова, оратора и философа, но принадлежал к купеческим кругам и до самой своей смерти (в 1459 г.) не отошел от занятий коммерцией. 19-тилетний Лодовико Лаццарелли, прошедший лишь курс «гу­манистических наук» был коронован как поэт императором Фридрихом III в 1469 г. Но переход этот свершился весьма постепенно и не был предметом рефлексии современников до самого рубежа XV-XVI вв. И лишь тогда критика традиционной науки, и университетских порядков зазвучала громко. Но речь шла о внедрении гуманизма в университеты и о преобразовании учебных программ, а вовсе не об отказе от старинной убежденности, что знания дают человеку новое социальное качество и что «только мудрец есть воистину человек», как писал парижский философ, богослов и гуманист Жан де Бовель.
Несколько иначе дело обстояло с другой личиной интеллектуала. Из-за плеча средневекового ученого часто выглядывал чернокнижник. Еще ученого X в. Герберта Орильякского (Сильвестра II) считали нигромантом. Много позже в новеллах Франко Сакетти чернокнижником предстает и Абеляр. Люди могли боятся непонятной учености и корни этого страха уходили в такую толщу времен, куда нам никак не проникнуть в рамках нашего исследования. Видимо, подобное восприятие было свойственно многим культурам (вспомним рассказы москвичей о колдуне Брюсе). Но ведь и всеми уважаемый благородный парижский студент из «Декаме­рона», имевший также и устойчивую славу чернокнижника, отнюдь не отвергает эту репутацию, но использует ее для мести жестокой даме. Уже в начале XIII в. сложилась поговорка - «студенты изучают право и каноны в Болонье, теологию в Париже, черную магию в Толедо, а добрые нравы - нигде.
Общество знало о существовании оккультных наук и не удивлялось, если интеллектуал появлялся в обличии мага. Этим пользовалось немало шарлатанов - у доктора Фауста было немало средневековых предшественников. Но и вполне уважаемые доктора, авторитетные теологи и философы - Бонавентура, Альберт Великий, Раймунд Луллий, Роджер Бэкон увлекались алхимией, астрологией, изучали наследие каббалы и гностиков. Современники считали их занятия магией, историки науки видят здесь механические и физико-химические опыты, сами они стремились подчинить свои тайные знания высшим целям (так, оптические наблюдения Роджера Бэкона были связаны с учением о всепроникающем божественном свете). Они не афишировали, но и особенно не скрывая своих занятий, не вписывавшихся в официальные университетские структуры и программы. Особенно много подобного рода ученых было среди медиков.
Но во второй половине XV в. тайные знания получили новый импульс развития за счет оживления традиций неоплатонизма, обусловившего рост интереса к трудам Гермеса Трисмегеста (известного в Средние века, но заново переведенного Марсилио Фичино), работам гностиков и каббалистов. Различие между университетскими интеллектуалами и учеными герметиками было существенным. Дело не только в рационализме первых, но и в стремлении вторых скрыть свои знания для узкой группы посвященных, что выпадало из традиций университетской культуры. Занятия каббалой или магией для наиболее последовательных из них служили не для углубления своих теорий и даже не для обогащения при помощи трансмутации металлов, но были средством преобразования мира. Даже в самом конце Средневековья обнаружить таких людей еще очень трудно, да и имеют они у историков совсем иную репутацию. Джовани Меркурио да Корреджо продолжает считаться шарлатаном, Леонардо да Винчи, в чьем облике, по мнению Э. Гарена, отчетливо прослеживается фигура мага, остается прежде всего художником-конструктором, Теофраст Парацельс или Агриппаа Неттесгеймский - учеными энциклопедистами. Но они заявляли о себе все громче и, что уж совсем удивительно, порывали с существующей у интеллектуалов системой ценностей - не признавая ни университетских степеней, ни гуманистической риторики. «Неученым человеком» (uomo senza lettere) не без внутренней гордости называл себя Леонардо, имея в виду словесную, университетско-гуманистическую образованность, а Парацельс публично сжег сочинения Галена и пытался читать в университете курс медицины на немецком языке.
В настоящее время историки заново оценивают «герметический импульс» в становлении науки Нового времени, возникший на пересечении (или при взаимодействии) официальной схоластической и герметическо-магической (порой «облагороженной» неоплатониками) традиций. Но это - уже явление, выходящее за рамки Средневековья.
Отметим, что и гуманисты и «маги-герметики» в той или иной мере использовали то высокое место, которое уже было ранее завоевано в обществе интеллектуалами.
**
От античности Средневековье унаследовало весьма невысокий статус художника- раба (в отличие от поэта или философа). Схоластика, казалось, при свойственном ей небрежении практикой, должна была еще дальше развести искусства «свободные» и «ме­ханические». Тем более, что средневековая версия аристотелизма отводила искусству роль рабского копииста имитирующего творения природы.
Связь философско-теологической мысли и искусства интригует не одно поколение искусствоведов. Прямых данных о контактах художников с учеными весьма немного. Однако параллелизм расцвета городских готических соборов («энциклопедий в камне») и возникновения ученых «сумм» и «зерцал» несомненен.
История сохранила нам рассказ аббата Сугерия о том, как идея Божественного света, знакомая ему по трактату Псевдо-Дионисия (отождествлявшегося с патроном монастыря), побудила его полностью перестроить главный собор, добывать самоцветы и заказывать их огранку ювелирам. Ученые XII века вообще проявляли неслыханное доселе внимание к «механическим искусствам». В «Поликратике» Иоанна Сольсберийского им отводится особое место в воображаемом государстве. Гуго Сен-Викторский дает классификацию знания, куда включает и механические искусства, правда следуя Аристотелю, считает искусство обманом: «Работа художника притворна, потому что копирует природу, принося, однако дань человеческому разуму своей изобретательностью». Такую же оценку искусства мы находим и в «Романе о Розе». При этом Жан де Мён, как и Гуго, как и Фома Аквинский и Роджер Бэкон любят использовать для своих философских конструкций примеры из деятельности скульпторов, ювелиров, литейщиков, чеканщиков, сапожников. В середине XIII века парижский магистр Иоанн Гарлянд «составляет «словарь для пользы клириков», знакомящий со всевозможными ремеслами и искусствами города.
В XIII-XIV веках архитекторы иногда назывались в документах «геометрами». На фасадах соборов аллегорию Архитектора трудно отделить от Геометрии - в руках у него тот же циркуль, угольник и линейка. Кстати, миниатюры Библий того времени часто изображали Бога с циркулем в руке как «artifex mundi». Порой сами ученые делали шаг навстречу некоторым из «механических» искусств. «Искусство архитекторов благороднее почти всех остальных искусств. Мы обозначаем этим именем особенно хорошо знающих главные основы искусства и этих художников полагаем ученее остальных» - писал Альберт Великий. Поэтому архитектор Иземберт назван в дипломе Иоанна Безземельного «Vir utique litteratus et honestus». Искусство без науки ничто - «Ars sine scientia nihil est» - повторяют расхожую истину строители Миланского собора в XIV в. Отводя искусству подчиненную роль, интеллектуалы все же поднимали хотя бы некоторых из художников на ранее недосягаемую высоту, приобщая их к миру рациональных знаний, равняя с «literati».
Для Фомы Аквинского, подчеркивавшего дидактическую роль искусства, был важен абстрактный идеал соразмерности. Художник должен изображать обобщенный идеальный образ, демонстрируя в отдельном человеке или в жанровой сцене божественный замысел. Тяга к натурализму и художественная условность находятся в идеальном равновесии. Господствующий в искусстве XIII- начала XIV вв. стиль вполне соответствовал философскому реализму. Постепенно с распространением номиналистического метода, утверждавшего ценность единичного и индивидуального, растет наблюдение над действительностью и внимание к чувственному восприятию. Оно во все большей степени превращается в самоцель художественного творчества. Если в тетради эскизов архитектора середины XIII в. Виллара де Оннекура геометрическая фигура предшествует модели, то позже, в работах северных художников изобразительная форма предваряет геометрическую концепцию.
По мнению Франко Сакетти художник Джотто удивителен тем, что он «не только большой мастер в живописи, но мастер и во всех семи свободных искусствах, а его слова - слова настоящего философа». Во Флоренции конца XIV в. образованности еще никак не ждут от художника. И не удивительно, в отличие от гуманистов - детей нобилей и пополанов, художники Возрождения были в основном детьми ремесленников или крестьян. То, что граф Пико де ла Мирандола стал профессиональным интеллектуалом, никого не удивило. Но если бы высокородный человек стал художником, это вызвало бы шок. Папа-гуманист Николай V, тонкий ценитель искусств, регистрировал оплату художников в той же графе, что и оплату услуг конюхов и лакеев.
Значимым для повышения статуса человека искусства оказалось возрождение интереса к неоплатонизму, трактующего художника как творца, чья духовная деятельность преобразует косную материю. В своем творчестве он «припоминает» божественные идеи. Во всяком случае, с середины XV века художника можно было встретить в компании гуманистов, но это было лишь начало признания людей искусства равным «Literati». Интересно, что и сами художники далеко не всегда стремились в это общество, стремясь самоутвердиться по-другому, вспомним слова Леонардо о своей «неучености».
Но лиценциаты, гуманисты и даже редкие художники-ин­теллектуалы были лишь самой верхушкой айсберга, если таковым считать всех средневековых людей, занятых умственным трудом. Напомню, что две трети, а то и три четверти всех студентов недоучивались даже до степени магистра искусств. Какова была судьба всех тех грамотеев, кто получил либо лишь начатки университетской образованности, либо вовсе не был связан с университетской системой?
Их роль в обществе не следует преуменьшать, хотя она была куда менее заметной, менее освященной источниками и, следовательно, менее изученной историками.
***
В городах, а к концу периода и в крупных селах было немало «школок» при приходах и иных церковных учреждениях. С XIII в. не только в Италии, но и к Северу от Альп появляются городские школы. Во Франции первая из известных нам школ была открыта в 1220 г. в Тоннере. Во второй половине того же века муниципальными школами обзавелись и ганзейские города. Stadt- или- Ratsschulen были открыты в Любеке в 1262, в Висмаре в 1279, в Гамбурге в 1281 г. До самого конца Средневековья между городскими и церковными властями велась борьба за контроль над ними. Чаще всего конфликты заканчивались компромиссом. Канцлер капитула выдавал разрешение на преподавание и собирал «школь­ные деньги» в пользу епископа (Schulgeld), городской совет выплачивал жалование учителям (как правило, более чем скромное), время от времени инспектируя школы, в которых преподавали грамматику, «ars dictaminis» и основы счета. Постепенно все больше становилось «незаконных», частных школ, в том числе и «школ письма и счета», где преподавание велось на местных языках.
К началу XIV века в среднем по величине городе, таком как Реймс находилось полтора десятка учителей и четверо школьных учительниц. В Париже по «Книге Тальи» 1291 г. упоминается 12 школ для мальчиков и одна для девочек, данные 1380 г. говорят уже о 40 школах для мальчиков и 22-х для девочек.
Положение учителей было поводом для ламентаций. Начиная с XIII в. слышны были их сетования на тупость учеников и жадность родителей, которые хотят успехов от своих отпрысков, но не желают платить. Швейцарец Фома Платтер в своей знаменитой «Биографии» рассказывает, как он открыл школу в Валисе (это было в начале XVI в.) и никак не мог добиться, чтобы родители платили ему деньгами, а не носили бы ему яблок, сала или молока. Его французский современник Гильом Постель с ужасом вспоминал о времени, когда нужда заставила его стать школьным учителем. По его словам, ученики, недовольные его требовательностью, дважды пытались отравить его. Часто учителям приходилось подрабатывать, составляя, например, различные бумаги на правах публичного писца.
По данным XV-XVI веков о судьбах бывших студентов в Чехии, очень многие начинали свою карьеру как школьные учителя, но в девяти случаях из десяти школа была лишь кратковременным этапом их карьеры - после они пополняли ряды низшего клира, становились городскими писарями и секретарями, кому-то удавалось преподавать в университете, а кто-то (не менее трети) уходил в коммерцию или жил на свои ренты. Любопытно, что все о ком удалось собрать сведения, обзаводились семьей, лишь расставшись с учительствованием.
В Нюрнберге к 1485 году положение городских учителей было более благоприятным. Четыре старших учителя и их 12 помощников обучали в городской школе 245 детей бюргеров, за которых платили родители и как минимум еще сотню «бедных» детей за счет города и церкви. Причем старшие учителя считались людьми уважаемыми и играли некоторую роль в муниципальной жизни.
В теории статус учителя был высок и в Кастилии. Во всяком случае, грамота Энрике II (1370) проявляя к их кандидатурам требовательность - «чистота крови», наличие разрешения на преподавание, выданного королевским чиновником, защищала их от произвола местных властей, разрешала носить оружие и даже жаловала дворянские почести тем, «кто 40 лет учил христианской доктрине».
Но в большинстве случаев положение учителей было неблагоприятным. Мы мало что знаем о домашних учителях, которых во все века было много. О своем домашнем учителе с неприязнью вспоминал Гвиберт Ножанский в начале XII столетия. С развитием системы университетов заработок домашнего учителя становится постоянным приработком недоучившихся студентов.
Пожалуй, наиболее удачно шли дела у тех, кто практиковал в университетских городах. В Париже, например, существовал солидный слой учителей, которые как бы «готовили» детей к университету, содержа их у себя на пансионе (т.наз. «педагогии») или грамматические школы при университетских коллегиях. Их руководители - «принципалы» вели расчеты с родителями, приглашали дополнительных преподавателей могли заниматься своим делом многие годы и составить вполне приличное состояние.
Именно в парижских коллегиях и педагогиях произошло столь важное открытие, как распределение учеников по классам в зависимости от уровня подготовки и возраста. Но подлинный переворот в положении и роли школьного учителя происходит лишь в годы Реформации и Контрреформации.
****
Историки разыскали биографические сведения о 400 французских медиках, практиковавших в XIII в., и о 2 тысячах для двух последующих веков. Если дипломированные «физики» составляют в этих списках большинство, то это лишь потому, что сведений о них дошло заведомо больше, чем о других врачах. От старых времен еще довольно долго сохранялись традиции монастырской медицины. Братья и сестры лечили в монастырских госпиталях. Даже в XVI веке в Нормандии в сельской местности можно было найти немало монахов-костоправов.
В городах, наряду с владельцами университетских степеней (а их было много лишь в университетских центрах), практиковали хирурги и цирюльники. Уже на рубеже XIII-XIV вв. власти в Пиренейских странах и во Франции стремились взять их деятельность под контроль. Среди хирургов выделяется высший слой «хирургов робы», получивших от медицинского факультета «Licencia operandi». Они проходили обучение в школах, при университетах и были объединены в корпорации, контролируемые факультетами. Такой же университетский контроль устанавливается и над корпорациями аптекарей. Так постепенно преодолевался разрыв между теоретической, по преимуществу терапевтической медициной и хирургией, которую в университетской среде долгое время с презрением называли «наукой рук».
Наряду с многочисленными сочинениями факультетских «физи­ков», появляются трактаты хирургов, написанные не по-латыни. Сочинения хирургов Ги де Шолиака и Анри де Мандевиля были переведены с французского на немецкий и английский языки в XV веке. За презрительное отношение к себе «физиков» хирурги-практики платили им своей убежденностью в превосходстве практики и опыта над книжной ученостью медиков-схоластов. Наиболее полно эти чувства в следующем веке выразят Теофраст Парацельс и Амбруаз Паре.
О цирюльниках нам известно еще меньше, чем о хирургах. Их профессия не относилась к числу престижных. Но те из них, кто обслуживал знатных особ, могли обладать большим влиянием - ведь вверить свою шею можно было только бритве абсолютно надежного человека. Известно, каким безграничным доверием мнительного Людовика XI пользовался его цирюльник Оливье. Ему поручались важные и деликатные дипломатические миссии. Филипп де Коминн передает чувство удивления и брезгливости, испытываемое при общении с человеком столь низкой профессии, наделенным такой властью.
Хирурги «робы» и простые хирурги, объединялись с учеными терапевтами и даже с цирюльниками, когда надо было бороться против многочисленных «кабузаторов». Этим словом могли обозначать ярмарочных зубодеров, представителей народной народной медицины и просто шарлатанов, предлагавших средства от всех болезней и ставших неизменными персонажами городского фольклора (как, впрочем, и официальные медики). Несмотря на действия корпоративной медицины, городских и королевских властей, «кабузаторы» не переводились Но все запретительные меры касались лишь города как пространства упорядоченного, контролируемого знанием и наукой. В сельской местности знахари и знахарки пока могли чувствовать себя в безопасности.
В медицинской и «пара-медицинской» среде было немало женщин. Помимо многочисленных акушерок и специалисток по женским болезням, порой вдова хирурга могла продолжить практику своего мужа. Тот же Платтер рассказывал, как после скоропостижной смерти одного мюнхенского врача, его вдова и ученики боролись между собой за рецептурную книгу покойного. Книга досталась ученикам, но вдове они дали списать рецепт слабительного из изюма, чтобы она могла продавать его и лечить больных, тем зарабатывая на жизнь. В итальянских университетах можно было встретить женщин среди студентов и, даже, хоть и крайне редко, среди преподавателей. Характерно, что именно Кристина Пизанская, дочь врача и жена врача, получившая всестороннее образование, первая начала отстаивать права женщин, используя в спорах с интеллектуалами ученые доводы.
*****
«Вот вещи необходимые клирику, писал Иоанн Гарлянд - книги, пюпитр, ночная масляная лампа и подсвечник, чернильница, перо, свинцовая палочка и линейка, ножичек, пемза для стирания ошибок». По мнению Аллана Лильского «книги столь же необходимое орудие клириков, что молот у кузнецов».
Переход от «монастырского» бытия интеллектуалов к «го­родскому» сказался на книге с удивительной наглядностью. Если ранее книга (как и вообще знания), была сокровищем - сакральным и роскошным предметом литургии, то ныне это - рабочий инструмент. Для интеллектуала важен теперь не инкрустированный самоцветами переплет, не прекрасные миниатюры и не большие буквы унциала, но то, чтобы текст был свободен от ошибок, компактен удобочитаем, стоил сравнительно недорого и быстро тиражировался. Все это способствовало разделению труда в книжном деле. Обратимся здесь, как и прежде к парижскому примеру.
Мастера книжного дела считались «подданными» университетской корпорации, приносили присягу ректору, платили небольшие взносы и пользовались университетскими свободами. Но то была лишь элита ремесла, сосуществовавшая с многочисленными «свободными» мастерами. В 1368 году грамота Карла V освобождала от несения ночной стражи «университетских подданных» - 14 книготорговцев-либрариев, 11 переписчиков, 15 иллюминаторов, 6 переплетчиков и 18 пергаменщиков. Последние составляли самую многочисленную группу, обеспечивая интеллектуалов столь необходимым для них материалом. Они проживали компактно в университетском квартале, где одна из улиц так и называлась улицей пергаменщиков. Университет обладал монопольным правом на закупку пергамена. Ежегодная ярмарка в Сен-Дени считалась открытой лишь после того, как ректор во главе депутации университета покупал пергамен оптом. Но у университета был и собственный рынок - в монастыре Матюренцев, где хранилось проверенное сырье, продававшееся по фиксированным ценам, с отчислением в фонд ректора по 4 су с каждой кипы. Поставщики бумаги вошли в число университетских подданных с 1415 г.
Большое число «иллюминаторов» и их концентрация в университетском квартале нуждается в пояснении, ведь университетская книга была далеко не так ярко иллюстрирована, как другие издания. Однако их труд оставался необходимым - ведь в книгах, предназначенных для интеллектуалов, должны были быть наглядны различия между основным текстом и комментариями, выделены логические разделы, столь важные в схоластике. Текст, располагавшийся в университетских рукописях в два столбца, хорошо рубрицировался. Иллюминаторы выписывали инициалы, исправляли ошибки. Их деятельность способствовала дальнейшему разделению труда и ускорению производства книг.
А вот переписчиков, вопреки ожиданиям, в университетские или городские источники фиксируют их довольно редко. Но это не должно удивлять - ведь переписыванием книг промышляли студенты и магистры, благо этот труд почти не требовал специального оборудования или навыков. Письмо под диктовку входило в метод начального обучения грамматике и оставалось в ходу для быстрого тиражирования рукописей. Когда специальная комиссия в 1414 г. расследовала обстоятельства распространения книги Жана Пти, то она выявила вполне обычную практику. В его келье собралось десять студентов, переписавших за несколько дней весь пространный текст. Потом в несколько недель он был размножен таким же способом.
В университетских городах была распространена и система «pecia» - текст расшивался на отдельные тетради и переписывался сразу несколькими писцами, затем собираясь заново. Такая «рассеянная мануфактура» позволяла в сжатый срок получить сразу несколько копий с одного экземпляра - достаточно было распределить отдельные тетради сразу между несколькими переписчиками, в число которых, конечно же, входили и студенты. Поэтому профессиональных переписчиков было не так много в университетских городах.
Ключевой фигурой был книготорговец, или как сказали бы в XIX в. «книгопродавец», занимавшийся не только распространением, но и организацией производства книг. Книги выдавались «на прокат» или, по выражению Верджерио «в прекарий». Университет требовал установления «справедливой цены» на рукописи - обязуя книгопродавцев гарантировать качество экземпляров, выверку ошибок. Уставы предписывали выставлять новые книги в монастыре Матюренцев. Комиссия из четырех книгопродавцев и докторов устанавливала цены, принимала новых членов в корпорацию «присяжных либрариев» (к концу XV в. их было 26), инспектировала книжные лавки. Тем, кто в корпорацию не входил дозволялось торговать недорогими книгами и запрещалось, по крайней мере в теории, самим производить книги. Ослушникам угрожали бойкотом - «ни один магистр и ни один студент не будет вести дела с таким книготорговцем под страхом собственного исключения из университета», - гласил устав 1275 г.
Любопытно, что в Париж книгопечатание пришло с опозданием, лишь через четверть века после своего возникновения. Видимо, сказывалась эффективность старой налаженной системы производства книг. Но первая типография была открыта в Сорбонне по инициативе докторов Гильома Фише и Иоанна Гейнлина. И книгопечатание в еще большей степени стало прибежищем для интеллектуалов, пока не получивших официальных должностей или уже отказавшихся от такой карьеры. Не один десяток ученых пленялись перспективой издавать книги самостоятельно, выпуская новые, выверенные переводы классиков (ведь главное удобство «искусства книжного тиснения» виделось в избавлении от неизбежных искажений текста переписчиками), снабдив их своими комментариями, привлекая к этому своих коллег. И только с середины XVI в. экономические законы начали брать свое - хозяевами производства стали те, кто обладал капиталами и возможностями организовать распространение книг. Но и тогда интеллектуалам осталось не мало работы в типографиях и издательских домах, где требовались корректоры, редакторы, переводчики.

Источники
Чаша Гермеса: Гуманистическая мысль эпохи Возрождения и герметическая традиция/ Под ред. О.Ф Кудрявцева. М., 1996
Итальянское возрождение. Гуманизм второй половины XIV - первой половины XV века/ Сост. Ревякина Н.В. Новосибирск, 1975
Сочинения итальянских гуманистов эпохи Возрождения/ Сост. Л.М. Брагина. М.,1985.
Литература
Баткин Л.М. Итальянские гуманисты: стиль жизни стиль мышления. М.,1978.
Гарэн Э. Проблемы Итальянского Возрождения. М., 1986
Герметизм и формирование науки. Реф. сборник. М., 1983
Муратова К.М. Мастера французской готики. М.,1988.
Немилов А.Н. Немецкие гуманисты XV века. Л.,1979
Петров М. Итальянская интеллигенция в эпоху ренессанса. Л., 1982.
Романова В.Л. Рукописная книга и готическое письмо во Франции в XIII-XIV вв. М.,1975
Таценко Т.Н. Реформация и начальное образование в немецких городах XVI века// Городская культура: Средневековье и начало Нового времени. Л., 1986
Уваров П.Ю. К социальной характеристике экспортного ремесла в Париже (на примере книжного дела)// Рынок и экспортные отрасли ремесла в Европе. М., 1991.

Лекция 5

ОТ КЛИРИКОВ К КЛЕРКАМ;
СЕКРЕТАРИ; НОТАРИУСЫ;
ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ:
ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ ЭЛИТА
И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ - ПРАКТИКИ

*
В любом крупном городе существовал обширный слой клириков без сана. Например, в Реймсе начала XIV в. их насчитывалось четыре сотни. Порой они были приписаны к той или иной церкви, но таких было отнюдь не большинство. Чем жил весь этот люд? Кое-кто искал место викария, капеллана, прислуживал при церкви, надеялся подработать на похоронах, на чтении заупокойных месс. Вспомним Жана Зубодробителя из «Гаргантюа»: «мастак отбарабанить часы, отжарить мессу и отвалять вечерню».
Были и те, кто занимался вовсе не духовными занятиями - приторговывал, держал мастерские, бани и даже публичные дома. Немало было и женатых клириков. Среди них, кстати, встречались бакалавры и магистры искусств, ушедшие в коммерцию, но не расставшиеся с церковными привилегиями. С ними боролись, стараясь уравнять в правах с прочими горожанами, но до самого конца Средневековья ликвидировать этот слой не удалось. Хуже того, среди них попадались и преступники из числа опустившихся клириков или самозванцев, выбривших себе тонзуру, надеясь на более снисходительный церковный суд.
Но в основной массе этот слой жил менее опасными занятиями. Ведь они, пусть и в малой мере, обладали «vertus escritеs», письменными добродетелями. Они и искали соответствующих заработков, публичного писцами, например (offentliche Screiber), в чьей лавочке задешево можно было заказать любовное послание, деловое письмо или прошение. Очень многие кормились при судах. Вспомним церковного пристава из «Кетерберийских рассказов»: владея двумя-тремя латинскими фразами, за кварту эля он мог дать любой совет по церковному праву. И таких было множество и не только при церковных судах - стряпчие, секретари суда, писаря. Как-то незаметно они променяли свои клерикальные привилегии на привилегии людей юстиции. Процесс эволюции был плавным и не вполне заметным современникам. В Италии он был более выраженным, чем в других странах, но к концу Средневековья почти везде весь этот люд состоял по преимуществу из мирян, сохраняя, однако, черты своего клерикального прошлого.
В Париже, Тулузе, и в ряде других судебных центров Франции в XV в. существовали корпорации клерков, знаменитые «Базоши», избиравшие своих «королей» или «герцогов». Помимо таких атрибутов братства, как взаимопомощь, почитание святого патрона, решение внутренних конфликтов, они обладали и «рекреационно-пародийными» функциями. До самой Революции Базошь высаживала «майское дерево» во дворе Дворца правосудия. Короли каждый раз издавали ордонанс о разрешении доставить дерево из своих лесов. Менее благосклонно рассматривались традиционные фарсы, разыгрываемые клерками, где затрагивались злободневные вопросы. Остроты по поводу брака престарелого Людовика XII и юной Марии Английской привели к полному запрету театральных представлений, Базоши и уголовным преследованием виновников. Надо сказать, что и в малых городах инициатива в проведении «шаривари» - кошачьих концертов под окнами порицаемых лиц (скажем, в случае неравного брака), исходила чаще всего от молодых клерков.
Базошь объединяла лишь холостяков, что роднило ее с университетскими корпорациями. Думается, что большинство писарей получало какие-то начатки университетского образования, не дойдя до степеней, или ограничившись степенью бакалавра. Оплата труда клерков зависела не только от затраченных усилий: учитывался размер листа и характер письма, но также и престиж судебной курии. Страница, исписанная клерком Парижского парламента, обходилась клиенту в три-четыре раза дороже, чем в суде бальяжа или превотства (только на переписку документов лишь к одному слушанью дела денег уходило столько, сколько стоили две-три коровы). Нехитрые меркантильные заботы писцов сказались на внешнем виде документов. Те из них, что составлялись «за счет правосудия»: различные «королевские» случаи, дела малоимущих лиц, а также записи в регистрах судов - писались чрезвычайно убористым и зачастую неудобочитаемым почерком, изобилующим аббревиатурами. Зато тем, где платил клиент - а таких дел было большинство (ведь «правосудие само себя кормит»), слова далеко отстояли друг от друга, а между строками вполне можно было вписать еще несколько фраз.
Проведя много лет за переписыванием судебных бумаг клерки обретали неоценимый опыт и могли действовать самостоятельно - составлять прошения и бумаги частным порядком, выступать в роли стряпчих, изобиловавших при любом суде в любой стране.
Те из них, кому повезло более, становились прокурорами, покупали специальное разрешение и официально брали на себя ведение судебной документации клиентов. Жалования они не получали, живя за счет гонораров, но находились под неусыпным контролем судов. Атрибутом прокурора был мешок - там, в запечатанном виде хранились бумаги процесса, которые в любой момент могли быть затребованы судьями для проверки. Прокуроры имели свой штат клерков и владели «скамьей» или частью «скамьи» в здании суда. Они арендовали ее у короля, но свои права на нее могли свободно отчуждать. Там и происходили встречи с клиентами. Неоднократно предпринимались попытки таксации услуг прокуроров, жалобы на разорительное правосудие обрушивались на них в той же мере, что на адвокатов и судей.
Между прокурорами и адвокатами пролегал социокультурный водораздел. Адвокат как правило обладал степенью в Римском или каноническом праве (а то и в обоих сразу), он произносил судебные речи, блистая ораторским искусством. Прокурорам не обязательно было иметь степень, но ведя документацию, они знали все ходы и выходы в лабиринтах правосудия. Втайне завидуя адвокатам, они были убеждены, что намного превосходят их в знании практической стороны юриспруденции.
**
Солидную группу составляли различного рода секретари - служившие как при влиятельных особах (среди них довольно много было гуманистов), так и в муниципальных или королевских учреждениях. В начале рассматриваемого периода термин «секретарь» носил черты несвободного, зависимого состояния. Конечно, личные секретари королей и императоров были людьми весьма влиятельными, но ведь и сенешал или коннетабль этимологически были лишь рабами, облеченные особым доверием короля. К концу Средневековья роль секретарей значительно возросла, особенно тех, кто был связан с канцеляриями. Уникальной была их роль в Венецианской республике, где они образовали своеобразную влиятельную служилую касту.
Канцеляристы постепенно вырабатывают особый тип мировоззрения. В конце Средневековья появляются даже пособия, рисующие обязанности «идеального секретаря». Среди них могли были простые писцы-канцеляристы, разогреватели сургуча и воска и прочие технические работники, но были и уникальные специалисты - шифровальшики, переводчики, историографы.
При том, что в городах ротация муниципалитета была правилом, да и монархи не склонны были долго оставлять важные должности в одних руках, именно секретари обеспечивали постоянство работы учреждений, накапливая столь необходимый опыт. Частыми были жалобы на секретарей, забравших слишком много власти. Во Франции в конце Средневековья их обвиняли в сервилизме, противопоставляя им магистратов, стоящих на страже закона и «общественного блага». Но и секретари сами могли противопоставлять себя советникам - краснобаям. Эту их гордость уже в XVI в. выразил Франческо Сансовино, уподобивший достоинство секретаря ангельскому чину. Причем главной добродетелью его было молчание при обсуждении и принятии решений, что отличало его - квалифицированного исполнителя и хранителя секретов от советника.
Пожалуй, если искать истоки европейской бюрократии, то тип секретаря подходил для этого больше, чем тип юриста-магистрата. При этом секретари, несмотря на наличие у многих из них степени, оказывались менее связаны схоластическими штампами и догмами. Их должность сплошь и рядом требовала гибкости, компетентности и умения приспосабливаться к обстоятельствам. Поэтому на секретарской службе так ценились гуманисты и, в свою очередь, именно канцелярии в различных странах Европы оказывались наиболее восприимчивы к гуманистическим идеям и исканиям в области стиля.
Первые ростки германского гуманизма историки связывают с кругом пражской канцелярии императора Карла IV. Достаточно показательна личность Иоганна фон Неймаркта. Монах-авгус­тинец, он учился в Павии, затем стал нотарием королевской канцелярии, с 1352 г. стал канцлером империи, а также епископом Литомышля и Оломоуца. Покровительствуя своему ордену, он стремился превратить монастыри августинцев в своеобразные академии. Августинская библиотека святого Фомы в Праге превосходила все университетские собрания. В канцелярии Неймаркт добивался совершенства стиля, введения новой, очищенной латыни. Он вел долгую переписку с Петраркой и сам составлял различные компендиумы и труды мистического содержания.
У Петрарки много друзей было и среди венецианских секретарей. Венецианцы первыми осознали необходимость специальной подготовки секретаря, отличной от традиционного университетского образования. Несмотря на то, что Светлейшая республика контролировала «свой» университет в Падуе, на Риальто в начале XV в. была основана собственная школа для секретарей. Без королевских канцелярий трудно себе представить развитие гуманизма во Франции и в Англии, Арагоне, Кастилии и Португалии.
***
Сами нотариусы любили возводить историю своей профессии к Древнему Риму. Но реально их присутствие ощущается в итальянских городах не ранее середины XI века. В Испании, Провансе и Лангедоке нотариусы появляются на рубеже XII-XIII вв., несколько позже - и в более северных регионах.
На первых порах профессия нотариуса не отделялась от секретарской. Те и другие составляли документы. Но работа нотариуса заключалась еще и в том, что он был «клятвоприимцем». Любая свершавшаяся сделка и любой акт, претендующий на юридическую силу должен был свершаться публично и по определенным правилам. Первоначально публичность обеспечивали соприсяжники, определенное число свидетелей (как правило семь или четырнадцать) и представитель короля или епископа. Присутствие нотариуса сразу же значительно снижало число требуемых свидетелей, а в конце Средневековья кое-где и вовсе заменило их. Нотариус как бы обеспечивал санкцию властей (короля, императора, папы, коммуны) и делал действительной принесенную клятву, гарантируя аутентичность документа.
Власть давала должность нотариуса на откуп, но нотариальная контора можно было передать по наследству или продать. Примерно до XIV в. распространенным был смешанный тип нотариу- са - они работали при судах и муниципальных учреждениях, королевских советах и т.д. регистрировали принимаемые решения и гарантировали их подлинность, мало чем отличаясь от секретарей. Но при этом они подрабатывали в городе, заверяя сделки и иные акты клиентов.
В последние века Средневековья власти стремятся объединить нотариусов в особые коллегии, чтобы контролировать их деятельность, усложняется механизм апробации новых членов коллегии, от которых требуется знание законов, грамотность, безукоризненная нравственность. Нотариусу нельзя было регистрировать акты своих родственников, друзей, соседей, личных врагов. Мошенничество нотариусов, пусть даже мелкое, каралось необычайно строго - вплоть до смертной казни.
В этот период происходит вытеснение клириков из нотариата, оно было заметно везде, но полным было лишь в Венеции с конца XIV в.
Обладание какой-либо степенью было для нотариуса не обязательным, но желательным. Впрочем, опытные мэтры в своих сочинениях предупреждали молодых, чтобы те не пытались щеголять своими знаниями, перегружая документы красотами стиля. Здесь прежде всего ценился опыт, а не книжные знания. «Практика среди всех прочих вещей должна быть наиболее уважаемой, учитывая что она является единственной и основной целью всех искусств и наук, например медики и грамматики. Теория же во всех науках и искусствах остается бесплодной, если она не сопровождается практическим использованием. Посему то, что проистекает из искусства всегда кажется более привлекательным, чем само искусство. И то, что сокрыто в практике представляет куда больше трудностей, чем то, что сокрыто в теории» - повторялось в многочисленных наставлениях для нотариусов.
При том, что нотариусы достаточно рано начали переходить в своей деятельности на национальные языки, их документы еще очень долго демонстрировали своеобразный космополитизм и необычайную устойчивость. Формулировки, использованные итальянскими нотариями XII в. употреблялись и в парижских конторах XVI столетия. Французы, немцы и англичане охотно учились по итальянским учебникам, благо что везде подчеркивалось, что приводимые формулы - не более, чем руководство к действию.
Нотариусы не стали такой привычной мишенью городской сатиры, как ловкий и жадный адвокат или напыщенный шарлатан - медик. В целом их репутация в городе была высокой, что неудивительно, ведь порядочность была их капиталом. Историки права только начали осознавать, какую большую роль играло «аль­тернативное правосудие» - нотариусов охотно приглашали на роль третейского судьи, с их помощью улаживались ссоры, гасились конфликты. Кстати, судейские обычно недолюбливали нотариусов, лишавшими их клиентов.
Услуги нотариусов были строго таксированы. Во Франции при Карле VII, за исписанный лист пергамена они брали по 11 су, а если требовалось выехать из города, то им платили еще по 20 су «подъемных». Парижане ввиду своей особой квалификации получали в полтора-два раза больше. Отдельная плата бралась за «гроссирование», когда сжатый текст акта снабжался всеми необходимыми для проформы фразами, что сильно увеличивало его объем, но было необходимо, например, для предъявления его юстиции. Труд нотариуса стоил немалых денег, однако клиенты предпочитали платить им, а не доводить дело до суда, чреватого полным разорением
Степень их интегрированности в жизнь города была высокой. Недаром «Книгу памятных заметок» нотариуса Бернардо Маккиавелли (отца великого Николло) считают типичным образцом пополанских дневников. Они обычно были большими патриотами своего города. Ведь это нотариус Лапо Мацеи посоветовал своему другу, знаменитому Франческо Датини оставить свое наследство не церкви, а коммуне родного города Прато, дабы поощряя искусства и науки и увековечить свое имя. Четверо городских нотариусов в Ажене начала XVI в. возглавили борьбу против проворовавшихся консулов. Им удалось удержать восставших горожан в рамках законности, спасти город от неминуемых репрессий, а коммуну от потери свобод и привилегий. Нотариусы достаточно часто сами занимали места в муниципалитетах. Так, начиная с XIV в. они составляли заметную часть в консулате Экс-ан-Прованса, да и прочих провансальских городов.
Роль нотариусов трудно переоценить, ведь именно они в своей повседневной деятельности внедряли в жизнь новые правовые концепции, разрабатываемые высокоучеными юристами. Там где начинали работать нотариусы римское право обретало второе дыхание, активизировалась муниципальная жизнь, обретало свою форму городское право и городские вольности
****
Профессиональная деятельность, как правило, была не единственным, а то и не основным источником дохода интеллектуалов. «Жить на одну зарплату» было уделом лишь маргиналов умственного труда: или совсем бедных (как клерки Базоши и начинающие учителя школ), либо уж очень изощренных в своем искусстве (как прославленные гуманисты - секретари, или художники, которым, впрочем, часто перепадали пожалования государей или церковные доходы). Собственно, интеллектуалы со степенью или без оной всегда получали что-то еще, кроме гонораров с клиентов или жалования. Они владели недвижимостью, быть может, даже ранее купцов осознав всю привлекательность и сравнительную безопасность инвестиций в земли и дома (Бернардо Макиавелли лучше прочих пополанов расписывает пасторальные прелести своей виллы); они немного приторговывали, скупали ренты. Основные выгоды от их деятельности носили косвенный характер. Им был обеспечен престиж, их избирали на должности, им охотно давали в долг, они обладали связями и владели ценной информацией. Сам интеллектуальный труд ipso facto окутывал их ореолом уважения, наделяя добродетелями высшего порядка. И в этом была заслуга интеллектуальной элиты, университетской культуры и давних традиций сакрализации знания.
Поэтому, сколь бы не твердили прокуроры, секретари, нотариусы, хирурги и им подобные о превосходстве практики над теорией, мир «людей знания», людей, смотревших на «практиков» свысока, обладал для них огромной притягательной силой. Как показывает анализ университетских документов, «практики» напрягали все силы, чтобы их дети «достигли знаний, мудрости и степени».
Но и вклад «низовой» части интеллектуального айсберга в конституирование умственного труда был также велик. Именно «практики» сломали представление о греховности «торговли знаниями». Труд школьных учителей, хирургов, писарей, нотариусов был измерен и таксирован, они не стыдились требовать за него законной платы, не вызывая при этом общественного порицания.
«Высоколобые» интеллектуалы, претендовавшие на самое высокое место в обществе, брали с них пример, не афишируя, впрочем, эту практику. Так, например, если верить на слово публичным речам магистратов Парижского парламента, их доходы складывались прежде всего из королевского жалования, носившего фиксированный характер и выплачивающегося нерегулярно. Но реальные поступления давали гонорары за консультации, и, главное, - «epices», «мелочи», в обязательном порядке взимаемые с истцов и ответчиков за беспокойство.

К исходу Cредневековья тип европейского интеллектуала сформировался. Он не обрел чеканной завершенности: интеллектуалы могут выступать еще в нескольких социальных обличьях - обладателя королевской должности, клирика, муниципального советника. Да и сам этот слой был весьма разнороден включая в себя университетских докторов и гуманистов, нотариусов и поэтов, архитекторов и хирургов, богатых и нищих, бунтарей и столпов общества. Но разве мы, их внуки, обладаем каким-то существенно большим единством? Главное, что собравшись вместе, они сами после некоторых колебаний и споров о том, кто главнее, они сошлись бы на том, что они - мэтры, «люди знания», и посему, как им кажется, они выше прочих людей, как простолюдинов, так и аристократов.
Но их роднило еще и то, что они творили в городах и в душе оставались горожанами, даже если судьба забрасывала их куда-нибудь в замок феодала в должности секретаря или медика. Родителями этих интеллектуалов в большинстве случаев были горожане (вспомним, что городское население редко в каком регионе превышало в ту пору 15% от всех жителей). При том, что некоторые интеллектуалы держались обособлено от бюргеров, они составляли неотъемлемую часть урбанистической социальной среды, помогая городам интегрироваться в социально-политическое пространство формирующихся государств.
Логика организации интеллектуального труда удивительным образом подчинялась тем же принципам, что и иные формы городской деятельности. Бросается в глаза общность таких черт, как прогрессирующее разделение труда, ведущее к профессионализации и специализации, создание объединений, контролирующих высокое качество труда и претендующих на монополию в данном виде деятельности. Последнее, впрочем, всегда оставалось лишь тенденцией и не ликвидировало возможность иных, некорпоративных видов интеллектуального творчества. Некоторые историки отмечают также своеобразное «закрытие цеха» - доступ к некоторым видам интеллектуальных профессий, во всяком случае - к тем из них, которые предполагали наличие университетских степеней, все более затрудняется для выходцев из низов общества. В тех сферах, которые оставались свободными от целибата, нарастала характерная для многих городских ремесел эндогамия.
Во всяком случае, трудно не признать, что ученые сообщества, также как и городские общины и корпорации, обладали на Западе высокой степенью автономии и способностью к самоорганизации. Более того, борьба за признание законности оплаты интеллектуального труда(«торговли знаниями») была столь успешной и столь же трудной, что и легитимизация коммерческого кредита и торговых наценок. Признание это было не безоговорочным, но оно остается таковым и по сей день.
Указанные совпадения в организации интеллектуального труда и торгово-предпринимательских форм городской деятельности, очевидные как для средневековых мыслителей, так и для нынешних историков, скорее всего скрывают некое структурное соответствие. Но его причины и механизмы реализации еще подлежат осмыслению.


Источники
Чосер Д. Кентерберрийские рассказы. М., 1980
Платер Ф. Жизнеописание// Сперанский Н.В. Очерки по истории народной школы в Западной Европе. М., 1896.
Литература
Гайденко О.П., Смирнов Г.А, Западноевропейская наука в средние века. М., 1989.
Климанов Л.Г. Венецианские «секретари».О политической культуре итальянского города// Городская культура: Средневековье и начало Нового времени. Л., 1986.
Краснова И.А. Деловые люди Флоренции XIV-XV вв. Ставрополь, 1995. Ч. 1-2.
Райцес В.И. Аженская коммуна в 1614 г.: Малоизвестная глава из истории средневекового города. СПб., 1994.
Уваров П.Ю. Университетский интеллектуал у парижского нотариуса (к вопросу о «нормальном исключении») // «Средние века». Вып. 60. М., 1997.



Приложение 1

Из книги П. Бурдьё
Государственное дворянство. Париж, 1989
Пролог : Структуры социальные и структуры ментальные.

Обычно считают, что только социология задается целью выявить либо структуры, наиболее глубоко сокрытые под различными социальными мирами, составляющими социальный космос, либо механизмы, обеспечивающие их воспроизводство или трансформацию. Но, вопреки расхожему мнению, психология также занимается не менее важным исследованием когнитивных структур, используемых людьми в их практическом познании и освоении социально-структурированного мира. Между социальными и ментальными структурами, между объективными разделениями социального мира - и тем, как это разделение воспринимается и осмысляется агентами, существует некое соответствие...
В связи с этим социология образования является одним из важнейших разделов социологии познания и социологии власти, не говоря уже о социологии философии власти. Отнюдь не являясь прикладной, вспомогательной наукой, служащей лишь педагогическим целям, она служит фундаментом общей антропологии власти и ее легитимизации. Именно изучение социологии образования помогает раскрытию природы механизмов, обуславливающих воспроизводство как социальных, так и ментальных структур. Социальная легитимизация существующего порядка вещей заключается в камуфляже истин объективных структур при помощи структур ментальных (в первую очередь - в отношениях господства и подчинения). Вследствие того, что структура социального пространства дифференцированных обществ, определяется. двумя основными принципами - распределением реального богатства и распределением символического, культурного капитала, образование играет важнейшую роль в воспроизводстве структуры социального пространства, поскольку распределение культурного капитала зависит в первую очередь от него. Школьное и иные типы образования становятся, таким образом, основной целью борьбы за монопольное сохранение господствующих позиций...
Необходимым условием исследования является преодоление мифа о «Школе-освободительнице», якобы гарантирующей при занятии позиций в обществе торжество способностей и труда над богатством, полученным по наследству, и над протекцией родственников. Такая демифологизация даст возможность увидеть образование в истинном свете своей главной социальной функции: обеспечения социального господства и легитимизации этого господства.
... Но как показывает сила реакций, вызываемых великими символическими. религиозными. политическими или художественными революциями, объективизация имплицитных схем мышления и поведения представляется прежде всего как святотатство, как неоправданное покушение на сами структуры познания, на основы «заколдованного» жизненного опыта, которые Гуссерль называл «естественной склонностью».. Ничто так не походит на религиозные войны, как «споры о школе», или дебаты о культуре. Гораздо проще реформировать систему социального обеспечения, чем орфографию или учебные программы по истории литературы. Это объясняется тем, что защищая произвольный аспект культуры, интеллектуалы - носители культурного капитала отстаивают не только свои собственные социальные активы, но и целостность своего ментального космоса. Когда социальная наука вскрывает исторические основания и социальные детерминанты принципов иерархизации по образовательному признаку, принципов образовательных вердиктов (аттестатов. дипломов. степеней), претендующих на извечный, универсальный характер, она пытается выступить против этого слепого фетишизма образовательных ценностей и вытекающего отсюда фанатизма.

Глава VIII Власть государства и власть над государством

Чаще всего пороки общества Старого Порядка противопоставляются добродетелям современной меритократии. Существует бесчисленное множество поучительных историй о социальном возвышении в три этапа - дед - крестьянин, отец - учитель начальных классов, сын - выпускник Нормальной школы [самое элитарное высшее учебное заведение в современной Франции]. Непотизм или фаворитизм прошлых обществ якобы полностью преодолен ныне путем анонимных конкурсных экзаменов. Миф о «Школе-ос­во­бодительнице» можно сравнить лишь с дворянской убежденностью в святости понятий благородства по рождению, по «при­роде». На сей раз старый миф скрывается за демократическим фасадом идеологии природного дара и личных достоинств.
Порой даже говорят о «дворянстве школы» в противоположность «дворянству крови», этому новому «дворянству» присваиваются все свойства той господствующей, группы, которая легитимизировалась самим фактом своего рождения, иначе говоря- самим фактом своего существования. Ирония заключается в том, что понятие дворянства охотно заимствуется этой новой, образовательной элитой как возвеличивающая лестная метафора». Быть выпускником Нормальной школы означает то же, что быть принцем крови. Внешне нет никаких признаков этого качества. Но об этом все знают, это все чувствуют, несмотря на то, что он достаточно воспитан, чтобы не кичиться этим... Им не становятся, им рождаются, точно так же, как рождаются рыцарем. И конкурсные экзамены - это ничто иное как посвящение в рыцари. Церемония имеет свои ритуалы. Хранители святого Грааля, случайно на сей раз именуемые конкурсной комиссией, признают юных испытуемых равных себе, призывают их к себе» - писал президент Франции Жорж Помпиду.
Но несмотря на подобные пассажи, беспристрастный анализ современной образовательной системы крайне затруднен, поскольку исследователи так или иначе причастны к ней. Им очень сложно всерьез трактовать образовательную элиту как своего рода дворянство, ведь все, казалось бы, побуждает их воспринимать ее как полную противоположность старой аристократии, как республиканскую антитезу «способностей», противостоящих «происхож­дению». Со всей этой системой осознанных и неосознанных представлений, окруженных к тому же аурой прогрессизма, надлежит порвать, чтобы постепенно обнаружить, как сквозь передачу реальных знаний, имеющих несомненную общественную значимость и способствующих развитию личности (например. всевозможные технические знания) проступают черты магической операции (ре­лигиозной процедуры», как сказал бы Дюркгейм). Вполне светская школа, зачастую даже носящая антиклерикальные черты, творит своего рода рукоположение на сан, или посвящение в рыцари в том виде. в каком его описывал Марк Блок, словом - творит ритуалы. призванные осуществить разрыв социальной ткани, устанавливая особую сословность, создавая социальную группу (Stдnde по Веберу), отделенную от остального населению как когда-то было отделено «дворянство крови», своего рода священную группу.
Группы, основанные на селекции по образовательному признаку, отличаются от этнических групп, каст и линьяжей, по типу своего воспроизводства. Структурообразующим моментом здесь является обладание учебным академическим титулом - дипломом или степенью. К дворянскому титулу учебные степени близки тем, что обеспечивают обладателям легальную монополию, юридически гарантированную авторитетом Государства. Так обладателям степеней и дипломов гарантируется поддержание редкости а, следовательно, и ценности их социальных качеств, их символический капитал защищен от угрозы девальвации. Степени и дипломы являются своего рода привилегиями, сродни привилегиям Старого Порядка. Но это то богатство, которое нельзя купить или получить по завещанию. Конечно, роль культурного капитала родителей очень важна, но все же для получения академических титулов надо обладать некоторой культурно-технической компетентностью. Уникальность такой системы в том, что комбинация успешных стратегий и инструментов воспроизводства элиты подчиняется лишь статистической логике. Общее сохранение социального порядка не исключает отдельных, индивидуальных поражений. Периодически эту систему сотрясают кризисы, являющиеся результатами бунта «лишенных наследства», как это произошло в 1968 г. В качестве ответной меры система порождает еще более изощренные формы камуфляжа объективной социальной реальности распределения академических титулов..
Связь между академическим титулом и становлением и воспроизводством бюрократии как социальной группы несомненно существует. Однако она носит не столь прямолинейный характер, как это представлялось Максу Веберу, который усмотрел в процессе рационализации обучения и системе экзаменационного отбора проявление тенденции к рационализации форм управления, призванной исключить из публичной сферы иррациональные понятия и установлением идеального типа бюрократа как строго объективного и независимого специалиста.
Сущность академического титула определяется странным сочетанием слов: магия государства. При выдача диплома или степени официальная власть выступает в роли «Центрального банка символического капитала». Государство гарантирует и освящает определенный порядок вещей, согласие между словами и вещами, между дискурсом и реальностью, между скажем печатью в дипломе и законностью аттестации. Происходит своеобразная онтологическая мутация или транссубстанция - изменение социальной природы индивидуума. Академический титул является публичной официальной аттестацией, выданной коллективно признанной властью, подтверждающей обладание компетентностью, о которой, кстати, никогда нельзя точно сказать, в какой мере она носит технический, а в какой - социальный характер. Присвоение прерогатив, привилегий и атрибутов статуса («интеллектуальность», «культура») носит объективирующий характер, государство обязывает всех остальных признавать за данным индивидом определенные социальные качества. Образовательное учреждения является таким образом инстанцией, через которую государство осуществляет свою монополию на легитимное символическое насилие.
Историки показали, как становление и рост государства и основных его институций сопровождались одновременным развитием нового типа образования - академий, коллежей, пансионов. Государство породило свое особое «Государственное дворянство» (сперва в виде «дворянства мантии», конституированное на основании владением должностями и академическими степенями» - своеобразными «патентами культуры»). Но и само государство современного типа в значительной степени является продуктом сознательной деятельности этого «государственного дворянства». «Дворянство мантии» конституируется в XVI-XVIII вв. в Европе наряду со старыми элитными группами - духовенством и «дво­рянством шпаги». С первым «дворянство мантии» роднила образованность и обладание книжной культурой, со вторым - понятие «публичной службы». Но в отличие от дворянства публичная служба Государству понимается как «Beruf» сознательно выбираемое призвание-ремесло, предполагающее обладание особыми талантами и особой компетентностью. полученной путем обучения. На деле судейские и должностные лица сплошь и рядом формировались по наследственному принципу. Однако определяющая роль академических титулов в консолидации новой элитной группы представляется несомненной.

Bourdieu Pierre. La noblesse d’Etat. Paris, 1989



Приложение 2

П.Ю.Уваров
Университетский интеллектуал у парижского нотариуса
(к вопросу о «нормальном исключении»)

Парижане XVI века составляли много нотариальных актов. Свыше 40 нотариусов предлагали им свои услуги единовременно. Законодательство предписывало сохранять в конторах регистры и минуты (копии или черновики) выданных актов. До наших дней дошли, разумеется, не все эти документы. И все же хранилище нотариальных минут Национального архива (Minutier central) содержит свыше шестисот тысяч актов для одного лишь XVI в. Редко когда тезис о неисчерпаемости источников может быть продемонстрирован с такой убедительностью. Одно лишь перечисление возможных подходов к исследованию сокровищ парижских нотариальных минут займет не один десяток страниц.
Особую привлекательность нотариальным актам придает уверенность в реальности описываемых ситуаций. Это вдвойне ценно сейчас, когда хитросплетения когнитивных наук способны породить у исследователя чувство растерянности: не имеем ли мы дело с какими-то лингвистическими конструкциями, химерами, проекциями нашего сознания, опрокинутыми в прошлое? Актовый материал поэтому ценен своей способностью успокоить рефлексирующего историка. Парижанка по имени Агнес Сюссевин действительно существовала, и в 1547 г.. уступила четвертую часть своего имущества своему соседу - книгопродавцу Мартину Ру [1 AN, Y 93 , f 356 v. ]. Для нас весьма важно, что подобных актов могут быть десятки или тысячи и мы будем говорить о неких объективных связях (между статусом дарителя и характером дарения, например). Но не менее важна наша уверенность в том, что сия почтенная женщина не была вымышленной фигурой, плодом воображения какого-нибудь писателя или канцеляриста, а существовала во плоти [2 Это относится не только к XVI в. и не только к нотариальным актам. но и, например, к раннесредневековым картуляриям - Кардини Ф. Истоки средневекового рыцарства. М., 1987. с. 301; Габдрахманов П.Ш. Средневековые крестьяне и их семьи. М.,1996 с. 20-21; или уж совсем к другим эпохам : Дьяконов В.М. Люди древнего Ура. Л.,1984]. Но раз для нас столь значимо наличие живого человека, стоящего за строками этого документа, то нельзя ли почерпнуть из него сведения не только о передаваемом имуществе или о социальном статусе самой Агнес, но и о ее личности?
Любой, кто ходил в нотариальную контору оформлять дарственную или доверенность, знает, сколь обезличена эта процедура. Клиенту предоставляют готовый бланк, у секретаря нотариуса есть стереотипные формы, выйти за рамки которых трудно, да и незачем. Примерно также обстояло дело и в XVI в., во всяком случае - в Париже, где много факторов способствовало максимальному для того времени единообразию стиля нотариальных актов. Но унифицированность сама по себе может предоставлять некоторые дополнительные возможности для поисков личностного начала.
Мне довелось [3 Благодаря возможности, предоставленной Домом Наук о Человеке в 1995 ] работать с одним из типов нотариальных источников - с нотариальными актами, зарегистрированными в книге Парижского Шатле (серии Y 94 -Y 100 Национального Архива) при Генрихе II (1547-1559). Из 3 тысяч таких актов были выделены различные типы документов (дарения, адресованные студентам Парижского Университета, договоры о содержании престарелых и больных, акты, улаживающие те или иные конфликты и др.); их обработка позволила сделать ряд выводов о парижском обществе XVI столетия [4 Университетская степень глазами французов XVI века // Возрождение: Гуманизм, Образование, Искусство. Иваново, 1994. Старость и немощность в сознании француза XVI в.: сцены из нотариальной практики времени Генриха II // Человек в кругу семьи , М.,1996. Ceux qui sont un peu diffйrents des autres: Singularitйs, dйviances et normes dans les actes notariйs parisiens du XVIиme siиcle/ / «Histoire, sciences sociales», Octobre, 1996. Университетская степень глазами французов XVI века // Возрождение: Гуманизм, Образование, Искусство. Иваново, 1994 ].
Но при этом наблюдалось явление, знакомое каждому, кто работал с большими сериями подобных источников. Чем длиннее типологический ряд, тем больше шансов обнаружить некоторые из этого ряда вон выходящие случаи. Их трудно классифицировать, коль скоро они представляют из себя определенное отклонение от нормы. Но, странное дело - именно они привлекают к себе особое внимание и именно их, нетипичных, чаще всего приводят в качестве иллюстративного материала. Среди рассмотренных актов мне удалось выявить два десятка подобных «исключительных» случаев, содержащих то или иное отклонение от нотариальной нормы. Вполне очевидно, что мы не смогли бы говорить ни о каких исключениях, если бы имели дело лишь с изолированными источниками, а не с комплексами унифицированных документов.
Я попытался, разыскать дополнительные сведения об авторах этих странных актов. Забегая вперед могу сказать, что в большинстве случаев ими оказывались люди не вполне ординарные, и достаточно велика была среди них доля людей интеллектуального труда- адвокатов, должностных лиц разного ранга, а также Университетских деятелей, на анализе чьих дарений мне и хотелось бы остановиться в данной статье.
Одно из объяснений «девиантности» их актов лежит на поверхности - они обладали достаточными возможностями, чтобы придать своей дарственной личностный характер. Порой, что бывало крайне редко для XVI в., могли и сами взяться за перо и попытаться обойтись при составлении документа без помощи нотариуса.
Одно из дарений, зарегистрированных в Шатле содержит текст такого самодельного акта. Жан Локуэ, доктор (docteur-regent) на факультете теологии Парижского Университета, проживающий в коллегии Монтэгю, писал:...«видя своего племянника Арнуля Вилана, магистра искусств Парижского университета... впавшим в великую немощь, коей является глухота, я питаю к нему великое сострадание и милосердие, и по этой причине я ему даровал во имя любви к Богу и за услуги, которые он мне ранее оказал»... сумму в 800 турских ливров, которую надлежит получить с моего наследного и благоприобретенного имущества при условии заказывать мессы, «молить Бога или заказывать молитвы за меня... по мере его сил и возможностей». Этот акт был датирован «17 июня 1551 по Пасхе». Легко представить, как веселился клерк Шатле, регистрировавший документ, над подобной записью даты. В то время во Франции год начинался с Пасхи, поэтому подобное указание имело смысл лишь для марта и апреля, июнь же месяц в любом случае относился к 1551 году. Так мог написать только человек, ничего не смыслящий в летоисчислении или абсолютно неопытный в делопроизводстве. Тем не менее в регистр Шатле были старательно вписаны эти его слова, также как и запись нотариального акта: «После приписаны следующие слова: я прошу принять во внимание мою личность, я не подписал хорошо- перо плохое, что видно по письму».
Через полгода, 27 января 1552, теолог отнес свои дарения к нотариусу Жану Перону, который переписав полностью первоначальный «самодельный» текст, составил затем дарение по полной форме. Однако новая редакция вносила важное уточнение - «Жан Локуэ теперь отчетливо помнит, как ранее он подарил мэтру Арнулю Вилану право взыскать с недвижимости 800 ливров» и подтверждает это свое решение, «невзирая на то, что в другом своем дарственном акте, ранее адресованном... принципалу коллегии бедных [школяров] указанной коллегии Монтэгю, не было сделано об этом никакого упоминания, ибо это произошло по недоразумению и забывчивости, так как указанный Локуэ уже стар и имеет короткую память» [5 Оба этих акта «самодельный» и «нотариальный» были зарегистрированы в Шатле 29 января 1552. AN, Y 97, f.220 v.].
Принявшись искать этого забывчивого доктора в регистрах факультета теологии, я обнаружил, что за всю свою долгую службу он был упомянут там всего три раза. И каждый раз только тогда, когда под решением факультета ставились подписи всех без исключения членов корпорации. Вместе со всеми он голосовал в 1543 году, когда факультет принимал знаменитую парижскую формулировку исповедания веры. Ранее, в 1533 г., он участвовал в принятии факультетского решения по вопросу о цензурировании «Зер­цала грешной души» Маргариты Наваррской в 1533 г. И только в списке голосовавших в 1530 по проблеме развода Генриха VIII, Локуэ был отмечен особо - «doctor regens collegio Montis acuti, Bede Discipulis» [6 Farge J.K. Bibliographical Register of Paris doctors of theology 1500-1536, Toronto 1990. Дж.Фэрдж, кстати, полагает, что лишь в 1546 г. Доктор Локуэ мог реально читать курс на факультете. Idem, Registre des proces-verbaux de la Facultй de Thйologie de l’Universitй de Paris de janvier 1524 а novembre 1553. Paris, 1990]. Это упоминание было значимым - Ноэль Бэда, синдик факультета теологии и принципал коллегии Монтэгю, выступил тогда сторонником прав Екатерины Арагонской. Франциску I удалось все же убедить большинство докторов поддержать позицию Генриха VIII, однако перевес был весьма эфемерным - 8% голосов. В этих условиях позиция Жана Локуэ имела определенное значение. Ученик Ноэля Бэды в данном вопросе пошел против своего учителя и главы своей коллегии.
Это не помешало ему следующие двадцать лет своей жизни провести все в той же коллегии, где авторитет Ноэля Бэды был непререкаем. В нотариальных минутах содержится акт, подтверждающий вступление в силу завещания этого теолога [7 AN, MC, XIX,7 01.03.1537]. Бывший принципал, оставил ренту в 90 ливров шести бедным школярам коллегии Монтэгю. Среди лиц подписавших этот акт упомянут и Жан Локуэ как «принципал так называемых богатых» школяров. По-ви­ди­мому, обитатели коллегии делились на «бедных», живших на полном обеспечении (как некогда жил там Эразм Роттердамский) и тех, кто существовал на свои средства, причем обе общины имели некое самоуправление, избирали на какой-то срок своих принципалов. Пример Ноэля Беды был очень значим для Локуэ и он, как следует из акта 1552 г. также намеревался значительную часть своего имущества оставить бедным школярам Монтэгю. Впрочем, скорее, оба теолога следовали давней традиции данного коллежа.
Конечно, «богатым» Локуэ можно было назвать лишь в масштабах коллегии, однако определенный доход с недвижимости он получал. Как следует из нотариального акта 1540 г., он сдавал некоему типографу часть своего дома в предместьи Сен-Марсель с участком сада вплоть до первой аллеи и живой изгороди, пересекающей маленький сад [8 AN, MC, XXXIII, 17 от 04.09.1540 f. 85 v; Coyecque E. Recueil d’actes notariйs relatifs а l’histoire de Paris et de ses envitrons au XVI siиcle. T. I. Paris, 1905, № 1447.]. Возможно, расположение дома причиняло неудобства при сдаче его в аренду и у теолога возникает желание построить специальную галлерею. Во всяком случае, он поощрял в дарениях 1550 и 1551 гг. своих племянников - уже известного нам Арнуля Вилана и Шарля де Бернея, студента-священника, принять участие в строительстве галлереи, дабы свободно проходить в подаренные им комнаты [9AN, Y 97 f. 225.].
Пока Жан Локуэ никуда не спешит - первое (январь 1550) и второе (июнь 1551) дарения Арнулю Вилану и дарение Шарлю де Бернею (январь 1551), были зарегистрированы лишь в начале 1552 года. Но 1552 году события резко убыстряют свой бег. Что-то подвигнуло теолога оформить, наконец, подобающим образом свой самодельный акт и зарегистрировать его. Напомню, что нотариальную контору Локуэ посетил 27 января, а уже через два дня дарение было зарегистрировано. Сделал это Арнуль Вилан, невзирая на «великую немощь глухоты». Причем он обошелся без помощи прокурора, что было достаточно редкой практикой. Тогда же было зарегистрировано и старое дарение, адресованное де Бернею.
Причина такой поспешности вполне ясна - между 17 июня 1551, когда Арнулю Вилану было подарено право получить 800 ливров с недвижимости и 27 января следующего года, престарелый теолог сделал крупное дарение в адрес бедных школяров своей коллегии. Этот акт отыскать не удалось, но, безусловно, речь шла о какой-то крупной сумме, намного превосходящей то, что в свое время оставил бедным Ноэль Беда. Но затем Локуэ вспоминает о своей «ошибке памяти», скорее всего, благодаря вмешательству глухого, но энергичного племянника. Дарение Монтегю уменьшилось на солидную сумму. Видимо, разразился скандал, и Жан Локуэ покинул свою родную коллегию: более двадцати лет он фигурировал в актах как теолог, обитающий в коллегии Монтэгю, но с этого момента он обозначается в документах как доктор теологии, «про­живающий в предместьи Сен-Марсель на улице святой Женевьевы».
Однако и здесь Жан Локуэ не обрел тихой гавани. В делах конторы нотариуса Жана Крюсе мне удалось обнаружить серию актов, составленных им весной 1552 г. Из них следовало, что еще в 1550 году он затеял строительство галлереи в доме на улице святой Женевьевы. Как мы помним. он даже племянников пытался привлечь к этой затее. Однако деньги за произведенные работы не были выплачены и мастера подали в суд. Теолог, скорее всего рассчитывал на свои Университетские привилегии [10 Имущественные дела членов Университета рассматривал особый суд «суд парижского прево или его лейтенанта - хранителя королевских привилегий Университета».]. Они служили достаточно надежной правовой защитой имущественных интересов студентов и магистров. Но выяснилось, что истцы - мэтр-каменщик Амиель Лансон и мэтр-кровельщик Жан Жирон предусмотрительно «подарили» права на взыскание денег с Локуэ своим сыновьям - студентам Парижского Университета. И на суде они выступали уже от их имени. Получалось, что это сам Жан Локуэ покусился на имущество членов Университетской корпорации [11 Остается гадать, посещали ли они курсы, или же родители их специально записали в студенты (благо, что это было достаточно просто), желая защитить свои права и изъять часть имущества от налогообложения. Как показывают исследования - такие мотивы были у очень многих дарителей, адресовавших свои акты студентам Университета. Эта практика подверглась осуждению на заседании Генеральных штатов в Орлеане 1560 г. ].
Теолог проиграл оба процесса, подал на апелляцию, но и она не увенчалась успехом (дело было найдено bien jugй et mal appellй). В итоге он должен был уплатить по 98 ливров 15 cу каждому из мастеров и по 24 ливров в возмещение судебных издержек по каждому процессу. И вновь Жан Локуэ попытался использовать свой статус, наложив на своих противников церковное порицание. Во всяком случае в двух нотариальных актах 27 марта 1552 [12 AN, MC, LXXIII,17; 27 mars 1552] речь идет о своеобразной сделке между сторонами - истцы соглашаются отодвинуть сроки погашения долга, а ответчик взамен снимает с них наложенное им ранее церковное осуждение («bebefice d’absolution des censures ecclesiastiques esquelles icelluy Locquet estre encouru»). Судя по этим актам, для того чтобы расплатиться с мастерами, Локуэ прибег к помощи своего квартиросьемщика-ремесленника (maitre-lunetier).
Но то был отнюдь не единственный судебный процесс незадачливого теолога. На следующей неделе - третьего апреля он заключает сделку с неким священником Пьером Кампе, который обещает довести до конца четыре процесса, которые ведет в Парламенте Жан Локуэ [13 Ibid, небезынтересно, что на сей раз он был просто назван - « священник, доктор теологии в Парижском Университете», а слово «regent» - то есть «читающий курс», было опущено. ]. Он судился со своей теткой, с дворянином из бальяжа Мо, с прокурором парижского Шатле и с каноником собора Нотр-Дам в Амьене. Взамен Кампе в случае успеха мог рассчитывать на половину всех барышей. На полях имеется характерная вставка- Пьер Кампе должен вести все процессы за свой счет вплоть до вынесения окончательных приговоров и действовать при этом как можно быстрее (le plus diligement que faire ce pourra). Похоже, Локуэ, действительно, торопился разрешить свои накопившиеся проблемы, прибегая к помощи других людей.
Тогда же, 27 марта 1552 года он передает свой парижский дом на холме Сент-Илэр Арнулю Вилану. Но на сей раз речь не идет о помощи убогому племяннику, напротив Арнуль Вилан берет на себя обязательства содержать престарелого теолога остаток его дней [14AN, Y 97 f. 297]. Это уже - классическая формулировка «договора о содержании» - даритель отходит от дел, передавая все заботы о себе своему родственнику. [15 См. подробнее Уваров П.Ю. Старость и немощность...]
Этот акт племянник регистрирует в Шатле все также оперативно - уже 30 марта 1552. Следующее и последнее из дошедших до нас дарений Локуэ составлено 20 апреля того же года. Он дарит права на пожизненное пользование комнатой и амбаром в принадлежащем ему доме своему капеллану из церкви Сент-Этьен-дю-Монт, с тем что бы тот молил Бога за душу дарителя [16 AN, Y 98 f. 449, акт был зарегистрирован лишь год спустя составления дарственной. Связь с капелланом была судя по всему давней - церковь Сент-Этьен-дю-Монт примыкала к зданию коллегии Монтэгю.]. Теперь участникам сделки торопиться уже некуда - акт был зарегистрирован лишь летом следующего года.
Исключительный самодельный акт дарения в данном случае объяснялся медицинским фактом старения. Нарастающая неадекватность поведения завела его в критическую ситуацию, из которой он уже не мог выпутаться без помощи других - квартиросъемщика, наемного ходатая, племянника. Нестандартность ситуации заключается лишь в том, что мы получили документальные свидетельства этого кризиса. Но, как это часто бывает, в силу своей исключительности акт неожиданно обретают особую демонстрационную ценность. Сам Франсуа Рабле не смог бы подобрать лучшей иллюстрации к образу доктора Иоаннотуса де Брамгардо - теолога, явившегося к Гаргантюа с требованием вернуть колокола с Нотр-Дам [17 Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль. Кн. I. гл. XVIII-ХХ.]. Интеллектуальная посредственность докторов, их сварливость и сумбурная речь превращали их в посмешище в глазах гуманистов.
Но и парижским гуманистам было свойственно составлять подобные странные акты. Достаточно необычно выглядят акты видных гуманистически образованных юристов Шарля Дюмулена и Рауля Спифама [18 См. статьи: Ceux qui sont un peu diffйrents des autres... и Два брата-адвоката // «Казус», 1997.]. Если же говорить об Университетских деятелях, то носителей гуманистических идей следовало искать среди королевских лекторов, получавших жалование от короля и читавших «публичные» лекции в той или иной Университетской коллегии [19 Корпорация королевских лекторов, которую принято считать родоначальницей современного «Коллеж де Франс», традиционно считалась в историографии оплотом гуманизма, противостоящим Университетскому мракобесию. Некоторые современные исследователи считают подобную картину слишком упрощенной, но их усилий пока недостаточно, чтобы опровергнуть господствующее мнение.]. И такой исключительный акт нашелся в ряду тех, где затрагивалась тема старости.
29 апреля 1552 Пьер Галланд, ординарный королевский лектор... священник и принципал коллегии Бонкур, «говоря, что во имя большой и пламенной любви и склонности, кои он питал и изо дня в день питает ныне к Жану Бракепоту, священнику, канонику Теруанны, дабы как-то отблагодарить за добрые и приятные услуги, любезности и одолжения, которые тот ему оказал ранее,... он основывает на его имя пожизненную ренту в 100 турских ливров... а также, чтобы указанный Бракепот, который ныне стар, дряхл и древен, смог бы впредь и доживая свои дни смог бы лучше жить и содержать свое состояние... [20 AN, Y 98 f.121]
Ничего особенного здесь не сказано. Преподаватель кафедры красноречия Пьер Галланд в данном случае полностью остается в рамках стереотипов. Но если для дарений «по причине старости» подобные описания преклонного возраста вполне рутинны, то следует отметить, что их использовали лишь в описании плачевного состояния дарителя. Достаточно распространены были и другие акты, вознаграждавшие за услуги и заботы, но они не предусматривали темы милосердия и помощи больным и увечным. Редкие исключения из этого правила касались дарений родственникам (напр. дарение Жана Локуэ своему глухому племяннику). Галланд мог, конечно, составить свой акт, движимый чувством христианского милосердия. Но в таком случае неизменно следовало предписание молить Бога за душу дарителя. Галланд такой оговорки не делает, в отличие от того же Локуэ. В то же время дарение ничуть не смешно и не нелепо. «Отклонения» от нормы столь сокрыты, что могут быть распознаны лишь в процессе обработки десятков, а то и сотен актов того же типа. Автор, умело комбинируя различные стереотипные элементы в несколько необычном сочетании за что-то вознаграждает постороннего человека, не привлекая к этому акту внимания.
О Пьере Галланде нам известно гораздо больше, чем о Жане Локуэ. Сохранилось довольно много его нотариальных актов [21 29 из них проанализированы М.Юргенс в тематическом каталоге Ronsard et ses amis Paris, 1989, p. 354-366, еще 89 актов содержится в публикации Э. Куаяка. - Coyecque E... . I-II, Paris, 1905-1924. Еще 5 его актов были зарегистрированы в Шатле. Во время моего выборочного зондажа архива XLIX-ой нотариальной конторы (связки № 47-49), я отыскал еще девять составленных им актов. Обилие нотариальных актов Пьера Галланда дало возможность Ж.Е. Жиро на его примере проанализировать содержание понятия «королевский лектор» в докладе на коллоквиуме, посвященном происхождению Коллеж де Франс ( Париж, декабрь 1995).], его имя упоминается в работах, посвященных истории Коллеж де Франс [22 Goujet Cl-P. Memoire historique et litteraire sur le Collиge royal de France. Paris, 1758; Lefranc A Histoire du Collиge de France. Paris, 189.].
Выходец из Артуа, он принадлежал к очень скромной семье (его старшая сестра, например, была замужем за парижским подмастерьем), он в 1541 г. становится принципалом коллегии Бонкур, предназначенной для студентов из Пикардии и Артуа, и пробыл на этом посту до самой своей смерти (1559). Коллеж всегда оставался главным делом его жизни, и его главным успехом. Много лет спустя (и каких бурных лет!) путеводитель по парижским достопримечательностям отмечал красоту этого коллежа, «который был почти полностью переустроен, плотно населен и прославлен Пьером Галландом» [23 Jacques du Breul. Theatre des antiquites de la Ville de Paris. Paris, 1612. P. 710.].
Связи с Университетской средой были, пожалуй, главным социальным капиталом Галланда. Так, например, в 1540-х годах Пьер Галланд, его брат Гильом, также преподаватель коллегии Бонкур (со временем он сменит Пьера на посту принципала), и его кум Симон Ларше - секретарь (scribe) Университета, организовали, компанию по откупу доходов парижского епископа [24 AN, MC XLIX, 49 passim.]. В этих актах Пьер Галланд назван, кстати не только королевским лектором, но еще и каноником парижского собора Нотр-Дам. Дружба с Бартелеми Латомусом, первым королевским лектором латинского красноречия помогла ему занять вторую аналогичную кафедру. В первом своем завещании (1546) он просил Латомуса обеспечить передачу его кафедры королевского лектора своему другу Адриану Турнебу. Этот друг упомянут и во втором завещании (1555), где доверяется королевскому лектору Турнебу обеспечить выплату ренты, которая должна будет расходоваться на обучение внебрачного сына Галланда. Для финансирования реконструкции здания коллегии, он прибегал к займам у мужа своей младшей сестры - купца и «Университетского посланника», причем выплачивать проценты в виде ренты по этому внутрисемейному займу должна была вся коллегия [25 Jurgens, M. Op. cit., № 230. Купцы, выполнявшие функции «Уни­вер­ситетского посланника» (messagиre universitaire) обязывались осуществлять почтовую связь между студентами и их родственниками для того или иного диоцеза. Часто они занимались также и кредитованием студентов. Взамен купцы пользовались юридическими и фискальными привилегиями наравне с другими членами Университетской корпорации.].
В конце своей карьеры он становится дуаеном королевских лекторов. О его влиянии говорит то, что ему доверена была работа над планом радикальной реформы Университета.
Но его единственный солидный научный труд был опубликован в начале его карьеры - в тридцатых годах он работал над пространными комментариями к трудам Квинтилиана об ораторском искусстве [26 Quintilliani de institutione oratoria libri XII . Аrgumentis Petri Galandi, eiusdem declamationum liber... Lutetiae, 1542]. После того, как Пьер Галланд стал королевским лектором и принципалом коллегии он опубликовал лишь две хвалебные речи и один небольшой полемический трактат против Рамуса. Зато его собственная смерть вдохновила трех поэтов [27 F. Jamot de Obitu Petri Gallandi. Paris, 1560 ; Rollier Cl. Ode ad Guil. Gallandium gymnasiarchum becodianum... Cui accessit eiusdem de obitu Petri Gallandi elegia. Paris, 1559, Salis Panagius// Ronsardum ericedion, ad pias Gallandii elegia. Paris, 1586].
Ничего похожего на пространные библиографии работ других королевских лекторов - его друга Турнеба или его врага Рамуса. Но чем же обязан Галланд своей неоспоримой своей славе? Скорее всего - административным талантам, политическому чутью и умению выпутываться из сложных ситуаций. Рассмотрим лишь несколько примеров.
23 июня 1543 года он был избран ректором [28 Напомню, что ректор избирался из числа магистров искусств сроком на три месяца, соединяя функции руководителя факультета искусств и главы всего Университета.]. Со своими друзьями он предпринял попытку реформировать курс «свободных искусств». Предлагалось сократить его с трех до двух лет. Аргументы Галланда, приведенные в речи его «оратора» (ректор не должен был выступать сам, его озвучивал какой-нибудь из магистров), могли служить манифестом французского гуманизма не менее, чем пресловутое «Письмо Гаргантюа». Ректор утверждал, что нынешнее улучшение изучения наук и искусств, изобретение и распространение книгопечатания дают возможность уменьшить срок обучения основам искусств в пользу более углубленных занятий. Факультеты искусств, права и медицины поддержали это предложение. Ему воспротивился, однако, декан теологов, которому удалось склонить на свою сторону факультетское большинство. По его словам, сокращение традиционных курсов порождает невежество, которое и есть основная причина лютеровой заразы. Галланда поддержал канцлер Университета (т.е. представитель епископской власти) Жак Спифам - большой энтузиаст реформирования Университетского образования.
Однако сопротивление теологов усиливалось симпатиями влиятельных советников Парламента, обеспокоенных распространением опасных вероучений. Пытаясь сломить сопротивление теологов, канцлер Спифам попытался провести реформу явочным порядком, сославшись на свою власть номинального главы Университета. Это была стратегическая ошибка, так как с давних пор единственным главой Университет признавал только своего ректора. И тогда Галланд свершает полный поворот, и, забыв о реформе, обрушивается на канцлера, мобилизуя общественное мнение Университета против этого узурпатора [29 Du Boulaeus C.E. Historia universitatis Parisiensis T. IV, P. 381-386]. Был ли в том политический расчет ректора, осознавшего, что дальнейшее отстаивание гуманистического проекта сталкивает его с грозной «консервативной партией» [30 Такой термин предложил Дж. Фэрдж. Farge, J.K. Le parti con­ser­vateur au XVI siиcle. Universitй et Parlement de Paris а l’йpoque de la Re­naissance et de la Rйforme. Paris,1992] теологов и Парламентариев, учитывая, что дело происходило в год публикации Сорбонной статей исповедания веры?
Или же то была вполне естественная реакция ректора - признанного главы Университета, возмущенного покушением на его прерогативы, и следовательно, на авторитет всей корпорации? В любом случае, он умел использовать силу различных солидарностей. В своей речи в честь Кардинала Шатийона (1547) он выражает интересы гуманистической части Университета и намекает на несправедливые гонения со стороны завистливых «обскурантов». Однако в своем полемическом труде против Петра Рамуса [31 Petri Galandii literarum latinarum professoris regii contra nouam aca­demiam Petri Rami oratio. Lutetiae 1551] он выступает от лица всей корпорации, обрушившись с гневом на опасные новации этого ученого, покусившегося на авторитет самого Аристотеля. На сей раз комиссия суровых теологов во главе с деканом охотно выдали апробацию книге нашего гуманиста, найдя ее «хорошей, католической и против мнения Рамуса» («bon, catholique et contre l’opinion de Ramus»). Яростная полемика Галланда и Рамуса была увековечена Франсуа Рабле в IV книге «Пантагрюэля». Их баталию прекратить сложнее, чем военные конфликты татар и московитов. По совету Приапа оба спорщика. носящие имя Петр, то есть камень, должны быть обращены в каменные статуи и выставить в церкви или на паперти Нотр-Дам, в виде каменных статуй, чтобы об их носы тушить свечи, факелы и светильники. [32 Mais que ferons nous de ce Rameau et de ce Galland qui, cap­parassonnent de leurs marmitons, suppous et aspirateurs, brouillent toute ceste Academie de Paris? J’en suys en grande perplexitй. Et n’ay encores resolu quelle part je doibve encliner. .. Rabelais F. Le Quart Livre. Paris, 1967, p. 79.]
В 1546 и в 1557 году произошли знаменитые конфликты на лугу Пре-о-Клер между людьми аббатства Сен-Жермен-де-Пре и студентами. Этот луг был с незапамятных времен в собственности Университета и служил для отдыха школяров. Наступающий со всех сторон город превращал эту землю в лакомый кусок для застройки, что порождало конфликты. Причем оба раза обострялись противоречия и внутри Университета. По словам самого Галланда, впрочем, не подтвержденным другими источниками, в 1546 году кое-кто в Университете пытался свести счеты с корпорацией королевских лекторов, желая переложить вину за студенческие беспорядки на это опасное новшество [33 Petri Castellani ... vita, auctore P.G. Paris, P..53-54.]. Однако в первый раз правительство Франциска I решило дело в пользу Университета. Но в 1557 г. Генрих II был возмущен тем, что студенты игнорировали его запрет и оказали сопротивление властям, и распорядился примерно наказать виновных. 27 мая Пьер Галланд был вызван в Парламент, «по заявлению исполнителей правосудия», как гласил регистр Парламента, - «по поводу неповиновения и оскорблений, выразившихся в кидании камней, горшков и булыжников в сержантов из окон коллегии Бонкур». Парламент инкриминировал принципалу тяжкое преступление мятежа. Положение становилось угрожающим, ведь король повелел произвести несколько показательных казней. Защищаясь, Университетские деятели, и в частности принципалы других коллегий, ссылались на грубое нарушение Университетских прав в этом конфликте, или же, в духе правосудия того времени возбуждали встречный иск, жалуясь на насилия, разрушения и грабежи, чинимые сержантами и судебными исполнителями. Но Галланд применяет совсем иную тактику. «Он заявил, что эта курия прослыла не только в сем Королевстве, но и среди иноземных наций защитой невинных и борьбой с клеветой». Обычно чрезвычайно краткий регистр Парламента на сей раз не мог оставить без внимания элегантную похвалу в свой адрес. Далее Галланд отводит показания, сделанные против него гражданским лейтенантом Шатле, «поскольку тот его - давний враг». Это было вполне обычное действие - отвести свидетеля обвинения, но на сей раз осторожный Галланд прекрасно понимал, что Парламент крайне раздражен неуважением к судебным властям со стороны Университета, и поэтому сразу смягчает свою позицию - «он не хочет при этом сказать, что тот не является порядочным человеком». «Что же касается мятежников, которые возмутили студентов - то они хотели ему великого зла (mal immortel) из-за того, что он не захотел взять их сторону, ни поддержать их безумства... Посему он не захотел находится в конгрегации, чтобы показать, что он не является причиной этого возмущения, но суть - покорнейший слуга короля и этой его курии [то есть Парламента]; что же касается его, то он решил удалиться в собор Нотр-Дам и покинуть коллегию» [34 A.N., X1a, 1585 f.434.]. На сей раз он предпочел идентифицировать себя не как королевского лектора и не как принципала коллежа и верного сына Университета, но как почтенного благонамеренного каноника. И опять он остался в выигрыше - конфликт был в конце концов улажен, а влияние Галланда в Университете лишь возросло.
В качестве принципала коллегии Бонкур, предназначенной для уроженцев Артуа и Пикардии, он оказался в весьма трудном положении во время нового витка Итальянских войн в 1551-1552 гг., когда значительная часть доходов коллегии была блокирована, оказавшись по ту сторону границы. Большинство членов «пика­р­дийской нации» [35 Это землячество объединяло выходцев из Артуа, Пикардии, Фландрии и иных земель, некогда входивших в состав владений герцогов Бургундских, ныне же в большинстве своем принадлежавших испанским Габсбургам. «Нация» избирала должностных лиц, участвовала как юридическое лицо в Университетской ассамблее, обладала некоторой недвижимостью.] покинуло Францию. Но Галланд сумел мобилизовать солидарность этого землячества и даже извлечь некоторую выгоду из ситуации. Он успешно маневрировал, переводя часть имущества пикардийцев на имя своей коллегии, тем самым спасая его от угрозы конфискаций [36 Так, 9 сентября 1551 ассамблея «подданных» Пикардийской нации решает отдать Пьеру Галланду в аренду заброшенный дом на рю де Фуар и выделить 2 тыс. ливров на его реконструкцию. На портале дома должны быть помещены герб пикардийской нации и надпись «старые школы Пикардии, или дом господина Буридана». 2 сентября 1552 была заключено соглашение между Пьером Галландом, действовавшим от имени епископа и каноников Терруаны с мэтром-администратором дома Турнэ, «попросту называемого коллежем Турне, расположенным близ коллежа Бонкур», о прекращении процесса в Шатле по поводу претензий терруанцев на коллеж Турнэ на период войны, поскольку епископ Терруанский находится в землях императора и держит его сторону. Галланд обещает компенсировать мэтру-администратору убытки в случае возможной конфискации в ходе войны и обязуется оставить калитку со стороны коллежа Бонкур открытой для прохода в Коллеж Турнэ, «при условии, что жильцы будут жить достойно и в школьной дисциплине». В обмен Галланд получает кабинеты, комнаты и залы, примыкающие к дому Турнэ, в пользование на шесть лет. Jurgens M... Op . cit.,№ 228, 331].
Тогда же, в апреле 1552, коллегии Бонкур потребовалось обратиться в Парламент в связи с двумя вопросами. Нужно было подать апелляцию в Парламент на решение Шатле, решившего не в пользу коллегии ее спор с владельцем соседнего садика (возможно, именно этот процесс дал основание Галланду видеть в главе суда Шатле своего личного врага). Но, главное, надлежало обратиться в Парламент, чтобы изыскать необходимые средства для завершения строительства и выплаты старых долгов, поскольку за последние десять лет была занята сумма в 11 тысяч ливров для строительства капеллы, «с целью показать хороший пример детям и склонить их к молитве», и для строительства рядом с капеллой жилого корпуса с необходимыми службами. Ныне же коллегия испытывает большие трудности, поскольку ее доходы давали земли, лежащие вне королевства.
Действовать надо было быстро, однако сложность состояла в том, что коллегия могла обращаться в Парламент лишь от лица всех своих полноправных членов. Но большинство из них покинуло Париж в связи с войной. Галланд и здесь сумел найти выход. Он разыскал оставшихся в Париже уроженцев Терруанского диоцеза, которые имели право претендовать на должность принципала коллегии Бонкур, если бы эта должность оказалась вакантной, (ori­ginaires de l’йvеchй de Thйrouanne, et capables de le princi­pautй du collиge en cas de vacation), чтобы они составили поручительство на имя Галланда, давшее ему право действовать от лица всей коллегии [37 Ibid, № 229. ]. Среди собравшихся насчитывалось семеро магистров искусств, священник и два каноника Терруанской церкви, проживающие в Париже. Одним из этих каноников и был престарелый Жан Бракепот. Видимо, он обладал достаточным авторитетом в землячестве, чтобы склонить всех прочих принять нужное Галланду решение. Обратим внимание на дату - 26 апреля 1552 г. Через три дня Галланд составит то самое дарение, с которого началось наше знакомство с ним. Теперь нам понятны причины его благодарности Бракепоту, столь умело представленные в акте, как забота о старом канонике.
Вряд ли, кто-нибудь из комментаторов Рабле осознавал, насколько меткой была характеристика, вскользь данная им Галланду «имеет немало экю прекрасных и звонких... любит богатых людей... тонкий и хитрый лис» [38 В то время, как его антагонист - Петр Рамус - из числа тех людей, которых любят. Если один хитрый лис, то другой поносит изустно и письменно, лает на древних философов и ораторов аки пес. Tous deux me semble autrement bons compaignons et bien couilchluz. L’un a des escuz au Soleil; je dis beaulx et tressbuchans,; l’autre n’est ignorant. L’un aime les gens de bien; l’autre est des gens de bien aimй. L’un est un fin et cauld renard; l’autre medisant, mesecrivant et abayante contre les antiques Philosophes et Orateurs, comme un chien... Rabelais F. Le Quart Livre. P.83.]. «Скрытая девиантность» цитируемого дарственного акта соответствовала, как кажется, личным чертам Пьера Галланда умного и ловкого умеренного новатора.
Но иногда образ, формируемый в нотариальном акте находился в противоречии с реальными личностными чертами дарителя. Таковы акты Николя Леклерка, декана факультета теологии, кюре церкви Сент-Андре-дез-Арт. В июле 1547 он дарит все свое имущество племяннице Филиппе Леклерк принимая во внимание, что она и ее муж, Гильом Бургуин, советник Парламента, «на протяжении 23-х лет проживали совместно с указанным Леклерком, обращаясь с ним нежно и гуманно (humainement), помогая ему в его процессах, которые он вел против других своих племянников, заботясь о нем и обеспечивая ему заботливый уход в его болезнях и иных текущих нуждах, учитывая также, что покойная Маргарита Леклерк, сестра указанного Леклерка, и вдова Жака де Куактье, вице-президента Счетной палаты, с детства воспитала указанную дамуазель Филиппу... и по своей исключительной доброте удочерила племянницу и, как она часто говорила указанному Леклерку, намеревалась ей даровать большую часть своего имущества, о чем она часто заявляла указанному Ле Клерку и что бы она и сделала, не будь она застигнута врасплох смертью», а также принимая во внимание, что покойные братья [дарителя] магистры Пьер и Жан Леклерки, отец и дядя указанной дамуазель Филиппы, обделили ее наследством, даровав все свое имущество братьям указанной дамуазель Филиппы Ле Клерк. Братья ее добились того, чтобы указанный мэтр Николь Леклерк им даровал три четверти всего своего имущества, оставив, таким образом, на долю Филиппы лишь двенадцатую часть семейного имущества [39 AN, Y 93, f. 51.]. Дарение, адресованное ей и ее детям, явилось следствием отмены дарений, свершенных теологом ранее в пользу племянников. Исключительный характер ему придают несколько необычные термины. Ни нотариус, ни его клерк, ни за что бы не написали сами о «гуманном обхождении» - явно, что текст либо был записан самим Леклерком, либо писался под его диктовку, причем клиент настоял, чтобы его слова оставались без изменения. Даритель, как и Галланд, комбинирует несколько формул в одном акте - здесь и элементы «дарения по причине старости» и стремление отблагодарить за ранее оказанные услуги, и попытка отменить прежние дарения, исправить несправедливость, допущенную при разделе семейного добра. Аргументы, которые подобрал Леклерк также необычны - особые отношения между теткой и племянницей, свидетелем которых может выступить лишь сам теолог, излишняя щедрость, проявленная к братьям Филиппы. И, наконец, исключительный характер этому акту также придает удивительная активность Николя Леклерка. Он зарегистрировал в Шатле еще 9 весьма пространных актов, перераспределяющих наследство в пользу племянницы и ее детей.
Племянники Николя Леклерка были люди весьма именитые - Пьер, доктор канонического права и хранитель апостолических привилегий Парижского Университета, Жан -Генеральный прокурор Палаты косвенных сборов, и Николь - советник Парламента. Им, а также Филиппе и было адресовано дарение теолога 11 августа 1540 [40 AN, Y 86 f.352, Y 87 f.59.] Тогда он выговаривал себе сохранение узуфрукта на 3 тыс. экю из наследства своих покойных родителей и братьев. Но, правда, был у него еще один племянник Жак Леклерк де Куактье, корректор и старший докладчик Большой Королевской Канцелярии, родной брат любимой племянницы Филиппы. Дарение, сделанное теологом в его адрес в сентябре 1540 было им отменено уже через год - 9 августа 1541 [41 AN, Y 87 f. 202.]. «Эта ревокация сделана потому, что свершая дарение, указанный дарующий [42 И опять видна «самодеятельность» Николя Леклерка - он употребляет термин «дарующий» (donnant) вместо типичного для дарственных слова «даритель» (donateure).] надеялся что Леклерк-Куактье будет жить с ним в мире и оставит своего дядю в покое, чего он не сделал, но, напротив, затеял с ним несколько процессов и тяжб, каковые смутили указанного дарующего» и породили смуту в семье. Теолог рассказывает, что когда он заболел осенью прошлого года, «и находился в крайнем состоянии болезни, каковое давало столь же надежды на смерть, сколь и на жизнь», племянник безотлагательно вызвал в суд своего дядю «не взирая на его болезнь, которая от этого усилилась», и возбудил-таки процесс по поводу подаренного имущества. «Эти причины и другие, которые названный дарующий может указать после, он оценивает как неблагодарность, и... отменяет дарение и прочие щедроты, оказанные им этому одариваемому, учитывая также, что указанное дарение не получило никакого подтверждения о принятии [43 Николь Леклерк в данном случае был прав- законный характер дарение приобретало только после составления ответного акта о его принятии. ].
Но после комплекса актов, подтверждающих дарение племяннице и ее мужу, Николь Леклерк всего через три дня - 28 июня 1547 г. составляет еще одно пространное дарение, где излагал все обстоятельства, побудившие его вновь заняться пересмотром раздела наследства [44 AN, Y 93 f.120.]. «Поразмыслив, (scienement) по этому поводу, посоветовавшись и взвесив», он рассказал. как его сестра Маргарита вышла замуж за Жака де Куактье, вице-президента Счетной палаты, но овдовев понесла большие расходы и тяготы, чтобы сохранить свой дом. «Указанный Николь Ле Клерк в меру своих возможностей, помогал ей и для этого нанялся на службу к кардиналу Лотарингскому и его братьям, когда они были молоды... на свои средства оплатил расходы по похоронам и выполнению завещания матери указанного мэтра Николя Леклерка и указанной дамы Маргариты, составившие тысячу экю золотом». Согласно воле своей покойной сестры он основал и поддерживал некоторые вклады [в церкви] а также преподнес церкви Сент-Андре-дез-Арт, многие украшения. Точно также он помогал и своему покойному брату Пьеру, подарив, например, для браков его детей посуды более чем на 160 марок серебра, а своему покойному племяннику Жаку он предоставил 375 экю для получения должности советника Шатле [45 Рour le quart denier (?) de l’expedition de l’office de conseiller ou Chastellet de Paris. Возможно, речь идет о том. что это была лишь четвертая часть требуемой для обретения должности суммы.]. И после Николь Леклерк продолжал в том же духе, используя своe имущество в пользу своих указанных племянников и племянниц, желая привести их к согласию. И делая это указанный Николь Ле Клерк даровал Пьеру, Жану и Николю и Филиппе.... все свое имущество... при обязательном условии что его брат, мэтр Жан Ле Клерк, кантор Шалона, отдаст такое же распоряжение.... Но затем его указанные племянники стали интриговать (praticant), чтобы лишить свою сестру дамуазель Филиппу наследства Жана Леклерка, добившись от него дарения в свою пользу. Более того, они пытались склонить к тому же и самого мэтра Николя Леклерка, «вос­поль­зовавшись тем, что он был тогда серьезно болен, и находился в смертельной опасности», и что муж Филиппы мэтр Бургуин находился тогда в отъезде по случаю выездной сессии Парламента в Мулене (1544 г.). «С тем, чтобы легче добиться уступок в ущерб своей сестре, позабыв добро и благодеяния, оказанные им Николем Леклерком, они затевали бесчисленные склоки, и стакнулись с покойным ныне мэтром Жаком Леклерком [Куактье], их старшим братом, чтобы извести указанного мэтра Николя Леклерка бесконечными дрязгами, кознями и преследованиями, как в Шатле, так и в Палате прошений Двора, в Парламенте, в Большом и Малом Советах короля, намереваясь тем самым замучать (tourmenter) указанного мэтра Николя Леклерка и мучениями довести его до смерти, чтобы он закончил свои краткие дни старости (brief et vieux jours) в нищете». Когда же мэтр Жан Леклерк, кантор и брат названного мэтра Николя Леклерка, слег в болезни, находясь в Трамблее, 5-го или 6-го числа настоящего месяца (июня 1547), теолог поспешил к одру умирающего брата. Но Николь-младший и его сообщник, некий мэтр Гильом Пуар, прибыли в Трамблей шестого июня около полуночи и, узнав, что указанный мэтр Николь Леклерк заночевал в том же доме, где болел кантор, убедили последнего «сделать завещание и в нем передать все свое наследственное и благоприобретенное имущество только своим племянникам, отказав мэтру Николя Леклерку в праве наследовать своему брату, лишив его таким образом свыше 4-х тысяч ливров звонкой монетой». Сделавшись душеприказчиками кантора, заговорщики при помощи своего человека через епископа диоцеза сумели составить поручительство, по которому кантор передавал свои церковные бенефиции тому же Гильому Пуару. После этого, указанный мэтр Жан Леклерк умер в ночь с 8 на 9 июня 1547. Таким образом, обманув покойного, племянники полностью лишили теолога его доли наследства брата как при помощи этого так называемого завещания, так и согласно дарению, которое, как они утверждают, получили от своего покойного дяди и которое они должным образом зарегистрировали в Шатле [46 Похоже, что Николь Леклерк имеет в виду акт дарения, который действительно был составлен его братом и зарегистрирован в Шатле 2 июля 1542 AN, Y 92 f.76v.].
Узнав о кончине брата, мэтр Николь потребовал составления описи имущества [47 В принципе любое завещание, противоречащее нормам кутюмного права, можно было оспорить и настаивать на разделе имущества по описи имущества (benefice d’inventaire) . Последнее означало скандал и считалось позором семьи, бесчестьем имени усопшего.], «но после длительных поисков (allees et venues), он не нашел чиновника, который бы этим занялся. Слуги не слушались его и издевались над ним, предоставив его самому себе. Найдя, наконец, прево, он не мог разыскать секретаря и должные документы. Так они тянули время, не находя бумаг, затем его племянники сказали, что срок уже вышел, и что он напрасно утруждает себя, стремясь вникнуть в дела, хотя ему и так выделят причитающуюся ему часть». Но несмотря на эти слова и несмотря на усилия как самого теолога, так и его секретаря, ничего получить так и не удалось. Единственное, что ему оставалось делать - это отменить все дарения, ранее сделанные им в адрес трех неблагодарных племянников.
Но ему пришлось иметь дело с грозными противниками. Поэтому через два года - 18 ноября 1549, он составляет новый свой акт, выдержанный в еще более патетических тонах [48 18 ноября 1549AN, Y 95 f.256 v.]. Он жалуется «перед Богом и Правосудием, на величайшие несправедливости, беспокойства, неблагодарности и клевету свершенные против него.... его племянниками, в отношении которых, из-за их подношений, связей, промедлений, финтов, проволочек, подвохов и прочих путей зловещих и обходных, он не смог добиться правосудия». И заявляет. что «он проявил по отношению к своим племянникам долг доброго дяди, передав в их пользу свои бенефиции, даровав свое имущество, обходясь с ними мягко и любезно во всем, вы чем было возможно» Когда теолог пребывал в состоянии тягчайшей болезни, Пьер Леклерк получил на время от него должность кюре церкви Сент-Андре-дез-Арт. Но он добился передачи этого бенефиция себе на семилетний срок, ничего не сказав дяде [49 Видимо, когда весьма пожилой декан заболел, племянник, в соответствии с практикой того времени, осуществил «премутацию» - передачу церковного бенефиция, чтобы оставить его в семье. Сам Николь Леклерк, сомневаясь в исходе болезни, согласился на этот шаг. Однако когда он выздоровел, выяснилось, что племянник не собирается возвращать богатый приход своему дяде. Практика передачи церковной должности была распространенной, но тем не менее неканоничной, поэтому требовать возврата ее по суду Николь Леклерк не мог. ]. И пользуясь своими связями и умением плести интриги при помощи лейтенанта-хранителя Университетских привилегий отсудил в Шатле себе право пользоваться доходами с этого бенефиция, оставив своего дядю-декана без средств к существованию. В ответ на благодеяния племянники стремятся захватить все имущество дяди и оставить его в нужде. Посему «указанный декан отменяет сделанные ранее дарения, по причине очевидной и вопиющей неблагодарности, видимой и Богу и людям». Из -за того, что племянников поддерживают некие могущественные лица, декан в конце концов «принужден был против своей воли, не имея возможности более сопротивляться, если учесть его преклонный возраст, превышающий семьдесят пять лет, подписать с ними мировую, согласно которой он довольствуется куда меньшей долей, чем та, что ему принадлежит по закону». Одна лишь доля Николя Леклерк, принадлежащая ему при разделе имущества покойного брата - отца вышеназванных племянников, оценивается им в 20 тысяч экю. Поэтому он желает опротестовать свершенную сделку-мировую и воспрепятствовать ее регистрации в Шатле. Тогда же и Гильом Бургуин опротестовал мировую, так как речь шла не о дарении, а об уступке спорного имущества при условии справедливой компенсации Филиппы Леклерк и ее детей. Но племянники Леклерка так и не представили опись имущества. поэтому размеры компенсации остались неопределены [50 AN, Y 95 f.257v.].
Любопытная запись содержится в регистре Шатле. «на обороте листа указанного заявления имеется следующая запись, сделанная сержантом Шатле», который должен был ознакомить племянников с содержанием данного акта, однако у всех дома оказались лишь их слуги, которым был переданы копии этого документа. Далее подшито прошение, которое декан и мэтр Гильом Бургуин адресовали парижскому прево или его гражданскому лейтенанту с просьбой приказать зарегистрировать в Шатле данные акты и протесты. поскольку секретарь отказывается это сделать. Это прошение датировано 31 марта 1550 г. Наконец, как следует из регистров Шатле, заявления-ревокации были зарегистрировали по личному приказу Пьера Дез Эссара - гражданского лейтенанта Прево.
Николь Леклерк зарегистрировал еще одно дарение - в 1553 году, в котором передавал свои права на комплекс домов по улице Сент-Андре-дез-Арт (жилые корпуса, конюшня и другие хозяйственные постройки, сад и башни городской стены). Но адресатом дарения выступает уже Пьер Руяр, адвокат Парламента и Мари Бургуин, «племянники дарителя» - т.е. дочь Гильома Бургуина и Филиппы Леклерк, о которых в акте уже не упоминается. Не потому ли, что восьмидесятилетний даритель уже пережил их? [51 5 февраля 1553 AN, Y 99 f. 132.]
Чтение этой семейной саги оставляет двойственное впечатление. Автор старательно создает в них образ немощного старца, гонимого своими алчными и чрезвычайно влиятельными племянниками. Это нельзя назвать неправдой, учитывая и солидный, даже по нашим меркам, возраст теолога, а также высокие должности и связи его племянников. Мы можем не верить рассказам Леклерка об его злоключениях, но ведь у нас есть документальное подтверждение попытки племянников помешать регистрации его актов в Шатле. Видимо и людьми они были достаточно хищными - во всяком случае Пьер Леклерк. О нем известно, что он использовал свое влияние в Университете, чтобы производить сделки с земельной собственностью на лугу Пре-о-Клер, что и послужило толчком для первой серии студенческих волнений 1546 г. [52 Crevier J.-B.Histoire de l’Universitй de Paris. Paris, 1761. T.6. ] Но и Николь Леклерк в своих актах не предстает лишь в страдательном залоге. Он - чрезвычайно активен, и несмотря на свои годы, в отличие от Жана Локуэ, способен действовать самостоятельно. Он повествует о своих неудачах, но ведь и противники у него незаурядные. И несмотря на все их связи и уловки. ему удалось, пусть и при помощи Гильома Бургуина, отстоять часть своих прав на городскую недвижимость, и до последнего бороться со своими обидчиками. И, наконец, он сохраняет сильное личностное начало во всех своих актах, превращаемых, порой, в обвинительный документ, предназначенный для публики. Если Пьер Галланд, имевший огромный опыт составления нотариальных актов, свободно лавирует среди готовых документальных форм, то Николь Леклерк, идет напролом, составляя свои акты сам, не пользуясь образцами и формулярами, сохраняя свой стиль, чтобы свидетельствовать «перед Богом и правосудием» о своей правоте.
Словом, дарения, создают впечатление о Леклерке, как о сильной личности. Биографические данные подтверждают это впечатление. Прежде всего, он - исключение среди прочих парижских теологов уже в силу своего происхождения. Родственниками подавляющего большинства из них были буржуа- купцы и ремесленники, прокуроры и стряпчие, в лучшем случае - парижские или провинциальные адвокаты, их собственные материальные ресурсы были весьма скромны [53 См.: Farge James K. Ortodoxy and Reform in Early Reformation France/ The Faculty of Theology of Paris, 1500-1543. Leiden, 1985.]. Вспомним «богатого» Локуэ с его двумя парижскими домами. Но Николь Леклерк принадлежал к древней и богатейшей парижской семье, владевшей солидными земельными комплексами, сеньориями, бенефициями и королевскими должностями высокого ранга.
Представляя собой грозную силу, будучи объединенными в корпорацию, доктора факультета теологии сохраняли анонимность, не оставив сколь-нибудь ярких свидетельств о себе, разительно отличаясь этим от парижских гуманистов. Но Леклерк и здесь представлял собой исключение. Это был самый активный доктор на факультете в первой половине XVI в. Разве что Ноэль Бэда мог бы поспорить с ним в славе. Он - активно участвовал в Пизанском соборе, созванном в 14511-1512 годах, с целью противостоять Римскому папе. Практически все начинания факультета, против книг Лютера, против ересей и заблуждений инициировались Леклерком, он входил, например, в состав особой инквизиционной комиссии, действовавшей по приказу Папы, регентши и Парламента в 1525-1527 годах [54 Catalogue des actes de Franзois I T.1, p. 405, № 2154.]. Он принимал участие в цензурировании книг Лютера и Эразма. Но характерно, что именно его Эразм выделил из общей массы своих врагов и вступил с ним в переписку, прося похлопотать о снятии с его трудов факультетского осуждения [55 Opus epistolarum Desiderii Erasmi Roterodami, ed/ P.St. Allen et al. Oxford, 1906- 1947. Vol. 6, p.473, № 2043]. Не отсюда ли Николь Леклерк научился употреблять термин humainement»? Пожалуй, он был несколько гибче, чем Ноэль Беда. По вопросу о разводе Генриха VIII он высказался сообразно просьбам Франциска I и тем самым склонил факультетское большинство в нужную королю сторону. Факультет не раз отряжал его для переговоров с монархом, чтобы указать на необходимость борьбы с ересью. А когда, в 1533 году король, разгневанный неуступчивостью Ноля Беды, выслал того из Парижа, факультет попросил Леклерка временно исполнять функции синдика. [56 Возможно, это изгнание имел в виду Рабле - «толпа,... бросилась к Сорбонне, где находился в то время (теперь его уже нет) оракул Левкеции». Должность синдика была более важной, чем деканская. Деканом автоматически становился старейший доктор факультета. его функции были чисто репрезентативные. Синдик же избирался из числа самых активных и авторитетных докторов, обладал дисциплинарными полномочиями и отстаивал представлял интересы факультетской корпорации в ее отношениях с внешним миром. ] Но эта должность была чревата неприятностями - после скандала по поводу цензуры сочинения Маргариты Наваррской, король арестовал Леклерка. Впрочем, его опала была недолгой - после «дела Плакатов», Франциск I сам призвал теологов решительнее искоренять ересь и подвергать цензуре опасные сочинения. Леклерк продолжал активно участвовать в жизни Университета. С сентября 1541 г. он становится деканом факультета и возглавлял факультет долгие годы, отмеченные самыми жестокими гонениями на лютеран и кальвинистов (последнее упоминание о Леклерке относится к декабрю 1553 г., но первое упоминание о следующем декане - лишь в 1557 г.). Это именно он воспротивился проекту реформирования факультета искусств, предложенному Галландом. И хитроумный Галланд предпочел не спорить с грозным деканом.
Вряд ли Рабле имел в виду Леклерка, создавая образ теолога Ианнотуса де Брагмардо. Но Леклерк на Рабле обиделся, а, как мы поняли из его актов, он не склонен был обиды прощать. Тогда, в 1533 году, когда он была синдиком факультета, он, по косвенным данным, цитировал Пантагрюэля, объясняясь по поводу цензурных нападок факультета. Став деканом и приняв самое активное участие в беспрецедентном начинании - составлении Индекса запрещенных книг, он включил в него «Гаргантюа и Пантагрюэля» (1544) [57 Index des livres interdits. Vol. I. Index de l’Universitй de Paris / Sous la dir. de J.M. De Bujanda, Sherbrooke, 1985, p.359-360 № 428.]. Влияние декана с годами не становилось слабее. Так, например, Шарль Дюмулен, известнейший юрист, пользовавшийся покровительством Генриха II и коннетабля Монморанси, предпочел бросить все и бежать в Германию, когда против него выступил Николь Леклерк [58 Уваров П.Ю. Два брата-адвоката // «Казус» вып.I,. М., 1997.].
Семейная эпопея Леклерка неожиданно погружает нас в течение Большой истории. Как мы помним, чтобы помочь семье, теолог поступил на службу к Гизам, герцогам Лотарингским. Не объясняются ли ультра-католические традиции этой семьи, сыгравшие столь важную роль накануне и во время Религиозных войн, влиянием их наставника - Николя Леклерка?

Три рассмотренные случая «нотариального поведения» университетских интеллектуалов заведомо нетипичны. Многочисленный университетский люд часто регистрировал свои дарения в Шатле и их акты не выделялись их массы других, составленных прочими парижанами. Наверное, определенную социо-профессиональную специфику на большом актовом материале усмотреть можно. Но в данном случае речь идет о том, что за исключительным актом скрывается или исключительная ситуация или исключительная личность: трудное положение, в котором оказался гуманист и ловкий администратор Галланд, нарастающая неадекватность поведения стареющего теолога Локуэ, бурные семейные конфликты одного из отцов французской Контрреформации Леклерка. Нотариальный документ, как выясняется, может отражать личностные характеристики его автора. Но судить об этом надо только после длительного изучения других актов этого типа. Разработать какие-либо формальные критерии выявления подобных «отклонений» очень сложно. Не думаю. что с этим справились бы и сами парижские нотариусы XVI века. Но уверен, что они безошибочно могли сказать очень многое о личности клиента на основании его акта; и уж конечно - распознавать «странных» людей не составляло для них труда.
Не стоит, однако, ожидать слишком много от наметившийся связи человека и его нотариального акта. Авторами «ис­клю­чи­тельных» актов были, как правило люди, оставившие и иные свидетельства о себе. Понять, что, например, Николя Леклерк или Шарль Дюмулен были неординарными людьми можно и более экономичным путем - на основании их сочинений, свидетельств современников или послужного списка. Актовый материал лишь дает к их личностной характеристике дополнительные штрихи, пусть даже и весьма важные.
Но вернемся к основополагающему тезису микроистории об «исключительном нормальном», вынесенному в подзаголовок данной работы [59 См. Grendi E. Micro-analisi e storia sociale // «Quaderni storici», 40 (1979) p. 181-190 и критическую трактовку возможных толкований этого тезиса в работе: Ревель Ж. Микроанализ и конструирование социального // Современные методы преподавания Новейшей истории. М., 1996, с. 253-254.]. Исключения тем и ценны, что позволяют выявлять нормы, обычно не заметные в источниках. На птичьем языке эпистемологов это звучит так: «проверка действенности модели состоит не в верификации статистического порядка, а в проведении эксперимента в жестких условиях, когда одна или несколько переменных, составляющих модель подвергаются исключительной деформации». В переводе это означает, что наши герои вольно или невольно нарушают установленные правила игры, что дает нам исключительно важную информацию о жизни Парижа и его Университета. Вот только установить факт этого нарушения можно будет лишь на основе глубокого погружения в исторический контекст.






Приложение 3

П.Ю.Уваров
Российская гастроль университетской идеи.
Университет для России: Взгляд на историю культуры XVIII столетия / Под ред. В.В.Пономаревой и Л.Б.Хорошиловой. – М.: Русское слово, 1997. – 352 с., ил.

На титульном листе этой книги красуются выходные данные: Издано в Москве у «Русского слова» Иждивением Университета и Российского Фонда Гуманитарных Исследований в году 1997. После знакомства с ней трудно не добавить в духе того же времени: и тщанием авторов. Действительно, все издание - в старомодном формате ин-кварто, сотни редкостных гравюр и виньеток, элегантный макет, в сочетании с неспешным, но патетическим повествованием каждого из пятерых авторов удивляет тщательностью работы, призванной создать эффект присутствия, разыграть убедительный спектакль из жизни русской культуры осьмнадцатого столетия. Авторы и сами настаивают на сценической интерпретации своих приемов, дабы «видеть и чувствовать специфику «театра­лизованности» русской общественной жизни XVIII века» (с. 27). И далее неразрывная связь Московского университета и театра, театрализация жизни университета, равно как и сценичность всей культуры той эпохи служит неизменной репризой по всему тексту.
Что же, если судьбу университета в России смотреть как пьесу, то главная интрига, придающая действию необходимый драматизм, вполне очевидна: Университетская Alma mater, взращенная на Западной почве, у нас сталкивается с весьма неблагоприятными условиями. Сумеют ли она и ее питомцы выстоять и победить в этой борьбе?
Каждый из авторов отвечает на этот вопрос согласно своей роли. Культурно - исторические условия, вызвавшие к жизни российский университет, а также его влияние на русскую культуру представляет в своих главах В.В. Пономарева. Свою трактовку формирования университетских образовательных структур предлагает Ф.А. Петров. И.П. Кулакова удивляет невиданным ранее зрелищем университетского пространства. Галерея типов московских профессоров – подвижников и авантюристов, скопидомов и вольнодумцев воссоздана А.Ю. Андреевым. Сочные жанровые сценки из жизни студентов разыграны Л.Б. Хорошиловой.
Не будем оценивать исполнительское мастерство каждого из участников. Можно лишь отметить, что в своих подходах они достаточно независимы друг от друга (особенно ярко это проявляется в оценках деятельности университетских масонов и в частности – в трактовке таинственного образа Иоганна Шварца). Вернемся к главной интриге. Возможно, помимо желания авторов, демонстрация успехов университета не смогла перевесить рассказов о многочисленных его трудностях. И культурная традиция в России иная, и начальство быстро охладело к своему детищу, и студентов раздобыть для университета оказалось еще труднее, чем преподавателей. Значение первого полувека в истории Московского университета никто, разумеется, не отрицает, но речь идет главным образом о чем-то потенциальном: университет заложил фундамент, создал основу, положил начало, не прошел бесследно… словом, речь идет о тех семенах, которые дадут буйные всходы, но – потом. Наиболее последователен в своих выводах Ф.А. Петров: «до утверждения Александром I первого общеуниверситетского устава мы можем говорить лишь о зародыше университетского образования» (с. 101)
Думаю, что с этим с грустью согласились бы и отцы-основатели университета. Действительно, Ломоносов, со свойственным ему системным мышлением, еще в 50-х годах выделил главные условия для полнокровной жизни университета – по возможности полное самоуправление, подкрепленное надежными привилегиями, право присуждать ученые степени («градусы»), включение университетских должностей и степеней в систему Табеля о Рангах. Ничего этого не было доведено до конца к началу XIX в. Если задачей просвещенного абсолютизма было формирование системы университетского образования, то следует признать, что немалые средства в целом оказались потрачены не самым эффективным образом.
Ответ на вопрос о причинах этого кажется всем авторам настолько тривиальным, что не нуждается в эксплицитном выражении, они вполне обходятся метафорами: «будучи привитой на дичок русской традиционной культуры, наука в России смогла вырасти и расцвести не раньше, чем сформировалась особая аура, культурная среда, способная подпитывать ее снизу» (с. 173). Казалось бы, все ясно. Но…
Но здесь я позволю несколько реплик, призванных усложнить интригу. Во-первых, на протяжении своей истории феномен университета демонстрирует удивительную способность приживаться на любой почве, куда менее благодатной, чем российская. Во-вторых, российские правители европеизации не боялись, университеты насадить хотели вполне искренне, к тому же у императриц было немало отечественных и иноземных специалистов, которые успешно решали не менее сложные задачи. Действительно, в России XVIII века «с нуля» сложилась неплохая система военного образования, успешно прижились высокотехнологичные отрасли производства, отечественная архитектура и иные искусства ни в чем не уступали Европе. Наконец, если академический университет в Петербурге и захирел (о чем с московским патриотизмом деликатно, но постоянно напоминают авторы), то судьба самой Академии не была столь плачевной.
Итак, относительный неуспех университетского проекта в XVIII в. нельзя списать только на объективные российские условия или на субъективное нежелание или неспособность властей его осуществить. На мой взгляд, повинно в том еще и непонимание или недопонимание природы университетского феномена.
Ссылка В.В.Пономаревой на В. Кантора[i] выглядит вполне уместной. Не следует идеализировать европейские университеты. Подавляющее большинство последних возникли не спонтанно, но были основаны волевым решением властей, во многих из них на первых порах тон задавали иноземцы, в Новое время государственный контроль за ними усиливался, до «высших» факультетов доходило лишь меньшинство студентов… И, главное – если некоторые университеты могли возглавлять прогресс в науке и в образовании (и хорошо, что Россия ориентировалась на такие славные образцы как Лейден, Геттинген, Глазго, Упсала), то другие, а их было большинство – прозябали в косности. Причем ни консерватизм, ни стагнация, ни оторванность их образования от насущных потребностей общества не мешали университетской модели сохранять свою привлекательность.
Роль университетов не сводилась, таким образом, к развитию наук и к подготовке полезных работников. На протяжении веков с этими задачами не хуже университетов справлялись конкурирующие структуры – иезуитские коллегии, гуманистические академии, Королевские ученые общества, практические школы и т.д. Но одно свойство было присуще лишь университету: только он имел право давать степени, причем имея статус Studium generale в силу привилегий, выданной верховной властью, мог присуждать liсentia ubique docendi - свидетельства, дающие право на преподавание повсюду в Христианском мире[ii].
Ни одно другое, пусть даже самое передовое, учебное заведение правом присуждения таких, повсюду признанных, степеней не обладало[iii]. Полновесность университета и выдаваемых степеней гарантировалось академической свободой корпорации. Власти, как далеко бы не заходил их контроль – не могли отменить принципов выборности университетских должностей, свободы дискуссий и теоретически не должны были вмешаться в процесс присуждения степеней. Степень же и в Средние века и сейчас, по словам Пьера Бурдье обладает свойством социальной магии – способностью придавать человеку новое (сравнительно высокое) социальное качество, наделяя его социально признанным символическим капиталом.
Это, как нетрудно заметить, те принципы, которые сформулировал в своем проекте Ломоносов. Но почему же российские власти не вняли этим простым требованиям? Дело в том, что и они, и университетские деятели того века, и, в определенной степени, наши авторы, оказались в заложниками просветительской идеи. Они считали, что университеты - детище Просвещения. А если они и возникли раньше – то они какие-то «не настоящие». Отсюда утверждения: средневековые университеты «еще не были университетами в полном смысле слова» (с. 64); только «со времен Реформации профессорские конференции получили право выбора университетской администрации» (с. 80). Любопытно, что примерно то же говорил в своей речи на университетском торжестве И.А.Тре­тьяков в 1768 г, рассматривая зарождение университетов в Европе как вреднейшее мероприятие, выгодное лишь духовенству (с. 202).
Как ни странно, Просвещение мешало осознать природу университетского феномена. Знание ценилось этим веком необычайно высоко, но знание - полезное, поставленное на службу государству, общественному благу. Изначально идея привилегированной, независимой корпорации не была привлекательной ни для Екатерины, ни для ее просвещенных французских друзей - энциклопедистов. Говорят, что Минерва охладела к университету, испугавшись Революции. Возможно. Но отметим, что и Французская революция с удивительной последовательностью истребила все университеты в своей стране.
И лишь затем многие мыслители будут ломать голову над природой университетской идеи, предлагая разные проекты ее возрождения. Но все реформаторы - от Вильгельма фон Гумбольдта и Джона Ньюмана до Ясперса и Отеги-и-Гассета в один голос выступали против гибельного утилитаризма Джона Локка[iv]. А ведь Локк был полновластным властителем дум и творцов, и первых птенцов Московского университета.
Именно утилитарный подход со стороны государства и тормозил формирование корпорации. Авторы убедительно показывают, что студентам в массе своей просто не позволяли «дозреть», их забирали для нужд Государства, что, порой оборачивалось прозябанием талантливой молодежи за переписыванием бумаг в сыром подвале какой-нибудь из Петербургских коллегий.
Итак, трудности в пути университета на русскую землю множатся. Но это делает еще более сложным ответ на вопрос – почему Московский университет несмотря ни на что выжил, раз даже самые передовые умы были не в силах ему помочь?
Причина - в вирулентности университетского феномена. Университетской культуре была присуща внутренняя логика, способная проступать сквозь любые идеологические фильтры. Иными словами, если хотя бы основные элементы университетской системы были намечены – далее вступала в действие сила вещей, диктовавшая университетскому люду определенные поступки и решения. Так, в книге справедливо отмечается значение деятельности мало изученной Конференции профессоров – эмбриона университетской автономии. Конференция могла действовать и вопреки воли государственных чиновников – директоров, призванных руководить университетом. Но и профессора и директора были едины в попытках сохранить студентов, постоянно отвлекаемых для нужд государства, в попытках дать им возможность продолжить образование. Вполне спонтанным было стремление университета присуждать степени задолго до государственных распоряжений по этому поводу (с. 80). Кто-то из университетских деятелей действовал так потому, что осознал логику университетского феномена - Ломоносов, Шувалов, Барсов, Шаден, другие – в силу привычек, обретенных во время своего пребывания в европейских университетах (это относится к преподавателям из иностранцев или к русским студентам, посланным на Запад), третьи – из-за своей биографической связи с университетом, и, наконец, четвертые - под воздействием взглядов масонов. Впрочем, при всей важности проблемы русского масонства для судеб университета, следует помнить, что университетская среда всегда оказывается склонной к восприятию различного рода гетеродоксальных учений. Виклифиты в Оксфорде, утраквисты в Праге, гугеноты во французских университетах XVI века, а в следующем веке - янсенисты (чье влияние на русскую культуру еще предстоит оценить), как и германские розенкрейцеры выражали потребность студентов и магистров ощущать себя избранным меньшинством, посвященными адептами, противостоящими окружающей массе, но также и несущими в нее свет истинного учения. Впрочем, почти никогда подобные доктрины не захватывали полностью всю университетскую среду.
Как бы то ни было, освоение университетского культурного кода вовсе не обязательно сопровождалось эксплицитным выражением какой-либо идеологии. Большую роль играли традиции, система организации университетского пространства, ритуалы. Авторы удачно цитируют П.Н Милюкова: «формы, пока еще не наполненные содержанием, были, однако же, ассоциированы с известным, вполне определенным содержанием, отрицавшим соответствующее содержание русской старины» (с. 240). И, действительно - образование еще не было приравнено к дворянству, еще не давало определенного ранга, но уже производство учеников университетской гимназии в студенты было обставлено в соответствии с вековыми университетскими традициями. Шпага выдается всем новоиспеченным студентам, независимо от их происхождения. Университет стирает сословные различия, знание облагораживает – таков древнейший постулат университетской культуры[v]
.
Стоит ли удивляться, что в Московском университете проступают и другие черты, свойственные любому европейскому университету? Как показывают авторы, уже во второй половине XVIII в. наш университет демонстрирует все движущие противоречия, характерные для университетской культуры: сочетание многоканальной живой связи университета и города с выделенностью корпорации из городской среды, декларированной открытости и космополитизма университета со стихийным недоверием к степеням, полученным на чужбине, и даже с ранними проявлениями национального чувства, тягой к корпоративизму и элитарностью со стремлением создать обширную университетскую среду, выступать в роли пропагандиста культуры. Всякому университету присуще было живейшее влияние на книжное дело, но столь же типичным являлось стремление выступать в качестве цензора, ведь, университет как повторял в начале XV в. Жан Жерсон - подобно стоглазому Аргусу видит малейшее зло и беззаконие, обладая исключительным правом предупреждать правителя и давать ему советы, ибо обладает знанием всех законов – божественных, людских и природных. Отсюда – извечное стремление университета цензурировать книги и новые идеи. Потому-то Харитон Чеботарев, профессор истории и красноречия и нападает на трагедию «Владимир»:
Но если царь, вкуся величества забвенье
Во снедь страстям поправ,
Изступит из границ своих священных прав,
Тогда вельможный долг,
Привесть его пределы
… читая же сию трагедию, в самой первой ее сцене нашел я мысли и выражения, не соответствующие должному Государской власти почтению и уважению…». В этой выписке из архивного дела, человек предстает, как на ладони, - заключает В. В. Пономарева (с. 286).
Скажу более - на ладони весь университет. Кстати, строки навлекшие подозрение московского профессора являются изложением тираноборческой доктрины, осужденной на Констанцском соборе по требованию все того же канцлера Жерсона. Правда, Жерсон, как и весь Парижский университет немало способствовал укреплению подобных взглядов. Но политические результаты их воплощения в жизнь парижской чернью смертельно напугали теолога. Так ведь и Чеботарев озабочен прежде всего возможными следствиями теории, что «может дать ложные понятия умам не озаренным истинным просвещением и не имеющим чистых понятий о вещах».
Кстати, если попытаться собрать разрозненные по всему изданию сведения о Чеботареве, то перед нами – живой символ Московского университета. Он с самого открытия университетской гимназии был в ней учеником, один из первых произведен в студенты, стал профессором, а затем и первым в истории университета выборным ректором. Помимо выполнения цензорских функций, он руководил университетской типографией. Он относился к числу любимых преподавателей, «которые из кожи вон лезли, чтобы все то… что в иностранных университетах, то и в Московском преподавалось» (с. 10). При этом его деятельность Чеботарева не ограничивалась кафедрой красноречия и истории – он преподавал в гимназии, содержал частный пансион. И даже, как полагают, был одним из авторов «Способа учения» – первого дидактического пособия для гимназий, пансионов и домашних учителей. Формированию университетской среды способствовала также его активная деятельность в приватном «Дружеском обществе» и близость к кружку Хераскова, под влиянием которого «Чеботарев выступал как педагог-моралист, культивировавший «внутреннее христианство» в его масонском понимании (с. 214).
К характерным парадоксам университетской культуры относится и то, что университет при всей его включенности в решение государственных задач и при стремлении профессоров уравняться с государственными чиновниками, при этом претендовал на нечто большее, на определенную независимость или на самоценность. Порой односторонний утилитаризм Просвещения преодолевался в масонских исканиях (Новиков и Шварц), порой – просто путем создания своей особой среды, своей системы ценностей, партикуляризма (не случайно в «Московских ведомостях» единственной сферой приватного оставались известия из жизни профессоров). В итоге могла возникнуть ситуация, трудно совместимая с российскими традициями, но абсолютно логичная с точки зрения логики университетской культуры. Медик Невзоров, привлеченный в 1794 г. по делу Новикова, заявил: «я принадлежу Университету и по его уставу должен отвечать не иначе, как при депутате университетском», и ведь добился своего – его допрашивал престарелый куратор Шувалов. Этот пример не является типичным, - оговаривается И.П. Кулакова (с. 161). Но ведь и сам Московский университет был явлением в высшей степени нетипичным для России. Однако ему удалось стать оазисом (или одним из оазисов) того, чего по утверждению стольких мыслителей у нас никогда не было, нет и быть не может: определенной независимости по отношению к государству, той независимости, из которой произрастает гражданское или открытое общество.
Все это заставляет всех, а не только питомцев МГУ внимательно вчитываться в том и с нетерпением ожидать следующего представления о новых приключениях университетской идеи в России.

Опубликовано в журнале: «Вопросы Философии» 1998 № 11.



? Кантор В . Национальный миф непонимания. «Вопросы Философии», 1997 № 2, с. 34-35
2 Университетская система и образовывала единое культурное пространство. И когда капитан кремлевских мушкетеров Жак Маржерет сообщал в своей книге, что новый царь (Лжедмитрий I) собирался основать в Москве университет, для читателей было ясно, что сей правитель стремился включить Россию в Chretientй, иначе говоря – в Европейскую цивилизацию.
3 Поэтому гуманисты, протестанты, иезуиты, просветители и прочие критики университетов прежде всего хотели в университеты интегрироваться, подчинить их своему влиянию. А если этого не удавалось, то создать свой собственный, параллельный университет, но непременно - с правом выдачи университетских степеней.
4 Захаров Н.П., Ляхович Е.С. Миссия университета в Европейской культуре. М.,1994
5 Уваров П.Ю. Лучшие люди христианства, лучшие люди королевства: интеллектуалы Средневековья// Элита и этнос Средневековья. М., 1995. С. 206-217. Надо сказать, что ситуация Московского университета была осложнена тем, что под его эгидой находилось заведение, генетически связанное со враждебной университету традицией – речь идет о Благородном университетском пансионе, аналогичном Царскосельскому лицею или Смольному институту. Цель этих заведений, равно как и цель шляхетских корпусов – воспитание дворян. Причем дворянство ( в отличие от университетской трактовки) понималось в них именно как благородство по рождению. Такие институты возникли в Европе на рубеже XVI и XVII вв. и давали образование, в корне отличавшееся от университетской рутины. Кардинал Ришелье с детства готовился к военной карьере, поэтому он закончил не Сорбонну, но «Академию верховой езды» Плювинеля, созданную «для сохранения истинного дворянства». Потому-то он и удивлял современников нетривиальностью своих решений.
СОДЕРЖАНИЕ

Предуведомление 3
История интеллектуалов и интеллектуального труда
в Средневековой Европе (спецкурс) 5
Лекция 1. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ.
МОНАСТЫРСКИЕ ЗАТВОРНИКИ
И ГОРОДСКИЕ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ.
XII ВЕК - НОВЫЕ ШКОЛЫ И НОВЫЕ НАУКИ 5
Лекция 2. УНИВЕРСИТЕТСКАЯ КОРПОРАЦИЯ; УНИВЕРСИТЕТСКИЕ СТЕПЕНИ 14
Лекция 3. СТАТУС ИНТЕЛЛЕКТУАЛА
И УМСТВЕННОГО ТРУДА
ГЛАЗАМИ СОВРЕМЕННИКОВ;
КАРЬЕРЫ ИНТЕЛЛЕКТУАЛОВ 21
Лекция 4. НОВЫЕ ТИПЫ – ГУМАНИСТЫ И МАГИ,
ЛЮДИ ИСКУССТВА В РОЛИ ИНТЕЛЛЕКТУАЛОВ; ШКОЛЬНЫЕ УЧИТЕЛЯ;
ХИРУРГИ И ЦИРЮЛЬНИКИ;
МАСТЕРА КНИЖНОГО ДЕЛА 38
Лекция 5. ОТ КЛИРИКОВ К КЛЕРКАМ;
СЕКРЕТАРИ; НОТАРИУСЫ;
ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ:
ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ ЭЛИТА
И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЫ-ПРАКТИКИ 51
Приложение 1. Из книги П. Бурдьё. Государственное дво­рян­ство. Париж, 1989. 60
Приложение 2. П.Ю.Уваров. Университетский интеллектуал
у парижского нотариуса (к вопросу о «нормальном исключении») 65
Приложение 3. П.Ю.Уваров. Российская гастроль университетской идеи. Рец. На кн. : Университет для России: Взгляд на историю культуры XVIII столетия / Под ред. В.В.Пономаревой и Л.Б.Хорошиловой. – М.,1997. 90























Уваров П.Ю.
История интеллектуалов и интеллектуального труда
в Средневековой Европе
(спецкурс)



Утверждено к печати
Институтом всеобщей истории РАН


Л.Р. № 020915 от 23 сентября 1994 г.

Подписано в печать 27.01.2000
Гарнитура Таймс. Объем - 6 п.л.

ИВИ РАН. Ленинский пр., 32А



--------------------------
i Кантор В . Национальный миф непонимания. «Вопросы Философии», 1997 № 2, с. 34-35
ii Университетская система и образовывала единое культурное пространство. И когда капитан кремлевских мушкетеров Жак Маржерет сообщал в своей книге, что новый царь (Лжедмитрий I) собирался основать в Москве университет, для читателей было ясно, что сей правитель стремился включить Россию в Chretientй, иначе говоря – в Европейскую цивилизацию.
iii Поэтому гуманисты, протестанты, иезуиты, просветители и прочие критики университетов прежде всего хотели в университеты интегрироваться, подчинить их своему влиянию. А если этого не удавалось, то создать свой собственный, параллельный университет , но непременно - с правом выдачи университетских степеней.
iv Захаров Н.П., Ляхович Е.С. Миссия университета в Европейской культуре. М.,1994
v Уваров П.Ю. Лучшие люди христианства, лучшие люди королевства: интеллектуалы Средневековья. // Элита и этнос Средневековья. М., 1995 С.206-217. Надо сказать, что ситуация Московского университета была осложнена тем, что под его эгидой находилось заведение, генетически связанное со враждебной университету традицией – речь идет о Благородном университетском пансионе, аналогичном Царскосельскому лицею или Смольному институту. Цель этих заведений, равно как и цель шляхетских корпусов – воспитание дворян. Причем дворянство ( в отличие от университетской трактовки) понималось в них именно как благородство по рождению. Такие институты возникли в Европе на рубеже XVI и XVII вв. и давали образование, в корне отличавшееся от университетской рутины. Кардинал Ришелье с детства готовился к военной карьере, поэтому он закончил не Сорбонну, но «Академию верховой езды» Плювинеля, созданную «для сохранения истинного дворянства». Потому-то он и удивлял современников нетривиальностью своих решений.



СОДЕРЖАНИЕ