стр. 1
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

ялопеки*
АЕСЯТЪ ВЕКОВ СОВЕРШЕНСТВА



А
НИГА Валерия Хорева «Японский меч. Десять веков совершенства», кото­рую Вы держите перед собой, на мой взгляд, является национальным до­стоянием не только России, но и Японии. Анализ материала о самурай­ских мечах, приведенный здесь — прежде всего огромная работа человека, позво­ляющего себе публиковать что-либо лишь после того, как испробует всё на са­мом себе. Стоит обратить внимание, как деликатно и ненавязчиво автор предлагает советы по тому или иному вопросу. Это признак настоящего про­фессионализма - ведь только невежество кричит, а истинное знание говорит вполголоса, и кому надо, тот услышит.
Многогранность автора позволила затронуть практически все нацио­нальные, исторические и даже астральные аспекты, связанные с японскими ме­чами, а раздел, посвященный традиционной технологии изготовления клинков, читается как хороший роман. Отдельная глава о владении мечом, в которую включены важнейшие вопросы техники безопасности, разнообразные ритуалы, регламентирующие как поведение человека с оружием, так и перемещения само­го меча в пространстве, в том. числе в бою, просто великолепна.
Может показаться, что в какие-то моменты подступает усталость из-за обилия и разнообразия информации, иллюстраций и фактов, но ведь нас никто не приглашал на эту вечеринку, мы пришли сами, а значит, принимайте прави­ла игры. Этот труд следует изучать неторопливо, как бы медитируя, анализи­руя каждый новый пласт информации и сопоставляя его с уже известными дан­ными.
Занятия с мечом на продвинутых уровнях я бы сравнил с одиночеством ас­кета. Многочасовая практика в Иай-дзюцу вырабатывает, в первую очередь, ве­ликолепный самоконтроль и уважение к оружию, с которым. Вы занимаетесь, а со временем приходит понимание бренности всего мирского и осознание скоро­течности жизни. Тогда, выполняя упражнения, вы оказываетесь вне времени и пространства, и каждое Ваше движение становится движением древнего япон­ского воина, призванным спасти его в кровавой мясорубке войн, и только от степени мастерства зависит, дальнейшее существование. Такой подход проявля­ет всю серьезность занятий с оружием, а непосвященному здесь делать нечего. Лишь после вдумчивых тренировок с острым клинком начинаешь ценить каждое мгновение жизни, не размениваясь на мелочи в житейской суете, так как Оля этого не остается ни времени, ни желания. Осознание эфемерности бытия, ко­торое так легко может прерваться от одного движения меча, заставляет по-новому оценивать каждый свой поступок и высказывание. Исторически суровое воспитание японского населения привело к тому, что даже в наше время, прогу­ливаясь по переполненным улицам Токио, я был крайне удивлен тем, что меня никто ни разу не толкнул и даже не задел..
Мой скромный опыт работы в Иай-дзюцу с трудом пополнялся из разнообраз­ных источников, в том числе — из личных контактов с японскими мастерами меча, но мне показалось, что книга открыла множество новых, не встречавших­ся ранее разделов. Я изнурял себя ежедневными многочасовыми тренировками, и с каждым новым движением, с каждой освоенной комбинацией надеялся, что мое мастерство достигает признанного уровня, хотя успокаиваться не собирался. Однако, прочитав этот труд, я понял, как мало еще знаю о великом и таин­ственном японском мече. Пусть критики и скептики цепляются к каким-то мелочам и, на их взгляд, неточностям, но кто может с уверенностью сказать, что именно его мнение окажется верным без той способности к анализу и далее подвижничеству, какими обладает автор?
Только редкие счастливчики могут похвастать знаниями в области боевых искусств, почерпнутыми из первоисточников. И как раз в этой книге автор дает нам возможность проникнуть через покров таинственности к информации, ко­торую до сих пор многие, нечистые на руку, наши, да и иностранные инструк­торы почитали своей эксклюзивной собственностью, используя для, оболванива­ния учеников.
Поражает замечательная осведомленность В.Хорева относительно тонко­стей японской жизни и этикета. Немногие доморощенные мастера, купившие черные пояса у заезжих аферистов, могут- сказать, как правильно опускаться с «сэйдза».
Низко поклонимся автору этого прекрасного трактата, словно приоткрыв­шего перед нами раздвижную створку сёдзи, и мы должны принять все как есть в этом необычном доме, подлинным, хозяином которого является традиционный японский меч!
Академик Российской Академии науки и искусства;
Вице-президент Всемирной ассоциации реального каратэ и бушидо (W.R.K.B.A); Чемпион мира по «ката-каратэ» 2001 г.;
Бронзовый призер Чемпионата мира в контактном «джиу-кумитэ» по версии «ДЗИСАЙ-НИ АРУ КАРАТЭ-ДЗЮЦУ» в 2000 г.;
Серебряный призер Чемпионата мира по «КЁДО-НО ИАЙ-ДЗЮЦУ » (формальные упражнения с самурайским мечом «кат.ана») в 1998 г.;
Президент Международного Клуба мастеров «Бушидо»;
Директор Ассоциации ветеранов сил специального назначения «Весна»:
Ше ф - и н с тру к т op W.R.K.B.A
Лихобабин Петр Евгеньевич
6 дан «ДЗИСАЙ-НИ АРУ КАРАТЭ-ДЗЮЦУ», 6 дан «СЕМБАЦУ-ТИУМУ КОБУДЗЮЦУ»,
6 дан «СИН-НО КЭН-ДЗЮЦУ», 6 дан «КЁДО-НО НАЙ-ДЗЮЦУ»

Посвящается Юрию Андреевичу Копытину


5Тионские ме.<ли служат не для того, чиюбьл убывать или увечить людей.
1Д.Х предназначение -nogge р>к ивать власть и заи^ма^ать народ/ подавлять дьявола и изгонять зло. Д4еч - дуила самурая, caAvypau носит мен как сил\вол слу>кения своему иаэ.иач.е.иикз. ДЛен постоянно наподлинает о долге тому/
кто правит л+одьлил.
(Эйдзи сикава)
Оглавление



Предисловие 7
Глава 1. Страницы истории 15
Глава 2. Типы мечей 28
Глава 3. Формы меча , 49
Глава 4. Технология меча 74
Глава 5. Монтировка меча 90
Глава 6. Цуба 102
Глава 7. Муляжи и подделки 113
Глава 8. Этикет меча 120
Глава 9. Владение мечом 136
Глава 10. Своими руками 152
Послесловие 171
Приложения
Терминология меча 174
Терминология цубы 185
Литература 189



Да ты не знаешь, что у меня за оружие? Вот послушай, что я тебе расскажу!
(У Чэн-энъ. Путешествие на Запад) И одним ударом меча Перерубил ему правый набедренник, Коленную чашечку, седло И еще пять ребер его коню.
(Сказание о Ёсицунэ)

Предисловия пишут для того, чтобы потенциальный читатель смог за пару минут решить, нужна ему данная книга или нет. Труд, который вы держите в руках, целиком посвящен фе­номену японского меча во всех его исторических, художественных, философских и прикладных (то есть боевых) проявлениях, и является, пожалуй, одним из первых среди литературы подоб­ного толка (разумеется, на российских просторах), достаточно подробно и обстоятельно осве­щая избранную тему. Терпеливый читатель получит полное представление о предмете, причем поданное простым и доступным языком, без псевдонаучных нагромождений редких терминов, по и без примитивной адаптации на дошкольный уровень абсолютного дилетанта. Причин предложить нашей аудитории столь необычную информацию всего две:
1. Японская оружейная традиция, в отличие от всех остальных в мировой истории, сумела
пережить без малого тысячелетие непрерывного наследования теории и практики, что само по
себе является достойным самого пристального внимания и изучения. Кроме того, популяр-
ность японских мечей (благодаря кинематографу) в настоящее время достигла удивительных
размеров, став поистине общемировой, а тысячи молодых и старых людей в самых неожидан-
ных уголках планеты всласть отводят душу, занимаясь иайдо и кэндо, и дают, таким образом,
новую жизнь теоретическому и практическому багажу воинов Ямато.
2. Налицо полнейшая неосведомленность как наших любителей, так и специалистов
(включая музейных работников и хранителей оружейных фондов) в самых базовых аспектах
японских клинков, что мы видим хотя бы тогда, когда их сплошь и рядом именуют «саблями»
и подвергают стандартной варварской чистке и консервации, точно какую-нибудь рядовую
казачью шашку, «убивая» при этом предмет напрочь и безвозвратно.
Теперь подробнее.
Из необозримого арсенала колющих, режущих и прочих опасных для жизни предметов, которыми грешные потомки Адама на протяжении тысячелетий уязвляли плоть и выпускали друг другу кровь, едва ли отыщется что-либо, что можно было бы с полным основанием поста­вить в один ряд с традиционным японским мечом, имея в виду всю полноту боевых, художе­ственных и духовных аспектов Разумеется, прежние века знавали и куда более роскошные образцы вооружений, и даже такие, которые намного превосходили японских собратьев по степени эффективности в каком-то отдельном роде деятельности, скажем, только рубке про­тивника вместе с конем, как знаменитые «двуручники», или в прокалывании насквозь любых доспехов, как это с легкостью удавалось проделать с помощью кончара. Но где они, гордые и победоносные, в каких музейных витринах нашли свой тихий приют? Японский же меч иде­ально воплотил идею универсального орудия, равно пригодного для всех без исключения ви­дов боевого ремесла — оттого и жив он по сей день, расширяя и расширяя ряды своих почи­тателей во всем мире, с севера на юг и с востока на запад. Но конечно, не одно лишь техническое превосходство питает эту малообъяснимую симпатию к весьма зловещему пред­мету. Главный секрет популярности кроется в том, что, как это ни прискорбно, за всю долгую историю рода людского отточенные железки служили исключительно орудиями убийства себе подобных, и дальше более или менее эффективных техник фехтования дело никогда не шло.
Но нам всегда хочется чего-то большего, некоей сверхидеи, которой легко оправдать подоб­ное увлечение. Лишь японцы сумели подняться над кровавой суетой обыкновенной рубки, создав и глубоко проработав философскую концепцию кацудзин-кэн («меч, дарующий жизнь») в противовес повсеместной и вечной концепции сацудзин-кэн («убивающий меч»). Таким образом в японской боевой традиции ужасный и смертоносный клинок превратился в орудие познания и переделки своего собственного «Я», став одним из наиболее ярких атрибутов практики дзен. Если углубляться дальше, мы увидим му-дзюсин-кэн («меч не-пребывающего разума»), который «и держат, и не держат», который уже и вовсе не является только острой стальной полосой. На данную тему написано много увесистых томов, поэтому мы не станем пытаться в двух словах выразить невыразимое, а желающим узнать побольше о философской стороне явления следует основательно изучить работу Судзуки Тантаро «Дзен и фехтование».
Итак, можно без особой натяжки подчеркнуть, что за всю историю человечества одна толь­ко японская боевая традиция выделила и разработала духовную сторону фехтовальных прак­тик. Естественно, с подобной подпиткой ей не стоило большого труда дожить до наших сует­ных дней и пленить своей глубиной и цельностью страны и народы, до той поры ни о чем таком не слыхавшие, более того — имевшие свои собственные исторические корни весьма почтенной глубины, как, скажем, Франция или Испания. Но где теперь последователи блестя­щих грандов и шевалье? Разве что на спортивных фехтовальных дорожках предаются утехе, решительно ничем не напоминающей прежние техники. Да и нынешнее оружие не очень похоже на фатальные клинки из Толедо или Генуи — чего никак не скажешь даже о популяр­ных и до поры безопасных иай-то. Стоит заточить кромку — и вот перед нами самый что ни на есть подлинный (не считая материала клинка) традиционный японский меч, родной брат-близнец инфернальных изделий «эпохи войн».
Так или иначе, но во времена компьютеров и звездолётов из прежнего многомиллионно­го семейства клинкового оружия лишь японский меч сохранил статус собственно оружия, ко­торым подчас, увы, даже продолжают убивать, а искусство владения им расширяет и расширя­ет ряды своих приверженцев по всему белу свету.
Далее — существует еще такой немаловажный фактор, как наличие подлинной, не иска­женной и не утраченной в веках методики работы с предметом. Что мы здесь видим? Разве может кто-нибудь, положа руку на сердце, честно и с абсолютной достоверностью признать себя носителем и продолжателем рыцарской, мушкетерской, янычарской или какой угодно другой традиции? Все без исключения попытки реконструкции старых техник сегодня являют­ся именно реконструкцией, то есть воссозданием из небытия прежних знаний и навыков, лишенных к тому же своей исконной почвы. Ни один человек, находясь в здравом уме, не возьмется присягнуть, что древние тевтонцы или кельты сражались в точности так, как это происходит сегодня на замечательно красочных исторических шоу в Европе и Америке.
Вместе с тем не надо ходить далеко, стоит лишь развернуть глаза на восток —- и мы тотчас видим Сёдэн Тэнсин Катори Синто-рю, успешно сохранившую всю полноту боевых навыков на протяжении, без малого, семисот лет непрерывного (!) наследования. Данный пример является, безусловно, наиболее ярким и неоспоримым из-за немыслимого возраста и потрясающей боевой эффективности, проверенной в веках кровавых войн и смут, однако рядом с ним легко поставить еще много иных, пускай и не столь древних, но равно действен­ных превосходных школ, уверенно шагнувших в XXI век в почти полном блеске исконных знаний.
После сказанного может сложиться впечатление, будто не было и нет на свете иных ве­ликих традиций меча, кроме японской. Разумеется, это не так, и те же китайская или корейская истории войн говорят о величии и куда более впечатляющей древности техник. Но все они в большей или меньшей степени канули в Лету, когда естественным образом исчезли питав­шие их обстоятельства. Колесо цивилизации повернулось на очередной виток, и на смену хо­лодному оружию в деле разрешения вечных споров плохих и хороших парней пришли ство­лы и лазеры. Японцам просто повезло — двести пятьдесят лет мирной Токугавской эпохи явились той самой передышкой после непрестанных кровавых войн, во время которой про­изошли переосмысление и систематизация накопленного опыта сражений, а никакой альтерна­тивы славному клинку (не считая фитильных ружей) не было. Поэтому творческие силы оставшегося не у дел воинства сами собой направились на поиски новой точки приложения бесценных знаний — и она была найдена. Как отмечалось выше, и само оружие, и техники обращения с ним постепенно превратились из грубого инструмента вразумления себе подоб­ных в тонкий инструмент обработки собственной личности. Практически полная изоляция страны спасла её от вторжения растленных ветров научного прогресса, а когда в шестидеся­тых годах теперь уже позапрошлого века артиллерийская дипломатия командора Пэрри про­рвала ветхий занавес, то выяснилось, что почти все былые «дзюцу», то есть голые техники фехтования мечами и прочими орудиями, готовы превратиться в гармоничные «до» — «пути», ставившие перед своими адептами задачи прекрасные и возвышенные, каковым прагматичный Запад до сих пор не смог предложить равноценной замены. Более того — именно с момента снятия изоляции Японии начинается триумфальный «Drang nach Westen» традиционных цен­ностей и искусств (в том числе боевых) и повсеместное их внедрение в западную культуру. Разумеется, собственно процесс «дзюцу — до» проявился во плоти после реформы Мэйдзи, но его, так сказать, инкубационный период растянулся на четверть тысячелетия Эдосской эпохи, а не возник, словно чертик из коробки, в конце XIX века. Реальная заслуга становления совре­менных «до» принадлежит трем великим патриархам самых популярных на сегодняшний день направлений будо — это Дзигоро Кано (дзюдо), Фунакоши Гичин (каратэ-до) и Морихэй Уесиба (айкидо). Школы же кэндо, хотя и известны с конца XVIII века, фактически оставались все теми же столпами кэн-дзюцу, что и столетия назад. Процесс обращения вызревал изнутри и незаметно для самих его участников, и только Кано впервые сформулировал и провозгласил концепцию «до» вслух, по праву заняв место основоположника нынешнего понимания целей и задач боевого искусства. Но по-настоящему совершенную форму и содержание оно приоб­рело в результате духовных поисков дедушки Уесибы. отлившись к середине XX столетия в абсолютно ясную и четкую картину, не требующую дополнений.
Чуть выше я не зря подчеркнул слово «почти», говоря о сохранившейся полноте и блеске исконных техник. Ничто не бывает задаром, и платой за возможность существования в совре­менном мире явилось некоторое (в отдельных случаях — значительное) снижение истинно боевого потенциала школ, связанное с переориентацией ценностных установок и необходимо­стью приспособиться к новым условиям жизни. Это явление отмечалось еще очень давно, буквально с. первой половины мирной Токугавской эпохи, когда успело покинуть сей бренный мир последнее поколение отпетых и заматеревших в боях самураев, шагавших по колено в крови в нескончаемой череде усобных войн и просто мелких стычек. Когда техническое со­вершенство оттачивается и чуть ли не ежедневно проверяется в ходе, яростных схваток с такими же мастерами клинка, то навыки оставшихся в живых не поддаются нашему тепереш­нему пониманию и оценке. Но духовность слегка потеснила действенность, в качестве отступ­ного дав традициям шанс войти в изменившийся мир с минимальными потерями, каковым шансом они успешно и воспользовались. Однако есть еще один, никогда и нигде не упомина­емый аспект становления современных «до» в том виде, к которому все мы привыкли. Это неизбежная коммерциализация старинных традиций, постепенно, со скрипом, но в той или иной степени поданных на продажу. Японцы, как известно, прекрасные бизнесмены, и они очень скоро сообразили, что национальные боевые искусства представляют собой замечательный, не подверженный девальвации товар, имеющий отменный спрос на Западе, прежде всего — в богатой Америке. Но до того, как проникнуть на зарубежный прилавок, некогда кастовое зна­ние начало потихоньку передаваться, а то и открыто продаваться представителям иных, не самурайских слоев общества, что было немыслимо еще каких-то сто лет назад, в XVIII веке, и чем глубже — тем немыслимей. Дал добро этому процессу упомянутый Дзигоро Кано, развер­нув при университетах чуть ли не поголовное изучение своего дзюдо, фактически — компи-лята из ряда старых школ дзю-дзюцу. Он же ввел и неслыханную ранее практику присвоения цветных поясов, хотя справедливости ради стоит оговориться, что его система включала в себя гораздо меньше обозначенных степеней мастерства, и являлась ориентированной скорее на мастерский уровень, чем на возню с ученическими разрядами. Но главное — пояса и даны присваивались не за объем усвоенных и сданных навыков, а за конкретное умение, явленное в жестких и бескомпромиссных рандори, сиречь — в свободных схватках. Постепенно, с про­никновением дзюдо на Запад, для вящей популяризации его слегка подкорректировали в угоду не-японскому менталитету безграничной алчущей аудитории, что сказалось как на техничес­ком арсенале, так и на организационной структуре. Многоступенчатая поясная лесенка вос­хождения к высотам мастерства, в которой более пристальное внимание обращено к учени­ческим уровням, — однозначная уступка покупателю, то есть Западу. То, что практически все остальные будо переняли и успешно практикуют аналогичные системы, лишь подтверждает сказанное. Это не плохо и не хорошо — это данность, без которой существование древних знаний и их передача новым поколениям в наши дни попросту невозможны. Ортодоксальные и несгибаемые традиции хороши, и все мы стремимся овладеть именно такими подлинниками, но подобная «упертость» зачастую приводит к постепенному угасанию и полному исчезнове­нию, так как, повторяю, давно пропала естественно питавшая их социальная среда, а новые ус­ловия требуют новых форм. Хотя речь здесь шла о дзюдо как о наиболее ярком примере процесса преображения, то же самое произошло с иными «дзюцу», и техники меча, возможно, подверглись наибольшей деформации во всех отношениях, сменив глубину и избранность на феноменальную широту. Теперь когда-то сокровенное искусство распространяется по всей планете, призывая под свои знамена и стар, и млад, причем как раз «путь меча» привлекает самую утонченную и возвышенную часть аудитории. Уже не только японские бизнесмены и политики всем прочим видам досуга предпочитают занятия кэндо, находя в нем не просто отдых душе и телу, но прежде всего способ решения своих профессиональных проблем, по­скольку тактика и стратегия поединка неуловимым образом пропитывают человеческую нату­ру, исподволь помогая в критических ситуациях принимать неожиданные и победоносные решения. На эту тему существует много глубоких и пространных исследований дзенских мастеров и психологов, поэтому оставим на их долю вопросы влияния традиционных воинс­ких искусств на успешность функционирования личности в современных условиях. Здесь и сейчас для нас примечательным является то обстоятельство, что ни Китай, ни Корея, ни тем более какие-либо иные страны не породили духовного аспекта меча, а без него вместе с ушед­шими баталиями стало бессмысленным и сохранение техник работы с предметом. Увы — блестящие демонстрации форм с классическим цзянем в рамках того или иного стиля ушу не могут быть сопоставлены с японской традицией клинка. Дело здесь не в эффективности приемов и связок — как раз в этом преславный китайский меч нисколько не уступает сво­ему изогнутому внучку, — а в том, что в Поднебесной никогда не существовало обособленной традиции меча, а уж тем более его культа. Фехтование (и не только цзянем) рассматривалось в качестве одной из обязательных дисциплин наряду со многими прочими, в том числе руко­пашными. Не было и какого-то особенного этикета обращения с клинками, утонченных спосо­бов их выхватывания и вкладывания в ножны, разглядывания и ухода, и многого иного. Были и остаются отдельные мастера, уникумы, чьё искусство достигло той черты, за которой любые сравнения и сопоставления просто смешны, потому что невозможно сравнивать абсолютные величины, подобные Вселенной. Но при этом передача драгоценного наследия на континенте всегда носила узко личный характер — от учителя единственному ученику, а чаще — сыну, и традиционных школ, подобных японским рю, никто не организовывал. Китайский меч как ору­жие не выделялся из ряда множества аналогичных предметов, хотя за ним и признавалась одна из ведущих ролей. Но олицетворением чести и духа целого воинского сословия, его фетишем, он не был никогда. Поэтому японский меч пришел к нам в несравненно большей полноте своих многочисленных проявлений, в том числе — художественных. Всего лишь одна из де­талей его монтировки — цуба (то есть гарда) — стала абсолютно самостоятельным и незави­симым полем деятельности для сотен профессиональных оружейников, ювелиров и просто любителей, не говоря уже о коллекционерах по всему миру. Этот феномен, как и многое, отно­сящееся к японским мечам, является беспрецедентным в истории декоративно-прикладного искусства хотя бы потому, что изрядное число мастеров по обработке металла тратят сегодня часы и недели кропотливого труда на ниве выделки авторских цуб как в традиционном ключе, так и основываясь на современных мотивах. Аналогов этому явлению просто не существует.
Далее — уникальная технология выделки клинков однозначно выдвинула их на первое место среди холодного оружия стран и народов. Несомненно, индийские булаты ничуть не уступают японской стали, а, пожалуй, и превосходят её — но это, опять-таки, дела давно минув­ших дней. Где тс мастера, где те клинки? В Японии, между тем, живут и здравствуют пускай немногие, но вполне реальные седые дедушки, носители той самой традиции, о которой с при­дыханием говорят металлурги и оружейники, закатывая глаза в немом восторге при виде какого-нибудь сияющего раритета четырехсотлетней давности, острого, как бритва, и прекрас­ного, как молния.
Поистине, не хватает превосходных степеней, когда берешься живописать решительно лю­бую деталь или проявление японского меча, от самой крошечной менуки до техники переме­щений и ударов. В этой откристаллизовавшейся за века системе невозможно заменить или удалить ни единого кирпичика, и в то же время каждый из них — само совершенство. Чему здесь удивляться, коль за всякой деталью или способом ей отделки и монтажа стоит несколь­ко школ с традициями и патриархами, фамильными секретами и бездной чисто азиатского упорства.
С точки зрения человеческих взаимоотношений японский меч оказал на общество влия­ние настолько заметное, что впору говорить о его определяющей роли в воспитании пресло­вутой японской вежливости и сдержанности эмоций. Когда на протяжении столетий в стране практически всякий житель имел право носить короткий меч, а огромное число профессио­нальных воинов без раздумий пускало в ход смертоносные дайто, понятия учтивости приоб­ретали особенный оттенок.
Те, кто отдает свое время и силы самозабвенному изучению тонкостей иайдо или кэндо, будут рады отыскать в книге детальный перечень основных моментов этикета меча, тем более, что как раз такие сведения обходятся стороной в различных пособиях и видеофильмах, но именно без них невозможно истинно глубокое понимание традиции. На Востоке ничего не делается просто так, особенно когда это касается оружия. Поэтому любое, даже самое незамет­ное глазу движение в действительности исполнено огромного смысла. Самурайский меч как ничто более является отражением и средоточием духа воина. Японские принципы фехтова­ния диаметрально противоположны европейским, а голая техника, отвага и лихость способны лишь сократить путь к могиле. Взамен бешеному обмену ударами и защитами на первый план выходят такие качества, как ясность ума, полная отрешенность и совершенное раскрепощение тела и психики. Это бой на один или два удара, где неверный поворот ступни, несвоевременный вдох или мелькнувшая праздная мысль тотчас оборачивались гибелью. Оттого из всех разно­видностей многоликого будо именно путь меча ближе всех стоит к практике дзен, являясь по сути её физической стороной. Рассуждать об этом можно бесконечно долго, но если дать слово уже упоминавшемуся Судзуки Тантаро, мы узнаем, что:
«Если при создании меча используется божественное начало, то тот, кто владеет мечом или пользуется им, также должен обладать духовностью, а не жестокостью. Вер­ность, самопожертвование, почтительность, благожелательность и возвышенные чувства
— вот истинный самурай. Помимо овладения навыками практического пользования ору­жием, тренировка связана с моральным и духовным совершенствованием. Фехтовальщик не обращает внимания на личность врага или на самого себя. Он безразличный наблю­датель фатальной драмы жизни и смерти, в которой принимает, однако, самое активное участие. Совершенный фехтовальщик избегает ссор и схваток. Схватка означает убий­ство —- как можно довести себя до того, чтобы убить ближнего? Все мы хотим любить друг друга, а не убивать.
Вовсе не самое лучшее побеждать в каждой схватке. Самое лучшее — побеждать, не думая победить. Меч, используемый владельцем только в техническом аспекте, дальше убийства не идет. Совсем другое дело там, где вынуждены, поднять меч. В таком случае не человек убивает — меч».
И последнее, о чем обязательно следует оговориться, — это о приводимых в книге спе­циальных терминах, многие из которых даны в латинской транскрипции, то есть так, как я их обнаружил в первоисточнике. Не всегда и не везде дается их русское написание, и этому есть вполне веские причины. Дело в том, что по сей день не стихают ожесточенные баталии сто­ронников того или иного понимания и прочтения японских наименований приемов ли боя, деталей меча — неважно. В этом скользком вопросе следует придерживаться золотой сере­дины и не перегибать палку ни в ту, ни в другую сторону, тем более, что помимо точки зрения чистой науки, существует реальная и устоявшаяся традиция произношения непроизно­симых японских слов российскими устами, и ломать её в угоду академическим установкам
— значит обрекать себя на непонимание значительной частью аудитории. Кто из нас не слы­шал об ужасных скунсах, проживающих в прекрасном Техасе? Беда в том, что сами американ­цы даже не подозревают об этом, поскольку с детства привыкли думать, будто штат Тэксэс заселен сканками. А потому, не желая бросать лишние камни меж стройных рядов, поборни­ков вакидзаси и сибуити и не менее яростных приверженцев вакизаши и шибуичи, я счел за благо оставить сие на их личное усмотрение. В тех случаях, где я рискую предложить рус­скоязычный вариант названия, прошу рассматривать это лишь как мое личное мнение, нис­колько по претендующее на правильность. В последнее время стало модным помещать в на­чале всякой брошюры предисловие переводчика, где он свирепо бичует малограмотных предшественников, заявляя о неоспоримой и однозначной своей правоте в противовес их не­вежеству. Что касается последнего, то столь непримиримая позиция как раз заставляет вспом­нить хрестоматийный афоризм о соотношении невежества и категоричности. На деле нет почти никакой разницы, как написать кириллицей японское слово, — лишь бы обошлось без совсем уже тягостных извращений типа «культуры Яйои» (принято — Яо). Если читатель сразу и без натуги понял, о чем идет речь, значит задача решена правильно, а большего и не требуется. Стоит помнить лишь о существовании в русском языке таких полезных букв, как «Я», «Е», «Ю» или «Ц», звучание которых несчастные латинисты вынуждены передавать гро­

моздкими сочетаниями "Ya", "Io", "Iu" и "Ts". Увы тем переводчикам, что заставляют нас проглатывать неудобоваримые «Иоситсуне» и «метсуке». И последнее.
Проще простого упрекнуть автора в компиляции — но я нигде не заявлял, что провел три года в Японии, коротая время в приятных беседах с седыми патриархами, «живыми нацио­нальными сокровищами», получившими, наконец, долгожданную возможность поведать самые сокровенные тайны искусства в мои благодарные уши. Я также не бродил по хранилищам и запасникам Большого Императорского собрания мечей, оснастившись блокнотом и «Никоном». Весь материал, представленный здесь, собран по крупицам в огромном количестве самых раз­нообразных и порой неожиданных источников, отсортирован, переведен, отредактирован и пред­ложен вашему вниманию в виде некоей упорядоченной, простой и понятной информации, не требующей изнурительных поисков в океане литературы. Тот, кому случалось бродить тихи­ми музейными просторами, отлично знает, что, увязавшись за какой-нибудь экскурсией, вы в пять минут узнаете об экспозиции больше, чем за неделю бесплодных хаотичных скитаний. Поэтому моя роль в данном случае является ролью гида и рассказчика, не претендующего на авторство по отношению к экспонатам. Не экскурсовод писал бесценные полотна и не он высекал из мрамора греческих богов и героев, но он вправе взять под руку заинтересованного и слегка потерявшегося в лавине впечатлений посетителя и провести его по обители древно­стей, внятно и доходчиво объясняя, что же именно предстает нашему взору. Насколько про­фессионально, полно и увлекательно он это делает, — вопрос второй, и мне остается лишь надеяться, что я буду для вас не самым плохим проводником по бескрайнему и таинственно­му миру, в котором витают призраки Масамунэ и Камиидзуми, а легендарные клинки ушед­ших веков с удовольствием слушают в тишине своих музейных витрин вполне реальный звон их современных наследников, потому что японский меч продолжает жить и работать почти так же активно и ярко, как сто, триста и пятьсот лет назад.



Глава 1

С Т Р Л
и

ц
ы





Я — историк, — подтвердил ученый И добавил ни к селу, ни к городу: — Сегодня ... будет интересная история!
(М. Булгаков. Мастер и Маргарита) Чем древнее меч, тем надежнее Хозяин старается спрятать его. Меч становится недоступным И ржавеет в небрежении...
(Эйдзи Ёсикава. Десять меченосцев)

Как ни печально, вся история человечества есть история непрерывных войн, и Япония в этом смысле не лучше и не хуже остальных стран. Хотя, в отличие от «большого мира», бу­шевавшие на территории архипелага житейские шторма носили локальный, словно бы домаш­ний характер (в сравнении, например, с масштабными действиями персов, римлян, гуннов и прочих многолюдных народностей, населявших бескрайние просторы континента), их жесто­кость и, скажем так, коэффициент кровавости нисколько не уступали «лучшим» образцам. При всем при том известный нам исторический период весьма короток — около пятнадцати ве­ков. Этого маловато, если вспомнить тысячелетние глубины Эллады, Египта, Китая, не говоря уж о более древних цивилицациях. Чтобы наглядней вообразить себе эти соотношения, вспом­ним: лишь через семьсот лет после того, как родился, жил и был распят Христос, появляется один из первых письменных памятников Японии — «Кодзики» («Записки о делах древности»), датируемый 712 годом. Что происходило на благословенных островах до того, мы можем лишь предполагать, отталкиваясь от скудных археологических данных. Всё существовавшее до на­шей эры и по IV век включительно относят к «ранней культуре», безвозвратно канувшей в омут времен. Период в шесть сотен лет (с 334 г. до н. э. по 300 г. н. э.) именуется «культурой Яо», и только. Бронзовый век в Японии был коротким, а изделия из бронзы находили приме­нение лишь как признак благосостояния владельца. Между тем в качестве оружия уже вов­сю применялись заморские железные мечи, импортируемые из Поднебесной. Припомнив, что с данным отрезком истории соотносится знаменитое китайское Троецарствие, нетрудно вообра­зить ассортимент и качество товара.
Именно с этих пор берет начало короткая эпоха использования прямого обоюдоострого меча. Строго говоря, подобная форма есть классика оружия данного типа, и, услыхав о мече, абсолютное большинство из нас тут же рисует в уме нечто похожее. В точности так выгля­дел знаменитый скандинавский меч, ставший родоначальником вооружения крестоносцев и старорусских витязей. Разумеется, конкретная геометрия, вес и баланс отличались нацио­нальными и прочими особенностями, но идея воспроизводилась почти без изменений.

В Японии данный инструмент называли цуруги (Tsurugi), или кэн (Ken), причем «кэн» и «цуруги» являются лишь различным прочтени­ем одного и того же китайского иероглифа, звучащего у себя на родине как «цзянь» (неко­торые исследователи выделяют также архаич­ный тёкуто (Chokuto) в качестве прародите­ля изогнутых мечей). В наши дни термином «кэн» принято обозначать прямой меч с одно­сторонней заточкой {синоби-кэн), тогда как его криволинейный аналог именуется «то» (Nihon То). Внешне же данный предмет был таким, как замечательно точно изображено на гравю­ре Кацусики Хокусая, иллюстрирующей собы­тия весьма отдаленных дней:
В приведенной картинке обращают на себя внимание, по меньшей мере, три существенные детали:
Рукоятки мечей, которыми отчаянно рубятся наши герои, значительно длиннее традици­онных китайских, скорее напоминая японскую цука. Они также лишены расширения в цен­тре, то есть прямые. Соответственно техника удержания, выполнения удара и защиты чисто японская, двуручная.
Сам клинок немного отличается от классического цзяня — он широк, и ширина его не уменьшается по мере приближения к острию.
Вместо привычной китайской гарды в форме волн, рожек или завитков, руки драчунов защищены чем-то наподобие маленьких цуб.
Совокупность разрозненных признаков говорит нам о том, что чудесный поединок мог иметь место приблизительно в IV веке, когда китайские веяния успели слегка полинять под жестокими японскими ветрами, а корейские изогнутые мечи еще не вошли в моду. Так, веро­ятно, бились бы легендарный Ямато Такэру с не менее знаменитым Идзумо Отважным — если бы коварный Ямато не подменил своему оппоненту клинок. Любители интриг, несомнен­но, насладятся тонкостью комбинации, поскольку бесчеловечный Такэру действовал совершен­но в духе ниндзя с их извращенной системой нравственных ценностей. А именно — он для начала установил с намеченной жертвой самые теплые дружеские отношения, затем сменил клинок своего (!) меча деревяшкой, потом предложил Идзумо по-братски обменяться оружи­ем — и тотчас вызвал его на бой. Исход зафиксирован в «Кодзики».
Мы не можем назвать точную дату появления привычного сегодня оружия, именуемого «японским» или «самурайским» мечом, конкретно — слегка изогнутого клинка с длинной (на три захвата ладони) рукояткой и общей протяженностью в пределах одного метра. Пытаться определить год или даже век немыслимо, поскольку замечательный нихон-то (Nihon To) воз­ник как результат довольно растянутого процесса взаимного проникновения и влияния трех различных традиций: китайской, корейской и «варварской», или «северной». Каждый из трех корней внес свои соки в дело формирования чисто японского меча. С точки зрения геометрии, он наиболее близок к корейским прототипам, тогда как весь объем металлургии пришел, пожа­луй, из Китая, где к тому времени имелась древняя и великолепно отработанная методика по­лучения железа и превращения его в сталь с последующей ковкой и закалкой длинных клин­ков. Следует подчеркнуть слово «длинных», так как увеличение размеров полосы выдвигает совершенно особые условия и требует соблюдения целого ряда важных нюансов, ничего не значащих при выделке коротких ножей и кинжалов. Удивительнее всего в этом вопросе то, что японцы быстро сумели наработать собственную уникальную технологию получения неве­роятно плотного и прочного слоистого Дамаска, тогда как в Поднебесной мы не находим (или почти не находим) ничего подобного. Китайские мечи хороши, их уникальные экземпляры превосходили все мыслимые пределы, по это были именно уникальные, штучные изделия гени­ев угля и наковальни, тогда как в Японии мы имеем дело со стабильной, полноводной и очень производительной традицией со всеми причитающимися атрибутами — школами, стилями, наследственной передачей знаний, и т.д. Но существует также иная точка зрения, объясняю­щая многие неясные стороны проблемы. Ряд фактов позволяет предположить, что с середины эпохи Яо на островах стала применяться технология получения исходной стали, впоследствии названная татара (по имени традиционной угольной печи с дутьем), каковая технология была якобы открыта па Корейском полуострове культурой Кая во II-III веках н.э. Затем, в середи­не V столетия, секреты вместе с корейскими эмигрантами проникли в район Ямато.
Своего рода переходным вариантом между обоюдоострым мечом китайского типа и изог­нутым корейским стал кофун-то — прямой меч с односторонней заточкой. Такое оружие в странах Европы называлось палашом. Им успешно орудовали также в Индии и в арабском мире. Именно на подобных клинках держалась власть империи Ямато с V по VIII век. Напо­ристая экспансия против северных кланов (т.н. «эбису») породила огромное число легендар­ных героев и красочные описания их бесчисленных воинских подвигов, о коих мы с наслаж­дением читаем сегодня, лежа на мягком диване.
Что внесли в общую копилку айны — сказать сложнее. Вероятнее всего, именно здесь стоило бы поискать истоки своеобразных приемов ковки, но несомненно, что внешне ранние образцы длинных тати имеют много общего с древнейшими варабитэ-то.
Итак, в III—IV веках на территории Японии почти параллельно существовали прямые китайские и кривые корейские мечи, но далее, ближе к VIII веку, китайское оружие постепенно сдает позиции вплоть до того, что появившиеся уже превосходные японские клинки начали вывозить на континент. В целом родиной сугубо японской металлургии можно считать севе­ро-восток страны. Исии Масакуни в своей работе «Варабитэ-то» называет три основных ре­гиональных центра по производству стальных мечей и прочего инвентаря: Осю (Тохоку), Дзё-син (Ниигата и Нагано) и Кинаи (Кансаи).
Рассматривая вопрос сильных и слабых сторон прямого и криволинейного меча, следует учитывать то обстоятельство, что изогнутый клинок и появился, и совершенствовался как ору­жие конника, тогда как прямой можно рассматривать в качестве инструмента пехотинца. Но об этом нельзя говорить категорично, поскольку, с одной стороны, мы видим монгольскую традицию сабель, с другой же — европейскую привычку к исключительно прямым формам, сохранившую свое влияние вплоть до начала XX века, когда целые виды войск (например, кирасиры) вооружались тяжелыми длинными палашами.
Так ли, иначе, но на протяжении периода Нара (710-794) и Хэйан (794-1185) произошло окончательное формирование японского меча в том виде, каким он известен нам сегодня — слегка изогнутая полоса великолепной слоистой стали, заточенная по нижней кромке до брит­венной остроты, снабженная более или менее длинной рукояткой, позволяющей применять двуручный хват, ставший своеобразной визитной карточкой японского фехтования. То, что это оружие получило имя «самурайского», прямо вытекает из совпадения сроков его появления и процесса возникновения особого класса или слоя общества — профессиональных воинов, ни­чем иным в своей жизни не занимавшихся. Экзотика темы привлекла такое количество и солидных исследователей, и прытких популяризаторов истории, что нет нужды повторять на этих страницах красочные описания и хронологию кровавых (хотя и славных) самурайских деяний, их обычаев, привычек и т.д. Лишь вкратце можно отметить, что сам термин произошел от глагола «сабурау» — «охранять, служить», имея первоначальное значение «личный слуга». Со временем оно сузилось до понятия «вооруженный слуга», а уже отсюда ведет прямая дорога к его нынешнему прочтению.
Кристаллизовавшись как обособленное сословие, самураи в полном согласии с принци­пом: «у кого сила — у того власть» в конце XII века начинают править страной фактически, сохранив юридическую подчиненность Сыну Неба, то есть императору. Первым сегуном, во­енным правителем страны, стал вероломный Минамото Ёритомо, коварно погубивший своего брата Есицунэ, о чем повествует соответствующее «Сказание... » Впрочем, не нам ворошить старые кости, потому что злокозненный Куро являлся реальным претендентом на титул, а доблестью и талантами внушал менее одаренному старшему брату самые мрачные предполо­жения.
Хотя означенные периоды (Нара и Хэйан) считаются временем утверждения классичес­ких форм нихон-то, огромное количество превосходных цуруги не могло сгинуть в одноча­сье. Поэтому вплоть до эпохи Камакура (1185-1333) древняя сталь успешно разила и правых, и виноватых, постепенно уступая позиции и оседая в сокровищницах знатных особ в качестве семейных реликвий или просто драгоценных экспонатов.
Что касается внешнего вида бытовавших тогда мечей нового типа, то в своем большин­стве это были весьма длинные, узкие орудия, предназначенные для успешного ведения боевых действий со спины лошади. Пехотинцу длинный клинок ни к чему, особенно, если ему прихо­дится сражаться в плотных скоплениях себе подобных. Коннику, напротив, заманчиво иметь возможность достать ударом цель даже у самой земли. Всё просто — характер работы опре­деляет подбор инвентаря. Чем сильнее изогнута полоса, тем мощнее режущая составляющая её движения. Поскольку всадник чаще рубит, нежели колет, постольку прогиб традиционных тати зачастую очень велик, делая их похожими на персидские сабли.
Прямые клинки встречаются только у чрезвычайно ранних образцов как пережиток за­бытых дней, но есть один устойчивый признак, сохранившийся в той или иной степени почти у всех мечей данного типа, — речь идет о непривычно сильном изгибе рукоятки вверх. Она может быть прямой, и в таком случае имеет место словно бы «излом» оси меча немного не доходя цубы. Подобный прием использовался, в основном, для почти прямых полос, так как слегка компенсировал неудобство рубки, прибавляя тянущий момент. Это, несомненно, наслед­ство варабитэ-то.
Но чаще рукоятки тати загнуты, точно старый сыр на тарелке или стручок фасоли. Если для позднейших образцов (особенно катана) свойственно расположение рукояти точно вдоль осевой линии, как бы в продолжение клинка, то старинные экземпляры этого стиля не прием­лют.

С точки зрения металлургии Камакурский период стал временем расцвета японского меча, вершиной его эволюции, по прохождении которой качество ковки и прочих операций очень медленно, но неуклонно снижается. Безусловно, каждая эпоха и век порождали и порождают отдельных гениев, имена которых теперь звучат чистым золотом, но в целом традиция пошла на убыль. Тогда же непрестанные усобные войны еще не приобрели того катастрофического масштаба, размах которого потребовал впоследствии (во времена правления сегунов Асикага, включающие периоды Муромати и Момояма, и названные «эпохой сражающихся провинций») поистине грандиозного количества мечей. Неудивительно, что их качество естественным обра­зом снизилось, хотя при Камакуре мастера еще имели возможность неспешно творить свои смертоносные шедевры со скоростью едва ли не одного-двух в год.
Оставаясь целиком и полностью в строгих рамках традиции, японский меч, тем не менее, претерпевал постоянные мелкие перемены, обусловленные модой или внешними факторами. Так, в конце XIII века страна дважды подвергалась нашествию монгольских орд Кублай-хана (Хубилая). Столкнувшись с дикими кочевниками, самураи были вынуждены срочно модерни­зировать как тактику боя, так и предметы вооружения. Существует мнение, что появление тяжелых, широких и длинных клинков в период Намбоку-тё (1333-1392) явилось ответом на ожидавшееся третье вторжение. Опыт же первых двух якобы показал несравненную проч­ность татарского доспеха в сравнении с японским. Смелое утверждение легко оспорить, так как подвижные ордынцы не имели привычки возлагать на тело ничего более существенного, чем обыкновенная кольчуга. Сомнительно, чтобы первоклассные мечи рубили замечательные самурайские доспехи и не проникали сквозь монгольские.
Тут следует сделать небольшое отступление и сказать пару слов о традиционном япон­ском доспехе, потому что без понимания его достоинств и недостатков представление о ме­чах будет неполным.
На старинных гравюрах, а в наши дни — на экранах кинотеатров и телевизоров — изображаются, как правило, яркие исторические личности, герои и полководцы, отпетые рубаки и знаменитые разбойники. Все указанные категории граждан относятся отнюдь не к рядовому составу, а безродные рыцари удачи с больших дорог имели возможность комплектовать свой арсенал превосходными образцами, снятыми с мертвых тел на полях бесчисленных сражений. Поэтому мы видим вовсе не полный ассортимент применявшихся доспехов, а лишь наиболее мощную его часть.
Дешевые образцы для простых пехотинцев делались из кожи с нашитыми на нее метал­лическими фрагментами той или иной формы и своей общей стойкостью к вражеским уда­рам уступали добротной кольчуге. Хуже всего они защищали от острых стрел, снабженных узкими и длинными «бронебойными» наконечниками, а также от умелых колющих движений меча. Когда же говорят о несравненной подвижности и непроницаемости японского доспеха, то подразумевают дорогие и тяжелые разновидности, облекавшие стан представителей офи­церского корпуса всех уровней, включая полководцев.
Общий принцип монтажа подобной защиты состоит в соединении многочисленных сталь­ных фасонных элементов с помощью толстых шнуров. Вариаций при этом существовало изряд­но — применяли кожаную или кольчужную подкладку, наслоения кольчужных же секторов, ис­пользовали жесткие скорлупы типа европейских, и так далее. Вот два примера, иллюстрирующие сказанное:

Но, как известно, «главное — чтобы костюмчик сидел», поэтому процесс облачения зани­мал достаточно много времени, хотя и не предполагал, как это бытовало у европейского рыцар­ства, квалифицированной помощи мускулистых слуг. Требовались лишь известная сноровка и точное соблюдение регламента процедуры:

В целом японский доспех, принципиально отличаясь от сплошного металла рыцарей, до­вольно близок к конструкциям, бытовавшим на востоке Европы приблизительно в ту же эпо­ху. Это особенно заметно при изучении шлемов. Как ни странно, многие чисто японские об­разцы разительно напоминают старорусские, польские, турецкие и прочие «шеломы» и «шапки-ерихонки».
Для пущей наглядности здесь представлены два великолепных изделия с разных концов света, имеющие отнюдь не декоративное предназначение:

1 — чудесный шлем начала XVIII века, в форме морской волны, работы Тосанао (второго мастера школы Ункай, провинции Кага). В комплекте к нему — почти обязательная полумаска мэнпо, изготовленная в виде нижней части лица. Такая защита была жизненно необходима, поскольку забрал в привычном понимании этого слова японцы не знали или не хотели знать. 2 — гусарский шишак (Польша, XVIII век) весом 2,84 кг.
Не требуется особой проницательности, чтобы отметить их приятную идентичность, выте­кающую из проверенной в боях целесообразности всех элементов. И, кстати, привычные вет­вистые рога, реющие над самурайскими головами, вовсе не служили дополнительной защитой последним, а представляли собой нечто вроде отличительного знака, штандарта, хорошо замет­ного в сутолоке сражения. Соответственно, это был атрибут отцов-командиров. Разумеется, самые высокие и яркие венчали главнокомандующего.
Подводя краткий итог сказанному, следует подчеркнуть, что идеология японского защитно­го снаряжения успешно сдала многовековой экзамен, переплюнув в этом смысле старушку Европу с её крестоносцами и тамплиерами. Добротный комплект работы известного мастера успешно держал практически любые удары клинка, а красочные описания героев, сплошь уты­канных застрявшими в металле стрелами, заполняют собой целые страницы летописей. По­этому от лучника требовалась исключительная меткость попадания в малоразмерные уязви­мые стыки и щели, а опытные вояки не тупили своих клинков о сталь кирасы или наплечников, а стремились подрезать кисти рук или пронзить подмышечную впадину.
И все же неуемная страсть обзавестись мечами-кладенцами время от времени давала рецидивы. Кроме того, пехоте требовалось длинное оружие для богатырских действий в чис­том поле против конницы. Так что увлечение размерами в период Намбоку-тё вполне оправ­данно породило много необычайно длинных изделий всех разновидностей. Например, клинки нагинаты достигли отметки в 80 см, меч разросся до полутора метров, и даже боевые танто стали напоминать прежние вакизаси, а в святилище Яхико хранится меч длиной 2,25 м, изго­товленный между 1331 г. и 1334 г. Поэтому, когда сегодня заходит разговор о классификации, для начала следует по возможности точно датировать образец, учитывая притом разнообраз­ные дополнительные особенности его формы и монтажа.
Габариты оружия предъявляли порой трудновыполнимые требования к способу ношения. Если обыкновенную катану просто совали за пояс, обыкновенный тати подвешивали, как саб­лю (только высоко и почти горизонтально), то убойное чудовище носили за спиной или на плече. Вероятно, многие читатели помнят один из самых знаменитых фильмов Куросавы «Семь самураев», где сумасбродный и отважный Тосиро Мифунэ бродил именно с таким ме­чом. Применялись подобные предметы во время крупномасштабных военных столкновений в чистом поле, поэтому и назывались — «но-тати» («полевой тати») или просто «но-то» («по­левой меч»).

Пристрастие к длинным клинкам неожиданно воскресло уже в XVI веке, в знаменатель­ный период «конструктивных» войн великого объединителя (точнее, основоположника идеи объединения) Японии Ода Нобунага. Известно, что им использовались целые подразделения пехотинцев, оснащенных мечами с клинком в 1,5-1,8 м, а также соразмерными нагинатами для «выкашивания» конницы.

Ну, да ладно, гораздо интереснее узнать, что пишет о мечах знаменитый создатель истори­ческих романов Эйдзи Ёсикава в жизнеописании Миямото Мусаси. Примечательные рассуж­дения вложены в уста Дзюсино Коскэ, профессионального полировальщика из школы Хонна-ми (Хонъами), представители которой занимались оценкой, полировкой и заточкой клинков на протяжении шестисот лет:
«Хороших мечей больше не будет! Бесконечные усобицы испортили кузнецов-оружей­ников, они забыли секреты мастерства. Качество мечей никуда не годится, спасение дела в заботе о старинных мечах. И сейчас оружейник может имитировать старинную рабо­ту, но только внешне. Былое качество недостижимо. Разве терпимо такое безобразие?»
Коль скоро зашел разговор о старине, пора привести тот тип классификации японских мечей, что принят на их исторической родине, где необозримое поголовье смертоносных желе­зок разделено на несколько отчетливых неравных групп, соответственно времени выделки:
Ко-то (Koto) — в дословном переводе означает «старые мечи». В эту категорию вхо­дит всё, что сделано ранее 1596 г., то есть оружие, изготовленное до начала Эдосского периода японской истории, называемого также «эпохой Токугава».
Сан-то (Shinto) — то есть «новые мечи». Сюда включены клинки, датируемые 1595­1790 годами.
Син-синто (Shin-Shinto) — или «новые-новые», а по-русски — «новейшие мечи», уви­девшие свет с 1790 по 1876 гг.
Гэндайто (Gendaito) — с 1876 года по сей день.
Но указанные четыре категории дают слишком грубую, приблизительную оценку, и без дополнительных терминов было бы трудно навскидку датировать предмет, исходя лишь из его классификационного названия. Поэтому принято уточнять время изготовления введением иных понятий, разбивающих каждый из приведенных этапов на несколько мелких:
Сё-кото — «ранние» кото (1500-1595 гг.).
Кэйтё-синто (Keicho Shinto) — «ранние» синто (1595-1615 гг.).
Канбун-синто (Kanbun Shinto) — мечи, изготовленные с 1661 по 1673 гг. (или позднее), отличающиеся очень небольшим прогибом.
Бакумацу (Bakumatsu) — мечи, изготовленные в последние годы Токугавского бакуфу (правительства), с 1853 по 1868 гг.
Мэйдзи-то (Meiji-To) — изделия эпохи Мэйдзи (1868-1912 гг.).
Тайсё-то (Taisho-To) — изделия эпохи Тайсё (1912-1925 гг.). Сёва-то (Showa-To) — изделия эпохи Сева (1925-1989 гг.).
Синсяку-то (Shinsaku-To) — «современные» мечи, изготовленные после 1955 года.
Отдельной классификации подверглись так называемые «армейские», или «военные» мечи, бывшие табельным оружием офицерского состава регулярной японской армии и флота в первой половине XX века:
Гун-то (Gunto) — общее название уставных военных мечей с 1876 по 1945 гг.
Кё-гунто (Kio Gunto) — «ранние» гунто, смонтированные в европейском стиле, с са­бельной гардой и рукоятью, в металлических ножнах.
Син-гунто (Shin Gunto) — «новые» армейские мечи периода второй мировой войны, смонтированные как тати, в металлических ножнах.
Кай-гунто (Kai Gunto) — мечи личного состава военно-морских сил периода второй мировой войны, смонтированные как тати, в деревянных лаковых ножнах.
Упомянутый выше короткий период Бакумацу вместил в себя последние годы власти сегунов клана Токугава, завершившись так называемой «реставрацией Мэйдзи», то есть вос­становлением прямого императорского правления без посредничества военной администрации бакуфу. С этого момента берет свое начало открытая миру, динамичная и напористая капита­листическая Япония. Но речь не о том.
Именно данный отрезок истории характерен возрождением интереса к мечам во всех их аспектах, в том числе — технологических. Можно даже говорить о некоем ренессансе меча, хотя абсолютное большинство мастеров, творивших в то время, занимались простым копиро­ванием старых образцов из категории кото. Соответственно, их изделия получали статус син-синто, то есть «новейших мечей», но это вовсе не означает, что они были никчемными желез­ками. В данном случае «копирование» состояло во вдохновенном следовании древним традициям былых школ, а не в механическом повторении работ, хотя попадаются и откровен­ные реплики.
Одним из крестных отцов этого ренессанса признан Суйсинси Масахидэ. Он занимался исследованиями старых бизэнских клинков, особенно работ Нагамицу и Кагэмицу, активно творивших в XIV веке, причем вовсе не пытался кого-то обманывать, будучи одержим стрем­лением достоверно воссоздать забытые технологии и методы. Таким образом лишь с неболь­шими оговорками можно утверждать, что очень многие дошедшие до нас син-синто есть са­мые настоящие из всех имеющихся мечей, поскольку действительно подлинные кото за сотни лет утеряли первоначальный облик, съеденный бесконечными чистками, переточками и обык­новенной ржавчиной, тогда как великолепные мечи позднейших периодов ничуть не пострада­ли в стремнине жизни. Соответственно, коллекционеру нужно четко решить для себя ковар­ный вопрос: что именно он собирает — хорошие клинки или бесценные подписи знаменитых мастеров на истлевших огрызках, ибо эти вещи обычно несовместимы. Разумеется, сказанное не относится к уникальным экземплярам из Императорской сокровищницы или других ана­логичных вместилищ древностей, где драгоценные экспонаты чуть ли не веками сберегаются в масле, в сухих кладовых с постоянной температурой. Увы — далеко не всегда трепетное отношение к старине имело форму разумного хранения по строгим правилам консервации. Упоминавшийся Эйдзи Ёсикава говорит устами своего героя следующее:
«Все толкуют о значении меча! Любят у нас порассуждать, что меч — святыня Японии, душа самурая, но обращаются с ним безобразно все без исключения: и самураи, и монахи, и горожане. Я несколько лет ходил по синтоистским храмам и старинным ари­стократическим домам, чтобы осмотреть известные собрания. Ни один из прославлен­ных мечей не содержится в должном порядке! Например, в храме Сува в провинции Сина­но хранится более трехсот клинков — бесценное сокровище, но лишь пять из них не поражены ржавчиной. Храм Омисима в Иё славится коллекцией, в которой свыше трех тысяч мечей разных эпох. Я провел там целый месяц и нашел только десять клинков в хорошем состоянии. Возмутительно!»
Но возвратимся к нашей теме. Большинство превосходных полос анонимны, в том числе син-синто. Многие известные коллекции содержат мечи, датированные теми или иными эпо­хами, но ощутимая их доля реально относится к Бакумацу.
Подавляющая часть син-синто изготовлена в Эдо или вблизи него, то есть там, где рабо­тал сам Масахидэ и его ученики, создававшие затем собственные мастерские и обучившие собственных приемников. Эти чудотворцы не только изучали и копировали старинные методы, но активно экспериментировали с технологией в свете современных им научных знаний. В результате мы получили настоящий фейерверк направлений и школ, поскольку каждый маэс­тро употреблял авторские способы ковки и закалки. Вот почему стиль клинка не может яв­ляться однозначным критерием для классификации, и затруднения при столкновении с безы­мянным изделием данного периода поистине грандиозны.
Можно сказать, что анонимность — почти непременный спутник мечей Бакумацу. Причи­на этого не ясна, но существует одно предположение, с которым трудно поспорить. Анализ сложившейся в те годы политической ситуации дает ключ к пониманию загадки. Все про­сто — любой мастер изготавливает мечи не ради самовыражения (хотя подобный мотив обя­зателен для всякого настоящего художника), а в поисках средств существования. То есть изделиям нужен более или менее стабильный спрос.
Поскольку большинство оружейников гнездились вокруг столицы, то их потенциальные покупатели так или иначе были связаны с сёгунатом. А точнехонько в это время резко обо­стрились отношения между двумя могущественными кланами — Сиши и Тозама. Это ведь номинально мы привыкли называть Токугавский период мирным и даже сонным. По большо­му счету так оно и было, но в тихих омутах копились незримые обиды, и лишь могущество тоталитарной власти удерживало свирепых даймё от взаимной резни в лучших традициях времен Асикага. Напряженность сохранялась постоянно, что в случае прямого конфликта создавало необозримый рынок сбыта мечей. Разумеется, мастерам было глубоко наплевать на проблемы кланов, поэтому они благоразумно готовились вооружать всех, а во избежание скан­дала выходных данных на клинках предпочитали не оставлять.
Достоверная оценка анонимного меча предполагает учет большого количества мелких признаков, в том числе — следов от жестокой сечи в виде зазубрин и зарубок. Особенно хорошо такие отметины видны на пластичных зонах клинка — боковой стороне Shinogi-ji и спинке Mune. Процесс же термической обработки расписан, точно в книге, кристаллическими структурами ниэ и ниои. Так, для клинков Бакумацу характерны строго определенные формы хамон, длинная линия которого вьется плавными изгибами, создавая ощущение прочности и мощи. Иногда на одной из сторон нанесена гравировка. Узор дзи-хада (Ji Hada) обычно в стиле ко-мокумэ (Ко Mokurne) с большими неправильными пятнами. Хвостовик средней дли­ны, стройный и грациозный. Такие мечи делались для серьезных людей, многострадальных и упорных, привыкших добиваться своего любой ценой.
Сочетание особенностей дает право отнести клинок к одной из нескольких влиятельных школ, а порой даже назвать конкретного мастера. Так, работы Ямаура Macao из дома Киёмаро отличаются плотным кружевом хада в стиле ко-мокумэ, с великолепными кристаллами ниэ. Рисунок хамон — типа Ко Gunome Midare (позднее сменился на простой Gunome с жестким и колким Midare). Хвостовики прекрасно отделаны, с мягким, легким ясури в стиле сюдзи-кай. Срез обычно оформлен как Ha-agari Kiri Jiri («наклонный» или «скошенный каштан»).

Клинки школы Наотанэ имеют очень характерный признак — тобияки (Tobiyaki), сиречь островки закаленного металла в пластичной боковой зоне дзи (Ji).
Острие в стиле Ichimai Boshi ясно говорит о принадлежности мастера к дому Юкихидэ, представители коего просто копировали работы школы Го.
Можно еще долго перечислять десятки нюансов, но подобные пучины, интересные для узкого специалиста, справедливо безразличны обычным людям, то есть нам с вами. Однако существует некий чрезвычайно важный момент, с которого начинается оценка любого меча — речь идет о «Го-кадэн» (Gokaden), пяти основных школах или направлениях. Каждая из них характеризуется рядом устойчивых породных признаков, присущих почти всем е изделиям, а названия всего лишь отражают географическое положение первоначального оплота стиля. Вот эти школы: Сошу-дэн (Soshu Den), Бизэн-дэн (Bizen Den), Мино-дэн (Mino Den), Ямасиро-дэн (Yamashiro Den) и Ямато-дэн (Yamato Den). Сам термин возник в эпоху Эдо для классифи­кации «старых мечей» (кото), но фактически любой современный экземпляр может быть от­несен к одному из направлений. Кстати, возможно, для кого-то это станет новостью, но во всех разговорах о стилях, школах и формах подразумевается клинок и только клинок в его перво­зданном виде. Ни рукоятки, ни ножны, ни украшения не имеют к полированной стали даже косвенного отношения, хотя и учитываются при оценке. Дело в том, что хорошая полоса за долгий век обычно меняла несколько комплектов монтировки, каждый из которых выходил из рук узкого специалиста, и ценность меча на девять десятых традиционно определяется его клинком.
Перед тем как поставить точку, остается вылить ушат холодной воды на головы самоот­верженных почитателей меча — «душой самурая» он сделался только в спокойную эпоху правления клана Токугава, когда канули в прошлое массовые сражения крупных соединений окованных железом воинов. Хуже того — было бы ошибкой ставить знак равенства между понятиями «фехтовальщик» и «самурай». Вплоть до XVII века отнюдь не меч, а лук и копье считались непременным атрибутом и душой всякого настоящего мужчины:

Собственно, выдвижение меча на первые роли нача­лось гораздо раньше, буквально с XIV века, когда пехота стала заменять конницу, но длинные разновидности воо­ружения по-прежнему давали очень большое преимуще­ство. Поэтому окончательный триумф ждал меч не ра­нее Эдосского периода, оставившего лихим самураям скудную возможность решать споры в приватных стыч­ках на узких улицах и пустырях:

Любопытная параллель (или противоположность) — тогда как в старой Англии лук счи­тался оружием простонародья, и никакой рыцарь не пачкал благородных рук о презренное дерево, в Японии дела обстояли в точности наоборот — первейшей доблестью самурая было искусство стрельбы, и исторические записи особо подчеркивают это, повествуя о героях древ­ности. Звание «лучника» (юмитори) оставалось почетным титулом еще долгое время после того, как меч приобрел свой высокий статус. Падение роли лука началось с появления на ос­тровах огнестрельного оружия, а произошло это печальное событие где-то в XVI веке. Но и до того, и после уважающий себя самурай обязан был в совершенстве владеть специфическим комплексом баккю-дзюцу (Bakyu-jutsu), эдаким сплавом джигитовки и умения точно пускать стрелы на скаку. Существовало множество стилей, например — Огасавара, наиболее утончен­ный и популярный. С практической точки зрения, японский лук является чрезвычайно мощ­ным боевым средством, уступая сложным турецким и скифским конструкциям только в одном — при равной силе он гораздо длиннее своих портативных соперников. Это обстоя­тельство, однако, не мешает ему по сей день пребывать в добром здравии и совершенно в том же виде, что и пятьсот лет назад, тогда как искусство изготовления настоящих сложных луков потеряно, быть может, навсегда (стеклопластиковые и углеволоконные системы XXI века не в счет). Сегодня традиционное искусство именуется кю-до и практикуется как спорт или разно­видность динамической медитации.
Парадоксально, но самые значительные собрания японских мечей в наши дни находятся вовсе не на родине, а в США. Причина банальна — за годы оккупации после второй мировой войны американцы попросту вывезли к себе домой десятки и сотни тысяч экземпляров. Спе­циалисты подсчитали, что за всю историю было изготовлено свыше двух миллионов мечей. Из них в Японии осталось не более 100 000 (зато самых старых и редких), тогда как в Аме­рике — более 300 000 предметов. Какая-то часть рассеяна по остальному миру (например, Германия располагает прекрасными коллекциями), но огромное число великолепных клинков навсегда погибло в пучине времени. Поэтому особое значение имеют бесценные жемчужины опыта, сконцентрированного в руках и головах немногих живущих мастеров, окруженных, к счастью, любовью и заботой специально созданных обществ и ассоциаций, наподобие суще­ствующей при Национальном музее в Токио, Так, согласно данным за 1977 год, приведенным в книге «Das Schwert des Samurai», одним из самых великих современных кузнецов-оружей­ников был Миягути Цунэтоси. Теперь, спустя без малого три десятка лет, остается лишь упо­вать, что чудесный мастер успел подготовить достойных учеников.
* * *
Немного отыщется на Земле предметов, прошедших столь же долгий исторический путь, как японский меч, причем с минимальными потерями и практически без искажения традиции. Это настоящая «капсула времени», простая и доступная каждому заинтересованному энтузиа­сту, потому что волшебный клинок сегодня жив, как три, пять и семь столетий назад, находя все новых почитателей даже в безумный век компьютеров, звездных войн и генетических монст­ров.

Глава 2


Один сжимал в руках секиру
С вырезом в виде кабаньего глаза,
Другой — боевой серп,
Этот — алебарду с лезвием
В форме листа камыша...
Меч его был воистину знаменитым сокровищем. Взмах — и алебарда с перерубленным древком Упала на пол...
(Сказание о Ёсицунэ)

Говоря о японском холодном оружии, следует с самого начала определиться в термино­логии, поскольку традиционный подход к данному вопросу отличается от принятого в осталь­ном мире. Тогда как повсюду при слове «меч» возникает ясная и однозначная ассоциация с соответствующим предметом, в Стране восходящего солнца это короткое определение тракту­ется гораздо шире. От века в понятие «нихон-то» (Nihon To), что дословно переводится как «японский меч», включают решительно все разновидности оружия, имеющего стальной клинок (кроме топоров и серпов) — собственно мечи, ножи разных типов, копья и рогатины, неверно именуемые алебардами. Но и здесь не обошлось без обобщения, поскольку «то» означает не всякий меч, но лишь изогнутый и с односторонней заточкой. Если клинок прямой (неважно, обоюдоострый или нет), то это уже будет «кэн». Однако криволинейный деревянный трениро­вочный меч именуется «бокэн» («деревянный кэн»). Вот и разберись тут.
На самом деле в Японии, как и повсюду, под словом «меч» реально понимают именно это, а для обозначения прочих его родственников существуют собственные названия — яри, наги-ната, вакизаси, танто, айкути и так далее. Сваливая всё в одну кучу, подчеркивают лишь идентичность технологии клинков, вне зависимости от их размера, формы и предназначения. Собственно, даже геометрические очертания различных типов вооружения весьма сходны, будто вышли из рук одного мастера. Плохо это или хорошо, но подобная унификация проявила отменную живучесть в бурных волнах истории, утопивших в своих пучинах все пустые фан­тазии и, как сказали бы об этом сегодня, — «навороты». Каждый тип клинка огранен време­нем и войнами, словно кристалл, и по праву может быть назван классическим, единственно верным и совершенным. Теперь подробнее.

Катана (Katana) и тати (Tachi)
Образ именно такого оружия возникает в мыслях человека Запада при разговоре о япон­ских мечах, хотя с хронологической точки зрения, так сказать, по старшинству, правильнее было бы расположить эти виды наоборот, ибо тати древнее, чем катана, а его статус выше. Уже задолго до кровавого периода «воюющих провинций» меч тати был принадлежностью конного воина, одновременно являясь атрибутом парадного костюма. Разглядывая сегодня чудесные гравюры, изображающие знаменитых полководцев и героев древности, нетрудно заметить, что все, за очень малым исключением, изображены с мечами тати у пояса. Неважно, находятся они при этом в седле, в лодке или на грешной земной тверди — почти всегда их чресла оттянуты внушительной изогнутой полосой каленой стали. Любопытная деталь — самые старые рисун­ки свидетельствуют, что в далекие романтичные времена витязи любили украшать ножны обожаемых игрушек мехом кабана, тигра или медведя. Однако по прошествии веков то ли кабаны перевелись в японских горах, то ли капризная мода повернулась в другую сторону, только самураи времен Асикага, Ода и Токугава стали проще великих предков. И сегодня лишь немногие уцелевшие документы дают нам отдаленное представление о том, как, вероятно, мог выглядеть злосчастный Минамото сицунэ, сидящий на лихом коне и в полном походном снаряжении:

Катана же составляла оснастку пеших самураев низкого ранга, а также всего гражданс­кого люда, включая разбойников. Величественные носители тати, в свою очередь, пользовались катаной при повседневной одежде и в быту.

Но не стоит понимать сказанное слишком строго. Это не закон или твердое правило, а своего рода тенденция, изобилующая исключениями, хотя затянутый в доспехи военачальник выглядел бы с катаной за поясом так же странно, как и горожанин, нацепивший тати поверх драного кимоно.
Клинки и того, и другого вида совершенно аналогичны, если не принимать в расчет два обстоятельства — тати почти всегда длиннее и более изогнут. Это прямо связано с основным родом его деятельности как оружия всадника. То же самое мы видим у сугубо «конных» народов — татар, монголов и персов. На скаку удобнее рубить, нежели колоть, а длина клинка должна быть такой, чтобы можно было достать припавшего к земле противника. Форма и габариты персидской сабли в точности соответствовали кругу ее задач, будучи в этом близ­ки соответствующим параметрам японских тати (различия рукояток и расположения точки максимального прогиба можно в расчет не принимать).





Большая часть клинков тати длинные, узкие и хищные. Расцветом их качества, как и качества всего остального японского оружия, считается период Камакура. Накал страстей в то время был достаточно высок, чтобы обеспечивать постоянный спрос на оружие, но не так без­брежен, как в эпоху Муромати, поставившей кузнецов перед необходимостью наладить едва ли не поточное производство мечей.

Способ ношения тати был замечательно прост и удобен — меч подвешивался к поясу слева (точнее, им опоясывались, используя специальный шнур) лезвием (прогибом) вниз, высо­ко и практически горизонтально:

гм



Такой стиль несравненно удобнее европейской манеры волочить за собою ножны сабель и палашей, рискуя запутаться в них самому или опрокинуть на пол невнимательного собесед­ника, а то и даму, отчего пошла лихая, но паразитическая привычка контролировать эфес левой рукой. Самурайский подвес не в пример совершеннее, поскольку меч абсолютно не препят­ствовал бегать, прыгать, вскакивать в седло и даже кувыркаться. Рукоятки тати также не­сколько отличаются от рукояток катана, что нагляднее всего проявлялось в ранних образцах, но постепенно размылось на подходе к периоду Эдо. Иногда (и довольно часто) их габариты заставляют думать о непропорциональности, хотя прежние владельцы придерживались, скорее всего, иного мнения. Приведенная ниже рукоятка принадлежит, разумеется, огромному полево­му «но-тати», с помощью которых могучие пехотинцы доставали всадников прямо с земли, уравновешивая тем самым преимущества конницы:


Носить его у пояса не имело смысла, так как выход руки просто не позволял извлечь клинок из ножен. Поэтому полевые мечи таскали за спиной, а особенно выдающиеся экземп­ляры клали на плечо:

И последнее — только у тати (никогда у катана) встречается архаичный тип оформления рукояти без оплетки, при котором кожа ската «самэ-кава» (Same Kawa) или любая иная кре­пилась на клею продольной вереницей гвоздиков. Бляшки мэнуки монтировались непосред­ственно на поверхность. Позднее этот стиль сохранился исключительно как принадлежность редких, драгоценных, подарочных изделий наподобие такого:

Как оружие славных сражений в чистом поле, тати полностью утратил свое назначение в мирные годы Токугавского сгуната. На его долю осталась лишь вторая часть жизненного призвания — парадная и церемониальная. Именно в эпоху Эдо виртуозное мастерство ору­жейников воплотилось в изумительных по тонкости проработки образцах, среди которых черпают вдохновение современные рыцари сувенирной индустрии. Но сомнительная слава создателей фальшивого оружия принадлежит не им — предприимчивые японские маэстро оснащали свои шедевры бутафорскими клинками задолго до наших дней. Выродившиеся при­дворные аристократы из высших слоев знати использовали в качестве детали костюмов так называемые «кадзари-тати» — «разукрашенные» мечи, в которых внешнее великолепие лака, золота и гравировок скрывало никчемный клинок простого железа. В этой связи невольно вспоминаются хрустальные и фарфоровые рукоятки сабель и шпаг европейских вельмож. Фу!

Катана счастливо избежала (или избежал) печальной участи придворного реквизита. Не­смотря на то, что знать, естественно, использовала данный тип меча, он все же оставался реаль­ным боевым предметом, и как раз в период Эдо сместившиеся акценты общественного бытия открыли для него необычайно широкий простор де­ятельности. Когда громоподобные столкновения за­кованных в латы армий уступили место благород­ным (или неблагородным) схваткам на городских улицах и пустырях, участники которых не имели на себе ничего, кроме собственной кожи и кимоно, лов­кость и скорость фехтовальной техники стали це­ниться выше ломовой силы суровых солдат времен Асикага:
Способ же ношения катана как нельзя лучше подходил к любому платью — меч затыкали за пояс лезвием вверх, где он и пребывал в слегка наклонном положении до того мгновения, пока тренированная рука в долю секунды не выдергивала его на свободу. Здесь же, по сосед­ству, размещался его младший брат «вакизаси», но об этом ниже.
В подобной ориентации носились кавказские и донские шашки, причем снова приходится подчеркнуть — японский способ рациональнее. Шашка висела слишком вертикально, мешая ходьбе и прочим маневрам. На бегу тяжелую железку приходилось держать левой рукой, иначе она немилосердно колотила по ногам. Напротив — меч, расположенный у центра тела, да еще плотно зафиксированный как поясом, так и собственным шнуром «сагэо» (Sageo), нис­колько не мешал выполнять даже акробатические номера, позволяя к тому же демонстриро­вать технику «иай» и обнажать клинок с последующим ударом непосредственно на выходе, скажем, из кувырка.
Катана почти всегда короче тати и обладают меньшим прогибом. Длинный клинок неудо­бен для пешего, так как он непременно зацепит землю, если опустить руку вниз, а такая потеря времени означала смерть. Прогиб также не случаен — чем прямее оружие, тем удобнее им колоть. В итоге печальный опыт автоматически сформировал тот тип, что знаком нам сегодня:

Длина рукоятки составляет от 25 до 30 см, а длина рабочей зоны (между цубой и остри­ем) — не более 75 см. Безусловно, рост и длина рук конкретного владельца могут изменять эти цифры в большую или меньшую сторону.
Убранство катана отличается от слегка варварской роскоши тати. Его декор может быть передан словами «скромность», «элегантность», в крайнем случае — «сдержанный шик», но не более. Именно в монтировке катана наиболее отчетливо проявились традиционные черты японского понимания красоты, сформулированные четырьмя формулами «измерения прекрас­ного» — ваби, саби, сибуй и югэн. Три первых уходят корнями в древнюю религию синто, «югэн» же — буддийская категория.
«Ваби» — это отсутствие чего-либо нарочитого, вычурного, броского, то есть в представ­лении японцев вульгарного. Это мудрая сдержанность, красота простоты.
«Саби» — дословно «ржавчина». Этим понятием передается прелесть потертости, некое­го налета времени, патины, следов прикосновения многих рук. Считается, что время способ­ствует выявлению сути вещей. Поэтому японцы видят особое очарование в свидетельствах возраста. Их привлекает темный цвет старого дерева, замшелый камень в саду и т. д. Катего­рия «саби» выражает связь искусства с природой.
Но «ваби» и «саби» — слова старинные, и постепенно их стали употреблять совместно, слитно, как одно понятие. Так родилось популярное слово «сибуй». Если спросить японца, что это означает, он ответит: «Сибуй — то, что человек с хорошим вкусом называет красивым». Таким образом, «сибуй» — это окончательный приговор в оценке предмета. На протяжении столетий у японцев развилась почти мистическая, интуитивная способность распознавать ка­чества, определяемые категорией «сибуй». Это красота естественности плюс красота простоты. Это красота, присущая назначению данного предмета, а также материалу, из которого он сде­лан. Меч или нож красив не потому, что изукрашен драконами. В первую очередь в нем должна чувствоваться острота лезвия и прочность закалки. Вот почему все японские клинки внушают бессознательный страх, смешанный с восхищением. Мы явственно ощущаем их смертоносную целесообразность, чего, увы, лишено подавляющее большинство западного ору­жия. Чем-то подобным веет от хищного силуэта современного истребителя.
«Югэн» — очень загадочное и трудноуловимое понятие. Постичь его — значит постичь самое сердце Японии. Тайна состоит в том, чтобы вслушиваться в несказанное и любоваться невидимым. Это мастерство намека, прелесть недоговоренности. У японских живописцев есть крылатая фраза: «Пустые места на свитке исполнены большего смысла, нежели то, что начер­тала на нем кисть». Югэн — это та красота, которая лежит в глубине вещей, не стремясь на поверхность.
Именно таким качеством обладает «хада» — узор японского Дамаска на боковых гранях клинка. Японцы не прибегают к вульгарному травлению стали едкими растворами для прояв­ления рисунка. Вместо этого в ход идет фантастически скрупулезная и длительная традици­онная полировка, дающая в итоге невероятный по эстетике феномен, когда металл приобретает словно бы прозрачность и глубину, как зеркальная гладь горного озера. Упомянутые узоры могут быть обнаружены в этой глубине только при использовании особой техники созерца­ния. То же относится и к отдельным, наиболее выигрышным аспектам закалочных структур «ниэ» и «ниои», образующих знакомую многим волну хамон вдоль режущей кромки меча.
Вольно или невольно поддаваясь тихому голосу югэн, формировался также строгий ритуал разглядывания меча, согласно которому клинок никогда не извлекается из ножен полностью, а ласкает взор только небольшим участком примерно в 1/3 общей длины. И лишь по особому разрешению владельца, пересыпая свои действия бесконечными извинениями, можно было обнажить клинок целиком, чтобы насладиться, к примеру, его киссаки (острием).
Что касается геометрических размеров больших мечей, то они таковы: общая длина поло­сы катана составляет в среднем 90 см (72 — клинок и 18 — хвостовик), а для тати эти значения будут соответственно 100-110 см (80 и 20). Ширина клинка колеблется в зависи­мости от школы и моды в пределах 27-35 мм. Прогиб катана обычно равен или чуть больше ширины полосы, тати — вдвое, а то и втрое выше. Длина цука (рукоятки) — три охвата руки. Для узкой ладони это будет примерно 25-27 см, для широкой — от 30 и более. Так, самураи восточных провинций предпочитали длинные рукояти, прозванные в народе «ароматными», поскольку фактически упирались в нос своему владельцу.

Вакизаси (Wakizashi) и танто (Tanto)
Область применения данных предметов двояка — каждый из них мог служить дополне­нием к основному вооружению, но мог являться и самостоятельной боевой единицей. Комп­лект складывался в зависимости от принадлежности клинка к той или иной категории. В то время как вакизаси почти всегда носили с катаной, опоясывание тати чаще сопровождалось вкладыванием за пояс большого танто (или его прародителя — косигатаны). Но где походит граница между ножами и мечами? Если говорить о размерах, то не будет ошибкой признать мечами клинки, рабочая кромка которых (от рукоятки до острия) более 40 см, независимо от стиля и формы. При этом значения 30-40 см являются переходными, так как максимальные габариты танто (20-40 см) порой оказываются выше минимума для вакизаси (30-60 см).
Но традиционно малый меч не отличается от большого абсолютно ничем, кроме габаритов, тогда как модификаций ножа мы встречаем великое множество. Вакизаси справедливо имену­ется «мечом», потому что его базовый образец в точности повторяет слегка урезанную катану. Диаметр цубы, разумеется, также немного меньше, но ширина и сечение клинка — никогда:

В полном соответствии со своим названием («вакизаси» — «воткнутый сбоку») сей пред­мет располагается слева за поясом, но ближе к телу, чем катана. В зависимости от веяний моды или пристрастий владельца, его либо сдвигали почти на живот, либо ориентировали прак­тически параллельно основному мечу. Разумеется, японцы бы не были японцами, не разрабо­тай они массу изящных и замысловатых способов его фиксации с помощью шнура сагэо, продетого в специальную скобу куригата (Kurigata) на лицевой стороне ножен (подробнее об этом в главе «Этикет меча»). Такие путы не позволяли катана и вакизаси свалиться на­земь или потеряться еще каким-либо образом, предоставляя в то же время определенную сво­боду относительно торса. Нечто похожее мы видим у многих азиатских народов, включая горцев Кавказа, для которых выход из дома без кинжала равноценен выходу вовсе без одежды. И еще: катану или громадный тати можно было нести просто в руках, но малый меч и нож оттягивали пояс всегда, порою даже во сне:

Длина рукоятки вакизаси составляет обычно полтора-два хвата ладони (около 20 см), и никаких стилевых вариаций не отмечается. Как правило, она оплетена тесьмой (абсолютное большинство экземпляров), но отдельные драгоценные мечи, составляющие к тому же пару аналогичным тати, могли иметь гладкую рукоятку, обтянутую кожей ската, либо сплошь укры­тую великолепно гравированным металлом.
Характерен следующий момент — очень часто катана и вакизаси изготавливались одним мастером в комплекте, а при монтаже оформлялись в едином стиле. Именовалась такая пара сочетанием «дай-сё» (Dai Sho), что означает «большой-малый» или «длинный-короткий». Если предметы разнородные, то это уже не «дай-сё». Единообразие предполагало, в первую очередь, унификацию внешнего вида. Поэтому ножны, цубы и прочие детали (касира, фучи и т. д.) отличались друг от друга только размером, но не техникой исполнения или дизайном.
Окончательно традиция оформилась, конечно же, в период Эдо, поскольку ранее лихим головорезам «эпохи войн» было не до изысков. Кроме того, позволить себе хорошую пару могли люди состоятельные, так как её приходилось заказывать специально. Абсолютное боль­шинство дошедших до нас комплектов представляют собой замечательные образцы кузнечно­го и декоративно-прикладного искусства.
На приведенной ниже хрестоматийной гравюре Итиюсая Куниёси, которую так любят помещать в книгах о самураях, изображен один из сорока семи «преданных вассалов», добле­стный Катаока Гэнгоэмон Такафуса, сжимающий в руках окровавленное копье. Но в данный момент нас больше интересуют два его меча, представляющие собой великолепную пару, при­чем вакизаси очень велик, никак не короче 50 см. Бросается в глаза идентичность оформле­ния:

Можно также поближе взглянуть на превосходный комплект дай-с XVIII века. Ножны мечей покрыты крапчатым лаком самэнури (Samenuri), а обе цубы точно сестры, как и про­чие детали монтировки, включая шнуры сагэо:

Малый меч всегда сопровождал своего хозяина, где бы тот ни находился. Тогда как «тя­желое вооружение» строгие правила этикета предписывали оставлять у входа в чужой дом в особом месте (за исключением откровенно враждебного визита), вакизаси допускался даже при дворце сгуна в качестве некоего последнего рубежа обороны. Иногда его так и называ­ли: «хранитель чести». Изображения многих влиятельных особ, облаченных в пышные пара­дные одежды, никогда не обходятся без коротенькой рукоятки у пояса. Вот — посмотрите на распутного, злонравного и корыстолюбивого Коно Моронао (он же Кира Кодзукэ-но сукэ си-нака), того самого, чьи ехидные шуточки довели благородного Асано Наганори (Энья Ханган Такасада) до вооруженного рукоприкладства прямо во дворце. Хотя при нем хорошо заметен
превосходный меч с дорогой рукояткой, клинку не суждено было покинуть ножен. Обстоятель­ства инцидента дали повод многим современникам (например, Сато Наокато) расценить про­исшедшее несколько с иной точки зрения, отличной от общепринятой. И, право, в его словах есть резон: храбрый господин Асано напал на Киру предательски, обнажив меч за его спиной, и нанес удар, когда тот пустился наутек. Но тщетно — раны оказались неглубокими. Таким образом, вспыльчивый самурай обнаружил отсутствие и отваги, и техники владения мечом. Его противник, свалившийся от ужаса в полном оцепенении, вызвал усмешки по всей стране. То, как он отреагировал на нападение, явилось полным позором, хуже смерти.
За подобные фокусы наказание предусматривало сэппуку для обеих сторон, но «ведьма и тут нашлась» — Моронао отделался порицанием, Наганори же совершил харакири, а его сорок семь верных самураев год спустя выпотрошили злодея и бросили его голову на могилу люби­мого господина, тем самым навечно вписав имена в историю славных деяний древности.

Говоря о вакизаси, необходимо подчеркнуть следующий момент: его ношение разрешалось практически всегда и повсеместно (кроме Окинавы) даже представителям низших сословий — торговцам, мастеровым и так далее. Если не принимать в расчет короткие периоды наибо­лее яростного преследования нарушителей закона, присутствие за поясом простолюдина мало­го меча было делом обыкновенным (не то, что в Европе). Иной разговор — катана или тати. Все разновидности длинных мечей считались атрибутами воина, самурая, вне зависимости от того, служит он определенному господину или является вольным ронином. Первая реальная попытка разоружить гражданское население (так называемая «катана-гари» — «охота за меча­ми») была предпринята только в конце XVI века дальновидным Тоётоми Хидэёси, справедливо усмотревшим в поголовной вооруженности потенциальную опасность для едва-едва объеди­ненной Японии. До этого любой и каждый был волен таскать на себе что угодно, как в слав­ные годы освоения американского Запада, где одновременно с совершеннолетием отрок полу­чал законное право на револьверы. Позднее, в эпоху Эдо, Токугавский сёгунат довел начатое до логичного конца, превратив страну в совершенно тоталитарную империю с неукоснитель­ными правилами бытия. Только самураям дозволялось иметь два меча — большой и малый, что наделяло их особыми правами, но и загоняло в строгие рамки. Горожанам и всяким раз­ным шпакам ношение чего-либо крупнее танто или вакизаси обходилось слишком дорого, а потому лишь отпетые разбойники дерзали тайно или открыто нарушать закон.
Но при всей своей малости хороший вакизаси в опытных руках оставался смертоносным орудием. Разумеется, ведущие школы кэн-дзюцу имели в арсенале утонченные и эффектив­ные техники владения этим предметом, приспособленные к баталиям непосредственно в тес­ноте домашних покоев, притом на коленях или почти лежа. Большинство из них может быть отнесено к категории «иай», то есть к умению мгновенно наносить удар или ставить защиту прямо от ножен:

Кроме того, в стародавние времена массовых сражений короткий меч обеспечивал выпол­нение большого числа полезных дел, начиная с отсечения трофейной головы у поверженного врага и заканчивая вспарыванием собственного живота, если под рукой не оказалось ножа. Заметим, специального ножа, предназначенного исключительно для сэппуку. Вот он:

Уходя из жизни посредством меча, доблестный муж всегда рисковал всадить его глубже, чем следует, повредить позвоночник и нарушить красивый старинный обычай неэстетичным падением. Короткий нож исключал подобный финал, позволяя с блеском завершить процедуру и порадовать зрителей четкостью ритуала.
Теперь, если речь сама собой зашла о ножах, следует привести их традиционную класси­фикацию, так как все разновидности имеют определенное название.
В обычной жизни японский нож вообще принято величать словом «танто», и это правиль­но. Для большей же ясности на протяжении веков сложилась стройная система градации, но ни размер, ни форма клинка не играют в ней никакой роли. Единственным и главным призна­ком, в согласии с которым нож относят к той или иной группе, является стиль монтажа. Итак, благородное семейство выглядит следующим образом:
Танто (Tanto) — достаточно крупные боевые ножи с диной клинка от 25 до 40 см (в среднем 30), имеющие притом соразмерную цубу и оплетенную (как правило) рукоять со всеми положенными деталями (касира, мэнуки, фучи). В ножнах устроены пазы для размеще­ния когай и когатаны. Это солидное оружие, дающее неплохие шансы даже в схватке с тяжеловооруженным противником:

Хамидаси (Hamidashi) — боевой нож, во всем аналогичный танто, за исключением цубы, которой у него просто нет. Клинок отделяется от ножен и рукоятки небольшим приподнятым пояском, образующим с окантовкой устья ножен словно бы две половины одного целого.
Айкути (Aikuchi) — один из наиболее распространенных типов ножа, представленный как различными размерами (длина клинка от 10 до 30 см), так и всевозможнейшими стилями рукоятки и ножен. Отличительной особенностью является почти никак не обозначенный пе-

В остальных случаях материал и оформление ножен как бы продолжают рукоятку, так что нож выглядит единым стилевым блоком. Линия стыка порой вообще незаметна или обо­значена настолько слабо, что возникает сомнение — с какой стороны браться. Особенно это
присуще изделиям из полированной древесины и кости, в которых нет металлических дета-
лей, кроме клинка. Начиная со второй половины периода Эдо, мастерство ювелиров и резчи­ков находит свое воплощение в невероятно роскошных айкути, декор которых объединял различные редкие материалы и филигранные способы их обработки:

Все типы ножей носились за поясом, как и мечи. Большие — сбоку, наподобие вакизаси, средние — почти на животе. Маленькие айкути, будучи потайным оружием, могли размещать-
ся где угодно: в рукавах, за пазухой и так далее.
Последняя, самая мелкая разновидность - так называемый "когатана", миниатюрный под­собный ножичек, прятался в специальном кармашке ножен всегда с их внутренней (Ura) стороны, то есть ближе к телу:

Его назначение было вполне мирным: служить по хозяйству в условиях автономного походного бытия. Говоря сегодняшним языком, «колбаски порезать». Маленький помощник обладал оригинальной особенностью — клинок был сменным, плотно вдвигаясь в плоскую металлическую рукоятку. Из-за постоянного пользования и неизбежных заточек тонкая сталь скоро изнашивалась и уходила на покой, уступая место новому клинку. Показанный выше экземпляр как раз и обнаруживает легкую потертость.


Попытка обобщить все сказанное о ножах и малых мечах даст следующий результат: — катана отличается от тати только способом ношения (лезвием вверх или вниз) и со­ответствующей фурнитурой ножен,
вакизаси отличается от танто не только длиной клинка, но и формой являясь укорочен­ной копией большого меча,
ножи представлены множеством стилей, однако их классификация зависит лишь от способа монтажа,
ножны айкути редко снабжались пазами для когатаны и когай, тогда как для танто и хамидаси это является нормой,
окончательно и достоверно идентифицировать предмет возможно только при учете совокупности признаков, так как многие образцы включают не характерные для их «клана» детали,
возраст предмета играет заметную роль, поскольку в различные периоды истории пре­обладали те или иные тенденции в размерах, монтировке и т. д.
* * *

Яри (Yari) и нагината (Naginata)

Начнем со второго, поскольку нагината и по конструкции, и по технике применения пред­ставляет собой большой, тяжелый меч с длиннейшей рукояткой. Собственно, дословный пере­вод слова «нагината» так и звучит — «длинный меч». Это следует подчеркнуть особо, чтобы стала заметна ошибочность распространенного именования е «алебардой» или «рогатиной». Алебарда — гибрид копья с топором, а русская рогатина есть просто кривой нож на круглом древке. У нагинаты же не древко, а именно рукоять классического овального сечения, которая часто и оплеталась в точности, как у мечей, и завершалась металлической оковкой исидзуки для общей прочности и возможности торцевых ударов. Нагинатой редко наносили чистый укол. Е геометрия предполагала широкие рубящие и короткие подрезающие движения тычка­ми в слабо защищенные места: запястья, коленные сгибы, локти, шею и т. д. Именно с такой целью клинок почти всегда имел значительный прогиб с максимумом, сдвинутым к острию («саки-зори»). Там же располагалась и наиболее широкая его часть:





Если углубиться в историю, то корни этого, столь характерного для Японии, оружия оты­щутся в Китае, где за много веков до всяких там Хэйан и Муромати существовало бесчислен­ное количество всевозможных типов алебарды, влияние которых очень заметно в ранних японских образцах:

Как и ближайший родственник — меч, нагината знавала периоды увлечения гигантскими размерами (см. главу 1), но реально всякий хороший профессионал подбирал оружие соответ­ственно своим физическим данным. Так, легендарный Масасибо Бэнкэй валил ею целые не­приятельские колонны:

«Он рубил навзлет и наотмашь, протыкал животы коням, а упавшим всадникам от­секал головы ударами под шлем, либо оглушал их и резал насмерть. Рубил направо, нале­во и вокруг себя, и ни один человек не мог к нему подступиться, чтобы схватиться лицом к лицу. В безумной ярости метался Бэнкэй, нанося удары во все стороны. Разогнав на­падавших, он воткнул нагинату острием в землю, оперся на древко и устремил на врагов взгляд, исполненный гнева. Стоял как вкопанный, подобный грозному божеству Нио!»
А вот наш герой воочию, на пару со своим любимым господином Есицунэ, какими их изобразил Утагава Токуни:

Небольшой отрывок «Сказания о сицунэ» показывает, что основное преимущество наги-наты — возможность битвы на длинной дистанции, из чего прямо вытекает е значение как эффективного орудия борьбы с конницей. Техника владения чудесным предметом заворажи­вает строгой красотой и пространственным совершенством, гармонично соединяя формы, при­сущие мечу, копью и шесту:

Изначальная мощь нагинаты такова, что она очень быстро приобрела популярность среди женской половины военного сословия. Ловкая мадам, прошедшая положенный всем членам семейства буси курс обучения, способна была в одиночку отстоять родной очаг от нескольких головорезов, а в наши относительно безопасные дни тысячи юных дев в Японии посвящают часы досуга освоению нагината-дзюцу:

Различия между устоявшимися формами имеют непринципиальный характер и сводятся к присутствию либо отсутствию маленькой цубы, да еще к пропорциям самого клинка. Он мо­жет быть шире, тоньше, длиннее или короче, но на технике боя это сказывается слабо. Вместо упомянутой цубы (или вместе с ней) некоторые образцы имели стальные перекрестия и «усы» для более успешной блокировки, а главное — для зацепления одежды и конечностей против­ника. Чем это грозило последнему, предсказать нетрудно. Вот некоторые примеры:

Обращает на себя внимание нижний экземпляр. Это фактически обыкновенный меч, толь­ко с рукояткой, равной длине клинка, что при некотором снижении скорости позволяло при­кладывать гораздо большие усилия. Оплетка тянется по всей поверхности, исключая соскаль­зывание ладоней. В итоге перед нами чрезвычайно эффективное полевое оружие для битвы на
открытом пространстве.
Как и положено мечам, клинки нагинаты снабжались тщательно подогнанными ножнами для защиты металла от воды и пыли, а самого владельца и окружающих — от соприкоснове-
ния с гигантской бритвой. Материал ножен традиционен: дерево, лак и бронзовые кольца.


Если взять такое свойство оружия, как универсальность, мы должны признать, что наги-ната, несмотря на е ужасающую силу, чем-то уступает копью. Во всяком случае — класси-

Как уже говорилось, и возраст, и статус копья гораздо выше, чем соответствующие пока­затели мечей. С давних времен копья, наряду с луками и дубинами, служили человечеству, счастливо не ведавшему иного оружия. На заре японской истории (периоды Нара и Хэйан) лук прочно занимал первую строчку в табели о рангах, за ним следовало копье, мечу же предстояло несколько веков терпеливо ждать своего часа, оставаясь на третьем месте. Техни­ки боя копьем, отчасти заимствованные в Поднебесной, отчасти разработанные в ходе перма­нентных войн, смертоносны и гипнотически красивы, а звание «копьеносец» на протяжении столетий было весьма почетным и предостерегающим. Достаточно редко можно встретить изображение самурая в полном боевом снаряжении, но без копья. Даже на относительно современных гравюрах Куниси, посвященных 47 «преданным вассалам», мы любуемся отваж­ными молодцами, многие из которых вооружены копьями. Вот молодой Отака Гэнго Тадаката в момент поединка с Кабаяси Хэйхатиро, а рядом — свирепый Каяно Васукэ Цунэнари про­бивает лакированный сундук в поисках затаившегося Кира:

Рубящие свойства копейного клинка нашли воплощение в большом количестве круговых секущих движений, свойственных абсолютно всем школам яри-дзюцу (со-дзюцу). При необ­ходимости добротным наконечником можно было даже отрезать голову, а чтобы трофей не мешал совершить еще несколько подвигов, бравый самурай бестрепетно держал его в зубах:

Существовал определенный стандарт, регламентирующий длину копья, поскольку разно-сортица мешала согласованности маневров с участием больших скоплений пехоты. В сред­нем размер составлял 2 метра, но разброс (особенно в большую сторону) достигал заметных величин. Если минимум равнялся росту владельца, то выдающиеся превосходили его чуть не втрое. Известно множество занимательных легенд о мастерах копья. Так, дайм Фукусима Масанори владел чудесным орудием длиной более 2,3 м, с 80-сантиметровым клинком. Од­нажды он вступил в геройский поединок с Мори Такэ, чтобы выяснить важный вопрос: кто больше выпьет сакэ? Ставкой было копь, и крепкий телом Мори перепил хозяина. Протрез­вев, Масанори попросил вернуть раритет, но Такэ резонно отказал. Сохранилась старинная песня, повествующая об этом подвиге. Она называется «Курода-буси».
Безусловно, стандартизация касалась вооружения рядовых асигару, а всевозможные ку­десники копья непременно обзаводились чем-то особенным. В первую очередь это сказыва­лось на длине наконечника, достигавшего, как в приведенном выше эпизоде, едва не метровой величины. Однако размерами дело не ограничивалось, и обширное семейство насчитывает немало интересных форм. Самые распространенные из них имеют один или два отростка, об­разующих с главным клинком своего рода крест:
Техника боя не ограничивалась уколами или рубкой. Задний срез древка недаром оковы­вали прочным металлическим стаканом с тяжелой шишкой или даже шипом, так как без них копье теряло существенную долю потенциала. Умелый воин непредсказуемо разнообразно пускал в ход все части оружия, нанося внезапный тычок нападавшему с тыла и ломая шею нападавшего сбоку:

Прежде чем поставить точку, следует упомянуть еще вот о чем: древки копий и рукоятки нагинат делались в расчете на суровые изгибающие нагрузки, в том числе — на прямые подставки под удары меча. Поэтому для них подбиралась исключительно прочная древесина (например, красный японский дуб), вязкая и твердая одновременно. Сама конструкция выпол­нялась чаще всего клееной из нескольких продольных полос, а монтаж предполагал насадку стягивающих колец и торцевых стаканов. Покрытие стойким лаком радикально изолировало древесину от дождя и тумана. В итоге получалась стройная, крепкая система, не боявшаяся ни воды, ни вражеских клинков.
Завершая обзор вооружения, входящего в категорию «японский меч», следует еще раз подчеркнуть, что такое обобщение подразумевает лишь одинаковую технологию изготовления. Кузнецы и полировалыцики, цукамаки-ши (специалисты по рукояткам), граверы и литейщики — все в равной степени занимались выделкой мечей, нагинат и копий, не отдавая предпочте­ния чему-то одному. История, во всяком случае, не сохранила имен узко специализированных копьеделов или нагинатников. Поэтому высокое, а часто феноменальное качество являлось нормой для всякого предмета самурайской экипировки.



Нельзя прервать беседу о японском оружии, не коснувшись весьма специфической и даже щекотливой темы — оружия ниндзя. В данном случае нас не интересует вся масса их злове­щих приспособлений, но пресловутый «синоби-кэн» (или «синоби-гатана») достоин особого рас­сказа. Любой мальчишка от мыса Горн до заполярного Тикси сегодня знает, как выглядит этот предмет — не очень длинный прямой клинок, квадратная цуба и черная рукоять с набором ядов и иголок внутри.
Разумеется, цубу метали, как сякэн, а через трубчатые ^p^w
i

ножны дышали под водой и плевались отравленными шипами. Ночные демоны победоносно сражались с не­уклюжими самураями, сокрушая их примитивную техни­ку необоримыми приемами с использованием «обратно­го» хвата, ставшего визитной карточкой голливудских лазутчиков. Носили же сей предмет за спиной, и рукоят­ка торчала над правым плечом, точно знамя победы:
В сувенирных магазинах каждый может увидеть или купить дивный, почти натуральный «меч ниндзя», какому позавидовал бы и сам Хаттори Ханзо. Но берегитесь! Разочарование подстерегает нас, как эти самые ниндзя, чтобы сбросить с лазурных высот в серую прозу жизни. Всё просто — подобных мечей настоящее ниндзюцу не знало. То есть абсолютно. Вот что пишет о шпионских мечах А. Горбылев («Когти невидимок». Минск, 1999 г.), ссылаясь, в свою очередь, на фундаментальную работу Нава Юимо «Хиссё-но хэйхо. Ниндзюцу-но кэнкю» («Всепобеждающее военное искусство. Исследования ниндзюцу». Токио, 1972 г.):
«Рукоять была цельнометаллической. Её оплетали шнуром черного цвета. В отли­чие от стандартных мечей, под оплетку не закладывали мэнуки. Цуба была квадратной и довольно массивной. Деревянные ножны либо просто покрывали черным лаком, либо сначала обтягивали кожей. Никаких украшений на них не было, зато на конец надевали отточенную железную головку кодзири. В скобу куригата вдевали более длинный, чем обычно, — до 3,6 м — шнур сагэо, сам же клинок был относительно коротким. И всё! Ни в музее ниндзюцу в Ига Уэно, ни в усадьбе ниндзя-ясики в городе Конан нет прямых клинков. Прямые мечи ниндзя не описаны ни в работах историков, ни в энциклопедиях по традиционному оружию, ни в справочниках по мечам. Иными словами, такие мечи — вы­думка кинематографистов».
Если дать себе труд задуматься и реально взглянуть на вещи, тотчас становится понятна абсурдность самой идеи некоего особого меча, потому что первый и последний закон «невиди­мок» — невидимость. Разумеется, не в оптическом, а в житейском смысле. То есть шпион и убийца ничем не должен отличаться от человека толпы. Либо он самурай, либо торговец, либо еще кто-то, но никакие броские, экстравагантные детали облика просто недопустимы. Набор специальных орудий ремесла представлен образцами потайными, малогабаритными и универ­сальными. Но меч невозможно скрыть от острых глаз, обладателем которых сплошь и рядом мог оказаться тертый контрразведчик, «охотник за шпионами», поэтому чисто внешне он был копией рядовой катаны:

Если говорить о клинке, тот, как правило, был немного короче и толще обычного. Длин­ным мечом неудобно работать в тесноте замковых коридоров, с ним трудно и шумно про­дираться через дымоходы и заросли, и так далее. Более же толстая полоса обладала повы­шенным весом и соответственно большей мощью, а её прочность позволяла при необходимости орудовать мечом как рычагом. Изящество в данном случае неуместно. Да­лее — существуют разногласия относительно качества этих мечей. Одни утверждают, что ниндзя в силу своей нищеты довольствовались грубыми самоделками из плохого железа, другие же (в основном российские) знатоки воспевают недосягаемые прочностные и рубя­щие свойства магической стали. Как ни странно, ближе к истине как раз последние, ибо взгляд на средневековых шпионов как на оборванцев и отщепенцев в корне ошибочен. Нельзя противопоставлять ниндзя и самураев, поскольку девять шпионов из десяти яв.ля-лись буси по рождению. Самурай — сословная принадлежность, лазутчик — профессия или хобби. Денег на оплату труда известных кузнецов, как и собственных мастеров, у ниндзя хватало. Если для срочной операции требовался некий специальный клинок, он мог быть сделан на скорую руку, просто и крепко, без всяких металлургических изысков. И так же просто его бросали при малейшей необходимости, если железяка мешала бежать, плыть или ползти, спасаясь от погони. Рассуждения о том, что разные кланы окрашивали клинки в строго определенные цвета, подобны бреду. Если вспомнить ужасное обыкновение ниндзя уродовать при поимке лицо для лишения противника возможности идентификации, то нали­чие, скажем, синего клинка школы Тогакурэ-рю (интересно, где некоторые авторы черпают подобные сведения?) равноценно подписи «здесь был Вася». До сих пор не найдено ни од­ного крашеного или вороненого меча, и самое большее, что могли проделывать ночные про­ныры непосредственно перед акцией — это коптить над пламенем блестящие фрагменты снаряжения (те же клинки) для гашения предательских бликов.
Итак, внешне «синоби-гатана» в точности походила на оружие простого воина, но её ана­томия обеспечивала много задач:

Поскольку ножны были длиннее клинка, их нижняя полость вмещала разные занятные штуки — шипы, яды, украденные документы и т. д. Рукоятка также могла служить контейне­ром. Шнуром сагэо связывали «языка», крепили «качели» для подвески на дереве, вытягивали грузы или устраивали с его помощью ловушки. Через ножны действительно дышали под водой и плевались иголками, но цубу ни в кого не метали. Она вообще не была съемной, хотя квадратная форма, толщина до 5 мм и относительно большой размер — истинная правда. Дело в том, что цубу часто использовали в качестве ступеньки, прислонив меч к высокой стене. Но никогда она не походила на бубновый туз с острыми углами, напротив, углы скруглялись в полном соответствии с традицией. Вообще внешний вид цубы находился в строгих рамках правил, а квадратных изделий мастера выпускали немало, так что прохиндей и тут не вызывал подозрений.
Что касается прямых клинков, то ниндзя широко использовали их, как и остальное населе­ние Японии, в качестве потайного оружия, скрытого в бамбуковой палке, посохе, шесте, руко­ятке носилок. Тот, кто смотрел сериал о похождениях слепого массажиста Зато Ичи, помнят его смертоносный меч в клюке. Кстати, обходился он как раз обратным хватом, каковой вовсе не был привилегией «невидимок», а всего лишь равноправным и общедоступным способом фехтования. Поскольку ниндзя часто резались в закрытых помещениях и иных тесных местах, они, естественно, предпочитали этот компактный стиль, вовсе не задумываясь о грядущей кино-геничности.
И, наконец, о мече за спиной. Как известно, так носили огромные полевые «но-то» («но-тати»). Именно «носили», не дерзая при этом кувыркаться или шнырять по кустам. Если вы приторочите на спину палку с острой квадратной поперечиной, то любая попытка проскольз-

путь в узкое место или совершить акробатический номер закончится плачевно. Висящий сзади меч довольно трудно выхватывать (раскрываясь притом, как упавший на спину жук), а вкладывать обратно еще хуже. Если рукоятка торчит над правым плечом, длины руки может не хватить. Таким образом, будет гораздо правильнее считать, что ниндзя забрасывали свои мечи за спину, только когда им предстояло ползти по земле или карабкаться на стену, но рас­полагали их рукояткой влево.
* * *
На этом в разговоре о типах японских мечей можно поставить точку. Каждый из них прошел суровую проверку временем, его форма и отдельные нюансы отточены до миллиметра и градуса, а нам остается лишь восхищаться гением многих поколений мастеров, ухитривших­ся не растерять драгоценного опыта за долгие века войн, смут и наиболее гибельной для ору­жия трясины мирной жизни.

Глава 3


Хвастовство молодого самурая Позабавило мастера, который заметил, Что единственная особенность меча -Прямой и длинный клинок...
(Эйдзи Ёсикава. Десять меченосцев) Форма — внешнее очертание. Наружный вид предмета, Установленный образец чего-то.
(С. Ожегов. Словарь русского языка)

Не нужно быть искушенным специалистом по холодному оружию, чтобы после первого взгляда на тот или иной меч тут же определить хотя бы тип и страну, его породившую. Так происходит оттого, что всякий предмет имеет ряд характерных геометрических особенностей, более или менее стабильных в рамках соответствующего временного периода. Уникальность японских клинков состоит как раз в удивительном постоянстве форм, нисколько не изменив­шихся чуть не с VIII века. Разумеется, на долгом пути не обошлось без метаний и поисков со стороны блудливого человеческого ума, но все эксперименты сгинули почти без следа, еще более прояснив абсолютно непогрешимую, гениальную целесообразность знакомого нам об­лика. Японский меч совершенен, словно симфония, где любая изъятая или прибавленная нота способна разрушить все произведение.
В то время как европейская традиция пользуется всего несколькими базовыми понятиями типа: острие, лезвие, спинка, дол, хвостовик и гарда, — в Японии каждая из этих составля­ющих разбита на множество жестко регламентированных и описанных форм. В свою очередь, совокупность тех или иных форм определяет стиль и школу, не меняясь и сто, и двести, и четыреста лет. Это не прихоть и не загадочный каприз таинственной восточной души — про­сто обыкновенная мудрая практичность, когда точно известно, что всякое отклонение от идеала будет заведомо худшим.
К сожалению, для понимания приведенного ниже материала совершенно необходимо вна­чале изучить и запомнить достаточно много специфических терминов. Данная информация не поддается последовательной «прокрутке», и читателю предстоит то и дело возвращаться назад или забегать вперед. Зато терпение непременно будет вознаграждено, и вы просто обречены стать если не экспертом, то, как минимум, утонченным знатоком японского оружия.
Итак: кантэй (Kantei), или «оценка меча», зиждется на всеобъемлющем и весьма деталь­ном понимании и описании всех его разнообразных особенностей. Разумеется, речь идет о клинке. Прочие детали монтировки играют вспомогательную роль, поскольку восьмисотлетняя полоса может быть элегантно одета, увы, двухсотлетними ножнами и рукоятью. Целью процес­са является максимально точное определение эпохи, школы, а желательно — и имени мастера. Приведенный далее порядок оценки является классическим. Он взят из <<То-кэн кантэй доку-хон» (To-ken Kantei Dokuhon. Нагаяма Кокан, перевод Кэндзи Мисина).
Рассматриваются:
То-син (Toshin) или сугата (Sugata) — форма полосы в целом.
Ха-ватари (На Watari) — длина рабочей (режущей) части.
Сори (Sori) — величина и форма прогиба.
4. Фумбари (Fumbari) — характер расширения клинка по направлению к хвостовику,
особенно в районе «плечиков» мати (Machi).
Киссаки (Kissaki) — форма и стиль острия.
Shinogi Ji — ширина зоны клинка от ребра Shinogi до спинки мунэ (Mune).
Стиль оформления спинки.

Касанэ (Kasane) — толщина клинка.
Нику-дори (Niku Dori) — строение материала клинка.
Если на поверхности имеются хоримоно (гравировки), они требуют отдельного исследова­ния, поскольку обычно точнее всего отражают время изготовления. Достоверную информацию таят в себе такие аспекты клинка, как:
Дзи-ганэ (Jigane) — поверхность стали на боковых гранях полосы.
Дзи-xaдa (Jihada) — узор Дамаска на боковых гранях полосы.
Хамон (Hamon) — совокупность кристаллических структур ниэ и ниои вдоль границы, отделяющей закаленную режущую часть от пластичной зоны. Без рассмотрения хамон оцен­ка меча теряет всякий смысл, ибо клинок, лишенный хамон, вообще не является традиционным.
Но существует особая техника разглядывания меча, утонченная и вполне ритуализован-ная. Если не соблюдены основные требования по взаимному расположению источника света и клинка, то большинство чудесных составляющих поверхностного узора останутся незамечен­ными.
Изложенный выше алгоритм оценки очень прост, хотя и применяется в среде специали­стов. Но почти каждый, кто интересуется японским оружием, должен быть осведомлен, по крайней мере, относительно трех его компонентов:




При взгляде на меч осознанию подлежат: Сугата — форма клинка. В это понятие входят общие пропорции полосы, степень е прогиба, расположение точки максимального прогиба относительно середины, острота лезвия, качество отделки хвостовика, тип насечки (Yasurime), вес, баланс и так далее. Для оценки всего этого меч держат вертикально прямо перед собой.


Дзи-ганэ — характер поверхности стали на боковых гранях (Ji) клинка со всеми полагающи­мися компонентами узора. Чтобы они стали замет­ны, полосу располагают определенным образом, но успех зависит как от качества полировки, так и от техники созерцания. Смотрите вниз на плоскость меча при ярком верхнем точечном (!) источнике света. Это позволит увидеть все дета­ли хада, но нюансы хамон не проявятся отчетливо.
Хамон — безусловно, главная особен­ность японских мечей. Контрастная граница между закаленной зоной лезвия и основным телом клинка формируется из мелких (ниои) и крупных (ниэ) кристаллов мартенсита, которые заметны в ореоле светового блика от яркого точечного источника, если клинок нацелить чуточку ниже него. Изменяя угол наклона, смещают блик вдоль поло­сы по всей ее длине.

Правильную технику визуальной оценки меча демонстрирует профессиональный полировщик Фудзисиро Окисато.
Во время осмотра меча (как и во всякое остальное время) ни в коем случае нельзя при­касаться к его поверхности руками. Для этого от веку пользовались и пользуются специальной шелковой тканью «фукуса» или листком нежной рисовой бумаги. За неимением таковой подойдет любой чистый сухой лоскут.
Новички склонны ошибаться, принимая за хамон белизну финальной полировки ха-дори (Hadori), поскольку достаточно трудно выделить истинную форму струи хамон при наличии хорошего, активного состояния ниэ, ниои и утцури, если нарушена техника осмотра. Но нико­му не удастся получить отчетливую картину без качественного блика, а лучший результат дает голая электрическая лампочка. Матовые и люминесцентные источники света не годятся.
В процессе разглядывания нужно обратить особое внимание на яки-доси (Yaki Doshi) — завершение линии хамон в районе нижнего порожка ха-мати (На Machi), а также на мунэ-яки (Mune Yaki) — твердые участки закалившейся стали в поверхности спинки. Боши (Boshi), или форма загиба хамон в зоне острия, считается труднейшим нюансом кузнечного искусства, своеобразным лицом школы, ясно указывая на мастера или семью мастеров.
Важным компонентом являются очертания и общее состояние хвостовика накаго (Nakago). Вне зависимости от наличия или отсутствия подписи следует хорошо осмотреть:
форму хвостовика,
вид и цвет ржавчины
накаго-дзири — тип заднего среза,
ясури-мэи — насечку из тонких рисок на боковых гранях,
мэкуги-ана — отверстие для крепежной шпильки мэкуги. Теперь по порядку.
Ха-ватари (На Watari) — это длина режущей кромки, а попросту — общая длина изделия за вычетом хвостовика. Собственно, каждый в состоянии тотчас сказать, какого рода образец попал ему в руки — большой меч (тати, катана), малый меч (вакизаси) или один из нескольких типов традиционных ножей {танто, хамидаси, айкути). Единственная замин­ка может произойти при попытке дифференцировать клинок тати от клинка катаны, ибо порой они весьма схожи, а также определить разновидность ножа, поскольку она обусловлена стилем монтировки.
Сори (Sori) — прогиб клинка. Данный параметр имеет количественную и качествен­ную составляющие. Иными словами, мы должны определить как величину прогиба, так и рас­положения точки его максимума относительно середины полосы.
Традиционно клинки тати имеют больший изгиб, нежели катана, но из всякого правила есть исключения. Если же говорить о некоей среднестатистической тенденции, то прогиб катана равен ширине клинка (около 30-35 мм), тогда как для тати это значение составит две ширины или более. Приложите клинок тыльной стороной к плоской поверхности так, чтобы он касался её острием и срезом хвостовика, и максимальный просвет «арки» будет искомым критерием.
Выделяется группа изделий, вовсе не имеющая кривизны. Их именуют «му-зори» (Ми Zori), что в дословном переводе значит «без прогиба». Иногда встречается термин «тюкан-зори» (Chukan Zori). «Тюкан» переводится как «середина» и указывает на промежуточное положение таких клинков между обыкновенными и имеющими обратную (ятаганную) кри­визну. Подобную форму придавали некоторым ножам, а также скрытым разновидностям ме­чей, клинки которых прятались в палках, посохах и так далее. Правда это или нет, но кинема­тограф убедил нас в том, будто ниндзя пользовались исключительно такими штуковинами.
По характеру кривизны клинок может быть отнесен к одной из трех категорий — в зависимости от расположения точки максимального прогиба. Традиционные школы придер­живались определенного стиля, поэтому так важно сразу обратить внимание на данный фак­тор. Вот эти категории:

Коси-зори (Koshi Zori)
Слово «коси» означает «талия», или «самая узкая часть чего-то». Точка максимального прогиба расположена около порожков мати (Machi), примерно на одной трети общей длины от среза хвостовика. Иногда эту форму именуют бизен-зори (Bizen Zori), поскольку множество школ данной провинции пользовались ею на протяжении веков:







Тории-зори (Torii Zori)
Название формы произошло от сходства со слегка изогнутой верхней перекладиной риту­альных синтоистских ворот («тории»). Известно и другое имя — к-зори (Kio Zori). К — второе наименование провинции Ямасиро, где изготавливалось большое количество подобных
мечей:


Саки -зори (Saki Zori)
«Саки» означает «острие, вершина». Центр прогиба сдвинут в направлении острия. Эта форма была наиболее популярна в период Муромати, но чаще всего она применяется в клин­ках нагинаты:






Несколько особняком стоит редкая форма учи-зори, или ути-дзори (Uchi Zori), именуемая также такэноко-зори (Takenoko Zori). Слово «учи» (или, если угодно, «ути») переводится как «внутренний» и означает вогнутую форму клинка. «Такэноко» — росток бамбука. Иногда при­менялась для танто, но никогда — для мечей:


Следующим фундаментальным критерием оценки меча служит его общая геометрия, куда входит форма поперечного сечения клинка и е изменения по всей длине. Обозначается сие словами «сугата» (Sugata) или «сукури» (Sukuri). Хотя очертания всех типов полос и явля­ются вполне устоявшимися, на протяжении долгой истории японского меча существовало до­вольно много экспериментальных вариаций, своеобразных модных течений. Каждое из них, хотя и существовало не очень долго, успевало оказать определенное влияние на общую тенденцию. Вдобавок избалованная аристократия периода Эдо порой воскрешала забытое влечение к экст­равагантному стилю. Часть форм применялась (и применима) исключительно к ножам, дру­гая — к мечам, а выглядели они следующим образом.

Хира-зукури (Hira Zukuri)
«Хира» означает «ровная». Хорошая, практичная форма, успешно преодолевшая все пери­оды и дожившая до наших дней. Использовалась для танто и коротких вакизаси:


Кири-ха-зукури (Kiri На Zukuri)
Очень архаичная форма с двумя линиями ребер синоги (Shinogi) вдоль клинка по обеим его сторонам. Возникла в конце эпохи Хэйан. Поскольку угол схождения кромок велик, пред­ставляется затруднительным достижение бритвенной остроты, присущей всем японским клин­кам:


Ката кири-ха-зукури (Kata Kiri На Zukuri)
Форма является сочетанием двух предыдущих. Возникла в конце периода Камакура, сно­ва став популярной через 500 лет, на исходе Эдо. Не обладает никакими преимуществами, сохранив недостаток, связанный с трудностью острой заточки лезвия:


Моро-ха-зукури (Мою На Zukuri)
Дословно означает «обоюдоострая». Классическая форма нескончаемого числа кинжалов по всему свету. Иногда делалась с прогибом, при этом полностью совпадая с азиатским «бе-бутом». Использовалась для танто с середины периода Муромати, то есть примерно с 1450 г.:


Канмури-отоси зукури (Kanmuri Otoshi Zukuri)
Данный тип часто встречается на протяжении всего периода Камакура в работах провин­ции Ямато, а также в изделиях школ, так или иначе вышедших из Ямато или связанных с нею. Ввиду чрезвычайной практичности форма пользовалась заслуженной популярностью, благопо­лучно дожив до наших дней. Использовалась для клинков больших боевых танто и хамидаси. Темная зона — своеобразный короткий дол в виде неглубокой полукруглой ложбинки, повер­хность которой отполирована столь же тщательно, что и остальной клинок:



У-но-куби зукури (U-no-kubi Zukuri)
Такая форма, известная как «шея баклана», получила название оттого, что верхняя часть (Shinogi Ji) словно вдавливается вовнутрь, заостряясь по направлению к спинке в средней зоне клинка. Маленькое вертикальное ребро котэ (Yokote), отделяющее острие, может отсут­ствовать. В целом является разновидностью предыдущей формы:


Осораку-зукури (Osoraku Zukuri)
Форма с утрированно большим острием киссаки (Kissaki) впервые вышла из рук Симада Сукэмунэ в конце периода Муромати. «Осораку» переводится приблизительно как «возмож­но?» Именно это слово было вырезано на авторском экземпляре. Так или иначе, сегодня по­добные клинки переживают второе рождение, завоевав популярность благодаря своей отмен­ной практичности, а также изысканному, хищному дизайну:

Следующие три формы применялись при изготовлении длинных мечей — тати, катана и вакизаси. До нашего времени дошла только одна — самая функциональная и гармоничная. С не и начнем:

Синоги-зукури (Shinogi Zukuri)
Наиболее часто встречающаяся форма во все периоды после Хэйан. Названа так из-за ребра синоги, протянувшегося вдоль всей полосы, от накаго до киссаки. Благодаря ребру кли­нок сочетает жесткость и сравнительно малый вес, позволяющий лихо орудовать как обеими, так и одной рукой:


Сбу-зукури (Shobu Zukuri)
Форма, аналогичная предыдущей, но без котэ. Наиболее часто использовалась в период Муромати, но лишь для танто и вакизаси. Это легко объяснить — истонченный передний конец клинка, во-первых, смещал баланс к рукоятке, уменьшая тем самым силу рубящего удара, а во-вторых — был склонен к переломам ввиду той же ослабленности. Хотя колоть таким мечом удобнее, стиль не прижился:

Киссаки моро-ха-зукури (Kissaki Мого На Zukuri)
Название переводится как «форма с обоюдоострым острием». Чрезвычайно древняя фор­ма, имевшая переменное сечение до одной трети длины. Возникла в конце периода Нара (710­794), вероятно, как попытка совместить преимущества рубящего и колющего оружия. Нечто похожее мы встречаем сегодня в клинках казачьих шашек донского типа (весьма отдаленно). Своим вторым названием — «Когарасу-мару зукури» (Kogarasu Maru Zukuri) — обязана знаменитому мечу «Когарасу» («Вороненок») работы мастера Амакуни:


Если перейти от общих очертаний клинка к частностям, то нужно тщательно осмотреть и классифицировать следующие его составляющие: острие, спинку, хвостовик, качество и стиль хамон, боши, хада, ниэ и ниои. Начнем по порядку.
Киссаки (Kissaki) есть острие клинка, его передний срез. Разумеется, он всегда оформ­лялся совершенно определенным образом, а зависело это от типа меча, традиций школы и некоторых веяний моды. Если говорить о наиболее привычном для нас облике японских клин­ков, сразу бросается в глаза характерная форма их острия, одновременно простая и трудно запоминающаяся. Будь это не так, великое множество доморощенных умельцев по всему све­ту не громоздили бы такое количество ошибок при отделке своих «мечей» и «танто». Своеоб­разие заключается именно в киссаки, так как, строго говоря, это не вполне «острие», но острие, оформленное определенным образом. Взгляните:




Боковая поверхность полосы отделена вертикальным ребром котэ (Yokote). To, что на­ходится за этим ребром (на рисунке затемнено), и называется словом «киссаки». Но клинок может не иметь всего этого, тогда его стиль получит название «му-киссаки» («без киссаки»):

Как правило, острие с киссаки есть принадлежность полос с боковым ребром синоги, а короткий наклонный его участок, ограничивающий киссаки сверху, именуется «ко-синоги» («малое синоги»).
Режущая часть острия делается более или менее выпуклой. Степень или характер скруг-ления называется фукура (Fukura). Различают о-фукура («большое скругление») и ко-фукура («малое скругление»):
Форма «ко-киссаки» является древней и типична для раннекамакурских тати. Форма «тю-киссаки» берет начало с середины периода Камакура и далее, вплоть до наших дней. Встреча­ется чаще прочих. Форма «о-киссаки» хороша, но достаточно редка.
Помимо этого существует несколько интересных типов, получивших собственные прозви­ща из-за необычного внешнего вида. Вот три из них:

Икуби-киссаки (Ikubi Kissaki)
(Дословно — «острие в форме кабаньей шеи»):


Икари-киссаки (Ikari Kissaki)
(Острие слегка приподнято, что вызывает проблемы при скольжении клинка в ножнах. Чрезвычайно редкая, архаичная форма):


Камасу-киссаки (Kamasu Kissaki)
(«Камасу» — разновидность длинноносой рыбы. Это ранний тип острия с практически прямой линией фукура):



Специальную отделку спинки клинка, помимо японской традиции, мы встречает только в Азии, где тыльная поверхность полос подвергалась порой весьма утонченной обработке, начи­ная с прорези ложбинок и заканчивая художественной насечкой цветными металлами. Япон­цы до такой утонченности не доходили, но спинку («мунэ») мечей и ножей всегда оформляли в каком-то вполне осознанном стиле. Поэтому при оценке предмета стоит обратить внимание на этот, казалось бы, второстепенный аспект. Девять из десяти традиционных клинков имеют спинку ри-мунэ (Iori Mune) в виде «домика». Различают высокую («такаси-мунэ») и более плоскую («хикуси-мунэ») формы:


* * *
Следующее, на что падает наш взор — хвостовик меча, по-японски именуемый «накаго» (Nakago). Это невероятно важная деталь клинка, причем важная как с чисто утилитарной, боевой, так и с художественной точки зрения. Кроме того, именно на хвостовике мастера на­бивали свои имена и прочие надписи, а также наносили тонкие линии насечки ясури, помога­ющие нам сегодня в непростом деле датировки предметов. До того как пускаться в изучение конкретных форм накаго, следует четко понять, что данная часть японского клинка принципи­ально отличается от родных собратьев из Европы и Азии. Там хвостовик был и остается всего лишь завершением полосы, охвостьем, более или менее хорошо приспособленным для посадки собственно рукояти. Никто и никогда, находясь в здравом уме и твердой памяти, не отделывал его каким-то особенным способом. Накаго же традиционен и строго регламентиро­ван в каждой своей линии, от силуэта до заднего среза. Каждая школа и мастер обычно при­держивались излюбленного типа, предоставляя нам шанс атрибутировать клинок максимально достоверно.
Общие пропорции и форма всех накаго подчинены одному функциональному требова­нию — плавно сужаясь по высоте и толщине, они обеспечивают легкий съем рукоятки после того, как выдавлена поперечная шпилька мэкуги (Mekugi), проходящая через соответствующее отверстие мэкуги-ана (Mekugi-ana).
В среде специалистов существует неписаное правило — хвостовики японских мечей никогда (!) не зачищают от многовековой ржавчины. Это вовсе не значит, будто последняя сыплется с них комьями. Накаго можно оттирать тряпкой, смазывать маслом, но забудьте, что на свете существуют кислоты, наждачная бумага и прочие варварские изобретения. Толщина, цвет и сам характер наслоений являются бесценными свидетелями в процессе оценки меча (разумеется, речь идет о старинных, подлинных экземплярах).
Если хвостовик за свою долгую жизнь не подвергался переделке, подрезке или иным изме­нениям, а «плечики» ха-мати и мунэ-мати находятся на своих исконных местах, то считается, что перед нами убу-накаго (Ubu Nakago). Наличие дополнительно просверленного отверстия, говорящего о произведенной когда-то подгонке к новой рукоятке, не портит репутации, и такой накаго все равно остается «убу». Но, увы, великое множество мечей было переделано из одного типа в другой, чаще всего — из тати в вакизаси. Естественно, участь хвостовиков при этом печальна, так как любое укорачивание клинка производится только со стороны накаго.
Для таких страдальцев существуют свои особые термины:
Суриагэ (Suriage) — укороченный клинок. Упоры ха-мати и мунэ-мати перенесены вперед, а хвостовик подрезан.
О-суриагэ — сильно укороченный клинок. Хвостовик при этом часто подрезан настоль­ко, что теряется даже подпись (Mei) мастера, а новый накаго формируется из самой полосы.
Орикаэси-мэи (Orikaeshi Mei) — вариант о-суриагэ, при котором часть накаго, несу­щая подпись, перегибается и накладывается на истонченный слой полосы. Авторская гравиров­ка сохраняется, но о прочности такого хвостовика говорить не приходится.
Гаку-мэи (Gaku Mei) — старая подпись вырезается вместе с прямоугольником метал­ла и накладывается на новый накаго.
Хотя разновидностей хвостовика существует довольно много, все они укладываются в несколько типовых форм (Gata). Вот некоторые из них:

Фуцу-гата (Futsu Gata)
Это основной тип накаго, встречающийся наиболее часто:




Кидзи-мото гата (Kiji Moto Gata)
«Кидзи-мото» означает «фазанья ножка».
Сири-бари гата (Shiri Bari Gata)
Прямые и короткие хвостовики ножей:

Эта форма встречается у старых длинных тати периодов Хэйан и Камакура:


Гохэй-гата (Gohei Gata)
Слово «гохэй» указывает на сходство с бумажной гирляндой — атрибутом синтоистских церемоний.
Форма была впервые опробована Исэ-но-ками Кунитэру в эпоху Эдо:


Фуна-гата (Funa Gata)
«Фуна» — лодка, а хвостовики данного типа получили свое имя из-за сходства с е днищем. Использовались школой Сошу, основанной самим Масамунэ:

Фурисодэ-гата (Furisode Gata)
Форма названа так по аналогии с длинными рукавами кимоно юных девушек. Обычно имеет сильный прогиб. Применялась для танто и вакизаси в период Камакура:


Танаго-бара гата (Tanago Bara Gata)
Названа по сходству с формой брюшка одноименной рыбки. Чаще всего такие накаго встречаются в работах школ Мурамаса, Хэйандз, Нагаси и Ситахара на протяжении всего периода Муромати:


* * *
Помимо оценки состояния хвостовика и его полной геометрии, необходимо уделить внима­ние тому, как именно оформлен задний срез полосы. Торец накаго именуется накаго-дзири (Nakago Jiri), но является не очень достоверным показателем стиля или школы. Хотя приве­денные ниже образцы служат типичными примерами форм, реально мастера использовали многие варианты, и этот печальный факт лишь усложняет классификацию вместо того, чтобы не упрощать:

Ямасиро-дзири (Yamashiro Jiri)
Названная по имени провинции форма является отличительной чертой школы Ямасиро-дэн, но также встречается в образцах Ямато-дэн:


Кэнг-дзири (Kengyo Jiri)
Часто применявшаяся в клинках школы Сошу-дэн форма получила наименование от «кэн» — разновидности прямого меча:


Ирияма-гата дзири (Iriyamagata Jiri)
Название отражает сходство с формой топора лесорубов. Встречается в некоторых клинках школы Ямато, производившихся в регионе Хокурику, а также в ряде изделий груп­пы син-то («новые мечи»):

Кури-дзири (Kuri Jiri)
Названа так ввиду сходства с «кури» (каштаном). Наиболее распространенный тип, харак­терный для всех школ и периодов:


Ха-агари кури-дзири (Ha-agari Kuri Jiri)
Название переводится как «наклонный (вытянутый) каштан». Также представлена рабо­тами множества школ всех периодов:


Итимондзи-дзири (Ichimonji Jiri)
Слово «итимондзи» означает прямую линию, указывая на то, что хвостовик обрывается, будто срубленный. Такие накаго мы видим на клинках школы Хос (Hosho) периода Кама-кура:


Кири-дзири (Kiri Jiri)
Буквально — «обрезанный». Этим термином обозначают укороченные накаго, часть ко­торых была отсечена перпендикулярно оси клинка. Спаренные отверстия, сместившиеся те­перь непосредственно к торцу, говорят о еще более ранней переделке или ремонте с заменой рукоятки:


* * *
Специфической, нигде более не встречающейся особенностью японских клинков является насечка поверхности хвостовика тонкими параллельными линиями. Эта своеобразная штри­ховка выполнялась при помощи напильника, а само е наличие обусловлено двумя причина­ми — сугубо функциональной и художественной.
С точки зрения декора нанесение подобного украшения представляется сомнительным, но само название — «ясури-мэи» (Yasuri Mei) или «ясури-м» — говорит о несколько иных мо­тивах. Слово «ясури» означает тонкую линию или штрих на гладкой поверхности, а «мэи>> — подпись, имя. Таким образом, насечка служила дополнительной подписью мастера, поскольку каждый из них обычно пользовался каким-то особым стилем. Именно поэтому категорически запрещено производить чистку хвостовика при помощи абразивных средств, раз за разом сни­мающих драгоценные следы прошлого.
Чисто практически насечка имела совершенно определенный смысл — она увеличивала площадь поверхности накаго, входившей в соприкосновение с древесиной рукоятки. Соответ­

ственно последняя сидела на своем месте гораздо плотнее. Одновременно такая равномерная шероховатость словно бы нивелировала усилия, передаваемые от руки к мечу и обратно, дробя возможные концентрации напряжений в местах излишне сильного прилегания или, наоборот, прослабления. Все это может показаться глупостью и мелочами, но когда среди кровавой сечи ваш любимый клинок начнет выскакивать из треснувшей рукояти, поздно проклинать недаль­новидного мастера.
Хотя авторских вариаций ясури предостаточно, базовых форм насчитывается не более полутора десятков. Ниже показаны самые характерные из них. Разумеется, изображен лишь участок накаго, тогда как в действительности насечка покрывала почти всю его поверхность с обеих сторон. И еще — эскиз дает представление о взаимном расположении штрихов и их направлении, реальная же плотность рисунка обычно выше:

КИРИ (Kiri)
ХИГАКИ
(Higaki)



ТАКА-НО ХА (Taka-no На)
ГИЯКУ ТАКА-НО ХА (Gyaku Taka-no На)



КАТТЭ-САГАРИ
(Katte-sagari)
КЭСО-ЯСУРИ
(Kesho Yasuri)

Это хвостовик малого меча вакизаси. Очень тонкая, практически незаметная насечка ясу-ри в стиле «кири». Срез оформлен как «ха-агари кури-дзири» («скошенный каштан»). Под­пись: «Хосю Такада, Фудзивара Нориюки»:





Хвостовик катаны завершается срезом «ири-ямагата». Насечка в стиле «кэсо-ясури». Отлично видны гравировка ваджры (буддийский символ) и маленький фрагмент компози­ции из трех узких дол, более характерный для вакизаси (см. ниже). Подпись не идентифи­цирована.
Учитывая превосходное состояние предметов, можно предположить, что условия хранения были вполне комфортными, а отсутствие повторно высверленных отверстий говорит о раз и навсегда произведенном монтаже, без ремонтов и переделок.
* * *
И вот, наконец, мы подошли к главной, абсолютно уникальной особенности японских клин­ков — наличию хамон (Hamon). Каждый, кому доводилось видеть настоящий старый меч, не мог не заметить светлую полоску, причудливо змеящуюся вдоль кромки лезвия. Это своеоб­разный фирменный знак, породный признак японского оружия, старательно и порой остроумно имитируемый фирмами, производящими сувенирные реплики. Но вопрос гораздо сложнее, чем кажется.
Само по себе возникновение чудесного феномена является следствием дифференцирован­ной закалки полосы, при которой одна (верхняя) ее зона покрывается слоем огнеупорной гли­ны для того, чтобы сохранить некоторую пластичность металла, тогда как режущая кромка приобретает высокую твердость с неизбежной хрупкостью. Идея невесть какая — оружейни­ки Кавказа также порой калили клинки кинжалов и шашек в глине, и с той же целью, хотя никаких эстетических задач при этом не ставилось. Японцы же пошли очень глубоко — оставив сугубо практические аспекты как сами собой разумеющиеся, весь жар души они направили на достижение удивительных эффектов, ставших исключительно национальным секретом.
Во избежание терминологической путаницы, с самого начала необходимо расставить по местам некоторые близкие понятия. Итак, взглянем на клинок:

Чуть более светлая зона каленой стали не есть «хамон». Это всего лишь «якиба». Грани­ца или линия е соприкосновения с менее твердой боковой зоной Ji именуется словом «хабу-ти» (Habuchi), а вот характер, «образ» этой границы и будет искомым феноменом. Так как разница температур во время погружения клинка в закалочную ванну достигает максималь­ных значений именно на границе, вдоль не возникают стяжки всевозможных кристалличес­ких аномалий, образованных скоплениями мелких (ниои) и крупных (ниэ) кристаллов мартен­сита. Толщина, способ нанесения обмазки, плюс еще сотня иных тончайших нюансов и обуславливают неповторимое своеобразие картины, предстающей взору только после виртуоз­ной полировки.

Излишне повторять, что разные школы предпочитали свои фирменные типы хамон, бла­годаря чему мы можем достоверно идентифицировать клинки по их принадлежности к тому или иному стилю. Но из-за того, что влияние непредсказуемой, слу­чайной составляющей процесса слишком велико, даже в пределах одного вида существует множе­ство вариантов, отнюдь не выходя­щих за строгие рамки. Ниже при­ведены основные формы маленького японского чуда, а для более четкого обозначения принят ряд дополнительных терминов. Они используются как добавки к традиционным названиям для уточнения последних:
О — большой
Тю (Сгш) — средний
Ко — малый
Хиро (Hiro) — широкий
Ито (Но) — узкий.

Короткие фрагменты не дают полной картины, поэтому несколь­ко изображений большого танто с четко прорисованным узором до­полнят наше представление:

СУГУ-ХА (Suguha)
СУГУХА-ХОЦУРЭ (Suguha-hotsure)
СУГУХА-НЭЗУМИ АСИ
(Suguha-nezumi Ashi)



НОТАРЭ
(Notare)
ГУНОМЭ
(Gunome)
МИДАРЭ
(Midare)



ХАКО-МИДАРЭ
(Hako-midare)
ЯХАЗУ-МИДАРЭ
(Yahazu-midare)
ТЁДЗИ
(Choji)



ТЁДЗИ-МИДАРЭ
(Choji-midare)
ГУНОМЭ-ТДЗИ
(Gunome-choji)
ГУНОМЭ-САМБОН ТДЗИ (Gunome-sambon Choji)










5. Зак. 27.
Типы хамон

КАВАЗУ-НО КО-ТЁДЗИ
(Kawazu-no Ko-choji)
САКА-ТЁДЗИ (Saka Choji)
ЮКА-ТЁДЗИ
(Juka Choji)



ДЗЮЗУБА
(Juzuba)
САМБОН-СУГИ
(Sambonsugi)
НОКОГИРИ-БА
(Nokogiri-ba)

МИМИ-ГАТА КИКУСЮ СУДАРЭ
(Mimigata) (Kikusui) (Sudare)

ХИТАЦУРА
(Hitatsura)
TOPAH-XA
(Toranha)
ФУДЗИ
(Fuji)




Типы хамон (окончание)

Помимо изгибов ленты хамон выделяют также форму локальных скоплений кристаллов ниэ и ниои. Это весьма тонкий аспект, разглядеть и оценить который в состоянии лишь под­линный знаток, навостривший глаз на подобных вещах. Внешняя идентичность рисунков не должна нас обманывать, поскольку бумага и типографская краска просто не в состоянии пере­дать реальной картины волшебного мерцания в глубине зеркальной поверхности стали. Скоп­ления ниои предстают в виде легких туманностей вдоль границы якиба, тогда как ниэ сияют, точно крупные звезды или линейные цепочки таких «звезд».

>"Y","T"* T—T' "T
ним* » М'м»1,»» i' ¦±<?Шш



ТЁДЗИ-АСИ (Choji Ashi)
НЭЗУМИ-АСИ (Nezumi Ashi)
УЧИ-НО КЭ (Uchi-no ke)





НИ-ДЗЮБА (Nijuba)
САНАГАСИ
(Sanagashi)
КИН-СУДЗИ
(Kinsuji)

ЙО (Yo)
Типы ниэ
ИНАЗУМА
(Inazuma)

ИТИ-МАИ
(Ichi Mai)
КАЭРИ-АСАСИ
(Kaeri Asashi)

КАЭРИ-ЦУСИ (Kaeri Tsuyoshi)
НОТАРЭ-КОМИ
(Notare Komi)
МИДАРЭ-КОМИ
(Midare Komi)

КАЭН
(Kaen)
ТДЗИ МИДАРЭ-КОМИ
(Choji Midare Komi)
ДЗИЗО
(Jizo)
Примечательно, что хамон не обрывается в зоне острия как попало — последнее оформ­ляется с великой тщательностью, также в особом стиле, характерном для различных школ и мастеров. Более того, закаленная зона в районе киссаки, именуемая «боши» (Boshi), является труднейшим моментом в технологической цепочке работы кузнеца-оружейника и одновре­менно — важнейшим показателем при оценке клинка. Отсутствие боши зело обесценивает предмет вне зависимости от его авторства, указывая на одну из двух возможных причин подоб­ного безобразия: либо клинок «устал» от бесконечных заточек и полировок, либо — увы — он был обломан или обрезан спереди, после чего острие формировалось заново. Дополнительные термины в названиях форм ниэ-ниои те же, что и для хамон.
Но объектом любования и придирчивой оценки меча служат не только структуры хамон, ниои и ниэ. Сама поверхность стали в боковой зоне Ji, простирающейся от якиба до мунэ, представляет интерес как носитель дивных узоров «хада», конкретный тип коих напрямую связан с процессом ковки. Хада формируется в самой начальной стадии изготовления клинка, когда исходная полоса многократно оттягивается, складывается пополам в том или ином на­правлении и снова оттягивается. Таким образом, хада является индикатором техники мастера, но разглядеть его еще труднее, чем нюансы хамон. Японский дамаск чрезвычайно плотен, а древняя традиция справедливо отвергает слишком прямолинейный и грубый путь выявления узора посредством обработки поверхности кислотой. Нежный хада становится заметен только на последних стадиях классической ручной полировки, и для его созерцания требуются опре­деленные навыки и опыт.
Разновидностей узора немного, но изрядная доля клинков включает несколько типов сразу. Кроме того, внутри каждой формы хватает вариаций по плотности, размеру элементов, причудли­вости и так далее. Это одновременно усложняет, но порой и облегчает классификацию. Напри­мер, отличительной особенностью школы Сиккакэ из провинции Ямато является устойчивая смесь мокумэ-хада с масамэ-хада вдоль границы хамон. Подобные сочетания настолько харак­терны, что для их обозначения даже введены особые термины. Для уточнения же обычных при­меняются те самые, приведенные выше, дополнительные слова: «малый», «средний» и т.д.

Масамэ-хада (Masame Hada)
Такая структура получается в случае, когда заготовка каждый раз проковывается в одном и том же направлении вдоль своей плоскости, а боковая поверхность клинка формируется из боковой же поверхности поковки. Рисунок состоит из слегка волнистых параллельных линий, соответствующих залеганию слоев металла:

Мокумэ-хада (Mokume Hada)
Если ковать сталь то в одном, то в другом направлении, нарушая притом равномерность структуры чередованием ударов различной силы, мы получим рисунок, напоминающий тек­стуру дерева или некоторые сорта европейского Дамаска:

Аясуги-хада (Ayasugi Hada)
Это тот же масамэ-хада, но искаженный нерегулярными ударами молота. Его легко отли­чить по характерным синусоидальным всплескам рисунка, чем-то похожего на узор современ­ного катанного промышленного Дамаска:


Насидзи-хада (Nashiji Hada)
Слово «насидзи» означает гладкую кожицу груши. Это плотный вариант мокумэ-хада с большим количеством поверхностных ниэ.

Конука-хада (Konuka Hada) или Бизэн-хада (Bizen Hada)
Очень плотный вариант насидзи-хада с меньшим количеством ниэ. «Конука» означает «рисовые отруби». Своим вторым названием структура обязана той популярности, которой она заслуженно пользовалась в провинции Бизэн.

My дзи-хада (Muji Hada)
"Mu" — отрицание, "Ji" — боковая поверхность. Соответственно название можно пере­вести как «поверхность, лишенная узора». Подобным образом именуют клинки с чрезвычайно мелким, плотным, трудноразличимым рисунком. Но данный термин служит причиной путани­цы, так как одновременно им пользуются для обозначения Ji Showa-to (боковой поверхности клинков, изготовленных в эпоху Сва, 1925-1989 г.) и великого множества клинков машин­ной выделки времен второй мировой войны (Shin-gunto, то есть «современных военных ме­чей»), которые делались из некованой стали, вообще не имеющей узора:

Разумеется, в натуре поверхность клинка выглядит совсем не так, как показано выше. Полированный металл отнюдь не черен, а кружевные линии едва заметны, будто изморозь на стекле. Просто для наглядности рисунок проявлен искусственно, изменены его тональность и контраст, так как в противном случае на бумаге не отобразилось бы вообще ничего.
* * *
На этом перечень основных форм меча можно считать закрытым. Но существует ряд второстепенных элементов, каждый из которых способен внести свой вклад в дело идентифи­кации клинка. Коснемся лишь двух, наиболее очевидных — это долы (продольные канавки различной ширины и глубины) и декоративные гравировки.
Долы (Hi). Японская традиция не жалует долы, но мы встречаемся с ними на удивле­ние часто. Своим появлением на клинке они почти всегда обязаны особому пожеланию заказчика, а их нарезкой занимались ученики. Как правило, тонкий желобок идет чуть ниже спинки, от хвостовика до самого острия, точнее — до котэ. Этим страдают некоторые клин­ки катана и тати, но почти никогда — вакизаси. Последние, напротив, украшались системой из нескольких коротких дол, часто составлявших единую композицию с элементами грави-
В любом случае долы увеличивают боковую поверхность полосы, придавая ей тем самым дополнительную жесткость и уменьшая вес. Вдобавок, клинок начинает издавать во время движения зловещий свист, делающий вашу технику очевидной и впечатляющей. Это обстоя­тельство учтено при изготовлении современных иай-то (мечей для занятий иай-до), легких и весьма «голосистых».
Гравировки (Horimono). Гравировки характерны, разумеется, лишь для редких дорогих экземпляров, так как японская традиция предполагала ювелирную ручную резьбу по очень прочной боковой поверхности клинка. Хотя такая гравировка часто имела глубокий рельеф с виртуозной проработкой деталей, никакими едкими субстанциями для травления рисунка япон­цы не пользовались. Также мы практически не сталкиваемся с техникой таушировки или «насечки», когда в желобок вколачивается проволока из цветного металла. Сюжеты могут быть условно разделены на три категории по степени сложности. Первая и самая простая включает иероглифические надписи кандзи (Kanji), сделанные штихелем. Мотивы второй группы — поэтические образы родной природы, всевозможные пионы, цветы вишни и сливы, сосновые ветви и так далее. Сюда же входят и различные буддийские символы наподобие ваджры (частый элемент декора). Наконец, последняя, самая сложная категория — полные рельефы сидящего Будды либо длинного извилистого дракона. Классика жанра — дракон, грызущий копье или прямой меч цуруги. Такая резьба носит название «Курикара», но ряд исследовате­лей полагают, что это личное имя конкретного змея. Вот наглядные образцы, демонстрирую­щие описанные группы:

Конечно, существуют различные мнения и пристрастия, но лично я солидарен с теми эк­спертами, которые относят всякие дополнительные украшения к пустым излишествам, лишь заслоняющим подлинную красоту полированной стали.
* * *
Теперь, будучи искушенными во всех тонкостях форм японских клинков, мы с необычай­ной легкостью способны атрибутировать любой из них, тотчас определив его принадлежность к той или иной традиции го-кадэн, о чем говорилось в самом начале данной главы. Итак:

Сошу-дэн (Soshu Den)
Катана и тати данной школы были длинными, широкими и тяжелыми. Примерно с конца XIII века входят в широкое употребление большие ножи танто. Прогиб клинков — плавный «тории-зори». Структура хада отменная и плотная, точно волокна древесины, когда е строгают «против шерсти» («итамэ-хада»). Хамон разнообразный, но чаще неравномерный («мидарэ» или «тдзи-мидарэ»), иногда с включениями тоби-яки. Ниэ, как правило, «ара-ниэ», притом зерна настолько обильны, что образуют характерный узор хитацура (Hitatsura). Хво­стовик обычно исполнен в стиле «танаго-бара», так как напоминает брюшко рыбы «танаго», которая водится в реках провинции Сошу. Срез хвостовика — в стиле «кэнг» (Kengyo):


Бизэн-дэн (Bizen Den)
Отличительные черты — клинок изящный, грациозный, ширина и толщина средние. Про­гиб почти всегда в стиле «коси-зори» (центр смещен к рукоятке), что принято считать фир­менным знаком школы. При этом старые мечи имеют внушительный изгиб «коси», но отдель­ные дома (например, Осафунэ) не гнушались легкого «тории-зори». Узор хада стиля мокумэ включает мелкие, средние и крупные элементы, также часто присутствует уцури (Utsuri). Хамон большей частью мидарэ-ба, тдзи-мидарэ в разных вариациях и гуномэ-мидарэ, реже — сугу-ха. Ниэ среднего размера, особенно обильны вдоль линии ниои, но встречаются и дзи-ниэ.
Хвостовики старых экземпляров имеют тенденцию быть длинными, стройными и очень пропорциональными, обычно в стиле нику-но-хира («смягченный хира»). Однако с течением времени они постепенно становятся толстыми и короткими, с параллельными гранями, а после времени Оэй (1394-1428) делаются настолько малыми, что выглядят неуравновешенно. Зад­ний срез в стиле кури («каштан»):


Мино-дэн (Mino Den)
Отличительные черты — клинки тяжелые и широкие. Прогиб — неглубокий саки-зори (центр сдвинут к острию), но старые экземпляры чаще имеют тории-зори.
Узор хада — обычно масамэ и ко-мокумэ с масамэ вблизи спинки. Из хамон наиболее популярен санбон-суги (Sanbon Sugi), дословно — «три кипариса». Время от времени попада­ется также сугу-ха. Следует отметить, что где-нибудь вдоль спинки непременно видна малень­кая мидарэ (нерегулярность рисунка).

Ямасиро-дэн (Yamashiro Den)
Клинки узкие и грациозные, прогиб в стиле тории-зори. Хада — ко-мокумэ превосход­ной структуры. Мелкое зерно говорит о многократном складывании и проковке полосы во время е изготовления, что в свою очередь обуславливает высокую прочность и твердость металла. Такое плотное строение с большим количеством поверхностных ниэ (Ji Nie) дает после полировки узор насидзи (Nashiji) — «кожицу груши», являясь показательным также для школы Ямато-дэн. Хамон чаще всего в стиле сугу-ха, но встречается и тдзи-мидарэ с россыпями кристаллов ниэ ниже ребра синоги. Хвостовики длинные и заостренные. Задний срез различен: в клинках, изготовленных 700 лет назад и ранее — кури («каштан»), в более поздних — смесь кури и кэнг:


Ямато-дэн (Yamato Den)
Клинки узкие и изящные, но шире, чем в Ямасиро-дэн. Ребро несколько приподнято. Прогиб стиля тории-зори. Хада почти такой же, как в предыдущей школе, и лишь некоторые полосы имеют смесь ко-мокумэ с масамэ. Хамон — чаще всего сугу-ха с несколькими ма­ленькими аси-ири (Ashi-iri). Хвостовик срезан «каштаном».
Основные школы направления Ямато: Сэндзюин (Senjuin), Таэма (Таета), Сиккагэ (Shikkage), Сизу (Shizu) и Тэгай (Tegai):



На этом рассказ о формах традиционного японского клинка пора закончить. Разумеется, о каждом аспекте можно говорить очень долго и подробно, но такое исследование будет слиш­ком частным и специальным. Хотелось бы подчеркнуть одно — каждая из описанных боль­ших и малых составляющих входит как абсолютно категоричный, обязательный элемент в общую картину классического меча, а потому любая попытка изменить (добавить, убрать) фор­му приведет либо к уничтожению ценного раритета, либо к изготовлению никчемной фанта­зии на собственную тему.

Глава 4

Во-первых, им можно рубить и медь, и железо. Во-вторых, если держать над лезвием волосок И подуть на него — лезвие перережет волосок. Наконец, если вонзить этот меч в человека, На клинке не останется ни капли крови!
(Ши Най-анъ. Речные заводи) О мече позабочусь в Киото, — сказал он. Все, что делают оружейники в Осаке, — Железки, годные лишь для простых воинов!
(Эйдзи Ёсикава. Десять меченосцев)

Перед тем, как начать рассказ о способах изготовления традиционных мечей, стоит огово­риться — далеко не все они обладали теми потрясающими характеристиками, как принято считать сегодня. Несмотря на высочайшую степень стандартизации, в Японии, как и повсюду, количество питалось качеством и была весьма значительная прослойка мастеров средней руки, производивших вполне среднее оружие, безо всяких там «хамонов» и «хада». Такие клинки предназначались для вооружения рядового состава' пехотных подразделений как табельная оснастка копейщиков, нагинатников и прочих солдат. Это были добротные, крепкие и острые мечи, но отнюдь не первоклассные. Наше заблуждение вытекает из простого факта: проско­чить сквозь решето истории смогли почти одни только дорогие, действительно ценные экзем­пляры, хранившиеся в арсеналах и собраниях монастырей, замков и самурайских усадеб. Именно они сформировали теперешнее мнение о японских мечах как о чем-то запредельно великолепном — и это истинная правда, но лишь в отношении к упомянутой категории пред­метов. Однако, как бы там ни было, в процентном отношении количество очень качественных мечей в Японии было всегда намного выше, чем в старушке Европе. Поэтому все, о чем будет сказано далее, можно смело распространить на подавляющую часть сохранившегося «поголо­вья» нихон-то.
С точки зрения технологии, лучшие японские клинки делались и делаются по сей день из сварочного Дамаска с огромным, до сотни тысяч, количеством слоев, а потому чрезвычайно плотного и высокопрочного. Имея притом впечатляющее содержание углерода, чудесный мате­риал приобретал в руках искушенного воина поистине инфернальную силу. Однако прежде чем переходить непосредственно к рассмотрению приемов изготовления легендарного ору­жия, следует отметить ряд присущих ему своеобразных моментов:
традиционно почти все японские клинки изготавливались по единой технологии, отра­ботанной в течение столетий. Любые отклонения имели непринципиальный характер, и едва ли не с X века до наших дней тянется неразрывная золотая нить живого опыта. Безусловно, современная промышленность уже не играет в эти игры, но штучная выделка самурайских мечей или, к примеру, эксклюзивных кухонных ножей производится так и только так,
японский дамаск отличается от всех прочих тем, что сварке подвергаются слои металла с одинаковым содержанием углерода, а не привычная для Европы и Азии разносортица мягко­го железа и крепкой стали,
полоса клинка куется с использованием нескольких сортов Дамаска, причем наиболее высокоуглеродистые образуют внешнюю оболочку и лезвие, тогда как внутри располагается пластичный фрагмент. Это позволяет говорить о японских клинках как о составных, что сбли­жает их со скандинавскими мечами,
любой японский клинок, претендующий на звание традиционного, представляет собой неделимый комплекс скрупулезно соблюденных параметров, начиная от геометрических очер­таний и заканчивая полированной вручную зеркальной поверхностью и бритвенной заточкой.
В этом единстве существенную роль играет пресловутый хамон (Hamon), та самая волнистая линия вдоль лезвия, что появляется как результат хитроумной закалки, и которую так любит изображать художники, дабы у зрителя не осталось сомнений относительно принадлежности меча. Строго говоря, в японском холодном оружии вообще всё подчиняется строжайшему регламенту, где оговорен и стиль оплетки рукояти, и декор последнего пояска на ножнах,
— в отличие от иных традиций, поверхность японского Дамаска никогда не подвергалась химической обработке для выявления рисунка. Узор просматривается лишь благодаря специ­фической ручной полировке, а искусство созерцания клинка образует отдельный, весьма утон­ченный жанр со своими приемами и нюансами.
Итак, имея в виду почти полную идентичность различных типов японских клинков в технологическом плане, давайте ограничимся подробным рассмотрением наиболее яркого и известного представителя славного семейства — большого самурайского меча. Воистину, труд­но отыскать в анналах истории грешного человечества другое подобное оружие, обладающее настолько явным, испытанным в веках комплексом смертоносных характеристик, выдвигаю­щих его на первое место по эффективности и универсальности практического применения.
Давайте в который раз поглядим на нашего героя:

Продвигаясь сверху вниз, мы видим следующие зоны и детали его поверхности:
Ха (На) — режущая кромка, лезвие, заточенное вручную до немыслимой остроты, со­измеримой с остротой лучших булатных клинков. Известно, что японские мечи способны раз­резать в воздухе шелковые платки ничуть не хуже индийского булата.
Якиба (Yakiba) — несколько более светлая зона стали, каленой до высокой твердости, собственно рабочая часть клинка.
Хабути (Habuchi) — отчетливая граница, разделяющая якиба и существенно менее закаленную зону дзи (Ji), образующую боковую поверхность клинка (о том, как именно дости­гается подобный эффект, будет рассказано ниже). Хамон (Hamon), что приблизительно можно перевести как «образ лезвия», составлен совокупностью кристаллических мартенситных струк­тур ниэ (Nie) и ниои (Nioi). Именно благодаря хамон граница становится видимой. В то время как словом «хабути» обозначается собственно стык, хамон имеет скорее художественный, не­жели технический смысл. Известно много канонизированных форм и разновидностей хамон, по рисунку которого опытный специалист в состоянии определить не только эпоху и школу, но даже конкретного мастера, жившего, быть может, несколько столетий назад.
Ниэ — крупные кристаллы мартенсита, сосредоточенные вдоль оси хабути.
Ниои — плотные скопления мелких кристаллов, невидимых невооруженным глазом, но различимых в зоне светового блика как мерцающие туманности.
Ниже линии хамон заметны островки и вкрапления табияки (Tabiyaki). Это крохотные участки, буквально зерна каленой стали на просторах Ji.
Помимо чисто закалочных структур хамон, на боковой плоскости клинка можно уловить тончайший узор самого Дамаска. Он называется «хада» (Hada) и ничем не отличается от всякого иного, ему подобного, за исключением высокой чистоты и плотности рисунка. Суще­ствует путаница относительно того, какое количество слоев имеют японские клинки. Оче­видно, что полоса, сложенная вдвое, имеет два слоя, а сложенная еще раз, — четыре, и так далее, в геометрической прогрессии. Пятнадцать последовательных операций дадут нам свыше 32 000 слоев. Бессмысленно наращивать эту цифру бесконечно, так как после при­близительно 250 000 слоев металл теряет слоистую структуру и вновь становится однород­ным. Во всяком случае, большинство клинков имеют несколько десятков тысяч слоев пре­красной высокоуглеродистой стали, и это делает японский меч неподражаемым по прочности и боевым качествам.
Соответственно, узор получается невероятно нежным, почти эфемерным. Он не может стать видимым без ручной полировки, секреты которой тщательно передаются из поколения в поколение. Никогда японские мастера не опускались до вульгарного травления поверхности, чтобы силой вытащить на свет волшебные кружева, а медитативное созерцание меча в свое время составляло важный аспект самурайского быта. Если вы просто вонзите орлиный взор в сияющую сталь, то не уловите ничего, кроме наиболее явной линии хамон, так как умению разглядывать клинок нужно учиться.
Но пришло время подробно рассказать о технологии японского Дамаска и стадиях его обработки, потому что мало иметь первоклассное сырье — предстоящий путь долог и коварен множеством самых неожиданных ловушек.

Последовательность операций
Несомненно, японцы должны быть искренне благодарны родной природе за то, что она вложила им в руки превосходный тип железной руды, не требующий сложного, многоступен­чатого процесса обогащения и очистки. Эта руда имеет вид черного песка, состоящего из почти стопроцентной окиси железа. Достаточно смешать его с древесным углем, положить в огне­упорную глиняную посудину, разжечь огонь и начать дутье, чтобы по истечении нужного времени вытащить маленький ноздреватый слиток. Песок, образовавшийся в результате есте­ственной эрозии горных пород, называется «сатэцу» (Satetsu). Есть мнение, что он содержит небольшие количества хрома, молибдена, ванадия и прочих волшебных элементов, дающих в итоге легированную сталь. Вполне возможно, что так оно и есть, хотя лично я спектрального анализа не проводил, а все виденные до сих пор источники ограничиваются клятвенными ут­верждениями без каких-либо конкретных цифр. Ну, да ладно.
В ходе плавки в традиционной печи татара (Tatara) из руды, как и полагается, выгорает целый сонм вредных примесей, а добавляемый в тигель древесный уголь приносит необходи­мый углерод. Конечным результатом действа является первичная сталь tamahagane с содер­жанием углерода от 0,6 до 1,5%. Поскольку для разных частей клинка требуется металл раз­личной твердости, мастер должен на глаз рассортировать продукт, руководствуясь при этом исключительно собственным опытом и чутьем, поскольку пращуры научных методов не зна­ли, а ныне здравствующие деды всякие масс-спектрографы отвергают с понятным презрени­ем. Собственно ковку большинство кузнецов начинают с 1,5% стали, так как углерод облада­ет неприятной способностью выгорать из раскаленного железа.
До начала работы уважающий себя специалист обязательно постится и совершает освя­щенные веками обряды перед алтарем, расположенным тут же, в кузне. Если вы посмотрите на гравюру с изображением японской мастерской, то заметите растянутые на веревках бумаж­ные гирлянды — непременный атрибут древней религии Синто. Готовый клинок несет в себе часть души создателя, и этот дух может покровительствовать либо вредить будущему владель­цу. Поэтому мистической стороне дела отводилась первостепенная роль.
После сортировки начальный запас tamahagane оказывался поделенным на две части — низкоуглеродистую сталь shingane (0,5% С) и высокопрочную kawagane (1,5% С). Первая шла на изготовление пластичного сердечника, а вторая — на твердую внешнюю оболочку.
Здесь необходимо сделать отступление и рассказать о строении классического японского клин­ка. Он всегда составной, как мечи викингов. Подобная конструкция, бесспорно, лучше однород­ной и по общей прочности, и по ряду тонких боевых аспектов, связанных с паразитическими вибрациями в момент удара. Когда приходится слышать рассуждения доморощенных оружей­ников о том, как замечательно клинок «играет» в руке, невольно тянет сказать: «Неправда ваша, дяденька!» Любая вибрация трепещет не просто так, а за счет известной доли ударной энергии. Поэтому хорошая полоса должна словно бы «липнуть» к препятствию, отдавая весь запас кинетической энергии на его рассечение. Игривый клинок всегда пренеприятно «отда­ет» в руку и ведет себя своенравно, что для боевого орудия «не есть гут».
Японский меч начисто лишен склонности к вибрации не только из-за внутренней струк­туры, но также благодаря изрядной толщине и жесткому ромбовидному сечению. Если не брать в расчет неизбежные отклонения от самого распространенного стиля, то в разрезе клинок выглядит так:









Обратите внимание на залегание слоев — оно различно, причем здесь показан оптималь­ный вариант, когда сталь работает наилучшим образом. При этом на внешней поверхности образуется рисунок типа «итамэ-хада», напоминающий текстуру дерева. Обратный случай не столь хорош, так как в зоне режущей кромки слои металла направлены поперек оси удара:


Внешняя оболочка с подобным расположением слоев давала узор типа «масамэ-хада», образованный почти параллельными линиями.
Иногда из положения выходили за счет усложнения конструкции, применяя не две, а три или даже пять разновидностей стали. В способе Hon-Sanmai-Gitae лезвие наваривалось от­дельно из очень твердой хаганэ (Hagane):



Вообще же, говоря об узоре на японских клинках, нужно помнить, что заготовка ковалась без предварительного чередования железных и стальных пластин в стопке, и в этом принци­пиальное отличие от всех иных традиций. Пакет набирали из металла с одинаковым содержа­нием углерода, высоким — для «покрышки», и средним — для сердцевины. Неправильно счи­тать, будто внутренний фрагмент оставался сырым и мягким. Отнюдь! Shingane никак не железо, а превосходная 0,5%-ная сталь, зака­ленная в достаточной степени для того, чтобы обеспечить упругость наряду с пластичностью. Она, как и ответственный внешний чехол, пред­ставляла собой сварочный дамаск с огромным количеством слоев, и требования по качеству были столь же высоки.
Оба сорта Дамаска ковали одинаково: ис­ходная пластина tamahagane разделялась на несколько частей, которые затем складывались стопкой, нагревались, обсыпались флюсом и сваривались молотом воедино. Потом болван­ку оттягивали в длину, надрубали посередине, складывали вдвое и снова сваривали, повторяя нехитрую операцию как минимум десять раз. Обычно внешняя сталь ковалась дольше и при­обретала большее количество слоев:


В зависимости от сочетания продольных или поперечных сгибов получался тот или иной тип Дамаска с характерной структурой и присущим ему рисунком:
Готовую пластину kawagane оттягива­ли несколько шире и длиннее, сгибая попо­лам вдоль. Из shingane формировали что-то вроде клина или кораблика, который затем вбивался (разумеется, в нагретом состоя­нии) в согнутую kawagane:




Образовавшаяся конструкция сваривалась в одно целое и вытягивалась в плоское и длин­ное подобие клинка со свойственным данной школе и типу меча прогибом. От того, насколько равномерно и качественно произведена оттяжка, зависели боевые характеристики оружия, по­этому данная операция считается чрезвычайно важной. Если между сердечником и покрыш­кой проникали грязь, окалина или же по какой-то иной причине слои металла не сваривались друг с другом, то вся предыдущая работа пропадала всуе, а полоса бесповоротно шла в брак. Интуиция мастера сказывалась также в том, что клинок способен менять прогиб во время закалки, и масштаб возможных изменений следовало учитывать заранее.
По поводу самого процесса ковки нужно сказать, что в нем были заняты несколько че­ловек — сам чудотворец и его ражие молотобойцы, числом не менее двух. Дедушка только поворачивал болванку на наковальне, легкими ударами «ручника» показывая, куда бить, а выш­коленные ученики в дивном ритме плющили раскаленную сталь увесистыми кувалдами. Именно от качества их работы зависели равномерность и плотность сварки слоев.
Следующий этап носит название «сиагэ» (Shiage) — формообразующая обдирка и грубая шлифовка. Это первая стадия подготовки клинка к термической обработке. Для того, чтобы из плоской полосы получить заготовку того или иного классического сечения, применялся специ­альный двуручный струг сэн (Sen). По сути, это было что-то вроде рубанка с ножом, изготов­ленным из обломка бракованного меча или нагинаты и закаленным до высокой твердости, «насухо». Гоняя его вдоль полосы, физически выносливый и опытный мастер добивался своего гораздо быстрее, чем может показаться. Если же он по причине преклонного возраста не мог сам насладиться такой гимнастикой, то работа поручалась умелому преемнику. Важно было не только придать железке правильную, абсолютно симметричную форму, но и обеспечить равно­мерное уменьшение толщины к острию. От точности соблюдения геометрических параметров зависело самое важное качество боевого клинка — его баланс. Именно развеской настоящее оружие отличается от сувенирного и бутафорского.
Далее поверхность обрабатывалась напильником и начерно шлифовалась на крупнозер­нистом камне. Это придавало ей некоторую шероховатость, совершенно необходимую при закалке, чтобы глиняное покрытие (см. ниже) держалось крепко. Металлургический анализ показывает, что сталь па этой стадии состоит из смеси перлита и феррита.
Прежде чем приступить к процессу закалки, полосу покрывали особым составом па основе глины, причем лезвие оставалось почти нетронутым, а на боковых гранях лежал толстый слой. Обмазка клинка называлась «цутёки» (Tsuchioki) и предназначалась для создания различных скоростей охлаждения металла в воде. При этом рабочая зона (якиба) приобретала высокую твердость, а основная масса клинка сохраняла некоторую пластичность. Подобный же прием с успехом использовали черкесы и дагестанцы в изготовлении кинжалов. Правда, они не мудр­ствовали лукаво, а брали обыкновенную глину в её природном состоянии, тогда как японцы и здесь остались верпы себе — рецептов обмазок много, их ингредиенты и пропорции не очень-то разглашались, а таинство приготовления восхитило бы европейских алхимиков.
От того, насколько тщательно и как (!) нанесено покрытие, напрямую зависел тип узора хамон, присущий данной провинции, школе, мастеру. Незначительные нарушения технологии или неосознанные ошибки приводили к гибели практически готового клинка, так как испра­вить положение было уже невозможно. Достаточно сказать, что даже у знаменитых дедушек, признанных «Живым национальным сокровищем», едва ли не половина мечей уходит в брак именно на стадии закалки, и заметную долю в печальном списке причин составляют каверзы глины.
Сама по себе закалка — яки-ирэ (Yaki-ire) — не отличается никакими национальными особенностями. Раскаленный клинок опускают в корыто с водой — и делу конец. Однако считается, что как раз в момент погружения, когда стихия огня борется со стихией воды, дух мастера передается бесчувственной стали, и оружие получает личностные признаки, своего рода душу. Эта субстанция может оказаться добродетельной или злонамеренной — в зависи­мости от качеств родителя. Похожее отношение к оружию встречается еще только у народов малайского архипелага, чьи магические крисы окружены волнующей аурой мистицизма.
То, что температура, время выдержки в горне и скорость погружения клинка в воду, равно как и угол погружения, определяются мастером на глаз — очевидно, но при этом «первую скрипку» играет его внутреннее состояние. Поэтому ни один настоящий художник не приступал и не приступает к работе, не очистив себя постом и молитвой и не облачив­шись в торжественные церемониальные одежды, без соответствующего обряда. Важность такого подхода и его результаты великолепно иллюстрируются многочисленными и вполне достоверными легендами о мечах, имевших собственный норов, не менявшийся десятками и сотнями лет, кто бы ни был их владельцем в данный период времени. Известны мечи, «не­сущие жизнь», словно распространяющие вокруг себя аромат спокойствия и безмятежности, но точно также известны и мечи-злодеи, которые постоянной жаждой убийства толкали своих хозяев на безрассудные и дикие выходки. Худшие из подобных созданий «любили» причинять боль и страдания именно тем, кому призваны были служить верой и правдой, и часто доводили их до смерти.
Документальное подтверждение этому мы находим в истории жизни знаменитого масте­ра Мурамаса Сандзо. Он работал и жил, по японским меркам, не так уж давно — в середине XIV века, обучившись искусству у совсем уже легендарного Масамунэ. Интересно, что клинки последнего как раз славились миролюбием и словно бы «нежеланием» разрушать и убивать (при всей своей феноменальной остроте и прочим боевым характеристикам). Мурамаса же, бывший по свидетельствам современников человеком вспыльчивым и раздражительным, не­вольно накладывал отпечаток своей души на творения рук — его мечи заслужили репутацию «жадных до крови». Владеть таким клинком опасно, поскольку он «притягивал» ситуации, буквально вынуждавшие хозяина вступать в схватки. Нередко они ранили собственного вла­дельца. Известно, что члены семьи Токугава очень боялись мечей Мурамаса, ибо и сам Иэясу, и его дед Киёясу, и его отец Хиротада — все пострадали от них, будучи ранеными или убиты­ми. Старший сын Иэясу, приговоренный к сэппуку, также был в процессе ритуала обезглавлен клинком Мурамаса. Токугава настолько ненавидели творения этого мастера, что при любой возможности уничтожали его мечи.
Все сказанное относится, разумеется, не только к мечам, но к любым изделиям рук чело­веческих. Просто здесь влияние личности творца проявляется максимально наглядно и самым ужасным образом. Когда на это накладывается соответствующая склонность владельца, то худшие последствия не заставят себя долго ждать, а висящее на стенке ружье обязательно выстрелит.
Но вернемся к технологии. Итак, обмазка.
Хотя глиняная смесь не включает в себя много компонентов, для её приготовления нужны солидный опыт и пристальная японская тщательность. Проблема состоит в нежелании покры­тия работать согласованно со сталью, то есть проявлять прочность в раскаленном виде и отскакивать после завершения процесса закалки. Самое трудное состоит в приготовлении такой смеси, чтобы она удалялась с клинка легким постукиванием. Базовый рецепт выглядит следующим образом:
50% огнеупорной глины,
30% толченого в порошок песка,
20% щелочи и древесного угля,
Назначение песка — препятствовать растрескиванию покрытия при высыхании. Заменой ему может служить смесь толченого кирпича, пемзы (силикат магния), фильтровального по­рошка и диатомитовой земли. Примечательно, что для клинков разного размера, с различной кривизной и процентным содержанием углерода требуются разные комбинации с возможным привлечением порой экзотических ингредиентов. Щелочь (NaOH) имеет низкую температуру плавления и является связующим звеном, пластификатором для глины на протяжении всего цикла нагрева и охлаждения. В древности использовали смесь из жженой извести, соломенной золы, толченого песчаника «омура» и глины.
Все вещества (кроме щелочи) должны быть тщательно измельчены в пыль и просеяны, а затем отмеряны и соединены в нужной пропорции в сухом виде. Далее следует добавить около двух чайных ложек NaOH в восемь частей воды, но (!) — ни в коем случае не лить воду на щелочь, так как реакция растворения происходит с выделением тепла, и жгучий ра­створ, вскипев, будет выброшен вам прямо в лицо. Получившуюся жидкость постепенно доли­вают в сухую смесь, медленно перемешивая деревянным шпателем. Нельзя допускать резких движений, чтобы в толще не появились пузырьки воздуха. Регулируя консистенцию добавле­нием смеси или раствора, добиваются густоты сметаны или художественной масляной крас­ки. Любые комки и прочие дефекты абсолютно исключены, поэтому размешивание продолжа­ется неопределенно долго, до получения идеального результата.
Густота определяется интуитивно, исходя из горького личного опыта. Слишком жидкая обмазка дает усадку при высыхании и покрывается трещинами, а густую трудно нанести рав­номерным слоем. Кроют не сразу — тесто должно выстояться не менее 18 часов, только после этого оно считается готовым.
Чтобы клинок во время закалки не «повело», перед обмазкой его обязательно отжигают, нагревая немного выше закалочной температуры (порядка 830°С), причем поместив в контей­нер с травяной или соломенной сечкой. Это предохраняет сталь от соприкосновения с атмос­ферным воздухом и, соответственно, от выгорания бесценного углерода. Можно, хотя это и хуже, просто туго прикрутить клинок к толстой железной полосе и раскалять совместно. Охлаждение — с горном, очень медленно, буквально в течение суток. Непосредственно перед обмазкой клинок старательно зачищают на крупнозернистом камне, оставив толщину режу­щей кромки около 2 мм, чтобы закалка произошла равномернее. Необходимо самым тщатель­ным образом удалить с металла все отпечатки пальцев, пятнышки ржавчины, окалины и про­чие наслоения, иначе брак неминуем.
Сначала наносится очень тонкий слой глины, что-то вроде грунта, и ему дают просохнуть. Плотно укрыв сталь, этот слой препятствует образованию больших паровых пузырей во время погружения раскаленной полосы в воду. Большие пузыри замедляют отвод тепла и приводят к появлению зон малой твердости, тогда как множество мелких пузырьков, наоборот, ускоряет и выравнивает теплопередачу.
Для формирования линии хамон пользуются легким, тонким, узким деревянным шпате­лем типа столового ножа, смоченным в воде. Граница образуется слоями глины, накладывае­мыми выше неё по направлению к спинке клинка. Продвигаясь вдоль боковой поверхности, аккуратно растягивают тесто, терпеливо и нежно выглаживая его так, чтобы слой имел одина­ковую толщину. Чередуя процесс наращивания с небольшими подсушками, доводят оконча­тельный слой до 5-6 мм. Образование тонких волосяных трещинок считается нормальным явлением. В итоге мы получаем клинок, у которого боковые грани и спинка плотно охвачены глиной, а рабочая зона (якиба) лишь слегка покрыта, будто окрашена, той же смесью. Но далее нужно произвести еще одну специфическую операцию, не имеющую аналогов в мире —


ребром шпателя на поверхность якиба наносят тонкие попереч­ные полоски «аси» (Ashi) немного разжиженным составом:

Поскольку слой глины в этом месте становится толще, при закалке под ней образуется дорожка чуточку более мягкой стали, разбивающая непрерывность твердого металла и препятствующая распространению фатальных трещин во время свирепой рубки. Совокупность границы той или иной формы и различного накло­на и частоты Ashi обуславливает неповторимый, строго индиви­дуальный тип рисунка хамон, заранее заданный и в то же время непредсказуемый.
Готовое творение должно медленно высохнуть в прохлад­ном затененном помещении, и чем спокойнее будет сушка, тем меньше растрескается глина. Во всяком случае, сутки-двое ожидания являются минимальным сроком. Затем клинок следует так же осторожно прокалить в течение часа, нагрев до темпе­ратуры 120-130°С. Это делается непосредственно (!) перед закалкой, так как иначе гигроско­пичное покрытие наберет изгнанную влагу обратно из воздуха, а затем, в огненной геенне горна, оно с треском отскочит от стали, разорванное микровзрывами пара.
На этих четырех фото мы видим (сверху вниз):


полностью готовое покрытие с нанесенны­ми полосками Ashi и четко оформленным остри­ем. Обратите внимание — слой глины обрыва­ется уступом, не доходя до острия, так как оно является продолжением якиба, и также калит­ся до высокой твердости

увеличенный фрагмент клинка, на котором часть об­мазки (справа) удалена для демонстрации последователь­ности наложения слоев



тот же клинок после закалки, во время которой глина растрескалась и слегка осыпа­лась, открыв участки лезвия

увеличенный фрагмент острия после закалки. Хорошо замет­ны пять или шесть тонких наслоений глины выше лезвия, там, где е толщина максимальна, а также тщательно исполненное завер­шение обмазки с нанесенными Ashi в районе фукура (округления режущей кромки)

В зоне острия линия хамон не обрывалась кое-как, а завершалась строго определенным, характерным для данной школы образом, закругляясь по направлению к спинке изящным по­воротом, формы которого называются «боши» (Boshi), а насчитывается оных (только базовых вариантов) около двух десятков.
Когда подготовительные операции с блеском завершены, наступает самый главный и от­ветственный момент — закалка. Клинок помещают в горн и нагревают до температуры 810— 830°С. Важнейшим условием является равномерность процесса, для чего полосу постоянно слегка шевелят в толще древесного угля. Излишне уточнять, что температура определяется на глаз по оттенку свечения заготовки. В нужный, интуитивно прочувствованный момент мастер извлекает будущий меч и одним решительным движением погружает лезвием вниз в корыто с водой, относительно температуры которой встречаются самые противоречивые сведения. Тогда как ряд солидных источников настаивает на том, что вода должна быть ледяной и под­соленной, не менее уважаемые оппоненты пишут о теплой воде. Скорее всего, конкретный вид ванны определялся исходной сталью, содержанием в ней углерода и многими иными фактора­ми, ведомыми лишь самому кудеснику. Чем холоднее вода, тем быстрее отводится тепло и тем тверже получается сталь. Растворение соли также увеличивает теплоотдачу. Соответственно, подогретая вода даст более щадящую закалку. Чем углеродистее сталь, тем нежнее следует с ней обходиться.
Немедленно после закалки нужно освободить клинок от глины и подвергнуть отпуску при температуре 195-200°С. Эта операция снимает внутренние напряжения и выравнивает кристаллическую структуру без потерь твердости. Иначе вашему мечу не суждена долгая жизнь, разве что на ковре в качестве потешного экспоната. Но даже после этого требуется не менее года для полной стабилизации кристаллических структур. Чтобы не терять времени, клинки старили искусственно, путем десятикратного нагрева до температуры отпуска.
Теперь, имея прекрасно закаленный клинок, его нужно подготовить для финальных опера­ций, которые производит другой специалист. Пока же кузнец делает вот что:
предварительно шлифует поверхность относительно крупнозернистым камнем, что по­зволяет выявить дефекты сварки, закалки и т. д.,
при помощи напильника делает специальную насечку ясури на хвостовике клинка, су­губо индивидуальную для него лично, его школы или стиля,
сверлит крепежное отверстие мэкуги-ана для шпильки мэкуга, которой фиксировалась рукоятка.
ставит свое клеймо или подпись (Mei) на поверхности хвостовика, который никогда не зачищается (во всяком случае, не должен) на протяжении всей жизни меча. Характер ржав­чины является важным аспектом в деле оценки возраста предмета,
прорезает долы xu (Hi) или выполняет художественную гравировку хоримоно (Horimono). Чаще всего долы выстругивал ученик при помощи особого резца, а рисунок нано­сил другой мастер.
На этом сфера компетенции кузнеца заканчивалась, и клинок попадал в руки професси­онального полировщика. Считалось неэтичным самостоятельно полировать и затачивать меч, так как традиционно этим занимались целые династии истинных виртуозов своего дела. Примечательно, что в Европе ни о чем таком не слыхивали, и мастер единолично вел свое детище от горна до сборки. Стоит ли удивляться, что японские мечи намного превосходили и превосходят европейское холодное оружие, независимо от его типа и национальной принад­лежности. Разумеется, узкая специализация всегда плодотворнее универсализма.
На сегодняшний день в Японии существуют две старинные школы полировки мечей — Хонъами (Honnami) и Фудзисиро (Fujishiro), в которых проходят обучение молодые люди, проявившие неординарные способности и проскочившие через сито жесткого отбора.
Хонъами. Эта школа является наиболее древней и традиционной. Семейство Хонъами занимается оценкой мечей и обучает искусству полировки непрерывно, начиная с XIII века. Первые два года посвящены освоению азов процесса, а три последующих — тонким финаль­ным операциям. Лишь по прохождении полного курса ученик допускается к полировке меча от начала до конца.
Фудзисиро В отличие от своих именитых конкурентов, ученики данной школы быстро переходят от стадии к стадии, поскольку наставники считают, что юноша скорее заметит соб­ственные погрешности в предварительной шлифовке, если тотчас, на этом же клинке, произве­дет завершающие действия.
Несмотря на разницу в методиках, обе школы схожи незыблемостью принципов самого ревностного следования традициям высочайшего качества, какое только можно представить. Прежде чем аттестоваться для самостоятельной работы, ученик проходит десятилетнюю ста­жировку, цель которой — выработать опыт в вопросе оценки меча. Настоящий мастер с пер­вого взгляда обязан однозначно и безошибочно определить, где, когда и кем изготовлен клинок, ибо от этого зависит подбор камней для его полировки. Вероятно, не обязательно уточнять, что неверный ассортимент приведет к порче изделия. Вполне может статься, что данный клинок не выдержит экзекуции, будучи слишком «усталым» и затертым. Поскольку инструментом служат абразивы, то с каждой полировкой толщина стальной оболочки меча (кава-ганэ) умень­шается, и рано или поздно ей приходит конец. Но зато, хотя полный цикл полировки и заточки предполагает не менее двух недель упорного труда, зеркальная поверхность и бритвенная ос­трота сохраняются почти 100 лет!
Для полноты картины предлагаю увлекательный и подробный рассказ об учебном про­цессе и традициях школы Хонъами. Его автор — знаменитый современный полировщик Мисина Кэндзи, биография которого весьма примечательна.
В 1974 году он становится учеником Нагаямы Кокана, одного из величайших полироваль-щиков, официально признанного «Живым национальным сокровищем Японии». После обуче­ния Кэндзи Мисина завоевал 2 первых, 6 вторых и 4 третьих приза на конкурсах полировки, и был уполномочен правительством полировать клинки в Национальной сокровищнице мечей в 1984 г. Также он имел честь полировать личный танто принцессы Масако в 1993 г. Этот церемониальный танто, изготовленный руками самого Масамунэ, переходит к каждой последу­ющей императрице при её коронации. Шесть лет он прожил в Англии, где работал для Бри­танской королевской семьи, Британского музея и частных коллекционеров, вернувшись в То­кио в 1992 г. Является членом «Комитета XXI века» по культуре японских мечей, отвечая за информацию по синсяку-то (вновь изготовленные мечи) и гэндайто (современные мечи).
Теперь дадим слово самому волшебнику:
«Для полировки японских мечей используются уникальные методы, отличающиеся от тех, что находят применение в обработке всех прочих мечей и ножей. Наша школа имеет более чем 600-летнюю историю, на протяжении которой искусство полировки развивалось многими поколениями мастеров. Первые полировщики из семьи Хонъами были приглашены сегуном Асикага в XIV столетии (начало периода Муромати). В течение всего периода Эдо более 12 поколений Хонъами работали на даймё и сегунов.
Сегодня мы используем традиционные методы, вобравшие в себя вековой опыт и знания о мечах, что является решающим фактором в полировании. Первоклассный полировщик обя­зан хорошо знать все аспекты клинка, который он обрабатывает, а также свойства применяе­мых камней. Неправильная процедура может привести к неисправимой порче клинка и его обесцениванию. Попросту говоря, неумелый дилетант даже не подозревает, насколько серьез­ные проблемы он создает.
Чтобы стать первоклассным полировщиком, требуется первоклассный учитель и огром­ное количество времени и тяжелой работы. Я обучался пять лет, а затем на протяжении еще восьми лет работал старшим инструктором в школе. Первые три месяца я не имел ни од­ного выходного или свободного дня. Мне было запрещено прикасаться к клинкам целых полгода, и я должен был пользоваться боку-то (деревянным мечом), чтобы выработать пра­вильную позицию для полирования. Моей главной ежедневной задачей были уборка, а так­же покупка и приготовление пищи для 12 учеников школы, в результате чего я заодно стал прекрасным поваром. Эта работа продолжалась в течение года, пока не набрали новых уче­ников.
Первый год обучения особенно важен в становлении полировщика. Ученик привыкает сохранять необходимую концентрацию и терпение, а также уважение к учителю и старшим ученикам. К сожалению, есть великое множество юношей, желающих стать полировщиками мечей, но лишь некоторые из них выдерживают столь суровую учебу. Возможно, японцы более терпеливы и готовы пройти через все трудности, чтобы стать в конце концов мастером полировки. Я совершенно уверен, что первоклассный полировщик должен иметь возвышенную душу, сосредоточенность и вести скромный образ жизни. Вот потому-то в наши дни так мало истинных мастеров. Конечно, существует много скверных самозваных любителей, но им никог­да не удастся выполнить подлинную полировку Хонъами!
На втором году обучения мы приступаем к полированию настоящих клинков, используя бракованные экземпляры. Требуется около двух лет для освоения методов грубой шлифовки и три года для освоения тонких финальных операций. Я не стану приводить здесь конкрет­ные технические рецепты, т.к. существует большое число факторов, важнейший из которых
— врожденные способности и склонность человека к точности и порядку. Это является гра­ничным условием, и одной только тяжелой работы и трудолюбия совершенно недостаточно. Я знал много учеников, работавших чрезвычайно много и усердно, однако результат был печален и совсем не соответствовал затраченным силам. Но хочу сказать, что всегда буду счастлив поддержать стремление и упорство, и благодарю Бога за данный мне небольшой талант.
Не существует авторских сертификатов или дипломов для полировщиков, однако всего нескольким мастерам доверялась полировка клинков из Национальной сокровищницы мечей
— в том числе и мне. Среди большинства специалистов нет единого мнения на сей счет. Некоторые полагают, что разновидностью сертификата для полировщика (как и для мастера хабаки, сайя и косираэ) служит победа на конкурсе, который проводится под эгидой NBTHK («Японской ассоциации сохранения искусства мечей»). Действительно, в определенной степе­ни искусство полирования развивается в результате проведения таких состязаний, и даже весьма зависит от этого. Вместе с тем забота о сохранении традиции не имеет для мастерства в целом такого большого значения, как для каждого конкретного специалиста, поскольку оно питается от трех взаимосвязанных направлений, дающих жизнь традиции — NBTHK, изготови­тели и коллекционеры.
Вред, который приносят неумелые манипуляции дилетантов, является чрезвычайно серьез­ной проблемой. Некоторые из испорченных таким образом клинков почти невозможно ис­править настолько, чтобы ущерб не был заметен. Скверная полировка снижает ценность меча, поскольку она снимает слои металла, искажая исходную форму. В Японии работают около полутора сотен полировщиков, но только один из пяти может быть назван действительно пер­воклассным специалистом. В других областях ситуация аналогична — например, сегодня есть всего несколько хороших мастеров хабаки и сайя.
Насколько мне известно, работа первоклассного полировщика стоит от 10 000 йен за 3 см длины клинка, и выше. Таким образом, катана стандартной длины обойдется в 230 000 йен или около того. Но в действительности умелая полировка меча увеличивает его стоимость гораздо более, чем связанные с ней затраты. Также общеизвестно, что истинный мастер при­нимает в работу только достойные его искусства клинки, и я постоянно рекомендую коллек­ционерам тщательно исследовать свои мечи и получить по ним возможно полную информа­цию, прежде чем отдавать их специалисту».
Вот так! Сомневаюсь, чтобы во всем остальном оружейном мире отыскалась аналогия подобному скрупулезному отношению лишь к одной из операций в длительной и многотруд­ной технологической цепочке рождения клинка. Теперь, представляя серьезность отношения к полировке, давайте детально рассмотрим весь её цикл. Работа выполняется в три этапа, при­чем переход на следующую ступень немыслим ранее, чем предыдущий этап будет завершен абсолютно безукоризненно.
Обычно полировщик сидит на низкой скамейке перед абразивным камнем. Вода для сма­чивания находится тут же. Правое колено подобрано под правую подмышку, а правая ступня располагается под деревянным креплением камня. Такая позиция позволяет распределять давление на клинок равномерно по всей длине и контролировать тонкие аспекты процесса. Движением правой ступни можно легко ослабить крепление камня и быстро заменить его. Разумеется, для учеников такая позиция представляется мучительной, но после 6 или 12 меся­цев практики наступает адаптация. В работе используется широчайший ассортимент нату­ральных (а теперь и искусственных) камней. Поскольку каждый клинок самобытен, то от мастера требуется безошибочный выбор, чтобы полностью раскрыть затаившуюся красоту узора.

Предварительная полировка (Shinaji-togi)
Первые три камня очень грубы, крупнозернисты и используются только на начальной стадии обработки вновь откованных либо сильно поржавевших клинков. Требуется до двух дней работы, чтобы восстановить правильные очертания и линии таких клинков. Вот эти кам­ни:
Арато (Aralo) — натуральный песчаник или карборунд (крупность 180). Бинсю (Binsui) — натуральный песчаник (крупность 280-320). Кайсэй (Kaisei) — натуральный песчаник (крупность 400-600).
Во время грубой полировки мастер держит клинок лезвием от себя, передвигая его по камню вперед и назад короткими проходами. В зависимости от твердости используемого кам­ня он может также совершать небольшие покачивающие движения. Вначале шлифуется спин­ка клинка, а затем по порядку — синоги-дзи, киссаки и дзи. Работу всегда начинают от хво­стовика, постепенно двигаясь вдоль всего клинка, а дойдя до конца, переворачивают его на другую сторону. Когда мастер переходит на следующий камень, он немного меняет угол дви­жения с тем, чтобы риски от предыдущего камня были четко различимы на фоне рисок ново­го. Таким образом он легко определяет момент полного устранения царапин от первого, более крупнозернистого камня.
Когда грубая полировка завершена, все линии клинка совершенно четко представлены и в дальнейшем не подвергаются никаким изменениям. На этой стадии начинает становиться заметным хамон, который более отчетливо виден на клинках «син-то» и «син син-то», имею­щих тенденцию к ярко выраженной текстуре.

Промежуточная полировка
Следующая стадия проходит на камнях «нагура» (Nagura), которые представлены двумя типами:
Тю-нагура (Chu-Nagura) — может быть как натуральным, так и искусственным (круп­ность 800).
Кома-нагура (Koma-Nagura) — всегда натуральный (крупность 1200-1500). Затем настает черед камней «учи-гумори» (Uchigumori). На данном этапе хамон стано­вится ясно видимым. Теперь и далее используются только натуральные камни, но мастер дол­жен бдительно следить за ходом полировки, так как скрытые дефекты, присущие таким кам­ням, способны наносить царапины.
Камни имеют крупность зерна около 3000 и представлены также в двух видах: Учи-гумори ха-то (Uchigumori На-То) — используется для выведения рисок после предыдущего камня на всей поверхности клинка и для прояснения хамон.
Учи-гумори дзи-mo (Uchigumori Ji-To) — применяется только для заточки кромки лез­вия и выявления узора дзи-хада, расположенного выше линии хамон. С этого момента и далее спинка и зона выше ребра синоги уже больше не полируются.

Окончательная полировка (Shiage-togi)
Камни на этом этапе имеют вид пластинок бумажной толщины. Эти пластинки (площа­дью в несколько кв. см) удерживаются пальцами, а потому носят название «пальцевые кам­ни». Они наклеиваются на бумагу, и всё вместе покрывается лаком. Использование таких кам­ней дает возможность выявить в металле такие скрытые, трудноуловимые нюансы, как ниэ, ниои и уцури (узор внутри хада, напоминающий хамон). За целый день работы обычно исти­рается всего лишь один камень. Вот некоторые из них:
Ха-зуя (Hazuya) — этот камень представляет собою тонкие пластинки из бруска учи-гумори, покрытые особой пастой. Такая паста приготавливается из порошка, образующегося от трения пластинок учи-гумори между собой, смешанного с бикарбонатом натрия. По окончании данного этапа поверхность стали туманная и белая.
Дзи-зуя (Jizuya) — такой брусок изготавливают из тонкой пластинки камня «марутаки» (Marutaki), которая наклеивается на бумагу и все вместе пропитывается лаком. Использование этого абразива заставляет металл темнеть, что еще больше проявляет узор хада.
Нугуи (Nugui) — это последняя стадия в процессе полировки. Абразивный материал представляет собой тонкую суспензию окиси железа в растительном масле. Как и предыду­щий камень, «нугуи» темнит сталь и отчетливо проясняет скрытые аспекты структуры.


Внешний вид хамон может изменяться в зависимости от того, какой из двух финальных процессов будет применен — «ха-дори» (Hadori) или «сасикоми» (Sashikomi). Некоторые коллекционеры, а также большинство экспертов NBTHK предпочитают, чтобы хамон был свет­лым. Это достигается использованием камней ха-зуя, которые проявляют хамон, отбеливая его. Однако при этом часть красоты остается скрытой от глаз. Для специалистов, которые глубоко интересуются разглядыванием мельчайших деталей, процесс ха-дори опускается, и вместо него используются камни сасикоми, которые избирательно затемняют дзи, делая хамон особо кон­трастным. При этом все без исключения детали и нюансы кристаллической структуры метал­ла становятся ясно видимыми. Тем не менее, как уже отмечалось, существует особая техника разглядывания меча, утонченная и вполне ритуализированная. Если не соблюдены основные требования по взаимному расположению источника света и клинка, то большинство из чудес­ных составляющих поверхностного узора останутся незамеченными.
Разумеется, неординарный предмет требует особого отношения. Если на поверхности клинка появились пятна ржавчины или его кромка затупилась о шейные позвонки двух десят­ков врагов, никакому самураю не могло прийти в голову самому начать скрести фамильное сокровище. Японцам вообще присуща маниакальная тяга к специализации, а уж в данном вопросе — тем более. Меч несли в мастерскую и передавали на одну или две недели в чуткие руки профессионала. Но ежедневный уход не просто лежал на совести владельца —

неписаным кодексом сие прямо вменялось ему в обязанность (техника созерцания дана в главе «Формы меча», а правила ухода — в главе «Этикет меча»).
* * *
На этом рассказ о феномене японского Дамаска можно считать завершенным. Безусловно, полная информация не поместится и в пудовый фолиант, набранный убористым шрифтом, потому что каждый мельчайший аспект технологии был проработан за века до немыслимых тонкостей. Строго говоря, по любому из них можно написать увлекательную книгу, и таких книг уже создано немало. Но здесь нас интересовали только основополагающие моменты ковки и обработки клинков. Надеюсь, в какой-то степени задача решена, хотя бы приблизи­тельно. Способы изготовления других предметов монтировки изложены в отдельной главе.

Глава 5


Акулья кожа и прекраснейший шелк на рукояти,
Золото и серебро в верхней части эфеса,
Покрытые лаком разнообразных оттенков ножны...
(Инадзо Нитобэ. Бусидо, 1905 г.) В руках он держал меч с тремя гранеными зубцами. Каждое острие которого имело два лезвия И желоб для стока крови.
(Ши Най-анъ. Речные заводи)

Традиционный японский меч — не просто отточенный клинок с удобной рукояткой. Это целый комплекс на удивление тонко сделанных, стандартизированных деталей, за каждой из которых стоит вековечный опыт отдельных мастеров, династий и целых школ с традициями и секретами. Как уже говорилось, в отличие от своих центрально-азиатских и европейских со­братьев, любой японский меч легко разбирается на части, словно автомат Калашникова — для этого достаточно выдавить из рукоятки поперечную шпильку мэкуги. Точность же подгонки частей такова, что не требуется больше ничего сбивать или стаскивать. И сама рукоять, и россыпь металлической фурнитуры просто снимаются с хвостовика, оставляя клинок в перво­зданном виде.
Жизненность подобного принципа видна хотя бы в том, что «нихон-то» прошел много­трудный путь от своего появления до наших дней, почти не изменив облика. В то время как остальной мир успел всласть отвоеваться чем угодно, на стародавних гравюрах в руках геро­ев Ямато мы наблюдаем те же классические мечи, что скрашивают досуг нынешних почита­телей иай-до и кэн-дзюцу. Трудно сказать, чем объясняется это беспрецедентное постоянство, но не последнюю роль здесь, возможно, играет как раз феноменальная гармоничность монта­жа.
Давайте посмотрим, из каких частей состоит комплект катаны, именуемый «букэ-зукури», и тати, именуемый «дзиндати-зукури». Помимо собственно клинка, в него входят ножны (тоже в комплекте) и рукоять с набором металлических деталей. Разумеется — цуба, хотя она и стоит несколько особняком, давно превратившись в независимый объект творчества и коллек­ционирования. Если отбросить дерево и тесьму, мы получим «косираэ» (Koshirae), или полный набор металлических колец, шайб, стаканов и всего прочего, что скрепляет ножны и рукоятку. Наконец, «ко-догу» (Kodogu) — то же самое, но без цубы. Теперь по порядку.

Ножны
По-японски ножны именуются словом «сая» или «сайя» (Saya), и их классический вари­ант обладает некоторыми национальными особенностями. Дело в том, что знакомый всем нам по кинофильмам зловещий скрежет, с которым герои извлекают оружие на свет, есть не более чем выдумка звукорежиссеров. Возможно, рыцарские мечи или палаши кавалергардов и скри­пели, покидая темное пристанище, но только не катана и тати. Умело изготовленные сайя прак­тически не сжимают сталь в своих деревянных объятиях, клинок лежит внутри относительно свободно, зафиксированный лишь острием и прецизионно подогнанной муфтой хабаки (смотри ниже). Стоит сдвинуть его с мертвой точки, упершись в цубу большим пальцем левой руки — и оружие вылетает на свободу бесшумно и легко, точно ласточка. С чего бы ему скреже­тать, если каждый последующий участок полосы тоньше и уже предыдущего, а устье пожен широко, будто ворота? И как могли мечи веками сохранять пресловутую полировку, если бы они постоянно тискались боками о дерево, хватив перед этим и дождя, и крови, и пыли? Выти­рай — не вытирай, а царапины неизбежны. Именно на феноменальной легкости извлечения основано эффективное (и эффектное) искусство мгновенного удара «иай». О ниндзя и гово­рить нечего — их «синоби-гатаны» выскакивали тихо и внезапно, как черт из мешка.

Принято считать, что самыми изысканными и утонченными являются простые деревянные ножны, покрытые стойким черным лаком без каких-либо дополнительных украшений. Это правда, но правда, относящаяся почти исключительно к катанам эпохи Эдо, поскольку лихие солдатские будни времен «враждующих провинций» требовали, по меньшей мере, дополнитель­ных металлических колец и нижнего стакана «исизукэ» (Ishizuke) для усиления конструкции. Да и при Токугава немногие оставались верны принципу скромной красоты — разнообразие приемов и способов оформления поверхности сайя поражает изощренностью и мастерством исполнения. Одних только видов лака насчитывается столько, что для их описания не хватит книги. Тут и гладкие, и дымчатые, и фактурированные, и перламутровые, и крапчатые, и волни­стые, и еще невесть какие плоды хитрого восточного ума.
С точки зрения химии, традиционный японский лак пред­ставляет собой невероятно стойкий и прочный природный по­лимер, отвердевший сок особого «лакового дерева», не боящий­ся ни воды, ни царапин (в пределах разумного). Часто его комбинировали с предварительными аппликациями, резьбой, заливая прозрачным слоем растительный орнамент или изоб­ражения родовых гербов. Популярны также обмотки тесьмой, золоченой фольгой и так далее.
По материалам и конструкции японские ножны не отли­чаются от всех прочих — две половинки из плотного, крепкого дерева (обычно магнолии) склеивались вдоль, а уже потом кра­сились, лакировались или обтягивались кожей. Насчет после­дней нужно заметить, что такой стиль был мало распространен — в крайнем случае, кожу крыли лаком. Но в древности, в периоды Нара и Хэйан, витязи любили украсить ножны шку­рами медведей, кабанов, тигров и других косматых тварей:
В конце XIX — начале XX веков (вплоть до второй мировой войны включительно) нож­ны так называемых «гун-то» («военных мечей»), являвшихся табельным оружием в Импера­торской армии, изготавливались в заводских условиях из железа (ножны флотских тати были деревянными). Снаружи они покрывались добротной краской:

В зависимости от способа ношения (тати или катана), сайя оснащались либо скобой кури-ката (Kurikata) для продергивания шнура сагэо, либо обоймами аси (Ashi) с петлями оби-тори (Obi-tori) для подвески на пояс. Для дополнительной стяжки деревянных частей исполь­зовали добавочные кольца сибабики (Shibabiki) и сэмэганэ. Нижний торец укреплялся стаканом исизукэ, порой настолько глубоким, что длинные «усы» амаои охватывали ножны более чем наполовину:

Собственно устье называется «кои-гути» или «коигуити» (Koiguichi), то есть «рот карпа», а его окантовка выполняется из рога или металла (Kuchi-gane). E назначение понятно — ук­реплять вход в ножны, не позволяя половинкам разойтись. Кроме того, именно кои-гути тща­тельно подгонялось к муфте хабаки так, чтобы обеспечить одновременно плотную и легкую посадку. Благодаря грамотному сопряжению и продуманной геометрии этих деталей ухожен­ный меч никогда не выпадал из ножен самопроизвольно, требуя нажима на цубу. Армейские гун-то имели вдобавок защелку. Стальной зуб намертво фиксировал клинок в ножнах, и для его извлечения следовало придавить кнопку. Всмотритесь — даже вершина последней офор­млена в виде цветка, хотя перед нами серийный образец:



О японских ножнах можно написать солидную монографию, и вполне вероятно, что кто-нибудь возьмет на себя этот нелегкий, но благодарный труд. Нам же остается добавить, что в руках опытного бойца ножны превращались в дополнительное оружие. С их помо­щью можно было проделать целый ряд неприятных (для противника) фокусов: отвести удар или самому ударить, подсечь под колено или выполнить отвлекающее мано­вение, ткнуть в нос или хлестнуть по глазам шнуром и уж затем всласть порубить врага на кусочки:

Излишне напоминать, что процесс обнажения клинка и вкладывания его на место регламентировался самым строгим образом. Техника выполнения этого непростого действа отработана многими поколениями и является единственно приемлемой и допустимой, а е нарушения почти неиз­бежно влекут за собой травмы, но об этом — в специальной главе.

*
*

Конструктивно — это латунная или бронзовая муфта, надетая на хвостовик перед цубой до упора в порожки ха-мати и мунэ-мати. Как уже говорилось, е предназначение состоит в плотной фиксации меча в ножнах с тем, чтобы он не болтался, но и не выпадал при малей­шем наклоне вниз (второй «опорой» является само острие, тогда как остальная поверхность почти не касается дерева). Правильно подогнанная пара коигуити-хабаки представляет собой герметичную пробку, препятствующую попаданию в ножны воды и пыли. Перед тем как обнажить клинок, следует мягко нажать на цубу большим пальцем левой руки, сняв его тем самым с мертвой точки. Если посадка излишне тугая, это могло стоить жизни. Степень расши­рения хабаки вбок и по вертикали обуславливает плавность хода, а талант мастера проявлялся в умении интуитивно подобрать оптимальную конусность для конкретных меча и ножен. Довольно часто мы встречаем хабаки, украшенные косой насечкой «нэко-гаки» («кошачьи царапины»), сделанной штихелем:

Это не просто декоративный прием, но еще и сугубо функциональный элемент — риски уменьшают площадь соприкосновения муфты с коигуити, не ослабляя герметичности. В случае хвостовика картина обратная — Yasuri-mei увеличивает сцепление дерева с металлом, но дерево мягкое, а окантовка устья твердая — либо костяная, либо металлическая. Как известно, полированные поверхности имеют склонность «прихватываться», тем более явную, чем лучше они притерты друг к другу. Влага и пыль усугубляют опасность, насечка же снимает проблему в корне. С аналогичной целью внутренняя часть патронников крупнокалиберных пулеметов и скорострельных пушек иногда покрывается мелкими продольными рисками для облегчения экстракции гильзы. Хабаки дорогих мечей и танто украшались гербами владельца, гравирован­ными силуэтами цветов и птиц, фигурными отверстиями и так далее.
Эта маленькая полезная деталь является настолько специфической и обязательной при­надлежностью традиционных мечей, что без нее немыслим внешний облик ни тати, ни ножа, ни нагинаты. Даже копья имели своеобразные хабаки для перераспределения изламывающих усилий и плавной передачи их от клинка к древку. Об этом стоит помнить производителям современных реплик, поскольку без хабаки никакой меч «японским» не становится, даже при наличии абсолютно всех прочих компонентов.
* * *
До того как перейти к обсуждению самой главной части — рукоятки — упомянем о шайбах «сэппа» (Seppa). Их всегда размещают перед цубой и позади не как для украшения, так и с целью более плотного удержания диска относительно клинка. Кроме того, изменяя толщину сэппа и их количество, мастер «выбирал» люфты между торцом рукояти и муфтой, иначе весь набор, теряя слитность, дребезжал от малейшего удара. Не стоит говорить, что в боевом плане такой меч вполне подобен старому дряхлому коню с трясущимися ногами.
Плоскость шайб никак не обрабатывалась, но их ободок или ребро разделывали мелкими лепестками, чеканили, нарезали дольками, и так далее. Материалом служила, как правило, ла­тунь, но ценные мечи имели даже золотые сэппа. Очень часто мы сталкиваемся с комбинаци­ей различных металлов, обычно латунь-сякудо и латунь-медь:


Рукоятка
Рукоятка японского меча столь же неизменна в своей традиционности, как сам клинок. Она называется «цука» (Tsuka), и в зависимости от назначения и типа оружия оформлялась по-разному. Старинные, парадные и придворные экземпляры часто имеют покрытые кожей, металлом, эмалями рукоятки, вплоть до сплошной резной слоновой кости:


Но самой удобной, функциональной, а потому популярной считается обмотка тесьмой по коже ската. При первом взгляде на меч именно характерный вид «ромбиков» вдоль рукоятки сообщает нам о его национальной принадлежности. Обмануться невозможно — только япон­ские мечи отличаются подобным стилем:

Пусть меня справедливо упрекнут в «яматофилии», но рискну заявить: не было, нет и не будет рукоятки более удобной, чем классическая оплетенная цука. Под этими словами подпи­шется всякий, кто хотя бы раз держал в руках подлинное самурайское оружие, и даже тот, кто махал испанской или тайваньской репликой. Хотя идея обматывать рукоять пришла на острова с запада, из Кореи и Китая, там никогда не применяли широкую тесьму с подкруткой в местах пересечения витков, но именно такой прием можно считать японским «ноу-хау», дающим очень хороший результат. Китайские способы замысловаты и образуют слишком гладкую поверх­ность, а рукоятки многих «цзяней» вовсе обтянуты кожей:

Преимущество самурайского покрытия в том, что оплетка держится на основе чрезвычай­но крепко, а витки взаимно перехлестывают друг друга так, что поочередно оказываются при­жатыми сверху. Если во время сечи один или даже несколько будут разрублены, система по­зволит спокойно окончить битву. Разновидностей плетения («маки») много — только официально зарегистрировано свыше семидесяти форм, но реально применяются лишь несколь­ко наиболее простых и функциональных. Принцип, в общем-то, один, различия состоят в мел­ких деталях, основная доля которых была придумана и внедрена в период Эдо. Вот несколько
примеров:
Хинэри-маки (Hinerl-maki) — базовый стиль, при котором тесьма («ито») скручивается
в местах пересечения витков.
Ката-хинери маки (Katahineri-maki) — стиль, в котором верхний виток не скручива-
ется, а сдавливается в точке пересечения с нижним.
Цумами-маки (Tsumami-maki) — причудливый стиль, в котором защипываются оба витка.
Хандати-зука (Handachi-zuka) — все, как в «цумами-маки», но тесьма затягивается через отверстие касира внутрь рукоятки.
Хира-маки (Hira-maki) — находил применение на старинных тати. Обе «ито» пересека­ются свободно, не сдавливаясь и не скручиваясь. В результате получалась гладкая («хира») обмотка. Встречается также на образцах офицерских каи-гунто времен второй мировой войны.
Кататэ-маки (Katate-maki) — сугубо военный стиль, при котором плетение начинает­ся от центра рукоятки, и витки, крестообразно пересекаясь, тянутся к е торцам. Такая обмотка применялась в период второй мировой войны для оформления син-гунто военно-морских сил, с коричневой тесьмой. Данный способ не может быть признан традиционным.
Кроме упомянутых, можно назвать «дзибара-маки», «куми-агэ маки» и так далее (подроб­ное описание разных стилей имеется в январском номере журнала «Bushido» за 1980 г).
Для качественной оплетки используется не какая угодно, а специальная шелковая тесьма своеобразной плотной фактуры и ощутимой толщины (порядка 1 мм). Ширина подбирается в соответствии с типом меча и колеблется от 10 мм (для катана и тати) до 5 мм (для танто). Более точные цифры дает реальная длина рукоятки и опыт цукамаки-ши, потому что оплетка — дело сложное, династийное, имеющее собственные школы и направления, великих мастеров и фамильные тайны. Цвет может быть самый разный (в армии регламентировался уставом), но классикой считается черный, темно-красный, коричневый и золотистый:

Среди вакизаси и танто встречаются любопытные экземпляры с рукоятками, для оформ­ления которых использовалась не тесьма, а тонкий, плоский шнурок или даже нитки, уложен­ные виток к витку и скрещенные в соответствующих местах. Иногда применялась лаковая бумага или особым образом выделанная змеиная кожа, нарезанная тонкими лентами. Скруток при этом не делается:

И, наконец, важнейшим показателем качества является то, как исполнен финальный узел. Этот жанр, именуемый «маки-домэ» (Makidome), чем-то напоминает ремесло иллюзионистов, ловких творцов внешних эффектов, скрывающих порой удивительную простоту идеи. Хотя узлы гарантированно (прежде всего) обеспечивают прочность и надежность оплетки в целом, их облик наводит на мысль о головоломках, простых и неразрешимых одновременно. Один специалист сказал: «Финальный узел — это всегда чуть-чуть клея и много обмана». Хотя большинство узлов кажутся одинаковыми, техника их вязания различна и зависит, не в после­днюю очередь, от формы головки. Как уже отмечалось, торец рукояти всегда завершается ме­таллической насадкой. Базовых типов два: неглубокий колпачок «касира» (Kashira) или «цука-гасира» (Tsukagashira), либо гораздо более основательная «кабуто-ганэ» (Kabutogane),

напоминающая ковш. Если забыть, что касира почти никогда не используется тати, область их применения примерно одинакова для всех остальных мечей:
в рукоятках


*Н9

Как правило, окантовка низа ножен и головка рукояти исполнялись в едином стиле, и это просматривается тем более явно, чем дороже меч. Рукоятки тати имели одну маленькую де­таль, которая никогда не встречается у катана — это металлическая скоба «сару-тэ» («обезья­нья лапка»), продетая в отверстие кабуто-ганэ. Е присутствие часто определяло характерную форму вязки финального узла. Назначение сару-тэ уходит корнями в глубокое прошлое, когда жива была китайская мода цеплять на меч кисти, ленты и темляки:
Основа рукоятки всегда деревянная, из двух половинок, вырезанных из древесины «хо-но ки» (магнолии), расколотой вдоль волокон, чтобы исключить возможность косых трещин в момент нанесения сильного удара. То, чем оборачивалось дерево сверху, могло быть простой или редкостной кожей, лаковой бумагой, шелковыми нитями, парчой, но это причуды. Един­ственно классический материал — крупнозернистая кожа морского ската, дословно: «самэ-кава» (Same Kawa). Известно более двадцати видов этой продукции и несколько степеней качества. Вне Японии существует путаница относительно того, что есть «самэ-кава»? Чаще всего е называют «акульей кожей» и попадают пальцем в небо. Кожу акулы действительно применяли для отделки, но изредка, так как она совсем не такая, как у ската, то есть — не покрыта чудесными жемчужными бусинками, которые определяют «лицо» традиционной руко­яти. Неразбериха пошла от японского названия акулы — «самэ».
Безусловно, крепкая шкура морского создания соединяет деревянные половинки в одно целое, но завершением ансамбля служит вторая (наряду с головкой) муфта «фучи» (Fuchi), плотно насаженная на передний торец рукоятки. Это отнюдь не кольцо, как считают многие, а своего рода стаканчик, имеющий дно с окном для прохода хвостовика:


Ширина фучи (или «фути») изменяется от 10 до 25 мм, причем боковая поверхность слу­жила «холстом» множеству поколений художников. На предыдущей иллюстрации отлично видно, что все три детали (кути-ганэ, фути и кабуто-ганэ) оформлены одинаково, и это строгое правило. Если рукоять собрана из разносортицы, то перед нами меч-инвалид.

Когда прекрасная самэ-кава используется как есть, без оплетки, бляшки закрепляются про­сто поверх не. Такой стиль называется «хари-мэнуки» (Hari Menuki):

Последняя обязательная гостья на всякой настоящей рукоятке — бляшка «мэнуки» (Menuki), точнее — две, поскольку мэнуки во все времена были парными. Соответственно, если композиция не симметрична, то различают правую и левую менуки, предназначенные для креп­ления на правой и левой стороне:
Что касается расположения, то применяют две позиции. Первая — когда обе детали «си­дят» в центре, словно разделяя рукоять пополам, и вторая — когда они слегка разнесены: правая вперед, а левая назад, как раз в те места, за которые мы беремся руками. Это, несомнен­но, более практичный дизайн, так как выпуклые, распирающие оплетку менуки точно ложатся в ладонь, уплотняя захват. Предыдущий вариант декоративнее, но не столь удобен в бою. И еще — композиция может быть вертикальной (редко) или горизонтальной. Вертикальные менуки называются «нио» (Nio) и ориентируются основанием к цубе, а во втором случае сие определяется типом меча, потому что для тати и катана понятия «верх» и «низ» различны. Соответственно, на тати менуки монтируют основанием к лезвию, на катану, вакизаси и тан-то — наоборот, к спинке.
Рукоятка в сборе есть прочная система, цельная деталь, которая мягко и плотно насажи­вается на хвостовик, закрепляясь единственным элементом — бамбуковой, костяной или ме­таллической шпилькой «мэкуги». Разборка производится в обратном порядке, быстро и без проблем. Оковка торца (особенно «кабуто-ганэ») позволяет наносить предельно мощные тыч­ковые удары, дополнять ими технику уколов и рубки, не опасаясь разрушения конструкции. Немаловажный фактор, игравший когда-то заметную роль, — оплетенная тесьмой рукоять в принципе не способна скользить в руке, даже если та по локоть в свежей крови и жире от рассеченных тел. Ни сухость, ни дождь, ни мокрый снег почти не снижают надежности захвата, что, увы, никак не свойственно большинству сабель, шашек и мечей.
* * *
Характерная и очень заметная деталь монтировки «нихон-то» — размещение на ножнах маленьких подсобных предметов: шпильки «когай» и ножа (скорее, ножичка) «когатана», иног­да неправильно именуемого «козука». Но об этом чуточку ниже. Вообще обычай комплекто­вать ножны большого меча или кинжала дополнительным режущим предметом распростра­нен достаточно широко и ни в коем случае не является японской находкой. Например, многие кавказские «кама» или длинные западноевропейские охотничьи кортики оснащены чем-то подобным. Просто в нашем случае мы сталкиваемся с устойчивой традицией, которая без видимых отклонений прослеживается чуть не до X века. Согласитесь, впечатляет! Так что же это за предметы и каково их истинное назначение? Вначале давайте посмотрим:

Пресловутую, злосчастную «когай» отчего-то любят именовать то «стилетом», то «шилом», то «гвоздем». Это простительно, если учесть, что реальной потребности в ней не возникало на протяжении 300 лет, ровно с тех пор, как самурайское воинство попрощалось с традиционными доспехами. Но было время, когда без этого притуплённого «гвоздя» не мог обойтись ни один буси, пожелавший одеть, а особенно — снять броню. Классический японский доспех, вне зави­симости от его типа и стоимости, крепился множеством крепких и толстых шнуров. Эта заме­чательная система позволяла регулировать конфигурацию в широких пределах, бегать, прыгать и плавать — но попробуйте развязать намокшие узлы! Как раз для расправы со шнуровкой была придумана шпилька когай, хотя изобретательные витязи нашли для нее множество иных применений. Поскольку (как правило, но не всегда) эти предметы несли на себе индивидуаль­ные знаки владельца, узорную железку можно было вонзить в голову или тело зарубленного врага, чтобы уже после, в спокойной обстановке, документально подтвердить победу. Можно было метнуть увесистую когай точно в глаз внезапно появившегося противника, и т. п. Неко­торые шпильки разделяются на симметричные половинки вдоль осевой линии («вари-когай») — ив руках предусмотрительного самурая оказываются сразу два тяжеленьких снаряда или палочки для еды. В пределах устоявшейся формы внешний декор когай менялся широко, и сегодня мы сталкиваемся с различными по качеству и стоимости экземплярами — от неза­мысловатых спутников пехотинца до филигранных творений известных мастеров:


Размещалась когай в подпружиненном кармашке ножен всегда с внешней («омотэ») от тела стороны. Большие цубы имели специальное окно «когай-ана», а маленькие — неглубокий вырез, позволявший доставать шпильку без обнажения главного клинка:

Крохотный нож «ко-гатана» («маленькая катана») служил чисто бытовым целям, а его твердый и острый, как бритва, клинок мог заменяться по мере износа, так как не соединялся с рукояткой намертво, а просто плотно входил в ее недра своим хвостовиком. Если оба предме­та изготавливались как «пара» (а чаще всего именно так и было), их дизайн был идентичным:


Ценность когатаны определяется не очередным клинком, а рукоятью «ко-зука» («малень­кая цука») — вторым по значению (после цубы) объектом любования и коллекционирования. Простые рабочие экземпляры делались железными, но большинство козука изготовлены из цветных сплавов с привлечением золота, серебра и всего набора традиционных ювелирных приемов. Украшалась только лицевая, чуть более выпуклая сторона, правая же оставалась глад­кой и плоской, чтобы нож свободно вдвигался в гнездо на внутренней («ура») стороне ножен. Называть весь предмет словом «козука» неправильно, но отчего-то большинство неспециалис­тов именно так и поступают.

Как правило, обоими орудиями сразу комплектовались ножны вакизаси и больших танто, поскольку именно с ними самурай не расставался практически никогда. Хамидаси также сна­ряжались по полной программе, но айкути — изредка, по желанию заказчика. Длинные мечи демонстрируют разнообразие вкусов, однако в период Эдо когатана стал (или стала) почти обязательным атрибутом катаны.
Наконец, последние мелкие детали из комплекта большинства мечей — металлические вкладыши «сито-домэ» (Shitodome), эдакие гильзочки с ажурным краем, которые вставлялись с обеих сторон в отверстие скобы куригата или головки касира. Их функция сугубо деко­ративная.
* * *
Вот все, что можно рассказать о монтировке японского меча. Она зародилась много веков назад, а е поразительная стабильность во времени говорит о совершенстве идеи, об абсолют­ной целесообразности и продуманной взаимосвязи всех составляющих гармоничного комплек­са нихон-то.

Глава 6


В числе гардов находятся Самые совершенные, Самые ценные произведения Наиболее знаменитых чеканщиков.
(П. фон Винклер. Оружие) Цуба уперлась в губы, А острие сквозь волосы на затылке Вышло наружу.
(Сказание о Есицунэ)

Вне всякого сомнения, самой заметной и прекрасной деталью японского меча является его цуба, то есть гарда. Трудно сказать, откуда пришел этот стойкий обычай, но уже на протя­жении целого тысячелетия клинки всех традиционных мечей (включая многие копья и нагина-ты) отделяются от рукоятки плоским диском. С одной стороны, классическая китайская сабля «дао» имеет круглую гарду, хотя и обведенную довольно широким пояском, с другой — знаме­нитый прямой меч «цзянь» оснащен обыкновенной крестовиной типа волн или рожек. Скорее всего, поперечная пластина пришла из Кореи, так как именно корейские мечи боле всего напо­минают японские, в том числе и монтировкой.
Идея может показаться сомнительной, поскольку цуба дает рукам весьма иллюзорную защиту, но тут следует учитывать базовые принципы японского фехтования, отрицающие пря­мые подставки под вражеский удар, особенно — европейскую привычку брать его «на гарду». Конструкция цубы одновременно проста и замысловата, а все е фрагменты подчинены стро­гим нормам традиции. Тем более удивительно мастерство, с которым изготовители (цубако) умудрялись придавать маленькому диску столь разнообразные формы. Если представить себе некую усредненную цубу, нетрудно заметить ряд общих элементов, присутствующих у абсо­лютного большинства изделий (прежде, чем двигаться дальше, я бы рекомендовал внимательно изучить «Словарь цубы», помещенный в «Приложении»).
Самыми заметными деталями в абрисе любой цубы являются: овальная площадка «сэппа-дай» (Seppa Dai) в центре, а также окна «когай-ана» и «козука-ана», предназначенные для выхода рукояток ножа когатана и шпильки когай, дабы владелец имел возможность извле­кать их, не выдвигая клинка. «Ана» — отверстие, иногда называемое также «хицу» (Hitsu), то есть «прорезь». Соответственно, вы можете встретить термины «когай-хицу» и «козука-хицу», а также обобщающее понятие «р-хицу» (Rio Hitsu), что подразумевает оба окна сразу:


Нетрудно заметить явные отличия их просвета: козука-ана всегда овально, тогда как ко-гай-ана имеет вид трилистника. Но это классика, и большое количество цуб продырявлены двумя одинаковыми окнами той либо иной конфигурации. Изредка встречаются произвольные контуры треугольного, квадратного или вообще фривольного очертания:

Также примерно половина изделий имеют всего одно окно, а некоторые и вовсе сплош­ные:

Довольно часто одно из окон или оба сразу заделаны медной («суака») либо оловянно-свинцовой («савари») пломбой, именуемой «хицу-умэ» (Hitsu Ume). He совсем понятно — зачем, но так поступали в тех случаях, когда старая цуба монтировалась на катана. При этом когай-ана становилось ненужным, ибо ножны катана лишь изредка оснащались ножом когата-на, и никогда — когай:

К слову, это является косвенным подтверждением истинного назначения шпильки когай как инструмента для развязывания затянувшихся узлов шнуровки доспеха. Поэтому цубы, оставшиеся от старинных тати, всегда имеют когай-ана, но катану носили с гражданским пла­тьем, без лат — и штырь сделался ненужным. Также по расположению окон относительно центра мы можем судить, для какого именно типа меча предназначалась цуба. Дело в том, что когатана всегда (!) располагается изнутри, ближе к телу. Но различный способ ношения тати и катана (лезвием вниз или вверх) предполагает смену позиций окон. Некоторые предусмот­рительные цубако вырезали два когай-ана, делая цубу универсальной, так как плоская «козука» (рукоять когатаны) свободно помещается в равном по ширине отверстии.

Также следует помнить, что лицевая сторона цубы та, которая обращена к рукоятке, дабы встречный люд имел возможность любоваться тонкой работой. Соответственно, большинство изображений (если они правильно выполнены) показывают нам именно «лицо». Впрочем, на сей счет есть другие мнения, поэтому не стоит воспринимать сказанное в качестве эталона или истины, применимой всегда и всюду.
Значительная часть железных изделий, особенно XVIII-XIX веков, имеют «хицу», оканто­ванные мягким цветным металлом, чтобы не царапать ценную рукоятку когай и когатаны:








Достаточно редко можно встретить цубу, которая не демонстрировала бы явно выражен­ной площадки «сэппа-дай». Это овальное возвышение по форме повторяет контур шайб «сэп-па», что надевались на хвостовик и за цубой, и перед ней. Замысел прост — подбирая шайбы разной толщины, монтировщик добивался плотной посадки всех деталей так, чтобы их поджи­мал торец рукояти. Но раз имеется нечто, доступное для украшения, это немедленно должно быть реализовано — торец сэппа обычно чеканился или нарезался тонким кружевом. Поверх­ность самой площадки не декорировалась никак, но именно здесь изготовитель размещал уз­кий столбец иероглифов, поясняющих имя мастера, название города или района, координаты заказчика, число, год, месяц и так далее. Вместе с тем огромное количество прекрасных экзем­пляров возмутительно анонимны, обретая статус «му-мэи» («без подписи»). Окна р-хицу, как правило, лишь слегка соприкасаются с сэппа-даи, но иногда они глубоко врезаются вглубь:

Точно посередине цубы мы видим клинообразное окно «накаго-ана», через которое про­ходил накаго — хвостовик меча. Для того чтобы цуба не вихляла на клинке, в нижний и верхний углы накаго-ана почти всегда вбиты кусочки мягкого цветного металла (латунь, медь). Слегка подпиливая или расплющивая податливые фрагменты, мастер обеспечивал индивиду­альную подгонку данной цубы к данному мечу. Назывались такие вкладки «сэки-ганэ» (Sekigane) или «кути-бэни» (Kuchibeni):

Существует чрезвычайно стойкое заблуждение относительно размеров и толщины цуб, причем это заблуждение свойственно как раз тем, кто по роду занятий обязан знать о пред­мете почти все. Речь идет об изготовителях современных реплик «японских» мечей, выдающих на-гора сотни и тысячи неправдоподобных фантазий, только со стороны напоминающих нихон-то. И как раз цуба пострадала от их рук более всего. Подробный разбор безобразия дается в главе о подделках, а здесь мы рассмотрим действительно классические примеры форм, устояв­шихся на протяжении долгих веков.
Итак, средний размер цубы для больших мечей составляет 75-85 мм при толщине 3-4 мм. Безусловно, во все времена существовали исключения из правил, но эти цифры верны в 99% случаев. Соответственно, вакизаси комплектовались цубами в 60-70 мм с той же толщиной, а защита танто была почти символической, буквально 40-50 мм. Но различных форм диска известно предостаточно, хотя они и укладываются в несколько базовых типов.

Круглые (Maru-gata)
Это наиболее распространенная форма, причем цуба классифицируется как «круглая» независимо от частностей дизайна, просто по внешнему абрису:


Овальные (Nagamaru-gata)
Своеобразной переходной формой от круглых к четырехугольным служат овальные цубы. Порой это чистый круг, слегка сдавленный по вертикали (горизонтальных овалов не было и нет), порой — скругленный квадрат или прямоугольник (Nagegaku-gata). В зависимости от величины скругления экземпляр ближе либо к той, либо к другой группе:



Четырехугольные (Kaku-gata)
Современные кинематографисты снабдили ловких ниндзя прямыми мечами с огромной квадратной цубой, имеющей вогнутые, как у бубнового туза, стороны. На самом деле прямоу­гольные или квадратные цубы были популярны в самурайской среде во все времена, но абсо­лютное большинство их скруглены. Вероятно, именно такие изделия пользовались любовью настоящих ниндзя, так как действительно могли служить ступенькой, если прислонить меч к стене. Пусть их размер и толщина отличались в большую сторону (чуть-чуть), зато они не вызывали подозрений у бдительных «охотников за шпионами». В данную категорию также входят трапециевидные цубы:



Мокко (Mokko-gata)
Дольчатый силуэт такого диска мог бы служить визитной карточкой всех цуб вообще, так как именно он прочно ассоциируется с маленьким японским чудом. Трудно даже сказать, какие именно формы держат пальму первенства. По сути, мокко — это круглые и овальные цубы, имеющие четыре «ломтика», точно у дыни, по аналогии с которой и были названы. Глу­бина прорезки «лепестков» изменяется от почти незаметной до весьма солидной. Тогда форма становится «ири-мокко» («глубокая мокко»):

Два последних экземпляра демонстрируют нам достаточно редкий элемент декора — маленькие парные отверстия «удэнуки-ана» в нижней части диска. Существует мнение, что они символизируют солнце и луну, а для вящей убедительности их края порой обводились золотым и серебряным кантом.


Многоугольные
Это не очень распространенная форма, и мы лишь изредка встречаемся с дубами, имеющи­ми вид шести- или восьмиугольника. Право, они довольно скверно гармонируют с классичес­ким дизайном японского меча, и чуткие к таким вещам самураи интуитивно предпочитали что-то более естественное. Ромбовидные и крестообразные силуэты и вовсе единичны:

Aou (Aoi-gata)
Является разновидностью «мокко», образованной четырьмя характерными «лепестками», либо же имеет симметричные промежутки в форме «сердца». Такой элемент в Японии изве­стен как «иномэ» («кабаний глаз»). В целом контур похож на лист растения «аои», отчего и
пошло название:


Ситоги (Shitogi-gata)
Это самый редкий и необычный тип гарды, который даже не является «цубой» в привыч-
ном для нас понимании. Подобный стиль применялся исключительно в монтировке драгоцен­ных парадных и церемониальных мечей, эдакого представительского эксклюзива. Название произошло от аналогии с формой жертвенного рисового пирожка, используемого в синтоист-
ских обрядах:


Произвольные
В эту категорию собраны изделия, чей внешний рисунок образован элементами, которые мастер расположил в соответствии лишь с собственной фантазией, не стремясь жестко впи­сать их в одну из традиционных форм. Но, по большому счету, каждая такая цуба является либо круглой, либо овальной, либо какой-то еще, а незначительные выступающие и вдавленные участки отнюдь не разрушают общего впечатления:

* * *
Следует подчеркнуть — все показанные выше образцы предназначены для монтировки мечей тати, катана и вакизаси. Но — в зависимости от величины клинка, цубы последних либо почти не отличаются от стандарта, либо заметно меньше, и вполне подходят к тяжелым танто, хотя реально категория «ножевых» цуб включает абсолютно самостоятельные изделия:

Иначе невозможно — исчезающе малые габариты вынуждали художников находить предельно лаконичные и выразительные решения. Тем не менее, любая из приведенных цуб вполне может быть использована при монтаже небольшого вакизаси. Называлась эта катего­рия просто — «сё» (Sho), то есть «маленькие».
* * *
Очень важной деталью, которая всегда учитывается при классификации цуб, является вне­шний ободок «мими» (Mimi). В зависимости от стиля различают ободки, выполненные вровень с плоскостью диска, приподнятые («дотэ-мими») или зауженные («гоиси»). Толстый ободок, кованый непосредственно из пластины, называется «учикаэси-мими» (Uchikaeshi Mimi). По типу сечения бывают круглые («мару»), квадратные («каку») или скругленные («ко-нику») ободки. Изредка встречаются цубы с накладным («фуку-рин») ободком, сделанным, как прави­ло, из мягкого металла — золото, серебро, медь, латунь.
Хотя сегодня основной фонд сохранившихся железных цуб имеет почти голую поверх­ность, когда-то все они были покрыты слоем прочного лака, следы которого присутствуют на подавляющем числе экземпляров. Обычно это черный или прозрачный лак, но попадаются также цветные разновидности: красный, золотистый и так далее. Это естественно — в дож­дливом климате Японии беззащитное железо не продержалось бы и года.
Вплоть до XVI века большинство цуб были тяжелыми, толстыми коваными изделиями из железа или цветных металлов, да еще вдобавок анонимными. Оружейники не делали их «на вынос», а просто комплектовали новый меч соответствующей цубой. Но довольно быстро (по историческим меркам) производство защитных дисков выделилось в особый род искусства, и каждый самурай мог заказать уникальный экземпляр, сообразуясь с личными финансовыми возможностями. Помимо таких раритетов, опытные цубако накапливали изрядный ассорти­мент авторских работ, а перед взыскательным воином вставала проблема выбора. Как уже говорилось, комплекты «дай-сё» оснащались парными цубами и прочими деталями монтировки, над созданием которых потрудились одни и те же руки.
С точки зрения материала сплошные железные цубы выглядят более прочными, но и ажурная прорезная работа «сукаси» (Sukashi) не ослабляла конструкцию, так как в ход шел не однородный металл, а многослойный кованый пакет с высокоуглеродистыми фрагментами. После финальной обработки эти включения, так называемые «тэккоцу» (Tekkotsu), четко про­ступали на ребре пластины в виде светлых зерен различной формы. Они по праву считаются одним из фундаментальных классификационных признаков, точно водяные знаки на ценных
Использование в ранних цубах чистой красной меди не столь нелепо, как может пока­заться на первый взгляд. Будучи мягким и податливым, этот металл обладает своими особен­ностями. Во-первых, после холодной ковки прочность изделия возрастает многократно, настоль­ко, что оно приобретает даже некоторую упругость. А во-вторых, уникальная вязкость меди защищает от острого клинка едва ли не лучше среднего железа. Такая цуба будет смята, но не срезана, и руки останутся целыми.
В дальнейшем все большую популярность в качестве материала для цуб, равно как и прочих комплектующих, приобретает редкая разновидность бронзы — знаменитый сплав «ся-кудо» (Shakudo), включающий до 70% золота. После специальной обработки (предположи­тельно — в уксусе), а также от времени поверхность принимала стойкий, неповторимо глубо­кий цвет, иссиня-черный и теплый одновременно, который не может быть получен никаким иным способом. Благодаря этому сякудо великолепно сочетается с другими традиционными сплавами: не менее знаменитым медно-серебряным «сибуити» (Shibuichi) и медно-цинко-свин-цовым «сэнтоку» (Sentoku). Сочетание искристо-холодных и бархатисто-теплых тонов порож­дало удивительную гармонию «инь-ян», вообще характерную для большинства японских, ки­тайских и корейских изделий.
Разумеется, наивысшего расцвета искусство цубы достигло в период Эдо. Грозная утили­тарность военных мечей сменилась утонченным декором, и самым заметным представителем этого направления становится семья Гото, концентрат потомственных ювелиров и художни­ков по металлу. Изощренные, выполненные с большим вкусом работы полностью соответ­ствовали запросам самураев новой формации (разумеется, представителей высших слоев, так как Гото были официальными мастерами сёгуната). Характерным стилевым признаком их изделий является высокий рельеф по спокойному фону и обилие золота. Эта выигрышная манера пришлась по душе современникам. Тотчас возникло множество вторичных школ (на­пример — Исигуро, Ивамото), заполнивших рынок превосходными цубами, менее всего напоми­навшими простые и практичные диски «эпохи враждующих провинций».
Государственная политика конца XVI — начала XVII веков ограничила ввоз иностранных товаров в Японию. Китайцы и «южные варвары» (Namban), купцы из Голландии и Португа­лии допускались только в порт Нагасаки. В результате у целого ряда мастеров пробудилось очарование европейскими обычаями, оружием и причудами. Например, Ёсицуги был одним из многих, кто начал развивать синтетическое направление, комбинируя европейские элементы с китайскими драконовыми и цветочными линиями и завитками, что в итоге привело к появле­нию стиля «намбан». В работе использовалось хрупкое волокнистое железо со сквозным (су­шей) и сплошным (нуномэ) узором, преимущественно — из переплетенных драконов, расти­тельных и животных орнаментов, чеканных ободков и декоративных прямоугольников. На протяжении всего XVII века преобладание художественного начала выразилось в еще боль­шей декоративности, а на рубеже XVIII столетия развитие окончательно двинулось по пути изощрения техники, колористики и применения драгоценных металлов. Неоправданный при­оритет отдается легким в обработке золоту (Kin), серебру (Gin), упомянутым сякудо и сибу-ити. Технология декорировки также претерпевает заметные сдвиги. Если поверхность старых железных цуб полностью отражала чисто японское понимание красоты, таящейся в нарочито грубых следах ковки или в разделке «под камень», то облик преемников излишне шикарен. Виртуозность гравировки, глубина и точность рельефа, безукоризненность многоцветных фо-

нов и планов топят в себе живое естество. Это не сибуй, не дзен и не простота чайной церемонии, а мертвое и холодное совершенство.
Подводя итог, можно утверждать, что в действительности «золотым веком» цубы были смутные и кровавые времена Муромати и Момояма. Именно тогда изготовлено наибольшее число железных дисков, позже признанных классикой самурайской эстетики (стили Овари, Онин и т.д.). Не роскошь и блеск, а суровая незамысловатость и функциональность — вот качества, достойные настоящей цубы, при одном взгляде на которую в тиши музейных кори­доров слышатся бешеное ржание коней и сухой лязг роковых клинков!
* * *
Огромное количество доживших до наших дней экземпляров цуб (как смонтированных на мечи, так и «свободных») давно поделено специалистами на ряд стилевых групп. Каждый регион, каждая династия мастеров или школа вносили в продукцию неповторимые черты, сообразуясь с которыми, мы можем теперь вполне достоверно атрибутировать предметы. Наличие подписи упрощает классификацию, но и без нее совокупность многих явных или почти незаметных деталей способна поведать биографию пластины почти без искажения. На цветных вклейках представлен краткий обзор самых значительных и распространенных сти­лей, своеобразная «хрестоматия цубы», по изучении которой вы без хлопот сориентируетесь в, казалось бы, хаотичном мире этих удивительных вещей.

Глава 7

Качество мечей никуда не годится! Сейчас оружейник может имитировать Старинную работу, но только внешне. Былое качество недостижимо!
(Эйдзи Ёсикава. Десять меченосцев) Видимость — внешность, Преимущественно обманчивая.
(С. Ожегов. Словарь русского языка)

Если бы древний самурай, изображенный на заставке главы, смог на короткое время ожить и поглядеть на ту чудовищную безвкусицу, что наводнила сегодня прилавки, скрываясь под именем «катан», «тати» и «вакизаси», он, несомненно, отсек бы гипотетическому производите­лю голову и наступил на неё ногою, вперив яростный взор в безбрежное море самодельщины, призванной формировать наше мнение о японских клинках. При виде тысяч «самурайских» мечей, которыми тайваньские, испанские и прочие сувенирные фабрики заполнили оружейный рынок, сами собой приходят на ум бессмертные слова М. С. Паниковского: «Отойдите от меня с этим железом! Я вас презираю!» Или — вот: «Что толку в твоем дурацком мече, который ты еще называешь драгоценным?!» (Ши Най-ань. Речные заводи).
Можно допустить, что нежелание или правовая невозможность изготовить настоящие клинки толкает производителей тропою выделки приблизительных реплик, очень отдаленно напоминающих реальный прототип. Но никто не заставляет их затачивать лезвие до смер­тельной остроты или ковать полосу из Дамаска. Пусть боевые аспекты остаются нереализо­ванными — однако чисто внешняя геометрия просто обязана соответствовать традиции, стро­гие рамки которой не менялись на протяжении веков. Трудно сказать, что привлекает рыцарей индустрии именно к японским мечам, но факт остается фактом: в обширном ассортименте муляжей на долю «Японии» приходится изряднейший кус. Зайдите в любой крупный сувенир­ный магазин и окиньте взглядом стойки с оружием. На каждый «рыцарский меч» или «толед-скую шпагу» придется не менее полудюжины «катан» и «тати» всех цветов радуги. Если к этому добавить россыпи «танто» и «вакизаси», то создается ощущение, будто попал в замок Химэдзи. Увы — это чисто внешнее впечатление, поскольку диковинные раритеты, ласкающие взор издалека, вблизи таинственным образом превращаются в безыскусные поделки (или подделки), теряя шарм и ауру историзма, которыми снабдило их наше благосклонное вообра­жение. Причем самое досадное то, что на высоком техническом уровне выполнено больше 90% работы, и несопоставимо меньшими усилиями можно было бы довести предметы до зва­ния копий.
Разумеется, изготовителей реплик вдохновляют, в основном, не суровые боевые мечи, а высокохудожественные творения Токугавского периода, когда искусство декора достигло небы­валых высот. Весь этот «шик, блеск, красота, тра-та-та... » в свое время тешил самолюбие знат­ных персон, а сегодня призван гипнотизировать покупателя радужным сиянием экзотических форм. Трудно сказать, что мешает богатым и великолепно оснащенным фирмам дожать зло­счастные 10% достоверности и выпускать настоящие реплики настоящих мечей. Если попы­таться непредвзято оценить некий средний бутафорский экземпляр, то окажется, что несоот­ветствие подлинникам «проходит» по двум спискам — внешние очертания и материалы. Теперь по порядку.
Скрепя сердце, следует признать, что многие клинки сувенирных мечей изготовлены из вполне качественной стали. Чаще всего это популярнейшая среди ножовщиков «марка 440», аналог российской 40X13, из которой делают скальпели и прочие страшные вещи, отчего она и получила в народе прозвище «хирургической». После грамотной термообработки эта сталь приобретает показатель твердости свыше 50 HRC и упругость, оставаясь отнюдь не хрупкой. Конечно, потешные клинки не калят по максимуму, но полсотни единиц они имеют точно, так как мелкий надфиль их почти не «берет». Конкретные свойства зависят от конкретного про­изводителя, и мне доводилось встречать испанские «катаны», склонные к остаточной деформа­ции, равно как тайваньские, треснувшие пополам от удара в деревяшку. Во что произошло с одним таким инструментом после встречи с говяжьей костью:

Кстати, здесь надо оговориться особо. Почему-то всякий, купивший в игрушечном отделе яркую безделушку, искренне считает себя обладателем клинка Масамунэ, и по приходу домой норовит тут же рассекать им толстые ветки, ящики и другие крепкие тела. Увы, большинство мечей не рассчитаны на подвиги, а многие вообще сделаны так, что ломаются при более или менее значительной нагрузке. «Собаку» зарывают в рукоятке, конструкция которой не позво­ляет наносить геройские удары. Метод прост: хвостовик клинка имеет длину от 5 до 10 см вместо положенных двадцати. Соответственно, изламывающее усилие тотчас выкорчевывает клинок из его призрачной обители, а взбешенный «самурай» мчится в магазин с необоснован­ными претензиями. Изготовители здесь ни при чем — таковы странные правила, определяю­щие, что считать или не считать оружием. Этот занятный документ битком набит нелепыми ограничениями, которые либо являются пустым звуком, либо исправляются с невообразимой легкостью, как говорится, «одной левой». Например, поперечная шпилька, крепящая клинок в рукоятке, должна (!) быть пластмассовой. Стоит вколотить вместо нее деревянный колышек — и у вас в руках гораздо более серьезный предмет, а если сбить достаточно крепкую (хотя и синтетическую) рукоять и удлинить хвостовик до стандартного размера, получаем почти на­стоящий меч. Посидев пятнадцать минут с абразивным бруском в руках, мы без труда зато­чим кромку до травмоопасной остроты, и так далее. Не говоря уже о том, что прямо в торго­вом отделе, безо всякой доводки, сумасшедший покупатель может переколоть свежим приобретением два десятка посетителей и продавцов. Какой смысл в рогатках и препонах, если обыкновенный большой кухонный нож или секира для рубки мяса априори являются оружием пострашнее сувенирного и продаются направо и налево без малейших ограничений? Но с правовыми нюансами пускай возятся юристы.
Итак, геометрия клинка. Не стоит повторять, что базовая, веками освященная форма сече­ния абсолютного большинства самурайских мечей — ромб:

При этом боковая поверхность автоматически получает продольное ребро «синоги» весь­ма резких очертаний. Спинка также поднята «домиком», а в итоге мы видим ту самую харак­терную форму, которая буквально кричит нам: «Япония!» Толщина клинка в районе цубы не может быть менее 8 мм. Это классика, и не нам е менять. То, что меч остается сравнительно легким, обусловлено сужением полосы к острию до 3-4 мм. Таким образом, традиционный клинок при всей простоте и незамысловатости является сложной в производстве деталью.
Если добавить обязательную кривизну, то подобное сочетание сведет с ума любого технолога механического цеха. Далеко не вс, что без помех делается вручную, может быть перенесено в заводские условия с их обязательной повторяемостью результатов для каждой единицы многосотенного тиража.
Немудрено, что любители конвейера пошли простым (и простительным) путем — они лишили клинок его ромбовидности заодно с разницей толщин. Заготовка не куется, а выруба­ется из листа 5-миллиметровой катаной стали, укладывается на магнитную плиту шлифоваль­ного станка, профилируется, калится, полируется войлочными кругами — и вот перед нами, с позволения сказать, «меч». Его спинка, само собой, плоска, «как блин горелый», а смутное подо­бие анемичного «синоги», зализанного стремительным войлоком, едва угадывается на стыке плоскостей:

Толщина полосы одинакова по всей длине, поэтому оружие отчетливо «клюет» и «тянет» вперед, а при вращении капризничает, норовя вывихнуть кисть руки. Поскольку ни о каком «хамон» речи нет, но его присутствие почти обязательно, как фрак на королевском приеме, приходится имитировать. К чести сувенирщиков стоит признать — им удалось изобрести ряд весьма остроумных приемов, с помощью которых создается иллюзия пресловутого параметра, причем я встречал людей, искренне уверенных в подлинности миража. Злосчастная волнистая зона наводится химическим или механическим способом и становится в итоге либо светлее (что правильно), либо темнее остальной поверхности клинка:

В данном случае мы видим гальванически затемненный металл с варварской «волной», при взгляде на которую древнего мастера сразил бы инсульт. И это еще сравнительно доро­гой испанский экземпляр. Обычно поступают проще — накладывают фасонный трафарет, зак­рыв им верхушку полосы, а зону лезвия прочесывают абразивной щеткой. Она приобретает матовый жемчужный отлив и четко выделяется на фоне глянцевой поверхности. Но всегда одну и ту же свинью выдает один и тот же хрюк: фальшивый «хамон» математически регуля­рен и гладок, чего никогда не бывает в действительности. А, казалось бы, проще простого сде­лать форму волн произвольной, хаотичной, как у старых мечей.
После невиданных росписей обращает на себя внимание более чем странное завершение острия. Вот диво — не раз приходилось убеждаться, что именно так представляет себе япон­ские ножи и мечи абсолютное большинство населения, хотя в анналах истории не сыскать уродца, подобного этому. Теперь же восьмому чуду света присвоено даже имя: «стиль танто». Что ни обрубленный конец, то и «танто». И пускай сотни тысяч подлинных клинков заверша­ются скруглением «фукура» — кого это интересует? Традиционное «киссаки» требует ручной доводки, а тут можно обойтись простым фрезерным станком. Тот же вечный спор, в котором количество подъедает качество.
Но если с материалом клинка дела обстоят более или менее терпимо, вся прочая фурни­тура повергает в недоумение. И по формам, и по тонкости проработки, и по сюжетам лучшие (подчеркиваю — лучшие) современные образцы ко-догу на удивление точно соответствуют историческим аналогам, и я сильно подозреваю, что многие из них изготовлены по реальным слепкам. Но зачем же отливать их из цинка, а затем покрывать медью, тонировать и лакиро­вать, подгоняя под старину? Не немного дороже пустить в ход подлинную бронзу и латунь.
Меньше всего пострадали ножны. Копировально-фрезерные станки с высокой точностью выдают на-гора превосходные заготовки из отлично просушенной древесины, а синтетические лаки по свойствам иногда приближаются к природному. И только в отношении декора чув­ство меры изменяет авторам. Неизбывное желание сделать предмет красивее красивого, пре­зрев историческую правду, заставляет нагромождать не вполне совместимые элементы, каж­дый из которых прекрасен сам по себе, но абсолютно не уживается с другими. Нагляднее всего это видно в случае с клановыми гербами. Интересно, что сказал бы Минамото ритомо своему верному самураю, увидев, как тот нашивает эмблемы проклятых Тайра? Взгляните на этот меч:

Разве он не похож на опереточного генерала, одновременно покрытого знаками отличия разных стран, с казачьими лампасами, витым эсэсовским погоном и гусарским кивером на голове? Окантовка ножен совершенно не обработана, это просто грубое, толстостенное литье, именуемое русским словом «набалдашники». Рукоятка, вместо изящного продолжения линии клинка, являет некую самостоятельную фигуру наподобие провисшей бельевой веревки. Под рыхлую оплетку из капроновой тесьмы, хотя и подложили нечто вроде шелка, отчего-то забыли поместить менуки, сочтя их лишними:

Рукоятки — трудный жанр. Беда в том, что традиционная оплетка в принципе не подда­ется механизации и должна выполняться индивидуально, особой тесьмой. Но мне еще ни разу не доводилось видеть по-настоящему качественного изделия. Это всегда синтетический шну­рок, намотанный так, будто вышел из рук паралитика. Остальная фурнитура либо хороша (хотя и цинковая), либо режет глаз желтым варварским сиянием, так как чаще всего ее анодируют «под золото», точно елочную игрушку. Финальных узлов будто не существует — разлохма­ченные концы шнура просто заклинивают под головку на клею. Вот еще кунштюк, на этот раз тайваньский:

Вместо дерева использована желтоватая пластмасса, остроумно разделанная «под ската», из не же отформованы и менуки. Касира и фучи знаменуют собой победу унификации — это одна деталь, только в донышке головки нет прорези для хвостовика. Длина рукоятки нестан­дартная, ни к большому и ни к малому мечу — так, нечто среднее, хотя сам клинок имел полные 65 см рабочей зоны.
Но хуже всего пришлось цубам. Их словно специально избрали на роль жертвы для бес­человечных опытов. Порой одолевает сомнение, видели ли авторы хоть один настоящий обра­зец? Это ведь так просто — брать и делать точные копии из бронзы или железа. Единствен­ный раз мне попалась на глаза современная цуба, очень близкая к подлинным. Будучи, кстати, японской, она представляла собой круглый стальной диск толщиной 3,5 мм, слегка прорезан­ный и декорированный стеблями лотоса. Поверхность была покрыта толстым слоем чистой меди, зачернена и лакирована. Но главное — окно накаго-ана имело ширину 8 мм вместо обычных пяти. А это говорит всего лишь о том, что клинок вполне традиционен. Приятно сознавать, что есть заповедный уголок, где хранят верность вековечным нормам. В остальных случаях на нашу долю остаются тоска и уныние. В силу неведомых причин теперешние цуба-ко глубоко презирают жалкие 3-4 мм толщины, столетиями служившие верой и правдой на полях сражений, полагая их недостаточными для грандиозности своих замыслов — 99% суве­нирных цуб никак не тоньше 7 мм. Оно и понятно, цинк — не железо, может и сломаться. Если добавить канареечный блеск, приблизительность орнамента и неудаленный литьевой облой по стыку половинок формы, то вы получаете исчерпывающее впечатление о качестве массовой продукции «а-ля Восток».
Однако полный восторг вызывают не самурайские мечи, а экипировка ниндзя. Разумеется, не настоящих средневековых шпионов, а их голливудских собратьев по ремеслу, какими они видятся публике. Этот самовлюбленный герой спешит ужасать врагов чернотою одежды и смертоносным прямым клинком, торчащим из-за плеча. А чтобы тем сразу было вс понятно, волшебное оружие оснащено рядом броских внешних признаков, как-то: цуба в форме кар­тежной «бубны», мрачная рукоять, золотые драконы на ослепительно лаковых ножнах, заост­ренный торец для выкалывания глаз, большущая менуки и козука тонкой художественной ра­боты (расположенная, между прочим, не с той стороны):

С первого взгляда видно — вот ниндзя идет на задание, а следом бежит стайка востор­женных мальчишек. Так и представляется снайпер спецназа, который вместо обматывания любимой винтовки защитными лохмотьями терпеливо украшает е бисером, ленточками и прочей бижутерией.
Между тем все упомянутые штуковины выглядят подлинными творениями древних мас­теров по сравнению с детищами блудливого дизайна XXI столетия. Пресловутый «стиль тан-то» не дает покоя фантазерам с умелыми, хотя и шкодливыми, руками. «Алхимический брак» Востока и Запада породил чудовищ с признаками обеих супругов. Вот один из таких гермафро­дитов (или трансвеститов?) в номинации на «Приз Франкенштейна»:


Единственное, в чем сувенирный промысел добился действительно впечатляющих успе­хов — это копирование резной слоновой кости. Но заслуга здесь принадлежит скорее хими­кам и литейщикам. Первые создали пластик, идеально имитирующий все показатели природ­ного материала — плотность, цвет, удельный вес и так далее, а вторые нашли выход к музейным запасникам и уломали хранителей древности позволить сделать слепки с драгоценных экспо­натов. Дальше вопрос техники: пресс-форма, литьевой автомат — и получай, Родина, слоновую кость любым желаемым тиражом. Однако чисто внешне имитация полная, такая, что лишь специалисту по силам навскидку распознать модерн. К сожалению, клинки даже этих превос­ходных изделий заставляют посыпать голову пеплом:



Подводя итог сказанному, хочется отметить, что всякое явление имеет две стороны. В данном случае польза от болезненной популярности японского оружия очевидна — огромное число спортсменов и просто любителей покрасоваться с самурайским мечом могут за прием­лемую цену купить более или менее достоверную реплику, чтобы всласть размахивать ею, постигая древнее и вечно молодое искусство. Те же, кто хочет поиметь «настоящий» меч, дол­жны обратиться к мастеру, и он за пару недель уподобит полуфабрикат до максимальной близости к идеалу, хотя вынужден будет изготовить новую рукоять и цубу. Остальным лучше повесить сверкающий макет в гостиной, строго-настрого запретив друзьям и детям прика­саться к реликвии.

Глава 8

Ах ты. низкая обезьяна! — заорал он — Не мешало бы тебе Обращаться немного повежливее. Ну-ка, познакомься с моим мечом!
(У Чэн-энъ. Путешествие на Запад) Экие мерзкие манеры! Мало того, что не дал мне книгу, Так еще посмел грозить Надавать мне по шее. Для чего же у меня меч? Сейчас раскрою ему рожу!
(Сказание о Ёсицунэ)

Мы не совершим катастрофической ошибки, если в разговорах о Японии вообще и о корнях пресловутой японской учтивости в частности отведем самурайскому мечу более чем солидное место. Во-первых, история Страны восходящего солнца на девять десятых есть исто­рия самураев. Появление, становление и приход к реальной власти военного сословия, равно как и бесконечные междоусобные стычки в его среде, на протяжении веков были единствен­ным содержанием общественной жизни. Обычаи и духовный мир самураев служили образ­цом для всех слоев населения, а на рассказах о героических подвигах буси воспитывались дети и ремесленников, и крестьян, и торговцев. Кроме того, практически до времени Нобунага и Хидэёси всякий житель Японии имел право на длинный меч, а вплоть до реставрации Мэй-дзи разрешалось ношение вакизаси и танто (самураи, само собой, оснащались по полной про­грамме). Поэтому, вне зависимости от желаний и стремлений кого бы то ни было, меч оказы­вал явное и постоянное воздействие на нормы поведения не только «в людях», а даже внутри собственного жилища. Возможно, я утрирую ситуацию, и дотошные этнографы и социологи вправе распять меня на крестах собственных доктрин, — по каждый волен иметь свою точку зрения.
Естественно, меч в качестве всепроникающего фактора бытия в течение без малого ты­сячи лет оброс внушительной броней ритуалов и правил, регламентирующих абсолютно все формы взаимодействия систем «человек-оружие» и «человек-человек». Этот громоздкий свод неписаных законов можно разделить на ряд простых блоков:
правила обращения с мечом в смысле фехтования (техники боя),
правила обращения с мечом как с постоянным спутником в жизни,
правила поведения в обществе (этикет вооруженного человека),
правила ухода за мечом (чистка, хранение, транспортировка),
правила испытаний меча и совершения процедуры сэппуку.
Базовые приемы обращения с мечом как с оружием даны в отдельной главе, поэтому сразу перейдем к замысловатым действиям, которые вынужден совершать всякий, взявший в руки увесистый предмет, чье единственное назначение — отнимать жизнь, причем отнимать быстро и эффективно.
В качестве реставратора мне доводилось близко общаться с разными типами сабель, ша­шек, кинжалов и шпаг, но ничто из них не вызывало того непередаваемого, специфического и абсолютно реального ощущения «оружия», какое возникает при первом взгляде на японские клинки. В полном соответствии с такой аурой, издревле сложились нормы техники безопас­ности, и нет ничьей вины, что их характер говорит не в пользу старушки Европы. Не претен­дуя па истину, рискну высказать личное мнение. С одной стороны, только в Японии меч обла­дал статусом божественного хранителя души и чести воина, некоего символа, обращение с которым требовало специального ритуала, с другой — только японские мечи во все времена профессионально затачивались до бритвенной остроты, тогда как в остальных регионах клин­ки лишь отдаленно приближаются к подобному стандарту (отравленные малайские крисы и эксклюзивные булаты не в счет). Да, мечи, палаши и шашки остры, ими можно порезаться или отрубить голову, но нанести серьезную рану простым прикосновением трудно. А коли так, то и выхватывать сабельку из ножон, и бросать её обратно можно любым привычным образом, кому как нравится. Попробуйте сделать такое с хорошей катаной — и вы почти наверняка зальете своей или чужой кровью близлежащее пространство. Махнув «кубанкой» в гостях у приятеля, вы рискуете ободрать бок его любимого спаниеля, изобразив же самурая с анти­кварным «гун-то», будете покупать новую собаку.
В средневековой Японии, где один неверный жест мог вызвать бешеную вспышку гнева или тяжелую, долгую обиду, каждый поворот руки приобретал особое значение. Если верно утверждение, что на Востоке ничего не делается просто так, то это втройне справедливо для манипуляций с оружием, кстати, с любым оружием, будь то лук, нагината или копье.
Несмотря на внешнее хитроумие, движения этикета просты и естественны, а точное со­блюдение их пространственных параметров, ритма и очередности не только оградит вас и ваших друзей от ран и сюрпризов в виде выпавшего меча, но и доставит удовольствие высо­кой эстетикой отработанных до мелочей приемов. В известном смысле здесь можно провести параллель с чайной церемонией, где каждый пасс мастера исполнен сокровенного смысла.

Популярный афоризм, гласящий, что каждая буква в инструкциях написана кровью, отно­сится к японскому мечу не в переносном, а в самом прямом и печальном смысле. Нормы поведения вооруженного человека не могут не отличаться своеобразием. Когда-то на «Диком Западе» нацепить револьверы, не умея быстро стрелять, значило подписать себе смертный приговор. Наличие оружия предполагает ежеминутную готовность квалифицированно пустить его в ход, а если вы пацифист, то будьте последовательны и не прикасайтесь к дьявольским железкам вовсе. Совершенно так же было и в Японии. Имеющий меч априори воспринимал­ся окружающими как потенциально опасный субъект, любители же дуэлей специально подыс­кивали жертвы для постоянных упражнений в кэн-дзюцу. Тут следует оговориться —- подоб­ное имело место лишь до периода Эдо, пока строгие эдикты и запреты не положили конец лихой вольнице. Не то же ли самое мы наблюдаем во времена Людовика XIII, чьи бравые мушкетеры протыкали друг друга и мерзких гвардейцев кардинала с большой оглядкой, за чертой города и на пустырях? Но если в благословенной Франции для вызова на бой требова­лась перчатка в лицо и циничные оскорбления, неосмотрительному самураю достаточно было в задумчивости повернуть рукоять меча или звякнуть цубой о ножны, чтобы тотчас получить смертельный удар безо всякого предупреждения. Наши горячие джигиты, любившие наполови­ну выдернуть кинжал и раз­драженно вогнать его с ляз­гом на место, не протянули бы в таких условиях и дня. И по­делом.. Забияки и бретеры долго не жили, потому что под непритязательной внешнос­тью зачастую таился выдаю­щийся мастер, виртуоз меча, тем более что таковые как раз отличались кротостью и учти­востью, особенно притягатель­ными для хулиганов:

Настоящий самурай, специалист своего дела, никогда не искал стычек, но, будучи принуж­ден ступить на путь войны, действовал решительно и молниеносно. Хам, возомнивший себя непобедимым героем, недолго тешил удаль, поскольку рано или поздно вынужден был просле­довать за грань бытия одним из двух путей — либо его рубил пополам скромный до поры незнакомец, либо он совершал сэппуку, чтобы хоть как-то смыть позор очередного скандала:

Вот что пишет Араи Хакусэки (1657-1725) о необходимости постоянно следить не толь­ко за движениями и поступками, но даже за речью:
«Никогда не говори никому в лицо, что у тебя острый меч. Когда я был молод, кто-то услышал, как один человек похвалялся своим мечом, заявляя, что он рубит великолеп­но, и сказал: «0 Небо, вы ведете себя так грубо, как будто рядом с вами никого нет. Неужели вы думаете, что кто-то будет носить меч, который рубит плохо? А ну-ка, убе­дитесь сами, рубит мой меч или нет!» С этими словами он вытащил свой меч. Только потому, что его удержали, ничего не произошло».
Несомненно, во времена постоянных гражданских войн нравы были проще, но грубость и вызывающее поведение редко оставались безнаказанными, а наказание предусматривалось одно — высшая мера. С течением времени этикет усложнился, регламентируя чрезвычайно тонкие оттенки взаимоотношений. Интересные свидетельства на этот счет можно отыскать в литературе конца XIX - начала XX века:
«Этикет сабли был столь же сложен, сколь и торжественен. Ударить ножны о нож­ны другого считается уже важной ошибкой против правил... Повернуть ножны, как бы намереваясь обнажить саблю, равнялось вызову. Если, разговаривая с кем-нибудь, поло­жить оружие на пол и толкнуть рукоять ногой в сторону собеседника, то это считает­ся смертельной обидой. Невежливо вынуть саблю из ножен в присутствии других, не спросив разрешения у каждого. Войти в дом друга с саблей означало разрыв дружбы. Оружию гостя предписывается оказывать то же уважение и внимание, как и ему само­му. Вообще сабля никогда не кладется по левую сторону, за исключением случаев, пред­ставляющих непосредственную опасность нападения. Не в правилах вежливости про­сить показать саблю, если она не представляет собой ценного экземпляра, так что просьба могла бы польстить самолюбию хозяина. Клинок полагается вынимать из но­жен постепенно, любуясь им по частям. Весь клинок выдвигается только по настоя­тельной просьбе гостя; при этом хозяин должен выказывать замешательство и дер­жать клинок на большом расстоянии от присутствующих. Женщине допускается носить саблю, только когда она находится в дороге одна... »
(П.Фон Винклер. Оружие, 1894 г.)
Элементарный пример — как взять меч в руки? Но даже здесь нас подстерегают грубые нарушения. Так, правила запрещают класть меч слева не по странной прихоти японской души, а лишь как знак мирных намерений, потому что мечом, лежащим справа, непривычно и трудно воспользоваться внезапно для собеседника. Поворачивать клинок лезвием или острием к оп­поненту столь же вульгарно, как сегодня подавать за столом нож иначе, нежели рукояткой вперед.
Разумеется, в наши либеральные времена скрупулезное исполнение всех тонкостей риту­ала было бы обременительным и ничем не оправданным спектаклем, но каждый, кто имеет дома японский меч или время от времени соприкасается с подобными предметами, обязан знать базовые требования, хотя бы из соображений безопасности для себя и окружающих. Сокра­щенный перечень этих правил выглядит так:
Желая осмотреть меч, обратитесь за разрешением к владельцу.
Поскольку многие ножны лаковой работы являются драгоценностью, брать их следует только в перчатках либо через листок бумаги.
Прежде чем взять меч, следует выразить ему уважение поклоном. Помните, меч — больше, чем просто полоса металла. Разделяете вы благоговение хозяина или нет, все равно следует отдать долг труду мастера, изготовившего предмет. Получив же меч в свои руки, первым делом надлежит выразить восхищение монтировкой и ножнами.
Прежде чем извлечь клинок, следует снова спросить разрешения, после чего ножны берут левой рукой за середину, обратив меч режущей кромкой вверх. Затем медленно извле­кают клинок, опирая его спинкой о ножны и не допуская соприкосновения полированной бо­ковой поверхности с чем бы то ни было. После того как клинок вышел полностью, ножны опускают вниз, а меч держат в правой руке несколько выше.
Передавая меч кому-либо, всегда держите его лезвием к себе. В старые времена этим исключалась возможность предательского удара.
Если вы передаете меч третьему лицу, то держите его острием вверх, а лезвием по направлению к первому из просивших. При этом одна рука должна находиться под цубой, а вторая придерживать рукоять под касира. Такое расположение ладоней оставляет достаточно места на рукояти, чтобы собеседник мог за нее взяться. При этом вы должны легонько пока­чивать меч, как бы показывая, что готовы разжать свои руки. Приняв меч, ваш партнер обязан тотчас развернуть его лезвием к себе.
Необходимо соблюдать также определенную предусмотрительность для защиты повер­хности металла от влажного дыхания. После того как ножны бережно отложены, клинок мож­но держать в любой руке. Если меч имеет чехол фудука (Fuduka), то ножны кладут в него обратно и верхушку чехла сгибают поверх. Это предохраняет лаковое покрытие сайя или не­замысловатую красоту сира-сайя. Так как муфта хабаки весьма плотно подогнана к устью ножен, первоначальный сдвиг меча с мертвой точки должен быть очень осторожным, пока хабаки не покажется на всю длину. Мощный рывок может не только испортить коигуити (устье), но и привести к судорожному, неконтролируемому выносу клинка и ранению. Продол­жая уверенно держать меч за рукоять, очень медленно и осторожно извлеките его из ножен полностью, следя за тем, чтобы лезвие ни в коем случае не было направлено вбок или вниз, но только вверх.
Осматривая клинок, вы можете поддерживать его куском ткани или бумаги. Ни при каких обстоятельствах нельзя прикасаться к металлу голыми руками и пальцами, так как на­туральные жирные кислоты оставят на поверхности неудалимые пятна. Некоторые пользуют­ся при общении с мечом белыми перчатками, и это кардинально решает проблему.


9. Правила хорошего тона не допускают каких-либо унизительных или пренебрежитель-
ных замечаний, также нельзя указывать на кизу (Kizu) — дефекты меча, если таковые имеют-
ся, кроме тех случаев, когда хозяин сам попросит отметить возможные недостатки.
Возвращая меч в ножны, следует держать их в левой, а рукоять — в правой руке, как при извлечении клинка. Острие направляется вниз в устье ножен как можно более медленно и нежно, а затем требуется приложить известное усилие, чтобы полностью вдавить клинок на место. Как и прежде, лезвие не должно быть повернуто вниз или вбок, но только вверх.
10. Возвращая меч после осмотра, всегда держите его лезвием к себе и острием вверх.
Рукоять подается так, чтобы хозяину было удобно за нее взяться.
* * *
Остается лишь добавить, что разглядеть все аспекты хорошего меча немыслимо без точ­ного соблюдения алгоритма оценки формы, прогиба, узоров лезвия и острия, состояния хвосто­вика и так далее. Нарушение любого из пунктов приведет к утрате какого-нибудь важного момента, и впечатление будет неполным. Не стоит забывать и об элементарной технике безо­пасности. Чтобы освоить правильное обращение с японским мечом, требуется время. Но кто сказал, что хорошие манеры даются легко? Не нравится — оставайтесь профаном и невежей, режьте и колите себя, родственников, друзей и домашних животных, благо, в наш просвещен­ный век никто не вызывает на дуэль до смерти за пренебрежительное отношение к оружию.
Предельной, до некоторой степени извращенной утонченности этикет достиг к исходу периода Эдо. Чего стоит, например, обыкновение многих эстетов приступать к уходу за мечом только под москитным пологом, дабы презренные комары не осквернили своими лапами свя­щенной стали, или зажимать зубами листок бумаги во избежание гибельного дуновения изо рта? Возможно, в таких изысках есть сермяжная правда, но только в отношении действитель­но драгоценного, прадедовского клинка, передаваемого из рук в руки на протяжении восьми поколений. До того, в легендарные времена «сражающихся провинций», матерых самураев за­нимали иные проблемы — быть бы живу, сохранив притом оружие от грязи и ржавчины. Поэтому регулярная чистка клинка была простой и эффективной, а кодекс «бусидо» рассматри­вал её как обязательную составную часть военного быта.

Уход за мечом
Японское оружие обладает, наряду со многими, еще одной полезной особенностью — его можно разобрать и собрать так же просто, как современный пистолет. Детали, подогнанные с удивительной точностью, образуют испытанный временем монолит, но его ключом служит маленький бамбуковый шпенек, проходящий через рукоятку и хвостовик насквозь. Удалив его, мы в секунду рассыпаем весь комплект деталей. Правильная разборка, сборка и уход за ме­чом не требуют хитроумных инструментов, однако минимальный набор включает следующее:
мэкуги-нуки (Mekugi-nuki) — выколотка для извлечения шпильки мэкуги, удержива­ющей клинок в рукоятке. Изготавливается из латуни или того же бамбука.
утико (Uchiko) — тонкомолотый порошок глинозема с крупностью зерна 8000. Тра­диционно хранится в специальном контейнере из оленьего рога. Предназначен для чистки поверхности клинка. Около 30 граммов пудры оборачивают сначала рисовой бумагой ручной выделки, именуемой «ссино-гами», а затем хлопчатой или шелковой тканью. При похлопыва­нии таким тампоном пудра проступает наружу и равномерно садится на металл.
мугуи-гами (Mugui-gami) — плотная, высококачественная японская бумага. Для смягчения её следует размять и протирать клинок, удаляя старую смазку и пудру. Использо­вание в этих целях любой ткани дает заметно худшие результаты.
абура (Abura) — специальное масло, обычно гвоздичное («тёдзи»).
абура-нугуиси (Abura Nuguishi) — бумага для протирания клинка маслом.
Методика чистки требует строгого соблюдения последовательности операций, но по обре­тении некоторого навыка процедура выполняется быстро, машинально и с неизбежным удо­вольствием от встречи с любимой игрушкой.
Извлеките клинок из ножен.
Положите меч на удобное место и выдавите мэкуги.
Снимая рукоять, держите ее в левой руке около касира. Направив клинок под неболь­шим углом вниз, постукивайте правым кулаком по левому запястью, пока хвостовик не пока­жется наружу. Когда образуется достаточно места для захвата, возьмите накаго правой рукой и отделите рукоятку полностью. При этом требуется особая осторожность с клинками, имею­щими короткий хвостовик (во избежание их выпадения). Мэкуги следует тотчас вернуть в отверстие рукояти, чтобы он не потерялся.
Если меч полностью укомплектован, необходимо также снять остальные детали — цубу и сэппа с обеих сторон, а также хабаки. Если последняя туго сидит на клинке, ее можно сбить легкими ударами деревянного молотка, защитив предварительно матерчатой прокладкой.
Для протирания клинка необходимы два листа бумаги. При помощи первого мы уда­ляем старую смазку и пудру. Сначала чистят спинку, протягивая сложенный пополам лист по направлению к острию, а затем накладывают бумагу выше, и, зажав клинок между боль­шим и указательным пальцем, протирают боковые поверхности. Такая протирка с силой в направлении киссаки — лишь одна сторона дела. Когда бумага приближается к острию, тре­буется осторожность и легкость движений, не допускающая никакого давления или сжатия. После осмотра клинка можно приступить ко второй стадии — нежным скольжениям вверх и вниз.
Если смазку трудно удалить, можно использовать ткань, смоченную бензином или спир­том, в соответствии с описанной технологией.
Припудривание ведется от основания к острию легким постукиванием, так, чтобы по­крыть всю поверхность. Пройдя по одной стороне, клинок поворачивают и пудрят другую.
Теперь используйте второй лист бумаги для удаления пудры согласно той же техно­логии.
Когда клинок абсолютно чист, проверьте наличие ржавчины, пятен, трещин и прочих дефектов. После этого верните клинок в ножны, не монтируя на него никаких деталей. Сле­дует заметить, что два листка бумаги, используемые в процессе чистки, не должны меняться местами — каждый служит собственной цели.

Для смазывания клинка применяют листок бумаги, сложенный в размер 3x6 см и смоченный маслом. Когда бумага готова, клинок вновь извлекают из ножен и протирают вна­чале спинку, а затем всю поверхность металла в течение нескольких минут. Не следует зло­употреблять количеством масла, так как иначе оно пропитает внутреннюю часть ножен.
Один раз в год следует смазывать накаго, нанося масло пальцем, а затем протирать насухо. Избыток масла может нанести вред, поскольку поверхность окисленной стали должна оставаться черной. Это помогает в определении возраста меча.
Верните на место хабаки, сэппа ы цубу. Возьмите рукоять левой рукой и введите в нее хвостовик. Постукивая правой ладонью снизу, добейтесь полной посадки клинка на место, а затем вдавите обратно шпильку мэкуги. Переложив меч в правую руку, возьмите ножны левой и надвиньте их (!) па клинок (не наоборот).
* * *
Каверзный вопрос: «Как часто следует чистить меч?» — в разных обстоятельствах реша­ется по-разному. Вновь отполированный клинок особенно подвержен коррозии, поэтому пер­вые шесть месяцев его нужно чистить и смазывать не реже одного раза в неделю. Позднее, когда металл стабилизируется, будет достаточно двух-трех чисток в год. В старину самурай занимался этим каждый день, но тогда и мечи находились в постоянном употреблении. Они не лежали в домашнем уюте, а сопровождали хозяина и в дождь, и в стужу. Без ухода такое оружие очень быстро превратилось бы в тупой кусок ржавчины. Если вы с наслаждением занимались «тамэси-гири», то есть реальной рубкой различных предметов, немедленная чистка и смазка обязательны. У меня был неприятный эпизод, когда, скосив заросли двухметрового бурьяна на садовом участке, я по какой-то причине оставил вроде бы нормальный, сухой кли­нок в уютной кладовой. И через неделю с ужасом увидел, что проклятый травяной сок при­чудливо выел поверхность по границам кристаллических неоднородностей. Потребовалось еще две недели терпеливой ручной полировки для исправления безобразия.
Методы ухода за другими видами оружия, такими, как яри или нагината, совершенно аналогичны, но следует учитывать дополнительную опасность манипуляций с обоюдоострыми клинками.

Хранение мечей
Увы, регулярная чистка теряет всякий смысл, если нарушены условия хранения меча. Тут возможны варианты: либо предмет сберегается подобно музейным реликвиям (в кладовой, в сундуке, сейфе), либо он выставлен на почетном месте. Как бы там ни было, первейший враг любого оружия — влага. Вовсе не обязательно поливать меч из ведра, чтобы загубить его на веки вечные. Мне доводилось видеть, до какого жуткого состояния может дойти превосходный экземпляр, провисев один год на отнюдь не сырой беленой стенке. Естественной влажности воздуха оказалось вполне достаточно. Однако, поместив своего дружка у теплой печки, вы рискуете сберечь сталь, но потерять ножны и рукоятку — они рассохнутся. Здоровая и долгая жизнь меча зависит от разумного соблюдения всех составляющих: нормальной атмосферы, а также постоянного регламента.
Как правило, пятна ржавчины возникают в местах соприкосновения клинка с древесиной ножен, особенно если последние забиты внутри вековой грязью. Не стоит пытаться самому скрести или полировать старый клинок, рискуя загубить его окончательно. Такой меч следует отдать в руки специалиста, как больного везут к врачу. Удивительное дело — никто не дер­зает самостоятельно чинить компьютер или оперировать язву желудка, но большинство кол­лекционеров автоматически оставляют за собой право на реставрацию всего и вся. С соответ­ствующими результатами.
Традиционно особо ценные клинки хранились и хранятся в первозданном виде, без но­жен и рукояток, порой в толще масла или в особых ларях. Иногда в качестве контейнера выступают так называемые сира-сайя (Shira Saya), то есть «белые ножны» из простой древе­сины, не тронутой лаком, кожей или металлом:
$ * . ˜˜ „ .... .. _ .'.. J
Причин две: голую сталь проще осматривать и обихаживать, но также от века ценностью меча почитался собственно клинок и только клинок. Полоса работы известного мастера могла за сто-двести лет поменять несколько комплектов монтировки, оставаясь собой. То, что ножны или рукоять также способны обладать высокой стоимостью, ничего не значило, а уж цуба и вовсе была самодостаточным феноменом. Если проанализировать историю монтажа всей мас­сы холодного оружия мира, мы увидим, что практически повсеместно мечи и сабли восприни­мались как целостный, единый и неделимый объект, подвергавшийся лишь эпизодическим ре­монтам. Немалую роль играло здесь то, что и в европейской, и в азиатской традициях крепеж осуществляли посредством заклепок, раз и навсегда. Разумеется, никакой разборки, полной или частичной, не предполагалось. В результате черенки рукояток у рабочих экземпляров уже XVII—XVIII веков оказываются проеденными ржавчиной почти насквозь, тогда как япон­ские клинки гораздо более почтенного возраста порой выглядят так, будто вчера сошли с на­ковальни.

Когда меч выставляется в интерьере жилища в виде почетного экспоната или, как это делалось прежде, в качестве постоянно готового к бою оружия, традиция предусматривает опять-таки два варианта. Первый — размещение и большого, и малого мечей (иногда также длинного танто) на особой подставке, именуемой «катана-какэ». Е архитектура всегда одна — мечи лежат горизонтально, лезвием вверх, рукоятками влево, лицевой стороной наружу. Впрочем, чтобы удобно было мгновенно обнажить клинок, буде в дом ворвутся грабители или просочатся ниндзя, мечи мог­ли располагаться и наоборот, ру­коятью вправо. В старые време­на подобная предосторожность отнюдь не была лишней, а секун­да промедления порой стоила жизни хозяину усадьбы и его до­мочадцам. Теперь мечи кладут как угодно, вправо и влево, не тревожась о безопасности:
Строго говоря, это — пристанище «дай-с», пары «катана + вакиза-си». Если же, вопреки своему названию, подставка использовалась для раз­мещения тати, его клали лезвием вверх, но обычно для мечей такого рода, а также для уникальных, дорогих экземпляров существовали стойки прин­ципиально иного рода, именуемые «тати-какэ». Меч располагался верти­кально, с небольшим наклоном, рукояткой вниз (как правило, но не всегда), фиксируясь выемкой верхушки:
Это возвышенный и торжественный стиль. Полководцы и вельможи, усевшись на татами, держали меч под рукой именно в таком положе­нии. И точно так он стоял в самом почетном месте дома — в нише «камидза», обители духов.

Транспортировка меча
В старой Японии под транспортировкой понималось ношение меча. Тати вешали сбоку, вакизаси и катану засовывали за пояс. В тех случаях, когда меч держали просто в руках, нужно было помнить о вероятности выпадения клинка, ни при каких обстоятельствах не опус­кая рукоятку вниз. Кто знает, вдруг плотность посадки хабаки ослабла, и острый клинок мягко скользнет из ножен? Если вы не терзаемы агрессивными намерениями или не готовитесь отразить атаку, несите меч в правой руке, демонстрируя окружающим отсутствие злобы, по­скольку оружие пребывает в непривычном положении (в Японии левшей нет, их переучива­ют с детства и навсегда). Путешествующим по горам и долам было досадно смотреть, как
замечательную рукоять, стоившую немалых денег, заливают дожди и присыпает дорожная пыль. Кроме того, постоянные перепады влажности и температуры расшатывали тонкую под-
гонку к хвостовику, и она могла подвести в самый «удачный» момент. Специально для таких случаев издавна применялись особые съемные колпаки наподобие гильз, именуемые «хики-хада» (Hiki-hada). Они полностью изолировали дерево, тесьму и кожу от внешних воздействий, но при опасности могли быть легко сброшены. Наиболее выдающиеся экземпляры представ­ляют собой истинные произведения искусства:

Еще более радикальный вариант — помещение меча в матерчатый чехол наподобие тех, в коих нынешние рыбаки таскают свои удочки. Роскошь возить за собой меч могли себе позволить отнюдь не простые воины, поэтому и чехлы пошиты из плотного шелка или даже парчи. В наши дни обычай претерпел второе рождение, так как изрядное число увлекающихся иай-до, кэн-до, айки-до и кэн-дзюцу вынуждены носить бокэны и катаны из дома в додз и обратно. Во избежание конфликтов с представителями закона, а также спасая ценный инвен­тарь от ненастья, волей-неволей приходится укрывать его слоями брезента и кожзаменителя. Не следует только забывать старое правило — вкладывают меч в чехол всегда ножнами вниз, чтобы исключить выпадение клинка.
И, наконец, самый солидный случай — хранение и перевозка действительно драгоценного меча в жестком тубусе «катана-зуцу» с крышкой:

Автомобильный век не замедлил подать свой голос даже в таком экзотическом вопро-
се — расположение меча в скоростном транспорте допускается только (!) поперек направле-
ния движения. Если учесть, что простая бамбуковая уда в момент аварии легко пробивает спинку сиденья, попробуйте вообразить возможности стального клинка. То же самое относит-
ся к поездам, самолетам и другим «чертовым колесницам».
И последнее, что должен твердо знать каждый владелец меча — любое оружие притяги-
вает к себе обстоятельства, требующие его применения. Даже в старину было замечено, что некоторые клинки прямо-таки жаждут крови, не заботясь о судьбе хозяина. Это очень мисти­ческий аспект, но его реальность не вызывает сомнений.
Один мой друг обзавелся как-то чудесным сайгачьим рогом, рубчатым и на удивление острым. Волшебное природное оружие, естественным образом приспособленное для нанесе­ния колотых ран, само просилось в руку. Не в силах расстаться с приятной костяной безде­лушкой, он три или четыре раза клал его в сумку, выходя из дома. И каждый (!) раз вокруг него складывалась почти безвыходная ситуация, подразумевающая драку не на жизнь, а на смерть. Уж не знаю, каким образом он выкручивался, но проклятый рог так и не отведал крови. Примечательно, что ни до, ни после не наблюдалось абсолютно ничего подобного. Те­перь наследие антилопы мирно спит в шкафу, подальше от греха.
Любители фрейдизма обязательно возразят, что рог ни при чем, а конфликт питался под­сознательными эманациями моего приятеля. Но я слишком хорошо его знаю, чтобы с чистой совестью отбросить такой вариант, и потом: каждый раз события налетали идеально извне, точно подстроенные, и ни о какой обратной связи речи быть не может.
Какой же вывод мы должны для себя сделать? Все просто — никогда не носите оружия (кроме походов в спортзал), если только вы не собрались кого-то реально убить. Танто, прихваченный «на всякий случай», мигом этот случай организует, стянув по вашу душу под­ходящих хамов. Но когда вопрос действительно стоит о жизни и смерти, то действуйте вне­запно, быстро и в полную силу, не задумываясь о последствиях, иначе вас похоронят, а про­трезвевший идиот получит пять лет не очень строгого режима за «неосторожное» убийство. В этой связи вспоминается биография одного самурая (правда, отнюдь не рядового солдата, а высокопоставленного чиновника), который намеренно заказал мастеру так подогнать ножны, чтобы меч было очень трудно извлекать. Этим он исключил самую возможность зарубить кого-нибудь в приступе ярости, и прожил долгий и спокойный век, не омраченный ничьей
кровью.

Испытания меча
Существует очень специфический и (снова) чисто японский аспект взаимоотношений человека с оружием, берущий начало в каких-то невероятно атавистических, глубоких и тем­ных глубинах нашей грешной души. Речь идет о непреодолимом желании, посещавшем почти каждого, кто брал в руки меч, — немедленно испытать его в деле. Пусть не в бою, но руба­нуть-то хочется! В мрачные годы средневековья проблема решалась просто, однако уже XVII век заставил принять строгие нормы поведения в обществе. Было время, когда самурай имел законное право на «пробу меча». В качестве оппонентов выступали бомжи и бродяги, но отдельные эпизоды самурайского буйства внушают ужас — порой пьяный меченосец сек ни в чем не повинных прохожих. Позднее, в эпоху правления Токугавского сёгуната, новые клин-
ки испытывались на телах уже казненных преступников и лишь в исключительных случаях

рубили живого мерзавца. Так, известен документальный рассказ, когда приговоренный вор вдруг заметил эксперта по испытаниям мечей, а также его ассистентов и официальных свиде­телей.

Ты собираешься проверить на мне клинок? — спросил дерзкий преступник.
Да, — прозвучал ответ, — я сделаю сечение от плеча вниз.
Жаль, что меня не предупредили. Я бы наглотался камней и испортил твой меч! Разумеется, волнующая процедура проходила в соответ-
ствии с утонченным регламентом. Действо было расписано по минутам и сантиметрам, а его участники обладали соответству­ющими рангами, полномочиями и знанием особого этикета. Бездыханное тело клали на специальный песчаный холмик «до­дан», привязав руки-ноги к бамбуковым колышкам, после чего испытатель профессионально рубил труп тем или иным спосо­бом:


Искусство «тамэси-гири» (рассечения предметов) в приложении к испытаниям меча являлось клановым досто­янием, и к покойнику допускали не каждого. На этом по­прище прославилось семейство Ямада, многие представите­ли которого служили государственными испытателями мечей, а их мнение считалось определяющим. Часто резуль­тат пробы наносили на хвостовик меча, но для расшифров­ки таких символов требуется знание специальной терми­нологии, а также порядка проведения процедуры. Дом Ямада пользовался восемнадцатью основными траектория­ми рубки тела, большинство из которых совпадают с на­правлениями стандартных боевых ударов. Каждое сечение именуется по-своему (второе название — устаревшее):


Ко-кэса (Ko-kesa)
Кэса (Kesa) или О-кэса (O-kesa)
Содэсури (Sodesuri)
Хидзи-тати (Hiji Tachi)
Тати-вари (Tachiwari) или Ками-тативари (Kami Tachiwari)
Таи-таи (Tai Tai) или Сурицукэ (Suritsuke) (i „.
Кариганэ (Karigane) или Вакигэ (Wakige) s __
Tu^apu (Chiwari) или Иши-но до (Ichi-no Do) ю—
Вакигэ (Wakige) или Ни-но до (Ni-no Do) ч˜

Сурицукэ -(Suritsuke) или Сан-но до (San-no Do)
Иши-но до (Ichi-no Do) или Хон-до (Hondo)
Ни-но до (Ni-no Do) или Xamu-май мэ (Hachimaime)
Сан-но до (San-no Do) или Курумасаки (Kurumasaki)
Курумасаки (Kurumasaki) или Аи-но курума (Ai-no Kuruma)
Рё-курума (Rio Kuruma)
Симопгатэ-вapu (Shimotatewari)
Хиза-тати (Hiza Tachi)
Таби-гата (Tabigata)
Самым сложным считалось направление поперек живота на уровне таза (№ 15, «рё-куру­ма»), а самым популярным в бою — от плеча к пояснице (№ 2, «кэса»). Если рубить справа налево (считая от себя), то можно было выхватить обнажившуюся печень и тут же съесть её, истекающую теплой кровью. Это прибавляло храбрости, а назывался красивый обычай «кимо-тори». Многие самураи практиковали его в стародавние романтические времена.
Некоторое представление о сложности ритуала дает книга «Sword and Same», Henri L. Joli & Inada Hogitaro (1913 г.). В ней описывается технология упомянутого клана Ямада. Вообще-то существовало несколько систем тамэси-гири, применявшихся в разные годы и в различ­ных местах, и каждая имела собственную терминологию. Но эксперты Ямада являлись офици­альными испытателями в период Эдо, утвердив наиболее проработанный и отточенный стиль. Не мешает, однако, знать, что многие из помеченных их подписью экземпляров признаны подделкой или преувеличением.
Итак, оригинальный текст гласит, что:
«Трупы для испытаний доставляются в мати-бугё по требованию окоси-но моно бугё. В день испытаний сооружаются два до-дан. Сиденьем (кэн-сиба) экзаменатору служит тонкий татами. Земля между кэн-сиба и тамэ-сиба посыпается песком, и там располагается Ямада Асаэмон с ассистентом (тэ-дай, дэси).
В назначенное время, когда основная казнь совершена и официальные лица вернулись к себе, тела осужденных укладываются на тамэ-сиба вместе с головами. Тут же подхо­дит эксперт по клинкам (Хоннами) со своими помощниками, а также тати-ай окати мэцукэ (консультант мэцукэ). Последним приходит окоси-но моно бцгё и встречает самого мэцукэ у входа в сэнсяку-сё.
Когда все готово, тюремный надзиратель делает соответствующее объявление, и все присутствующие собираются около кэн-сиба с окоси-но моно бугё и его ассистентом с он-догу бако (мечами в ящиках).
Окати-мэцукэ садится сбоку от тамэ-сиба вместе с тюремным надзирателем. Ямада Асаэмон с помощником одеты в но-симэ асакамисимо (черное кимоно с нашивка­ми и лентами на рукавах и талии), а все остальные — в простые асакамисимо. Главные ворота охраняют два стражника (ройя-досин), зрители остаются внутри.
Ямада Асаэмон лично фиксирует труп на до-дан, и ассистент передает ему клинок, держа его двумя руками (ха-авасэ), который тот подносит ко лбу, а затем, закрепляет, в кири-цука (временной рукоятке). После этого он садится, сбрасывает верхнюю часть (ката-гину) своего камисимо и кимоно, поворачивается к до˜дан и прикасается спинкой (мунэ) клинка к покойнику, держа меч правой рукой. Левой он дотрагивается до земли, приветствуя экзаменатора.
Затем встает и поднимает меч двумя руками за голову так, чтобы клинок опус­тился вертикально вдоль спины. Когда все мышцы напряжены, он с резким выкриком «Й-я-а-х» рубит тело. Далее хи-нин уносит труп, а официальные лица подходят и осматри­вают до-дан, после чего все возвращаются на свои места. Впоследствии Асаэмон в письменном рапорте отмечает кондиции меча.
Если испытывается копье, то Асаэмон также вставляет клинок во временную, рабо­чую рукоять. В песке делается углубление, чтобы голова покоилась ровно и устойчиво. Асаэмон частично раздевается и вонзает копье в висок. Результат докладывается в писъменном виде».
Разумеется, после реставрации Мэйдзи никто уже не проверял качество мечей на мертве­цах, равно как отпала необходимость в самих мечах. Сегодня любители кэн-дзюцу всласть практикуются на менее экзотических предметах — от традиционных пучков тростника до пластиковых бутылок, наполненных водой. Следует заметить, что плотная связка вымоченного камыша весьма точно имитирует человеческую шею, выявляя одновременно несколько пара­метров:
остроту заточки лезвия (все, что хуже бритвы, не разрежет, а сомнет пучок),
правильность техники замахов и ударов,
скорость нанесения удара,
правильность ориентации клинка в руках.
Последнее обстоятельство выявляется исключительно в тамэси-гири, так как работа «на воздух», какой бы впечатляющей она ни казалась, не дает представления о тонкостях ведения клинка строго в одной плоскости с плоскостью удара. При малейшем несовпадении меч бук­вально вырывается из рук, а излишне твердое препятствие может даже сломать клинок. Но если все происходит соосно, вы не почувствуете сопротивления, словно рубили пустоту.
Пластиковые бутылки с водой, увы, прощают слишком многие погрешности, послушно распадаясь при всяком более или менее нормальном попадании. Они хороши для отработки техник «иай» и показательных выступлений, но как мерило реального мастерства оставляют желать лучшего.
Уходя — уходи! (этикет ритуального самоубийства)
Вероятно, одним из наиболее знакомых западному человеку японских слов является да­леко не самое приятное — «харакири», дословно означающее «живот резать». Этим термином с незапамятных времен называли популярнейший способ благородного исхода в иной мир. Вообще-то, собственно ритуальное самоубийство называется «сэппуку», и совершить его можно по-разному, о чем то и дело читаешь на страницах летописей. В горячке битвы можно бро­ситься на собственный меч или копье, перерезать горло или прыгнуть со скалы. Излюбленный финал героев — поджечь замок и погибнуть в пламени вместе с дюжинами врагов. Но самый возвышенный, утонченный и доблестный путь — распороть живот. Древние витязи устраива­лись сами, а наиболее ярые резались тупым деревянным ножом. Но позднее народ измельчал, и во избежание длительных предсмертных мучений полюбили использовать «кайсяку», то есть помощника. Ловкий приятель становился сзади и внимательно следил за происходящим, под­няв меч. Как только нож вонзался в живот (или чуточку погодя, в зависимости от договорен­ности и техники резки) он мигом отсекал голову, прекращая ужасный спектакль. Если это была добровольно-принудительная казнь, голову красиво укладывали на дощечку или изящно свернутую ткань и показывали придирчивму жюри:

Быть приглашенным в качестве кайсяку не сулило ничего хорошего. Снести череп от­нюдь не просто, а здесь требовался особенно чистый удар. Не дорубишь — голова безобразно повиснет на лоскуте кожи, перестараешься — и она полетит по воздуху, брызгая кровью на членов комиссии, а потом покатится, точно мяч. В «Хагакурэ» об этом говорится так:
«С древности для самурая считалось несчастьем быть приглашенным на роль по­мощника при самоубийстве. Ибо если он выполнит свое предназначение, это не добавит ему славы, если же по какой-то случайности ошибется, это будет считаться самой главной ошибкой его жизни»,
Хэйдзаэмон, двоюродный брат Цунэтомо (автора «Хагакурэ»), был приговорен к сэппуку за участие в азартных играх и попросил кузена о содействии. Второй помощник промахнулся. Он стал слишком далеко от приговоренного и, не сумев обезглавить одним ударом, был вы­нужден «исполосовать его».
Быть приговоренным к сэппуку считалось милостью со стороны властей, поскольку на этом обычно все и кончалось. Честь оставалась незапятнанной, а родственники не подверга­лись репрессиям. Иное дело — казнь. В этом случае доброе имя самурая затаптывалось, иму­щество конфисковывали, а чад и домочадцев ссылали «на севера», в дикую глухомань. Но самым притягательным являлся добровольный уход. Как правило, отважного самоубийцу вос­хваляли за правильный выбор, цитировали его предсмертные стихи, а его дети ходили с гордо поднятой головой.
Наиболее пышно мода на харакири расцвела в период Эдо. Случалось, десятки верных вассалов умершего господина пускались вослед, чтобы сопровождать его в загробных скита­ниях, но обычно для этого требовалось личное разрешение самого покойного, которое испраши­валось загодя. Резаться самовольно означало дерзость и наглость, такая смерть называлась «собачьей». В уходе из жизни всей «ватагой» был определенный резон — нужно было от­крыть дорогу команде молодого наследника, а также избежать упреков в недостаточной вер­ности, а то и в позорной привязанности к бренному миру.
Самураи вовсе не стремились как можно скорее «привязать коня», но презрение к смерти доходило порой до абсурда. Известны случаи, когда случайно соприкоснувшиеся ножнами юноши тут же вспарывали животы, чтобы досадить грубияну и доказать собственную духов­ную чистоту. Их не так трудно понять, если вспомнить о традиционном отношении к «царству теней», вере в реинкарнацию и так далее. Например, в соседнем Китае (а Япония впитала его менталитет) самой страшной и вполне реальной угрозой недругу считались слова: «Я у тебя на воротах повешусь!» В случае приведения замысла в исполнение владелец злосчастных ворот оставался на век опозоренным до седьмого колена. Восток — дело тонкое!
Вообще, просматривается некая эволюция мотивов самоубийства на протяжении всей японской истории. Если когда-то сэппуку считалось высшей формой управления собственной судьбой, признаком беспримерного мужества перед лицом неизбежной смерти, а также сослов­ной привилегией буси, то уже к XVIII веку ориентиры слегка изменились. Среди основных причин исторические записи называют комплекс вины из-за собственной несостоятельности, неосторожного поведения, опрометчивых слов и поступков, неспособности исполнить долг и т.д. Такая форма сэппуку называлась «сокоцу-ши», а самоубийство на почве ярости, когда гнев не мог быть по какой-то причине обрушен на голову виновника, именовали «му-нэн бара».
Технология харакири проста и прекрасна в своей простоте, словно цветок вишни. Анало­гов подобному мы не находим больше нигде в мире. Орудием герою служил особый нож, предназначенный только для этого. Длина клинка (порядка 10-12 см) исключала возможность повреждения позвоночника и ненужного паралича — не дай Бог, отнимутся руки! Если на поле битвы приходилось довольствоваться мечом, его клинок оборачивали плотно сложенной тка­нью, формируя временную «рукоятку» и оставляя свободными те же 10 см железа. Перед началом следовало написать или хотя бы сложить короткое стихотворение. До нас дошли десятки подобных произведений — большинство их посвящено эфемерности земного бытия, тающим туманам, опадающей сакуре, соснам под снегом и иным возвышенным образам.
Церемония обычно проводилась либо дома, либо в храме. Если дело происходило на све­жем воздухе, ровное место огораживалось полотнищами, а зрители и официальные лица распо­лагались внутри этих импровизированных стен. Далее, как полагается, главный участник са­дился на белые татами, обнажался до пояса, а рукава тщательно прижимал коленями к земле или полу, чтобы их натяжение воспрепятствовало непредусмотренному падению назад. Это ужас, позор! Падать без головы следовало исключительно вперед! Роковой ножик находился на особой подставке, а брать его в руку, подносить к животу и резаться надлежало строго регламентированными жестами, ибо в этом-то и состояла красота церемонии.
Известно около десятка траекторий вспарывания, хотя на Западе отчего-то принято счи­тать, будто харакирились всегда крест-накрест. На самом деле было достаточно единственного маленького надреза, не чреватого мгновенной смертью (мучения не в счет), после чего добрый кайсяку быстро завершал дело. Прадедам приходилось лихо — кругом враги, помощи ждать неоткуда, и они рассекали себя от души, слева направо и вверх, зигзагом и крестом, двумя отдельными крестами — была бы сила в руке:


Любопытное свидетельство оставил нам непредвзятый очевидец, лорд Рэдэсдэйл, пригла­шенный со стороны иностранцев в качестве зрителя. Сэппуку совершал артиллерийский офицер, открывший несанкционированную стрельбу по британцам в Кобэ.
«Поклонившись еще раз, приговоренный снял с плеч одежду и остался обнаженным до пояса. Решительной и твердой рукой он взял лежавший перед ним нож, задумчиво и даже с какой-то нежностью посмотрел на оружие. Затем, собравшись в последний раз с мыслями, он глубоко вонзил кинжал в левый бок, медленно разрезал живот слева направо, повернул в ране кинжал и сделал еще движение вверх. За все это время ни один мускул не дрогнул на его лице. Потом он вытащил кинжал, наклонился вперед и подставил шею под удар. В первый раз гримаса боли исказила его лицо, но он не издал ни звука. В этот момент кайсяку, стоявший рядом и внимательно следивший за каждым его дви­жением, высоко поднял меч и на мгновение задержал его в воздухе. Раздался короткий, тяжелый и глухой звук — одним ударом голова была отсечена от тела!»
Женщины убивали себя иначе — перехватывали ножом горло, причем обходились без сердобольного ассистента. История знает также массу примеров, когда муж и отец, владелец осажденного замка, до того, как уйти самому, закалывал жену, наложниц и детей, а происходило всё в умело подожженных покоях.
Одним из последних случаев харакири (если не самым последним) был уход из жизни Юкио Мисима, знаменитого японского писателя и милитариста, ревнителя самурайских тради­ций. Осенью 1970 года, после неудачной попытки военного путча, он зарезался прямо в захва­ченном им здании штаба.
* * *
Вот и все. Возможно, неразобранными остались какие-то отдельные, особо утонченные детали, прямо или косвенно связанные с этикетом японского меча. Но всякий, внимательно изучивший данную главу, уж точно не ударит лицом в грязь, если нелегкая занесет его в Японию и вложит в руки тяжелый клинок XIV века.

Глава 9

Надеюсь, что Вы, как всегда,
Оттачиваете фехтовальное мастерство.
Я, кажется, немного преуспел в этом деле...
(Симмэн Миямото Мусаси) Сяна-о яростно ударил своим коротким мечом И отсек ему левую ладонь вместе с запястьем, А возвратным движением снес ему голову.
(Сказание о Ёсицунэ)

Любой клинок — шпага, сабля, ятаган или казачья шашка — прежде всего оружие, и толь­ко потом украшение для ковра. К японским мечам это относится в гораздо большей степени, потому что искусство реального боя саблями да шпагами сохранилось в извращенном виде (это нам хочется думать, что сохранилось) лишь на подмостках театров и на киносъемочных площадках, тогда как самурайский меч утратил всего-навсего отдельные аспекты, но техничес­кая база осталась почти в полной неприкосновенности. Во всяком случае, можно смело гово­рить о неразрывности традиции в том смысле, что герои «Кондзяку моногатари сю» сража­лись друг с другом примерно так, как это делают сегодня приверженцы традиционного (!) кэн-дзюцу. Можно даже высказать спорное (или бесспорное?) мнение, что японский меч вооб­ще есть самое совершенное холодное оружие, какое только знало человечество за всю свою бедовую историю. Соответственно, умение работы с ним также является наиболее совершен­ным боевым искусством среди прочих. Сила «нихон-то» в его универсальности. Несомненно, французская рапира превосходит меч по маневренности и скорости укола, а укол заведомо смертоноснее рубящего удара, если только последним не отсекается голова или обе ноги. С другой стороны, похожий на хоккейную клюшку клыч рубил так, как самураям не сни­лось, — но это крайние проявления. Японским же мечом удобно и колоть, и рубить из любых позиций, с коня и пеши, одной рукою или двумя, прямым хватом или обратным.
Однако это не самое главное. Только японский меч сумел превратиться (его превратили) в инструмент духовного самосовершенствования, которым успешнее обтесывали собственную грубую сущность, чем убивали врагов. Именно путь меча раньше всех остальных «дзюцу» обратился в «Путь», «до» в его нынешнем понимании, хотя поначалу процесс был не то, что не сформулирован, но даже не осознан. Существует огромное количество увлекательных и муд­рых книг, посвященных психологическим и духовным аспектам меча, но мне хотелось бы привести интересный эпизод, героем которого является легендарный Ягю Мунэнори (1571­1646), обучавший искусству фехтования трех первых сегунов клана Токугава: Иэясу, Хидэтада и Иэмицу. Им созданы знаменитая по сей день школа Синкагэ-рю и не менее знаменитый трактат «Хэйхо кадэн сё». Муракава Содэн, большой мастер меча школы Синкагэ, оставил о Мунэнори следующий рассказ:
«Однажды к нему пришел один из помощников сегуна и попросил разрешения обу­чаться искусству фехтования. Взглянув на него, Мунэнори сказал: «Господин, о чем вы говорите? Я вижу, что вы уже владеете одной школой фехтования. Я принимаю вас таким, какой вы есть. Вы можете считать себя моим учеником, не учась у меня».
«Но... господин, — ответил тот, — я вообще не обучался искусству фехтования!»
Тогда Мунэнори спросил: «Если так, должно быть, какое-то прозрение сделало вас таким?»
«Господин, — сказал помощник, — однажды, когда я был еще ребенком, мне дове­лось услышать, что всё, что необходимо самураю, — это презреть собственную жизнь. Я задумался над этим, и через несколько лет мне стало ясно, в чем смысл. С тех пор я не думаю о смерти. Больше у меня не было никакого прозрения».
Мунэнори был очень растроган. «Теперь я понимаю, в чем дело. Только в этом од­ном и заключается высшее мастерство фехтования. У меня были сотни учеников, но ни в одном из них я не видел этого высшего начала. Вам нет нужды брать в руки меч. Вы достигли совершенства самостоятельно!»
И Мунэнори тут же вручил ему документ, подтверждающий мастерство».
В наши дни стало модно ссылаться на Миямото Мусаси как на последнюю инстанцию в рассуждениях об искусстве фехтования японским мечом. Это справедливо, но лишь примени­тельно к тактическим и духовным моментам, потому что сегодня никто не может знать, как действовал Мусаси в реальном бою. Здесь его приоритет заключается в том, что именно он стал активно использовать второй меч (неважно, малый или большой) одновременно с глав­ным, разработав принципы школы Двух Небес («Нитэн-рю»), которая по эффективности не лучше и не хуже остальных. Важнее другое — на склоне лет он успел замечательно просто и четко сформулировать базовые установки, характерные для искусства меча вообще.
История возникновения и развития многочисленных школ и направлений кэн-дзюцу на­столько глубока и увлекательна, что заслуживает отдельной книги, и сонмы авторов успешно разрабатывают эту золотоносную жилу как минимум лет двести. Если прибавить поучитель­ные истории о похождениях мастеров, их странствиях и кровавых поединках, то запойного чтения хватит на всю жизнь. Чтобы не повторяться, мы не станем копать прошлое, отметив лишь узловые моменты.
Следует отчетливо понимать, что кэн-дзюцу, которым занимаемся мы, окончательно сфор­мировалось в период Эдо, и оно во многом отличается от гораздо более простого и сурового искусства рубки, свойственного самураям «эпохи войн». Разумеется, принципы и структура действий остались теми же, но смещение акцентов изрядно видоизменило и технику, и такти­ку, и стратегию. Главный фактор — исчезновение необходимости сражаться в тяжелых дос­пехах в составе войскового подразделения. Отсутствие защитного снаряжения потребовало гораздо щепетильнее относиться к обеспечению собственной безопасности. Там, где закован­ный броненосец мог просто не обращать внимания на скользящие, неловкие, случайные или просто слабые удары, облаченный в тряпки самурай XVIII века вынужден был парировать их самым серьезным образом, поскольку любое прикосновение лезвия распускало мясо до кос­тей. Разумеется, ассортимент приемов расширился, обогатившись хитроумными блокировками и отводами, излишними в былые века. И потом — тридцать килограммов железа на теле, каким бы сильным оно ни было, и какими бы подвижными ни были традиционные латы, физически не позволяли выполнять многие элементы перемещения, в дальнейшем ставшие общепринятыми. Закрыв глаза на отдельные подвиги, можно говорить, что солдату в доспехах подвластны лишь два измерения: он может ловко и быстро скользить по земной тверди, пово­рачиваться, уходить с линии атаки, заходить за спину, — но никак не прыгать в высоту. Напро­тив, именно высокие прыжки и подскоки обогатили технику дуэлянтов Эдосского периода:

Сказанное не означает, будто молодцы времен Есицунэ не прыгали в свободное от рабо­ты и доспехов время Просто речь идет о некоторой общей тенденции, а не удивительных проявлениях мастерства в индивидуальном порядке. Сход со сцены крепкого железа понизил статус одних ударов, но одновременно призвал к жизни десятки других, изощренных и опас­ных не силой, а хитростью. Так, молодецкие проносные рассечения, способные развалить на­двое всадника вместе с конем, стали сомнительны на фазе широкого замаха — ловкий, точно мангуста, баловник успевал не только располосовать или проколоть витязя, но и уйти с траек­тории его клинка. А почти бесперспективные до того прямые удары в голову, защищенную покатым шлемом и наличником мэмпо, с потерей оных становятся едва ли не основными и максимально смертоносными. В то же время целый ряд приемов остаются желанными и пре­красными в своей извечной действенности — подрезание кистей рук, коленных сухожилий, отрубание пальцев, уколы в горло, и т. п.
И еще — фехтование приобрело выраженный индивидуальный характер. Хотя отличи­тельной особенностью японского поведения в бою, отмеченной даже степняками Хубилая, всегда было стремление к поединкам, постоянное ощущение себя как частицы большого или малого отряда не могло не накладывать отпечаток на тактику. Игры с клинком в круговерти массовой сечи не оставляли места для тонких психологических дуновений — нужно было одновременно видеть на 360 градусов, идентифицировать своих и чужих, не прозевать сигна­лов командира, отбиваться от сыпавшихся с разных сторон ударов мечей и копий, стараться не задеть сослуживцев, и так далее, и так далее. Куда как проще стало жить и умирать саму­раям при Токугава: противник либо один, либо их несколько, но все же конечное число, стре­лы не летяг, копья не тычут, нагинаты не рубят, и нет нужды бить изо всех сил — один легкий укол отправляет врага к его славным предкам. В таких тепличных условиях не оста­валось иного, как направить силы на углубление духовных аспектов, что и было сделано.
Давайте совершим короткую экскурсию по фехтовальному миру Японии. Именно в пе­риод с XVI по XIX век возникло абсолютное большинство известных поныне (равно, как и канувших в небытие) школ кэн-дзюцу, а уже существовавшие получили возможность в отно­сительно спокойной обстановке заняться классификацией техник и расстановкой точек над «i». Хотя популярных стилей предостаточно, знаменитых и разработанных до мелочей лишь несколько. Как известно, всякий верный своей школе ученик только её почитает несравненной, а если нет, то это плохой ученик. Поэтому, чтобы никого не обидеть, я не рискну давать оценки, и просто перечислю ряд направлений, бесспорно занимающих первые строчки в некоем рей­тинге — в порядке их появления на исторических подмостках.
Такой список будет похож на клин или пирамиду, устремленную вершиной в прошлое. Большинство исследователей в качестве древнейшей называют систему фехтования, связан­ную с синтоистскими храмами Катори и Касима — «Касима-но Синдэн» («Божественная тра­диция Касима») или просто «Касима-но тати» («Меч Касима»). Время её появления датируется IV веком, а корона создателя принадлежит полулегендарному Кунинапу-но Мабито. Позднее, как и положено, случился раскол на «старую» и «новую» ветви, но древо дало жизнь и второму течению, Катори, чуть позднее оформившемуся в самую почитаемую сегодня школу — Тэнсин Сёдэн Катори Синто-рю, сумевшую пройти жернова истории практически неизменной. Её ос­нователем был Иидзаса Тёисай Иэнао (1387-1488), обучавшийся, в свою очередь, у некоего Кабуто Осакабэ Сёхо. Удивительная стабильность обусловлена двумя принципиальными осо­бенностями: школа никогда не связывала свою судьбу с конкретными правителями (то есть не являлась клановой), а также принимала в свои ряды всех желающих, вне зависимости от со­циального положения. Принадлежность к Синто заметно отличает её от более поздних стилей, взращенных на дзен-буддизме. Исследователи ниндзюцу почитают Катори-рю базовой в под­готовке ниндзя провинции Ига. Будучи отправной точкой для множества крупных стилей кэн-дзюцу, традиция Катори в апреле 1960 года признана «Жемчужиной нации», важнейшим куль­турным достоянием Японии.
Наследие Касима отлилось трудами Цукахара Бокудэна в звонкую монету отчетливой школы позже, в XVI веке, получив имя Касима Синто-рю. Несмотря на кажущуюся молодость, её истинные корни глубоки, а боевая эффективность соизмерима с эффективностью Катори. Однако различия в технике видны невооруженным глазом. Последняя использует прямоли­нейные силовые методы, простые и надежные, чем обусловлена её популярность в армейской среде. Она никогда не была закрытой школой, и подобная демократичность сыграла роль спа­сательного круга в смутные времена застоя, пучины которого поглотили немало прекрасных стилей. Касима же представляется некоей антитезой, поскольку практиковалась в рядах все­возможных духовных личностей, странников и — высшей знати. Приемы округлы, мягки, дви­жения хитроумные, точно выверенные, акцент смещен в сторону мастерства, а не пробивной мощи. В целом можно сказать, что Катори ориентирована на закованных в латы солдат, тогда как Касима — на ловких виртуозов в обычной одежде. Отсюда же берут начало многие уда­ры, характерные именно для Катори: по кистям рук, предплечьям, локтям, в горло, колено и так далее, то есть в слабо защищенные броней места. Но не следует забывать об эзотерической составляющей, предназначенной для тренировки ниндзя, которые не имели привычки отяго­щать себя латами.
Примерно с XV столетия ведут родословную такие направления, как Нэн-рю (Ёситомо Санасиро), Айсу-Кугэ (Айсу Исо, 1452-1538), школы Тюго Нагахидэ, Фукида Бунгуро, Итто-рю и некоторые другие. Уже на стыке XVI - XVII веков и далее возникает добрый десяток ве­ликолепных стилей, дошедших до нас в приемлемом виде. Такой всплеск педагогического творчества обусловлен окончанием эпохи «воюющих провинций» и началом объединительно­го процесса, завершившегося воцарением Токугавы Иэясу. Каменная прочность центральной власти явилась гарантом относительного мира и спокойствия, а целое поколение заматерелых в боях самураев, еще не старых и полных сил, с энтузиазмом взялось за систематизацию личного опыта и передачу его восторженным ученикам по прейскуранту. Как раз данный период и породил большинство тех захватывающих рассказов о приключениях мастеров клинка, что сегодня подогревают наш интерес к чудесному искусству. Имена Камиизуми Исэ-но Ками Нобуцуна, Миямото Мусаси, Ягю Мунэёси и Мунэнори и многих других звучат чис­тым золотом вместе с названиями созданных ими стилей.
XVIII и XIX века ознаменовались появлением на свет уже не десятков, а сотен школ, каждая из которых гордо претендовала на роль единственной и непобедимой. Здесь нужно уточнить важную деталь — многие из них практиковали одно и то же, но под разными име­нами. Реальных стилевых линий почти не прибавилось, а разница в нюансах не есть повод щипать лавры Колумба. Что толку приводить бесчисленные вариации названий всех этих «рю» «чистого потока», «незамутненного сознания», «волшебного просветления», «небесного озарения» и так далее? Общей чертой большинства из них стало замещение активной насту­пательной техники сосредоточенным выжиданием «прорехи» или «остановки» (яп. — «суки») в обороне противника, после чего следовал фатальный удар. Здесь не место и не время ана­лизировать слабые и сильные стороны того или иного подходов, но примечательно, что именно на базе «выжидательного» кэн-дзюцу родилось и получило блестящее развитие современное кэндо. Его почитатели могут не рыть землю. Отбросив гордыню, они должны признать, что предмет их пламенной любви не является традиционным боевым искусством меча. В духов­ном плане — это волшебный инструмент работы над личностью, а в техническом — утончен­ная игра по строгим правилам, нечто вроде пространственных шахмат, в которых невидимые фигуры мгновенно переставляются бамбуковым синаем. Недаром многие японские бизнесме­ны из высшего управленческого аппарата отдают часы досуга самозабвенным занятиям кэндо, годами шлифуя внутреннюю дисциплину и тактическое мышление, не говоря уже о великолеп­ной физической разрядке. Впервые слово «кэндо» ввел в употребление Абэ Городаю еще в XVII веке, но до реального дрейфа техник было далеко. Использование синая в качестве тре­нировочного инвентаря традиционно связывают с именем Хикида Бунгоро (1537-1606), осно­вателя Хикида-рю («Хикида-кагэ рю»). Заслуга в усовершенствовании защитного снаряжения до знакомого нам вида принадлежит Наканиси Тюта (упоминается в 1751 г.). В лоне создан­ной им Наканиси-ха Итто-рю он значительно улучшил конструкцию кирасы, наручей, а также облегчил и модернизировал синай. Возможность безопасно наслаждаться освоением праде­довского искусства (или его видимости) тотчас привлекла тысячи юношей под своды уютных додзё, и мастера вздохнули свободнее.
Почему мы не вправе говорить о кэндо как о традиционном искусстве? В том числе и потому, что действительно традиционные школы не выделяют искусство меча в единственный пункт программы и совершенствуются в нем параллельно с освоением весьма широкого спек­тра воинских дисциплин вплоть до боевой магии (тьфу, тьфу, тьфу). Основа основ, печка, от которой начинается пляс, — это дзю-дзюцу, причем работа с клинком направлена не столько на изучение способов защиты от оного, сколько на «постановку» безоружных техник через меч. Более или менее длительная практика удивительным образом, исподволь, совершенно незаметно правит наше тело, осанку, гармонизирует движения и дыхательный ритм. Тот, кто занимается айкидо, никогда не достигнет успеха, презрев меч. К счастью, в любом хорошем «рукопашном» клубе древнее искусство занимает почетное место.
Хотя все традиционные школы владеют копилкой собственных приемов, а их «геометрия» своеобразна и очевидна для опытного глаза так же, как для безумною натуралиста на дистан­ции сто метров очевидны различия самца и самки хамелеона, золотой фонд позиций, защит и ударов универсален. Ноги могут располагаться шире или уже, локти подниматься выше или ниже, но боевая суть и пространственный скелет неизменны со времен грызни Минамото и Тайра. В помощь тем, кому недосуг трижды в неделю убивать время в додзё, а также тем, кому достался смурной, неразговорчивый или просто ленивый сэнсэй, рискну дать некоторые пояснения относительно узловых моментов техники японского меча. В принципе, соблюдая нехитрые правила, вы можете автономно шлифовать владение предметом, хотя крайне важно время от времени наблюдать реального мастера, потому что никакой учебник не заменит живую динамику, а для подробного обзора всей базы потребуется тысяча иллюстрации и пять­сот страниц убористого текста.
Повторяю, я привожу усредненную технику, которая меняется в деталях от стиля к стилю, более того — зачастую меняется и название, поэтому не судите со своей колокольни.
* * *
Итак, начальными элементами во владении самурайским мечом являются: приемы обна­жения клинка, вкладывания его в ножны, а также различные исходные позиции, чаще имену­емые стойками. Всевозможные блоки и удары следуют потом, хотя именно с их помощью мы крадемся между жизнью и смертью. Каждый сантиметр движения и каждый градус поворота обязаны своим появлением той или иной школе, а отсутствие таковой приводит к беспорядоч­ной трате времени. Даже великий Мусаси, будучи самоучкой, постоянно сетовал на этот при­скорбный факт биографии. Его спасла гениальность, позволив к финалу пути не только сохра­нить голову, но и переплавить ассорти личных находок в оригинальный стиль.
Скорее всего, приемы обнажения клинка и возвращения его в ножны, равно как способы извлечения меча (в ножнах) из-за пояса и вкладывания его обратно, являются наиболее уни­фицированными для всех школ. Дело тут не в какой-то особой солидарности сынов Ямато, а в великой гармонии движений, при которой любой экзотический вариант оказывается заведо-
мо проигрышным в сравнении с классикой. Ну, а чем это грозит, уточнять не стоит — вдруг читатель в этот момент кушает... Далее — мы сегодня не скачем на боевых конях, гремя
пластинчатыми доспехами и вооружась длиннейшим тати. А потому речь пойдет лишь о тех­нике обращения с катаной, вакизаси и всем остальным, что носят лезвием кверху.
В принципе - как именно заложить меч за пояс («тай-то») или извлечь его обратно («дат-то») особой роли не играет и является скорее этикетом, нежели аспектом техники. Хотя эти действия и были строго регламентированы, останавливаться на них нет смысла. Скажем только, что первым делом обустраивают вакизаси или танто, разместив их ближе к животу, а уж затем катану. Впрочем, известны вариации. В любом случае, оставляя при входе в дом главный меч, малый лишь поправляли поудобнее.
Собственно обнажение клинка, наряду с двумя другими обязательными компонентами
процесса — стряхиванием крови и возвращением его в ножны, — прямо связано со здоровь­ем и долголетием. То, насколько четко проделывает человек данные манипуляции, сразу пока-
зывает уровень его мастерства. Подобный комплекс характерен только для Японии, и только
там он обрел значимость ритуала, когда все без исключения владельцы меча пользуются иден-
тичной техникой. Более нигде в мире мы не видим такого единообразия, и целые поколения
рыцарей, мушкетеров, гусар и казаков проделывали фокусы с оружием замечательно лихо,
эффективно, но — всяк по-своему.
Как не раз упоминалось, извлечение клинка начинается с упора в цубу большим пальцем левой руки для того, чтобы сдвинуть хабаки с мертвой точки:

Именно поэтому «готовностью 1», равно как вызывающим и наглым поведением, счита­лась позиция «тэйто-сисэй», при которой левая рука охватывает ножны, а палец касается цубы или лежит на ней. За одно это могли зарубить без предупреждения, хотя бы ваша правая рука и не охватывала рукоять.
испытал на собственной шкуре в самом прямом смысле слова. Дело в том, что ни при каких обстоятельствах нельзя толкать цубу и одновременно тянуть рукоятку правой рукой. Я сделал
С точки зрения безопасности нужно различать два возможных положения пальца относи­тельно клинка. В первом случае он располагается над лезвием, точно по центру: это! Меч поплыл из ножен, большой палец опустился на кромку и мягко разошелся практичес­ки до кости. Медицинские подробности опускаю. А поскольку никто не застрахован от оши­бок в стрессовой ситуации, лучше заранее убить вероятность травмы на корню. Это достига­ется смещением точки давления в сторону, тем более что перед обнажением клинка его следует повернуть от себя, лезвием вбок:

Хорошо подогнанная муфта не требует длинного выноса — вполне достаточно сдвинуть е на один сантиметр, затем убрать палец и только теперь усилием правой руки извлечь кли­нок целиком или наполовину, если вы хотите продемонстрировать враждебные намерения и готовность к немедленной драке. Правая рука также действует по определенному алгоритму. Нельзя вцепляться в рукоять всей пятерней, как макака за ветку. Касание начинается с ребра ладони, постепенно перетекая на плоскость, но рабочими остаются только мизинец и безымян­ный палец, тогда как средний и указательный лишь присутствуют на этой вечеринке, почти не вмешиваясь в происходящее. Надо заметить, длинная бритва — отличный учитель, и в самое короткое время последний консерватор привыкает играть по ее правилам, аккуратно и уважи­тельно. Техника остается неизменной при работе с бокэном, за исключением того, что манипу­ляции приобретают символический характер. Глядя на подход к деревянному мечу, нетрудно угадать, знаком его владелец со сталью или нет.
Перед тем, как вложить меч в ножны, с него стряхивают кровь — неважно, реальная она или предполагаемая. Таков этикет, и делается это не как попало, а одним из традиционных способов. Можно резко провернуть рукоять в левой руке вокруг продольной оси на полный оборот, можно ударить кулаком сверху или широко махнуть клинком по дуге, можно сочетать приемы, и так далее. Принцип один: быстрое движение срывает капельки с металла. На сей счет бытует любопытное заблуждение, рисующее жуткий образ облитого кровью меча и руки вплоть до локтя. Ан нет! Полированная сталь физически не в состоянии удерживать реки крови, и хорошо обработанный клинок после рассечения врага от шеи до аппендикса требует лишь формального встряхивания. Если же вы озабочены судьбой зеркальной поверхности, е следует немедленно обтереть хотя бы о рукав, потому что, хоть кровь и не стекает ручьями, полоса всегда оказывается измазанной в жиру и прочих жизненных соках противника.

Будь наш обзор специально посвящен Тонкостям кэн-дзюцу, стоило бы рассмотреть вари­анты «тибури» (встряхивания) обстоятельно, с картин­ками, но в данном случае это излишне. Важнее пра­вильно исполнять хитроумный фокус возврата меча в ножны, именуемый «ното» (иногда можно столкнуться с обозначением термином «ното» всего процесса, включая и выхватывание, и вкладывание).
Вне зависимости от стилевых нюансов, суть еди­на: клинок накладывается спинкой на устье, протягива­ется вперед до момента, когда острие готово скольз­нуть внутрь — и привет:
Но, как всегда, есть масса технических деталей, от соблюдения которых зависит и целост­ность пальцев, и восхитительная ловкость действа, например:
большой и указательный пальцы левой руки всегда ограничивают движения полосы вбок, совмещая е с осью ножен,
спинка не должна откровенно и грубо скользить по окантовке, но легко поддерживает­ся пальцами,
после входа острия в устье следует встречное движение — клинок вовнутрь, а ножны от себя, иначе на последних сантиметрах цуба и рукоять вакизаси помешают окончить ното,
завершающий штрих: коротко и с силой дожать меч, чтобы цуба коснулась кути-ганэ, а хабаки плотно закупорила вход.
Точно так же меч вкладывается на обратном, так называемом «иньском» хвате, но повто­ряю: конкретная геометрия и способы выполнения каждого приема разнятся от стиля к стилю.
* * *
Вероятно, самой характерной отличительной чертой японского фехтования является его пресловутая и решительно всем известная «двурукость». Хотя уникальный баланс позволял с легкостью орудовать тяжелым мечом и одной рукой, этот раздел не интересен, во многом совпадая с европейскими и прочими техниками.
Классический захват длинной рукояти предоставляет искушенному специалисту настоль­ко широкое поле деятельности, а сила концентрированного удара такова, что за тысячу с лиш­ним лет человечество так и не изобрело ничего лучше. Но простота исполнения весьма и весьма иллюзорна, и не посвященный в тонкости ученик, во-первых, обречен на беспросветную убогость своих действий, а во-вторых, — на невозможность самостоятельного изобретения этих самых тонкостей, разве что перед нами истинный гений меча. Не знаю, пользовались ли могу­чие шотландцы и швейцарцы какими-нибудь особыми секретами, сгребая лапами свои чудови­ща, но удержание японского меча подчинено неукоснительным правилам, писанным реками крови.
Захват рукоятки двумя руками одновременно называется «моро-тэ», а одной рукой — «ката-тэ». Правая кисть всегда (!) впереди, сразу за цубой, левая — сзади. Это элементарно, но обратите внимание на несколько принципиальных моментов, требующих соблюдения при лю­бых обстоятельствах:
— левая рука смещена вперед, тогда как цука-гасира должна упираться в основание ладо­ни (многие готовы оспорить это утверждение, поскольку известны школы со своим взглядом на проблему захвата).
Второй снимок показывает правильное соотношение рук и меча. Основная ответствен­ность возложена на нижние пальцы, указательный же и средний (отчасти) не должны напря­гаться. Распространенная привычка вообще выпрямлять указательные пальцы, хотя и не смер­тельна, является дурным тоном, а еще сто лет назад могла привести к их отсечению. Упор головки в ладонь способствует нанесению предельно мощных «цуки» (уколов), когда-то про­бивавших доспехи насквозь, но стили, зародившиеся в период Эдо, постепенно отошли от по­лезного правила. Пальцы должны словно давить внутрь кисти, к ладони. Это называется «тэ-но учи» (Te-no Uchi) и способствует максимальному слиянию с оружием.
* * *
Базовых стоек с мечом всего десяток, если не меньше, так как прочее их поголовье, по сути, является вариациями основных по тем или иным частным параметрам. Строго говоря, понятие «стойка» не вполне правомерно, подразумевая положение ног, тогда как термин «ка­маз» (позиция) учитывает все факторы: высоту и угол клинка, направление острия, геометрию локтей и плеч, и т. д. Каждая школа выдвигает свои жесткие требования к «камаэ-ката» (фор­мам позиций), и я привожу здесь наиболее распространенный их вариант, отлично уравнове­шенный и универсальный.

Сэйган-но камаэ (Дздан-но камаэ)

Это самая распространенная позиция, присущая всем без исключения стилям и направлениям, с глубокой древности и до наших дней. Более того, она самая мощная, практичная и удобная в бою среди прочих, созданных для решения узких задач. Это золотая середина, из которой легко перейти как в глухую защиту, так и в дикое наступление. Именно «сэйган» явля­ется базовой в кэндо, и лишь она одна шествует от стиля к стилю без из­менений, потому что в абсолютной гармонии менять нечего. Вне зависимо­сти от расположения ног, ширины и глубины посадки, руки и меч всегда образуют одну и ту же пространственную фигуру, причем вовсе не обяза­тельно стоять неподвижно — вы можете перемещаться в каком угодно ритме и направлении, словно капля ртути по столу. Усредненный вариант показан на фото:
Если впереди левая нога, то стойка разноименная, если правая — одноименная. Острие направлено точно в лицо или горло противника, ось меча проходит через тандэн, расстояние от левой руки до живота не должно быть меньше или превышать размер кулака (то есть около 10 см). Плечи и локти легко опущены, спина прямая и вертикальная, «хвост» поджат. Взгляд устремлен либо на острие, либо в безмерную даль, сквозь противника и стены, за моря и луга, не фиксируясь ни на чем, ни на мгновение.

Дайдздан-но камаэ
Дословный перевод названия гласит, что это «большая» («дай») дздан-но камаэ. Едва взглянув на не, убеждаемся, что так оно и есть — меч поднят высоко над головой, а общий настрой выражает готовность немедленно разрубить противника до... скажем так, копчика. Руки не должны опускаться, перекрывая обзор, но и не следует особо задирать их вверх, поощ­ряя неприятеля атаковать грудь и живот. Ни в коем случае нельзя поднимать плечи, будто вас


подвесили на собственном мече. Хотя и локти, и оружие тянутся в зенит, грудная клетка и плечевой пояс расслаб­ленно и мягко «стекают» книзу, играя роль постамента или фундамента:

Несмотря на агрессивный вид, позиция вполне равно­весная, центр тяжести посередине, и воображаемая верти­каль проходит через него и правый кулак. Занеся рукоять дальше за голову, мы сместим баланс, ощущая, что нас оп­рокидывает, а выставленные вперед предплечья (в совокуп­ности с поднятым мечом) будут легкой добычей вражьему клинку. Известны вариации, в частности — строго верти­кальное положение меча. Спортивное кэндо использует бе­зобразно утрированную позицию, при которой прямые руки подняты так высоко, словно вы повисли над пропастью, изо всех сил держась за синай.
Чудан-но камаэ

В полном соответствии с названием меч расположен на среднем уровне, как будто мы хотим уколоть соперника в грудь или солнечное сплетение. Фактически это обычная «сэйган» с немного опущенными руками, и для не сохраняются все базовые требования. Единственная особенность — локти нужно подать чуть вперед, всем видом показывая готовность выполнить «цуки». Некоторые считают эту позицию очень сильной, а из личного опыта могу лишь сказать, что противник, ставший в не, делается каким-то «неудобным». Если он вдобавок умеет концен­трировать «ки» (энергию) и мысленно направлять е через меч, такое злодейство приводит вас в полное замешательство.

Гэдан-но камаэ
Опустив меч к ногам, получаем нижнюю позицию. Острие направлено в ступни или колени противника. Многие опытные мастера с успехом при­меняли е, опираясь на виртуозное умение, реакцию и способность предви-' денья, но для фехтовальщиков среднего уровня опасно раскрывать верх — бедро вы ему, возможно, отрубите, а насладиться зрелищем не успеете вви­ду досадного отсутствия головы:
Ваки-но камаэ (Ваки-гамаэ)
Очень характерная и очень практичная стойка готовности к решительным и мощным действиям. Из не удобно наносить горизонтальные и диагональные удары справа налево, как простые, так и восходящие. Обычно удар сопровождается глубоким смещением из-за отхода левой ногой или шага правой. Позиция не имеет зеркальной формы.
Стойка широкая и основательная, либо зэнкуцу, либо шико-дачи. Плечи опущены, левая рука почти прямая, спокойно протянута через живот, правая касается бедра, отводя клинок таким образом, чтобы он не был виден противнику. Лезвие направлено вбок. Это позиция ожидания (как правило), либо переходная форма замаха. Знатоки творчества Куросавы могут

припомнить, что именно из такой стойки герой «Семи самураев» зарубил в по­единке беснова­того наглеца. Су­ществует очень близкий вариант, отличающийся положением меча. Он называ­ется Ся-но ка­маэ:


Чтобы без риска для жизни поджидать врага в таких стойках, нужно быть абсолютно уверенным в быстроте реакции и способности адекватно оценивать происходящее.

Син-но камаэ (Вакикадзэ-но камаэ)

Эта коварная позиция, в чем-то аналогичная предыдущей, но направленный вперед клинок говорит о более активном наступа­тельном импульсе. Неопытный противник будет загипнотизиро­ван направленным в него острием, прожжен вашим пылающим взором и не сумеет вовремя распознать начало атаки.
Различные школы используют собственные варианты син-но камаэ, отличающиеся высотой меча, рук, углом разворота корпуса, постановкой ног, и так далее.


Хассо-но камаэ (Ин-но камаэ) Стойка имеет много стилевых форм, от рас­слабленно-выжидательных до весьма напряженных. Здесь представлен спокой­ный вариант, близкий к принятому в Катори Синто-рю:

Гиякутэ-но камаэ
ю*
Это пресловутый «обратный» хват, горя­чо любимый племенем ниндзя за коварство, удобство работы в стесненных условиях и на близкой дистанции. Меч, оснащенный цу-бой, при таком захвате причиняет неприят­ности тем большие, чем больше диаметр дис­ка. Стойка всегда левая, расслабленная, клинок не должен быть виден противнику, в чем и состоит подвох. Отлично приспособ­лена для нанесения не очень мощных, но с трудом блокиру­емых восходящих ударов снизу вверх и по диагонали, одна­ко в скоротечном силовом бою сомнительна — вас могут

просто смять ураганным напором проносных атак, а потенциала одной руки не всегда хватает для защиты.
Дальнейшее перечисление позиций лишено смысла, так как мы физически не в состоя­нии перебрать все возможные ухищрения, выработанные поколениями мастеров за многие века существования кэн-дзюцу. Показанных вариантов с избытком хватит для плодотворных занятий, тем более что любая стойка в процессе освоения неизбежно приобретает индивиду­альные черты, притираясь в мелочах. Поэтому логично перейти к более жизненному разде­лу — ударам, так как меч предназначен для разрубания противников, а не пребывания в уют­ной статике.

стр. 1
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

>>