<<

стр. 4
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

даже думаю, что многие люди по-настоящему были уверены в том, что общественной
жизни Америки будет каким-то образом оказана помощь, если загранице будут
предоставлены кредиты хотя бы и без всякой надежды на уплату. Правда, владельцы
дорого стоящих, залежавшихся на складах товаров могли бы выгодно сбыть их, если
бы американскими банками предоставлены были кредиты, но зато банки имели бы
такой излишек застывших кредитов, что стали бы больше походить на холодильники,
чем на денежные учреждения. Конечно, весьма естественно цепляться до последнего
мгновения за возможность высокой прибыли, но это, тем не менее, дурная деловая
политика.

Что касается нашего сбыта, то после понижения цен он очень скоро ослабел вновь.
Мы все еще не вполне соответствовали покупательной способности страны для того,
чтобы сбывать наш товар без затруднений. Розничные цены все еще не достигли
своего уровня. Публика относилась недоверчиво ко всякой цене. Мы приняли план
осуществить дальнейшее понижение цен и поэтому остановились на производстве
примерно 100 000 автомобилей в месяц. Подобное количество изделий, правда,
никоим образом не оправдывалось нашим сбытом, но мы хотели, прежде чем
закроемся, превратить как можно больше сырого материала в готовые изделия. Мы
знали, что перерыв необходим для того, чтобы доставить инвентарь и произвести
основательную чистку дома. Мы хотели вновь открыться с существенно пониженными
ценами, имея на складе достаточное количество автомобилей для повысившегося
спроса. Новые автомобили могли бы тогда изготовляться из закупленного по более
низким ценам материала. Мы поставили себе целью добиться понижения цен.

В декабре мы закрылись с намерением возобновить производство через 14 дней. В
действительности, у нас оказалось столько работы, что мы могли открыться не
раньше, как через шесть недель. Едва мы закрылись, как слухи о нашем финансовом
положении умножились. Сколько мне известно, многие надеялись, что нам придется
идти на поиски денег – если мы нуждались в деньгах, мы должны были уступить в
наших требованиях. Но мы искали денег. Нам их совсем и не надо было. Мы даже
получили одно предложение. Один чиновник одного нью-йоркского банка отыскал
меня, чтобы изложить мне финансовый план относительно большого займа,
предусматривавшего даже то, что представитель банка должен управлять нашими
финансами в качестве казначея. Люди, разумеется, желали нам добра. Мы, правда, не
нуждались в деньгах, но в данное время у нас, действительно, не было казначея. В этом
отношении банковские деятели верно учли наше положение. Поэтому я предложил
моему сыну Эдзелю взять на себя председательство в Обществе так же, как и его
финансы. Таким образом мы нашли казначея и, следовательно, больше не нуждались в
банковских дельцах.

Потом мы взялись за чистку дома. Во время войны мы были обязаны выполнять
всевозможные военные заказы и поэтому поневоле отступили от принципа поставлять
только определенный продукт. Благодаря этому возникло много новых отделений.
Увеличился персонал бюро; вместе с тем возникли бесчисленные бесполезные
учреждения, как следствие неединообразного производства. Итак, мы начали
ограничивать все, что не имело отношения к автомобильному производству.

Единственная в данный момент подлежащая выплате сумма была 7 миллионов
долларов – добровольный платеж нашим рабочим. Здесь, правда, не было
обязательства, но мы хотели уплатить Деньги к 1-му января. Мы взяли их поэтому из
наших наличных средств.

Во всей Америке мы содержим 35 филиальных отделений – все монтажные
фабрики; но 22 из них производят также отдельные части. В то время они прекратили
действительное производство и только собирали автомобили.

Когда мы закрыли свою фабрику, у нас в Детройте не оказалось, можно сказать, ни
одного автомобиля. Все части были отправлены, так что детройтские торговцы
принуждены были посылать вплоть до Чикаго и Колумбии, чтобы удовлетворить
местную потребность. Наши филиальные учреждения снабжали различных торговцев,
согласно их годовому потреблению, примерно на один месяц. Торговцы старались
поэтому вовсю.

К концу мая мы созвали нашу основную организацию в составе около 10 000
человек, в большинстве начальников мастерских, их помощников и руководителей
групп и открыли Хайлэнд-Парковское производство. Потом мы обратили в деньги
заграничное имущество и продали наши побочные изделия. Тут только могли мы
начать производство полностью. Чистка дома освободила нас от лишнего скарба,
взвинчивавшего цены и поглощавшего прибыль. Все, что нам было не нужно, мы
продали. До сих пор приходилось в день на один автомобиль 15 человек. Отныне мы
пользовались 9 человеками на автомобиль. Это не значило, конечно, что из 15 человек
шесть потеряли место. Они только перестали быть в тягость производству. Понижение
цен мы провели в жизнь.

Наш конторский персонал был сокращен наполовину, и лишившимся мест была
предложена лучшая работа на фабриках. Большинство согласилось. Мы упразднили
все журналы нарядов и все виды статистики, не относящиеся непосредственно к
производству. Мы собирали горы статистических сведений единственно потому, что
они были интересны. Но статистикой не построишь автомобиля – и она была
упразднена.

Мы сократили нашу телефонную сеть на 60%. В предприятии нуждаются в
телефоне только немногие сравнительно отделы. Прежде почти на 5 рабочих
приходился один старший рабочий, теперь едва на 20. Остальные старшие рабочие
работали у станков.

Благодаря этому производственные расходы сократились с 146 долларов до 93.
Если учесть, какое значение это имело при ежедневном производстве свыше 4000
автомобилей, станет ясно, каким образом возможно, отнюдь не экономией и не
понижением заработной платы, а исключительно устранением излишнего достигнуть
так называемого «невозможного» понижения цен.

Самым важным, однако, было то, что мы открыли новый способ тратить меньше
денег в предприятии – путем ускорения оборота. Для этого нам понадобилась Детройт-
Толедо-Айронтонская железная дорога и мы купили ее. Железная дорога играла
большую роль в нашей системе экономии. Остальным средствам сообщения мной
посвящена особая глава. После нескольких экспериментов мы выяснили, что
товарооборот может быть настолько повышен, что позволит сократить цикл
производства с 22 до 14 дней. Т.е. сырой материал мог (круглым счетом) в 2/3
затрачиваемого до сего времени быть закуплен, переработан и доставлен в виде
готового изделия в руки розничных продавцов. До сих пор у нас имелось запасов на
складе на сумму около 60 млн. долларов для того, чтобы обеспечить непрерывность
производства. Так как мы сократили время на одну треть, то у нас освободилось 20
млн. долларов, что обусловило сбережение процентов в 1,2 млн. ежегодно. Включая
инвентарь, нам удалось извлечь сбережений примерно на 8 млн. долларов, т.е. мы
могли освободить капитал в 28 млн. долларов, и проценты с этой суммы числить, как
сбережения.

1 января имели в своем распоряжении 20 млн. долларов наличными, 1 апреля – 87
млн. долл., следовательно, на 27 млн. долл. больше, чем было необходимо для
погашения всего долга. Таков результат, который дала повышенная деятельность
предприятия. Сумму я разделяю следующим образом:


Имевшиеся в распоряжении наличные средства к 1 января 20 000
000
Имевшееся в распоряжении имущество, превращенное в наличные 24 700
деньги с 1 января по 1 апреля 000
Деньги, полученные благодаря ускоренной перевозке готовых 28 000
изделий 000
Заграничное имущество 3 000
000
Продажа побочных продуктов 3 700
000
Продажа военных займов 7 900
000
Итого 87 300
000
Я рассказал все это дело не ради него самого, а для того, чтобы показать, каким
образом предприятие может помочь себе вместо того, чтобы занимать чужие деньги. У
нас было бы на 40 млн. долларов больше. Но что произошло бы в этом случае? Разве
это дало бы нам возможность вести дело лучше, чем мы вели его до сих пор? Нет,
наоборот. Если бы мы приняли заем, наше стремление к удешевлению методов
производства не осуществилось бы. Если бы мы получили деньги по 6%, а, включая
комиссионные деньги и т.д. пришлось бы платить больше, то одни проценты при
ежегодном производстве в 500 000 автомобилей составили бы надбавку в 4 доллара на
автомобиль. Одним словом, мы вместо лучшего метода производства приобрели бы
только тяжелый долг. Наши автомобили стоили бы приблизительно на 100 долларов
дороже, чем сейчас, наше производство вместе с тем сократилось бы, потому что ведь
и круг покупателей сократился бы тоже. Мы могли бы выставить меньше рабочих и,
следовательно, меньше служить обществу. Было упомянуто, что финансисты хотели
поправить ущерб денежным займом вместо поднятия производственного оборота. Они
хотели дать не инженера, а казначея. Связь с банкирами и является бедой для
промышленности. Банкиры думают только о денежных формулах. Фабрика является
для них учреждением для производства не товаров, а денег. Они не могут постичь, что
предприятие никогда не стоит на месте, что оно либо движется вперед, либо идет
назад. Они рассматривают понижение цен скорее как выброшенную прибыль, чем как
основание для улучшения дела.

Банкиры играют в промышленности слишком большую роль. Тайно это признало
большинство деловых людей. Открыто это признается редко из страха перед
банкирами. Легче заработать состояние денежными комбинациями, чем
производственной работой. Удачливый банкир, в среднем, менее умен и дальнозорок,
чем удачливый предприниматель, и все-таки банкир практически господствует в
обществе над предпринимателем посредством господства над кредитом.

Могущество банков за последние 15...20 лет, в особенности со времени войны,
очень возросло, и федеральная резервная система предоставляла им по временам почти
неограниченный кредит. Банкир, в силу своей подготовки, и, прежде всего, по своему
положению совершенно не способен играть руководящую роль в промышленности.
Поэтому не является ли тот факт, что владыки кредита достигли за последнее время
огромной власти, симптомом, что в нашей финансовой системе что-то гнило. Банкиры
попали в руководители промышленности вовсе не благодаря своей индустриальной
проницательности. Скорее они сами почти невольно вовлечены туда системой.
Поэтому, что касается меня, мне хочется сказать, что финансовая система, по которой
мы работаем, вовсе не самая лучшая.

Я должен предупредить, что мои возражения вовсе не личной характера. Я ничего
не имею против банкиров, как таковых. Напротив, мы не можем отказаться от умных,
опытных в финансовой технике людей. Мы нуждаемся в деньгах, и мы нуждаемся в
кредите. Не то не мог бы осуществиться обмен продуктов производства. Но поставили
ли мы наше банковское и кредитное дело на должные основы, это другой вопрос.

Я не имею намерения нападать на нашу финансовую систему. Я не нахожусь в
положении человека, который побежден системой и теперь жаждет мести. Лично мне
может быть безразлично, что сделают банковские воротилы, ибо мы достигли
возможности вести наше дело без помощи банков. Поэтому в своем исследовании я не
буду руководствоваться никакими личными побуждениями. Я хочу только выяснить,
дает ли существующая система максимум пользы большинству народа.

Никакая финансовая система не может быть признана хорошей, раз она особенно
покровительствует одному особому классу производителей. Поэтому исследуем,
нельзя ли сломить власть, которая покоится не на производстве ценностей. Я того
мнения, что способы производства нашей страны настолько изменились, что золото
уже не является лучшим мерилом их ценности и что золотая валюта, как средство
контролирования кредита, покровительствует определенным классам. Границы
кредита, в конце концов, растягиваются на основании имеющегося в стране золота,
безотносительно к имеющемуся в стране богатству.

Народ занят денежным вопросом; и если бы владыки денег обладали какими-
нибудь сведениями, которые, по их мнению, могли бы спасти народ от ошибок, то им
надлежало бы поделиться с народом. Тот, кто полагает, что народ легко провести, и он
согласится и примет, словно молочные карточки, любое количество банкнот, не понял
народа. Только благодаря природному здоровью народа, наши деньги, несмотря на
фантастические, уснащенные техническими терминами эксперименты финансистов, не
обесценились.

Народ на стороне твердых денег. Он столь неуклонно на их стороне, что является
весьма серьезным вопросом, какими глазами взглянул бы он на господствующую
систему, если бы знал, во что они могут превратиться в руках посвященных.

Нужно помочь народу правильно ценить деньги. Нужно сказать ему, что такое
деньги и что создает деньги и в чем заключается уловка, посредством которой
государства и народы подпадают под власть нескольких отдельных индивидуумов.

В действительности, деньги очень простая вещь. Они являются частью нашей
общественной организации. Они обозначают самый непосредственный и простой
способ передавать ценности от одного человека к другому. Деньги, как таковые, –
превосходная, даже необходимая вещь. По природе в них нет ничего дурного; это одно
из полезнейших изобретений человечества, и когда они исполняют свое назначение,
они не приносят никакого ущерба, а только помощь. Но деньги должны были бы
всегда оставаться деньгами. Метр имеет сто сантиметров, но когда же доллар бывает
долларом? Если бы угольный торговец стал менять вес центнера или молочник
вместимость литра, а метр был бы сегодня 110, а завтра 80 сантиметров длиной
(оккультическое явление, которое объясняется многими, как «биржевая
необходимость»), то народ мгновенно позаботился бы об устранении этого. Какой же
смысл вопить о «дешевых деньгах» или об «обесцененных деньгах», если 100-
центовый доллар сегодня превращается в 65-центовый, завтра в 50-центовый, а
послезавтра в 47-центовый, как это случилось с добрыми старыми американскими
золотыми и серебряными долларами. Нужно, чтобы доллар всегда оставался 100-
центовым; это столь же необходимо, как то, чтобы кило имел постоянно тысячу
граммов, а метр – 100 сантиметров.

Банковские деятели, которые предпринимают только чисто банковские операции,
должны были бы считать себя естественно призванными проверить и изучить нашу
денежную систему вместо того, чтобы довольствоваться местным мастерством в
банковском деле. Если бы они отняли у азартных игроков в «деньги» звание
«банкиров» и раз навсегда лишили бы их влиятельного положения, которое дается их
званием, то банковское дело было бы реабилитировано и место, принадлежащее им на
службе обществу, снова возвращено.

И здесь, как всегда, возникает «если бы», но оно не непреодолимо. События и так
идут навстречу некоему кризису, и если те, кто имеет техническую сноровку, не
сплотятся для того, чтобы помочь, то, может быть, сделают попытку помочь люди
технически неподготовленные. Всякий прогресс побуждает заинтересованных лиц
ссудить свой опыт благу общества. Только близорукие будут пытаться оспаривать
прогресс, и сами падут жертвой этого. Мы все образуем одно целое, мы должны все
вместе идти вперед. Если банковские дельцы воспринимают всякий прогресс
исключительно как противодействие глупцов, а всякий план улучшения, как
непосредственный удар, направленный против них, то они стоят на точке зрения,
которая яснее ясного доказывает, что они недостойны своей руководящей роли.

Мировое богатство не идентично деньгам и недостаточно ими представлено.
Золото, как таковое, не является ценным товаром. Золото так же не богатство, как
ордер на шляпу не шляпа. Но как выражение богатства оно может быть употребляемо
своими владельцами или господами так, что дает им господство над кредитом,
необходимым для производителей подлинных данностей. Торговля предметом обмена
– деньгами весьма выгодное дело. Но попутно с тем, как деньги обращаются в предмет
торговли, который можно покупать и продавать, прежде чем подлинные ценности
могут быть проданы или обменены, ростовщикам и спекулянтам дается право взимать
налоги с производства. Власть, которая дается обладателям денег над
промышленными силами, тем очевиднее выступает наружу, чем яснее факт, что, хотя
деньги должны представлять действительное богатство мира, тем не менее богатство
всегда больше денег и действительное богатство зачастую поступает в рабство к
деньгам. Это ведет к нелепому парадоксу, что мир благословен богатством и все же
терпит нужду.
Все это отнюдь не ничтожные факты, которые можно выразить цифрами и потом
откинуть в сторону; здесь дело идет о судьбе человечества. Бедность на свете
порождается в редчайших случаях отсутствием ценностей, но главным образом
недостатком денег. Мировая борьба наций на почве торговли, ведущая к
международному соперничеству и войнам, только один из таких фактов в их
отношении к человечеству. Попытаемся положить основание лучшему методу.

Глава 13. К чему быть бедным?
Бедность проистекает из целого ряда источников, из которых главнейшие
поддаются учету. Я решительно считаю возможным уничтожить бедность и особые
привилегии. О том, что то и другое желательно – вопроса быть не может, так как и
бедность и привилегии неестественны, однако помощи мы можем ожидать
исключительно от работы, а не от законодательства.
Я подразумеваю под бедностью недостаток пищи, жилья и одежды как для
индивидуума, так и для семьи. Разница в образе жизни будет существовать всегда.
Бедность может быть устранена только избытком. В настоящее время мы достаточно
глубоко проникли в науку производства, чтобы предвидеть день, когда производство,
как и распределение, будут совершаться по таким точным методам, что каждый будет
вознагражден по своим способностям и усердию.

Первопричина бедности, по моему мнению, заключается прежде всего в
недостаточном соответствии между производством и распределением в
промышленности, как и в сельском хозяйстве, в отсутствии соразмерности между
источниками энергии и ее эксплуатацией. Убытки, происходящие от этого
несоответствия, огромны. Все эти убытки должно уничтожить разумное, служащее
делу руководительство. До тех пор, пока руководитель будет ставить деньги выше
служения, убытки будут продолжаться. Убытки могут быть устранены только
дальновидными, а не близорукими умами. Близорукие в первую голову думают о
деньгах и вообще не видят убытков. Они считают подлинное служение
альтруистическим, а не доходнейшим делом в мире. Они неспособны отойти от менее
важных предметов настолько, чтобы увидеть более важные и прежде всего
наиважнейшие, – а именно, что чисто оппортунистическое производство,
рассматриваемое даже с исключительно денежной точки зрения, является самым
бездоходным.

Служение может опираться и на альтруистическое основание, но обычно в таких
случаях дешево стоит. Сентиментальность подавляет практичность.

Промышленные предприятия, конечно, были бы в состоянии вновь рассеять
некоторую пропорциональную часть созданных ими богатств, но непроизводительные
издержки обычно столь велики, что не хватает для всех участников предприятия,
несмотря на то, что товар продается по чрезмерно высокой цене; в результате,
промышленность сама ограничивает свое распространение.

Вот несколько примеров непроизводительных трат: долина Миссисипи не
производит угля. Посреди нее струятся неисчислимые потенциальные лошадиные
силы – Миссисипи. Если же живущее по ее берегам население хочет получить энергию
или тепло, то оно покупает уголь, который вырабатывается за тысячу миль от него и,
следовательно, должен быть оплачиваем много выше своей нагревательной или
двигательной ценности. Если же население не может позволить себе покупать этот
дорогой уголь, оно отправляется рубить деревья и тем лишает себя одного из самых
действительных средств для поддержания силы воды. До самого последнего времени
ему не приходило в голову воспользоваться находящимся в непосредственной
близости и почти не требующим эксплуатационных затрат источником энергии,
которого было бы вполне достаточно на то, чтобы огромное население, питаемое этой
долиной, было обеспечено теплом, светом и двигательной силой.

Лекарство против бедности заключается не в мелочной бережливости, а в лучшем
распределении предметов производства. Понятия «бережливость» и «экономия»
преувеличены. Слово есть выражение болезни. Факт
«бережливость»
непроизводительной траты открывается во всей своей трагической величине по
большей части случайно – и сейчас же обнаруживается яростная реакция против
непроизводительной траты – человек хватается за идею бережливости. К сожалению,
он только заменяет меньшее зло большим вместо того, чтобы пройти обратно весь
путь, ведущий от заблуждения к истине.

Бережливость – излюбленное правило всех полуживых людей. Без сомнения,
бережливость лучше расточительности, но также неоспоримо, что она хуже полезной
затраты. Люди, которые от своих сбережений ничего не требуют, проповедуют их, как
добродетель. Но есть ли более жалкое зрелище, чем несчастный озабоченный человек,
который в лучшие и прекраснейшие дни своей жизни цепляется за пару кусков
твердого металла? Да стоит ли даже похвалы сокращение до минимума жизненных
потребностей? Мы все знаем этих, так называемых «бережливых людей», которые как
будто скупятся даже на то малое количество воздуха, которое они потребляют, и
частичку уважения, в котором они заботливо себя ограничивают. Они скорчились как
духовно, так и телесно. Бережливость в этом смысле – расточение жизненных соков и
чувств. Ибо существуют два вида расточительности: расточительность
легкомысленных, которые, прожигая жизнь, швыряют свою жизненную силу за окно,
и расточительность обладателей рыбьей крови, которые гноят ее из-за полного
неупотребления. Строгий скопидом подвергается опасности быть приравненным к
обладателю рыбьей крови. Расточительность является обычно реакцией против гнета
разумной траты в то время, как бережливость нередко бывает реакцией против
расточительности.

Все дано нам на потребу. Нет такого зла, которое возникло бы иначе, как от
злоупотребления. Самый большой грех, который мы можем совершить против
обыденных вещей, – злоупотребление ими, разумеется, в более глубоком смысле слова.
Мы любим выражение «расточительность», но расточительность есть только фаза
злоупотребления. Всякая расточительность есть злоупотребление, всякое
злоупотребление – расточительность.

Привычка копить может легко стать чрезмерной. Справедливо и даже желательно,
чтобы каждый имел запасный фонд; не иметь его в случае, если это вообще возможно
– подлинная расточительность. Однако и в этом можно зайти слишком далеко. Мы
учим детей копить деньги. Как средство против необдуманного и эгоистичного
бросания денег это имеет цену. Но положительной цены это не имеет; оно не ведет
ребенка по правильному, здравому пути полезного и здравого проявления и
применения своего «я». Лучше учить ребенка пользоваться деньгами и тратить их, чем
копить. Большинство людей, которые заботливо копят пару долларов, сделали бы
лучше, употребив их сперва на самого себя, потом на какую-нибудь работу. В конце
концов они имели бы больше сбережений, чем раньше. Молодые люди должны бы
преимущественно вкладывать деньги в свои собственные предприятия, чтобы
умножить полезные ценности. Когда они впоследствии достигнут вершины полезного
творчества, всегда будет время отложить, согласно определенным твердым
основаниям, большую часть доходов. В действительности, когда препятствуют самому
себе быть продуктивным, ничего не скапливают. Этим ограничивают только свое
непреложное достояние и понижают цену своего природного капитала. Принцип
правильной траты есть единственный необманный принцип. Трата положительна,
активна, животворна. Трата жива. Трата умножает сумму всего хорошего.

Личная нужда не может быть устранена без общих переустройств. Повышение
заработной платы, повышение прибылей, всякое повышение для того, чтобы добыть
больше денег, являются всего лишь отдельными попытками отдельных классов
вырваться из огня самим, не обращая внимания на судьбу ближних.

Господствует нелепое мнение, что можно каким-то образом устоять против грозы,
если добыть себе достаточное количество денег. Рабочие думают, что могут
противоборствовать ей, если добьются более высокой заработной платы. Капиталисты
полагают, что смогут бороться с ней, если будут извлекать больше прибыли. Вера во
всемогущество денег прямо трогательна. Деньги в нормальное время весьма полезный
предмет, но деньги сами по себе имеют меньше ценности, чем люди, которые с их
помощью вовлекаются в производство – да и в этом случае они могут быть
употреблены во зло.

Невозможно вытравить мнение, будто между промышленностью и сельским
хозяйством существует естественный антагонизм. Это совершенно не так. Точно так
же нелепо мнение, будто людям надлежит вернуться к земле, потому что города
перенаселены. Если бы люди поступали согласно этому, сельское хозяйство быстро
перестало бы быть доходным занятием. Конечно, точно так же неблагоразумно
переселяться толпами в промышленные центры. Если деревня опустеет, то какую же
пользу будет иметь тогда промышленность? Между сельским хозяйством и
промышленностью должен быть и может быть некий род спайки. Промышленник
может дать фермеру то, в чем тот нуждается для того, чтобы быть дельным фермером,
а фермер, подобно всем остальным производителям сырья, обеспечивает
промышленника всем, что только делает его работоспособным. Транспорт, их
связывающий, должен иметь форму трудоспособной организации, только тогда можно
будет создать стойкую и здоровую систему полевого служения. Если мы, затем,
расселимся более мелкими общинами, где жизнь не так взвинчена и продукты полей и
садов не удорожаются бесчисленными посредниками, то бедности и недовольства
будет гораздо меньше»

Тут возникает вопрос о сезонной работе. Строительное ремесло, например, зависит
от времени года. Какая расточительность силы позволять строительным рабочим
предаваться зимней спячке, покуда не настанут весна и лето! Не менее расточительно,
когда обученные строительные рабочие, поступившие зимой на фабрику ради того,
чтобы избежать потери заработка в течение мертвого сезона, принуждены оставаться
на подначальной фабричной работе из боязни не найти ее на следующую зиму.
Сколько мотовства, вообще говоря, в нашей теперешней неподвижной системе! Если
бы фермер мог освободиться с фабрики на время посева, посадки и жатвы (которые, в
конце концов, занимают только часть года), а строительный рабочий после зимней
работы мог освобождаться для своего полезного ремесла, насколько было бы нам
лучше от этого и насколько беспрепятственнее вертелся бы мир!

Что было бы, если бы мы все отправились весной и летом в деревню, чтобы вести
3...4 месяца здоровую жизнь земледельца! Нам не приходилось бы говорить о «застое».

Деревня тоже имеет свой мертвый сезон, сезон, когда фермеру надлежало бы
отправиться на фабрику для того, чтобы помогать в производстве необходимых в его
хозяйстве вещей.

И у фабрики бывает свой мертвый сезон, и тогда рабочий должен был бы
отправиться в деревню и помогать возделывать хлеба. Таким образом, для всех
явилась бы возможность избежать времени застоя, уравнять искусственную и
естественную жизнь.

Одной из самых больших выгод, достигнутых нами при этом, было бы
гармоническое мировоззрение. Слияние различных ремесел является не только
материально выгодным, но одновременно приводит нас к более широким горизонтам
и более верному суждению о наших ближних. Будь наша работа разнообразнее, изучай
мы также и другие стороны жизни, понимай мы, насколько мы необходимы друг
другу, – мы были бы терпимее. Для каждого временная работа под открытым небом
означает выигрыш.

Все это отнюдь не недостижимо. Истинное и желанное никогда не бывает
недостижимым. Для этого требуется только немного совместной работы, немного
меньше жадности и тщеславия и немного больше уважения к жизни.

Богачи хотят путешествовать по 3...4 месяца и праздно проводить время на каком-
нибудь элегантном летнем или зимнем курорте. Большая часть американского народа
хотела бы вовсе не так тратить свое время, даже если бы имела к тому возможность.
Но она сейчас же согласилась бы на совместительство, обеспечивающее сезонную
работу на открытом воздухе.

Почти не приходится сомневаться в том, что большая часть беспокойства и
недовольства проистекает всюду от ненормального образа жизни. Людям, которые из
года в год делают одно и то же, лишены солнечного света и выключены из широкой
свободной жизни, почти не приходится делать упрека в том, что они видят жизнь в
искаженном виде. Это применимо столь же к капиталистам, сколько и к рабочим.

Что мешает нам вести нормальную и здоровую жизнь? Разве несовместимо с
промышленностью, чтобы люди особенно способные последовательно занимались
различными ремеслами и промыслами? На это можно возразить, что производство
пострадало бы, если бы толпы промышленных рабочих ежегодно летом отъезжали из
фабричных городов. Нам следует все же трактовать случай с общественной точки
зрения. Мы не должны забывать, какая повышенная энергия одушевила бы эти толпы
после 3...4-месячной работы на свежем воздухе. Нельзя также оставлять без внимания
влияния, которое произведет на стоимость существования всеобщее возвращение в
деревню.

Мы сами, как было показано в предыдущей главе, частично осуществили с
удовлетворительным результатом такое слияние сельскохозяйственных и фабричных
работ. В Нортвилле близ Детройта у нас есть маленькая фабрика вентиляторов.
Фабрика маленькая, правда, но она вырабатывает большое количество вентиляторов.
Руководство, как и организация производства, сравнительно простые, так как
изготовление ограничивается однородным фабрикатом. Мы не нуждаемся в обученных
рабочих, так как все «уменье» заменено машинами. Окрестные сельские жители
работают одну часть года на фабрике, другую на фермах, потому что эксплуатируемое
механическим способом хозяйство требует немного заботы. Движущая сила дается
водой.

Довольно большая фабрика строится сейчас в Флэт-Роке, приблизительно в 15
английских милях от Детройта. Реку мы запрудили. Плотина служит одновременно
мостом для Детройт-Толедо-Айронтонской железной дороги, которая нуждалась в
новом мосте, и общественной проезжей дорогой. Мы намереваемся изготовлять здесь
наше стекло. Дамба дает нам достаточное количество воды, чтобы мы могли
доставлять водным путем главную массу нашего сырья. Она снабжает нас, кроме того,
посредством гидроэлектрического оборудования током. Так как предприятие, кроме
того, расположено в центре сельскохозяйственного округа, то исключив» возможность
перенаселения, а равно и все остальное, вытекающее из этого. Рабочие, одновременно
с фабричной деятельностью, будут обрабатывать свои сады или поля, расположенные
на 15...20 английских миль в окрестности, потому что в настоящее время рабочий,
разумеется, в состоянии ехать на фабрику в автомобиле. Там мы создали слияние
сельского хозяйства и промышленности.

Мнение, что промышленное государство должно концентрировать свою
промышленность, на мой взгляд, неосновательно. Это необходимо только в
промежуточной стадии развития. Чем больше мы будем прогрессировать в
промышленности и выучиваться вырабатывать изделия, части которых могут быть
заменены, тем более будут улучшаться условия производства. А лучшие условия для
рабочих являются и с промышленной точки зрения лучшими. Гигантская фабрика не
может быть учреждена на маленькой реке. Но на маленькой реке можно построить
маленькую фабрику, а совокупность маленьких фабрик, из которых каждая
вырабатывает только одну часть, сделает все производство дешевле, чем если бы оно
целиком сосредоточивалось в одном огромном предприятии. Правда, существуют
некоторые исключения, как например литейные заводы. В случаях, как в Ривер-Руже,
мы стараемся соединить месторождение металла с литейным заводом, точно так же,
как использовать без остатка все остальные производительные силы. Подобные
комбинации, однако, скорей исключение, чем правило. Они не в состоянии помешать
процессу разрежения централизованной промышленности.

Промышленность будет децентрализована. Ни один город, если бы он провалился,
не был бы отстроен в точности по тому же плану. Это одно уже определяет наше
суждение в отношении наших городов. Большой город выполнил свою определенную
задачу. Конечно, деревня не была бы такой уютной, если бы не было больших городов.
Благодаря концентрации населения мы выучились многому, чему никогда не могли бы
выучиться в деревне. Жилищная гигиена, техника освещения, социальное устройство
осуществились только благодаря опытам больших городов. Зато все социальные
недостатки, от которых мы теперь страдаем, коренятся также в больших городах.
Маленькие местечки, например, еще не утратили соприкосновения с временами года,
они не знают ни чрезмерной нужды, ни чрезмерного богатства. Миллионный город
есть нечто грозное, необузданное. И всего в тридцати милях от его шума счастливые и
довольные деревни. Большой город – несчастное беспомощное чудовище. Все, что оно
потребляет, должно быть ему доставлено. С разрывом сообщения рвется и жизненный
нерв. Город полагается на сараи и амбары. Но сарай и амбар не могут производить.
Город не может не только прокормить, но и одеть, согреть и дать кров.

Наконец, общие расходы в частной, как и в общественной жизни, настолько
возросли, что их едва возможно выдержать. Расход налагает такой высокий налог на
жизнь, что ничего не остается в излишке. Политики столь легко занимали деньги, что
в высочайшей степени напрягли кредит городов. В течение последних десяти лет
административные расходы каждого нашего города чудовищно возросли. Большая
часть этих расходов состоит из процентов по ссудам, которые пошли либо на
непроизводительные камни, кирпичи и известь, либо на необходимые для городской
жизни, но построенные по слишком дорогой цене общеполезные приспособления, как
то: водопровод и канализацию.

Расходы по эксплуатации этих приспособлений, по поддержанию порядка и
сообщения в перенаселенных округах, гораздо больше выгод, сопряженных с такими
большими поселениями. Современный город расточителен; сегодня он банкрот, а
завтра перестанет существовать.

Подготовка к сооружению большого количества более дешевых и легко доступных
производственных установок, которые могут создаваться не все за раз, а по мере
надобности – будет больше, чем что-либо другое способствовать повсеместному
утверждению жизни на благоразумных основаниях, и изгнанию из мира
расточительности, порождающей бедность. Есть много способов для добычи энергии.
Для одной области будет наиболее дешевым оборудованием лежащий в
непосредственной близости к угольной копи, приводимый в действие паром –
электрический двигатель; для другой – электрический водяной двигатель. Но в каждой
местности должен быть центральный двигатель для того, чтоб снабжать всех дешевым
током. Это должно бы быть столь же очевидным, как железнодорожное сообщение
или водопровод. И все эти грандиозные источники могли бы без всяких затруднений
служить обществу, если б на пути не стояли высокие, связанные с добычей капитала,
расходы. Я думаю, нм следует подвергнуть детальной ревизии наши взгляды на
капитал!

Капитал, проистекающий сам собой из предприятия, употребляемый на то, чтоб
помогать рабочему идти вперед и поднять свое благосостояние, капитал, умножающий
возможности работы и одновременно помножающий издержки по общественному
служению, будучи даже в руках одного лица, не является опасностью для общества. Он
ведь представляет собой исключительно ежедневный запасный рабочий фонд,
доверенный обществом данному лицу и идущий на пользу общества. Тот, чьей власти
он подчинен, отнюдь не может рассматривать его как нечто личное. Никто не имеет
права считать подобный излишек личной собственностью, ибо не он один его создал.
Излишек есть общий продукт всей организации. Правда, идея одного освободила
общую энергию и направила ее к одной цели, но каждый рабочий явился участником в
работе. Никогда не следует рассматривать предприятие, считаясь только с настоящим
временем и причастными к нему лицами. Предприятие должно иметь возможность
развиваться. Всегда следует платить высшие ставки. Каждому участнику должно быть
дано приличное содержание, безразлично какую бы роль он ни играл.
Капитал, который не создает постоянно новой и лучшей работы, бесполезнее, чем
песок. Капитал, который постоянно не улучшает повседневных жизненных условий
трудящихся и не устанавливает справедливой платы за работу, не выполняет своей
важной задачи. Главная цель капитала – не добыть как можно больше денег, а
добиться того, чтобы деньги вели к улучшению жизни.

Глава 14. Трактор и электрификация сельского хозяйства
Мало известно, что наш трактор, названный нами «Фордсон», во время войны,
вследствие недостатка жизненных припасов у союзников, стал вырабатываться на год
раньше, чем предполагалось, и что вся наша продукция, за исключением, разумеется,
немногих машин, которые мы оставили в целях пробы и испытания, первоначально
отправлялась непосредственно в Англию. В критические 1917...18 г., когда
деятельность U-лодок достигла своего предела, мы в общем переправили через океан
около 5000 тракторов. Собранные машины дошли в порядке, и британское
правительство любезно объявило, что без них Англия едва ли справилась бы с
продовольственным кризисом.

Эти, по большей части обслуживаемые женщинами, тракторы вспахивали старые
английские латифундии и привели к тому, что вся Англия была обработана и возделана
без ослабления военной силы на фронте или рабочего контингента на фабриках.

Это произошло следующим образом. Примерно к тому времени, когда мы
вступили в войну, английское продовольственное управление выяснило, что
деятельность немецких U-лодок, почти каждый день топивших грузовые суда, так
ослабила и без того недостаточный торговый флот, что будет совершенно невозможно
переправлять американские войска вместе с необходимым для них снаряжением и
продовольствием, а также снабжать продовольствием собственные войска равно, как и
гражданское население. Оно начало поэтому отправлять из колоний обратно в Англию
жен и родственник бойцов и строить планы для добывания в стране продовольствия.
Положение было серьезно. Во всей Англии не было достаточного количества рабочего
скота для осуществления обработки земли в таком размере, чтобы ощутительно
сократить импорт продовольствия. Технические методы в сельском хозяйстве были
почти совершенно неизвестны потому, что крестьянские хозяйства до войны были
едва ли достаточны для того, чтобы оправдать покупку тяжелых дорогих
сельскохозяйственных машин; самое главное то, что всегда можно было дешево иметь
большое количество сельскохозяйственных рабочих. Правда, в Англии были
различные фабрики, производившие тракторы, но это были тяжелые неуклюжие
машины, большей частью приводимые в действие пром. К тому же их далеко не
хватало. Производить же больше было нельзя, т. к. все фабрики изготовляли снаряды;
если бы это и оказалось возможным, то имевшиеся модели были все-таки слишком
тяжелы и неуклюжи, чтобы производить сплошную обработку полей и работать без
руководства инженеров.

Мы тотчас же изготовили на нашей Манчестерской фабрике целый ряд тракторов в
целях демонстрации. Они были выработаны в Соединенных Штатах и в Англии только
монтированы.

Отправка 5000 тракторов была осилена в течение трех месяцев; так случилось, что
тракторы были введены в Англии задолго до того, как их узнали в Соединенных
Штатах.

Идея постройки трактора ведь предшествовала идее постройки автомобиля. Мои
первые опыты на ферме касались как раз тракторов, и, вероятно, читатели еще помнят,
что я некоторое время работал на фабрике, изготовлявшей паровые тракторы, тяжелые
локомобили и молотилки. Я счел, однако, тяжелые тракторы не имеющими
будущности. Для маленьких хозяйств они были слишком дороги, они требовали
слишком много искусства в управлении и были слишком тяжелы сравнительно со
своей двигательной силой. Кроме того, публика была гораздо более расположена,
чтобы ее катали, чем возили; экипаж без лошади занимал воображение гораздо
сильнее.

Таким образом произошло, что я совсем забросил изготовление тракторов до тех
пор, пока не наладилось автомобильное производство. Когда же автомобиль получил в
деревне права гражданства, трактор стал необходимостью, потому что фермеры
освоились с мыслью о механически движущейся повозке.

Фермер не столько нуждается в новом орудии, сколько в движущей силе для
использования орудий. Я сам исходил немало миль за плугом и знаю, какая это работа.
Какая трата времени и рабочей силы для рабочего, целыми часами и днями шагающего
за медленно ползущей упряжкой, тогда как трактор мог бы произвести за то же время
в шесть раз большую работу! Нет ничего удивительного, что средний крестьянин,
который должен с трудом делать все своими собственными руками, может едва
заработать на хлеб, и сельскохозяйственные продукты никогда не попадают на рынок в
том изобилии и по той цене, как в сущности могло бы быть.

Как и в автомобиле, мы стремились к силе, а не к весу. Идея веса крепко
укоренилась у фабрикантов. Полагали, что большая тяжесть была равнозначаща
большой двигательной силе, – машина не может хорошо цепляться, если не будет
одновременно тяжелой. И все это – несмотря на факт, что кошка весит не так уж
много, а тем не менее отлично лазает. Мое мнение о тяжести я изложил в другом
месте. Единственный тип трактора, который, на мой взгляд, стоит производить,
должен быть настолько легок, прочен и прост, чтобы всякий умел им пользоваться.
Сверх того, он должен быть так дешев, чтобы всякий мог себе позволить его иметь.

Стремясь к этой цели, мы работали почти 15 лет над созданием трактора и
потратили немало миллионов долларов на опыты. При этом мы шли как раз по тому
же пути, как и при создании автомобиля. Каждая часть должна была быть такой
прочной и способной к сопротивлению, как только возможно, число частей – по
возможности меньше, а целое – изготовляться в большом количестве. Временно мы
думали, что может пригодиться для этого автомобильный двигатель, и поэтому
сделали с ним несколько опытов. Но, наконец, мы пришли к убеждению, что тип
трактора, который мне хотелось создать, не имеет ничего общего с автомобилем. Мы с
самого начала постановили сделать фабрику тракторов отдельным, не зависимым от
автомобильной фабрики, предприятием. Ни одна фабрика недостаточно велика для
того, чтобы производить изделия двух сортов.

Автомобиль предназначен для езды, трактор – для тяги. Эта разница назначения
обусловливает разницу конструкции. Наиболее трудным было найти рулевой
механизм, при посредстве которого, несмотря на большую силу тяги, можно было
достичь точности направления. Мы нашли один тип конструкции, который, кажется,
гарантирует при всех условиях величайшую общую работоспособность. Мы
остановились на четырехцилиндровом моторе, который пускается в ход газолином и
может действовать на керосине. Самый малый вес, который может быть соединен с
достаточной силой, 2425 английских фунтов.

Чтобы иметь возможность приспособить трактор, помимо его собственных
функций тяги, еще для других работ, мы построили его так, что он одновременно
может употребляться и как неподвижный двигатель. Если он не на дороге и не в поле,
он может быть соединен с другими машинами посредством простого приводного
ремня. Одним словом, мы хотели сделать его солидным, многосторонним источником
силы и нам это удалось. Он может быть употреблен не только для вспахивания,
бороньбы, сеяния и жатвы, но также для молотьбы, для приведения в действие
мукомольных, лесопильных и других мельниц, для выкорчевывания пней, распашки
снега, решительно для всего, что требует двигатель средней силы, начиная от ножниц
для стрижки овец и кончая печатанием газет. Его снабдили тяжелыми катками, чтобы
возить грузы по дорогам, полозьями для льда и колесами, чтобы двигаться по рельсам.
Когда в Детройте все предприятия принуждены были закрыться из-за недостатка угля,
мы еще издавали «Дирборн-Индепендент», послав один из наших тракторов к
действующей электричеством типографии, установив его во дворе и соединив
приводными ремнями с печатными машинами на четвертом этаже. Наше внимание
уже обращали на 95 функций, которые выполнял до сих пор трактор, и, вероятно, они
являются лишь незначительной частью.

Механизм трактора еще проще автомобильного, он изготовляется совершенно
таким же способом. До этого года производство было ограничено недостатком
подходящего фабричного оборудования. Первые тракторы были изготовлены на
Дирборнской фабрике, которая служит нам теперь опытной станцией. Она была
недостаточно велика для того, чтобы давать экономию, возможную при большом
производстве, а также не могла быть удобно расширена, поэтому возник план
изготовления тракторов на Ривер-Ружской фабрике, а она до этого года еще не была
развернута для полного производства.

Ныне фабрика, предназначенная для производства тракторов, закончена. Работа
идет совершенно так же, как на автомобильных фабриках. Изготовление каждой
отдельной части представляет собой миниатюрное предприятие, и каждая готовая
вещь подвозится по автоматическим путям сначала для частичной и, наконец, для
окончательной сборки. Все движется само собой, и выучка является излишней.
Производительность сегодняшней фабрики достигает одного миллиона тракторов в
год. Это то количество, на которое мы рассчитали производство, потому что мир
больше, чем когда-либо нуждается в дешевых, общеполезных двигателях и, кроме
того, он слишком хорошо знает цену машин для того, чтобы не желать их.

Первые тракторы были направлены, как сказано, в Англию. В Соединенных
Штатах они впервые появились на рынке в 1918 году по цене 750 долларов. В
следующем году мы были вынуждены, вследствие больших производственных
расходов, повысить цену до 885 долларов. В середине года мы снова могли поставлять
их по первоначальной цене 750 долларов. В 1920 году мы еще раз подняли цену до 790
долларов; в наступившем за ним году мы достаточно наладили производство, чтобы
начать настоящее понижение цен. Цена спустилась до 625 долларов и когда, наконец,
приступила к деятельности Ривер-Ружская фабрика, мы снизили цену до 395 долларов.
Это ясно показывает, какое влияние имеет точная производственная система на цену.

Важно, чтобы цена оставалась низкой, иначе механическая сила не дойдет до всех
ферм, а они в ней нуждаются. Через несколько лет ферма, работающая только
человеческой и лошадиной силой, будет такой же редкостью, как фабрика, приводимая
в действие посредством топчана. Фермер должен либо приспособиться к
употреблению двигателей, либо отказаться от своего ремесла. Сравнительное
сопоставление производственных цен, несомненно, доказывает это. Во время войны
правительство предприняло опыт с одним Фордсон-трактором, чтобы выяснить
эксплуатационные расходы сравнительно с хозяйством, действующим лошадиной
силой. Расчет был сделан на основе высоких цен на тракторы и высокую стоимость
транспорта. Кроме того, цифры на амортизацию и ремонт взяты слишком высокие. Но
даже, если бы этого и не было, в настоящее время цена понизилась наполовину, так
как ведь и производственные издержки уменьшились наполовину.

Расчет гласит:
Цена Фордсона долларов.
– 880
Продолжительность службы часов.
4800
по /5 акра в час – 3840 акров
4

Износ на 1 акр 0,221
долл.
Расходы по ремонту: 0,026
на 3840 акров – 100 долларов долл.
Топливо, керосин по центов;
19 0,38
2 галлона на акр долл.
ѕ галлона масла на 8 акров 0,07
долл.
рабочий – 2 доллара в день = 8 акрам 0,25
долл.
Стоимость распашки Фордсоном за акр 0,95
долл.

лошадей, цена долл.
8 1200
Время службы: час.
5000
по акра в час акров.
4
/5 – 4000
4000 акров – 1200 долл.
износ лошадей на акр 0,30
долл.
Корм одной лошади – 40 центов (100 рабочих дней) 0,40
долл.
Корм одной лошади 10 центов в день (265 нерабочих дней) 0,265
2 плугаря, 2 плуга, по 2 доллара в день 0,50
Стоимость распашки лошадьми 1 акра 1,46
долл.
При современном соотношении цен стоимость на 1 акр достигала бы примерно 40
центов, причем только 2 цента считаются на износ и ремонт. Кроме того, совершенно
не принят во внимание фактор времени. Распашка будет совершена почти в 4 раза
скорее, а физическая сила нужна только для управления трактором. Пахота, таким
образом, превратилась в поездку на автомобиле по полю.

Старинный способ обработки земли готов стать романтическим воспоминанием.
Это не значит, что отныне на ферме будет нечего делать. Работа не может быть
выключена из всякой действительно продуктивной жизни. Но механически
приводимое в действие хозяйство порождает то следствие, что убийственная,
переутомляющая работа исчезает из фермерской жизни. Механически оборудованное
хозяйство снимает ношу с людей, чтобы взвалить ее на сталь и железо. Мы находимся
еще только в начале этого развития. Автомобиль революционировал современную
фермерскую жизнь не в качестве средства передвижения, а как источник движущейся
силы. Сельское хозяйство должно стать чем-то большим, чем сельское ремесло. Оно
должно превратиться в предприятие для производства продовольствия. Когда же оно,
действительно, превратится в деловое предприятие, фактическая работа на средней
ферме будет исполняться в 24 дня в году. Остальные дни можно будет посвящать
другой деятельности. Земледелие слишком сезонная работа для того, чтобы вполне
занять одного человека.

В качестве предприятия для выработки продовольствия сельское хозяйство будет в
таком количестве вырабатывать и распределять его, что каждая семья получит
достаточно для того, чтобы покрыть свою потребность. Ведь продовольственные
тресты не могли бы даже существовать, если бы мы вырабатывали все роды пищевых
припасов в таком подавляющем количестве, чтобы их запрет и грабеж сделались
невозможными. Фермер, ограничивающий свое производство, играет прямо на руку
спекулянтам.

Тогда, быть может, мы увидим, как воскреснут маленькие мельничные двигатели.
День, когда перестали существовать деревенские мельницы, был дурным днем.
Кооперативное сельское хозяйство сделает такие успехи, что мы увидим фермерские
общества с собственными бойнями, в которых доморощенные свиньи будут
превращаться в ветчину и сало, с собственными мельницами, на которых возделанное
ими зерно будет превращаться в рыночный товар.

Почему бык, выращенный в Техасе, перевозится на бойню в Чикаго и подается на
стол в Бостоне – останется вопросом, никем не разрешенным до тех пор, пока еще
существует возможность всех потребных для Бостона быков разводить вблизи
Бостона. Централизация продовольственной промышленности связана с огромными
транспортными и организационными издержками и слишком убыточна для того,
чтобы продолжаться в высоко развитой общественной жизни.
В ближайшие 20 лет предстоит такое же развитие сельского хозяйства, какое мы
пережили за последние двадцать лет в промышленности.

Глава 15. К чему благотворительствовать?
Почему в цивилизованном обществе необходимо подавать милостыню? Я не имею
ничего против благотворительности. Боже избави, чтобы мы стали равнодушны к
нуждам наших ближних. В человеческом сочувствии слишком много прекрасного,
чтобы я хотел заменить его холодным расчетливым рассуждением.

Можно назвать очень немного крупных достижений, за которыми не стояло бы
сочувствие в качестве двигателя. Каждое достойное быть совершенным дело
предпринимают ради помощи людям.

Плохо только, что мы этот высокий, благородный побудитель применяем слишком
мелочным образом. Если сочувствие побуждает нас накормить голодного, почему же
оно не порождает в нас желания сделать этот голод невозможным? Раз мы питаем к
людям достаточную симпатию для того, чтобы вызволять их из нужды, то чувство,
конечно, должно быть настолько сильным, чтобы нужду совершенно уничтожить.

Подавать легко; гораздо труднее сделать подачку излишней. Чтобы достигнуть
этого, нужно, не останавливаясь на индивидууме, уничтожить корень зла; разумеется,
наряду с этим должна осуществляться помощь отдельным лицам; дело, однако, не
должно ограничиваться этой временной помощью. Трудность добраться до подлинной
причины только кажущаяся. Много людей предпочтут помочь бедной семье, чем
серьезно задуматься над проблемой устранения бедности вообще.
Я вовсе не за профессиональную благотворительность и деловую гуманность
какого бы то ни было сорта. Как только человеческая готовность помогать
систематизируется, организуется, делается коммерческой и профессиональной, ее
сердце умирает и она становится холодным бесплодным делом.

Подлинная человеческая готовность помочь никогда не поддается систематизации
или пропагандированию. Гораздо большее число сирот воспитывается в семьях, где их
любят, чем в сиротских домах. Гораздо больше стариков поддерживается и охраняется
дружеской рукой, чем призревается в богадельнях. Ссуды, даваемые одной семье
другою, больше приносят помощи, чем общественные ссудные кассы. Как далеко мы
должны заходить, способствуя коммерциализации естественного человеческого
инстинкта помощи – вопрос серьезный.

Профессиональная благотворительность не только бесчувственна; от нее больше
вреда, чем помощи. Она унижает принимающего и притупляет самоуважение. В
тесном родстве с ней сентиментальный идеализм. Всего несколько лет назад внезапно
распространилась мысль, что «помощь есть нечто такое, чего мы по праву смеем
ожидать от других». Бесчисленные люди стали получать «доброжелательную
общественную помощь». Целые слои населения выдерживались в состоянии
ребяческой беспомощности. Делать что-либо для других стало профессией. Это
породило в народе все, что угодно, только не самоуверенность и далеко не устраняло
обстоятельств, из которых проистекала мнимая нужда в помощи.

Но еще хуже, чем культивирование этой детской доверчивости взамен уверенного
самосознания и твердой самопомощи, была та определенная ненависть, которая в
большинстве случаев овладевала облагодетельствованными. Люди нередко жалуются
на неблагодарность тех, кому они помогли. Нет ничего естественнее. Во-первых, в
том, что носит название «благотворительность», очень мало подлинного, идущего от
сердца сочувствия и заинтересованности. Во-вторых, никому не нравится быть
вынужденным получать милостыню.

Такая «общественная помощь» создает напряженное положение, берущий излишки
чувствует себя униженным подачкой, и еще очень большой вопрос, не должен ли
чувствовать себя униженным и дающий. Благотворительность никогда еще не
разрешала задачи на сколько-нибудь длительный срок. Благотворительная
организация, не поставившая себе целью сделаться в будущем излишней, не исполняет
подлинного своего назначения. Она всего-навсего добывает содержание для самой
себя и еще более усиливает «непродуктивность».

Благотворительность станет ненужной в тот миг, когда неспособные к содержанию
самих себя будут извлечены из класса «непроизводящих» и включены в класс
производящих. Опыты на нашей фабрике доказали, что в хорошо организованной
промышленности всегда найдутся места для калек, хромых и слепых.

Научно продуманная промышленность не должна быть Молохом, пожирающим
всех, кто к ней приближается. Если же это так, то она не соответствует своей задаче. В
промышленности, как и вне ее, всегда найдутся занятия, требующие всей силы
здорового человека, но есть и бесчисленное количество других устройств,
предъявляющих требования большего проворства, чем когда-либо приходилось
проявлять ремесленникам средних веков. Тончайшая дифференциация производства
всегда даст возможность человеку, обладающему особенной силой или проворством,
применить то или другое. В прежние времена квалифицированный ремесленник-
рабочий тратил большую часть своего времени на неквалифицированную работу. Это
была расточительность. Но так как в то время каждое изделие требовало как
квалифицированной, так и. неквалифицированной работы, то было очень мало
возможности изучить свое ремесло тому, кто был либо слишком глуп для того, чтобы
когда-нибудь стать искусным работником, либо не мог.

Ни один ремесленник, который в настоящее время работает вручную, не может
заработать больше, чем на пропитание. Излишки для него недостижимы. Считается
само собой понятным, что он в старости будет на содержании у своих детей или, если
у него нет детей, станет обузой для общества. Все это совершенно не нужно.
Дифференциация производства предоставляет работу, которую может исполнять
всякий. В дифференцированном производстве больше должностей, могущих
исполняться слепыми, чем существует слепых. Точно так же имеется больше мест для
калек, чем существует калек на свете. На всех этих должностях человек, который
близоруко почитается объектом благотворительности, заработает точно такое же
хорошее содержание, как умнейший и сильный рабочий. Расточительность – ставить
сильного человека на работу, которую также хорошо может выполнить калека.
Поручать слепым плетение корзин – расточительность, от которой волосы встают
дыбом. Расточительность – пользоваться арестантами в каменоломнях или посылать
их на трепание конопли, или на другие ничтожные бесполезные работы.

Хорошо поставленная тюрьма не только должна была бы содержать себя, но
арестант должен бы быть в состоянии прокармливать свою семью или, если у него
таковой нет, откладывать сбережения, которые дадут ему возможность снова встать на
ноги после освобождения. Я не проповедую принудительных работ, точно так же как
эксплуатацию арестантов наподобие рабов. Такой план слишком отвратителен, чтобы
тратить на него слова. Мы вообще слишком переборщили с тюрьмами и взялись за
дело не с того конца. Но до тех пор, пока вообще существуют тюрьмы, они могут быть
с такой точностью приспособлены к общей системе производства, что тюрьма явится
продуктивной рабочей общиной на пользу общества и на благо самих заключенных.

Я знаю. правда, что существуют законы – дурацкие, исходящие из пустой головы,
законы, которые ограничивают промышленное использование арестантов и которые
издаются якобы во имя «рабочего класса». Рабочим эти законы вовсе не нужны.
Повышение общественных налогов не идет никому из членов общества на пользу.
Если непрестанно иметь в виду мысль о служении, то в каждой местности найдется
больше работы, чем наличных рабочих рук.

Основанная на служении промышленность делает излишней всякую
благотворительность. Филантропия, несмотря на благороднейшие мотивы, не
воспитывает самоуверенности, а без самоуверенности ничего не выходит. Обществу
лучше, если оно недовольно настоящим положением вещей, чем если оно им
довольно. Под этим я подразумеваю не мелкое, ежедневное, придирчивое, сверлящее
недовольство, но широкое, мужественное недовольство, исходящее из той мысли, что
все происходящее может быть исправлено, и в конце концов, будет исправлено. Тот
вид филантропии, который тратит время и деньги на то, чтобы помочь миру содержать
самого себя, гораздо лучше, чем тот, который только дает и тем увеличивает
праздность. Филантропия, как все остальное, должна бы быть продуктивной и она, по
моему мнению, в состоянии сделать это. Я лично делал опыты, и не без успеха, с
промышленной школой и больницей, которые считаются общеполезными
учреждениями, с целью испытать, могут ли они содержать себя сами.

Я не очень высоко ставлю обычного типа промышленные школы – мальчики
приобретают там лишь поверхностные знания, да и не выучиваются толково
применять их. Промышленная школа отнюдь не должна быть смесью высшей
технической школы и школы вообще, но скорее средством научить молодежь
продуктивности. Если мальчиков без всякой пользы занимают выработкой предметов,
которые впоследствии будут выброшены, то им невозможно извлечь из этого интерес
и знание, на которое они имеют право.

В течение всего учебного времени мальчик ничего не производит. Школы не
заботятся о средствах к жизни мальчика, разве только посредством
благотворительности. Но многие подрастающие юноши нуждаются в поддержке; они
принуждены принять первую, попавшуюся под руку, работу и не имеют возможности
избрать себе подходящую профессию.

Если такой молодой человек вступит затем неподготовленным в жизнь, то только
увеличит царящий сейчас недостаток дельных рабочих сил. Современная
промышленность требует такой степени знаний и искусства, которые не даются ни
кратковременным, ни длительным посещением школы. Правда, наиболее
прогрессивные школы, чтобы возбудить интерес мальчиков и приучить их к ремеслу,
учредили курсы ручного труда, но и они при данных условиях только паллиатив, так
как не удовлетворяют творческого инстинкта нормального юноши.

Чтобы пойти навстречу этим условиям – дать возможность мужской молодежи
получить образование и одновременно промышленную выучку на творческом
основании – в 1916 году была основана Промышленная Школа Генри Форда. Слово
«филантропия» не имело ничего общего с этой попыткой. Попытка истекала из
желания помочь мальчикам, которые под давлением обстоятельств принуждены
преждевременно оставить школу. Это желание шло, как нельзя больше, навстречу
необходимости найти ученых мастеров. Мы с самого начала держались трех
принципов: дать мальчику возможность остаться мальчиком, вместо того чтобы
воспитать из него скороспелого рабочего; вести научное образование рука об руку с
ремесленными уроками; воспитывать в мальчике чувство гордости и ответственности
за свою работу, заставляя его исполнять настоящие предметы потребления. Он
работает над предметом определенной промышленной ценности. Школа числится
частной и открыта для мальчиков от 12 до 18 лет. Она организована по системе
стипендий. Каждый мальчик получает при поступлении годовую стипендию в 400
долларов. Постепенно при удовлетворительных успехах она повышается до 600
долларов.

Об успехах в классах, как и в мастерской, а также о прилежании ведутся ведомости.
Отметки о прилежании принимаются во внимание при определении размера
стипендии. Одновременно с этой стипендией каждый мальчик получает маленькое
месячное жалованье, которое, однако, должно откладываться на его имя в
сберегательную кассу. Этот запасный фонд должен оставаться в банке до тех пор, пока
мальчик находится в школе; только в несчастных случаях школьное начальство
получает разрешение взять из банка деньги.
В процессе постепенной работы удается все полнее и полнее разрешать проблему,
связанную с надлежащим ведением школы, и усовершенствовать методы для
достижения намеченной цели. Первоначально был обычай занимать мальчиков треть
дня в классе и две трети в мастерской. Однако этот план оказался неблагоприятным
для успешности; в настоящее время образование мальчиков ведется по неделям – одну
неделю в школе и две в мастерской. Классы всегда одни и те же и меняются только по
неделям.

Мы содержим первоклассный учебный персонал, а учебником служит фабрика
Форда. Она дает более широкую возможность для практических занятий, чем
большинство университетов. Уроки арифметики даются с применением конкретных
задач фабрики. Мальчикам больше не приходится мучиться над таинственным А,
который проходит по четыре мили в час, тогда как Б проходит всего две. Им даются
действительные примеры и действительные условия. Они учатся наблюдать. Города
для них больше не черные точки на карте, а части света – не только известное
количество страниц учебника. Им показывают фабричный груз, идущий в Сингапур,
фабричное сырье из Африки и южной Америки, и мир в их глазах становится
населенной планетой вместо пестрого глобуса на кафедре. Для физики и химии
промышленное производство является лабораторией, где каждый учебный час
превращается в опыт. Например, нужно объяснить действие насоса. Учитель сперва
объясняет отдельные части и их функции, отвечает на вопросы и потом ведет всех
вместе в машинное отделение, чтобы показать большой насос в действии. При школе
настоящая мастерская с первоклассным оборудованием. Мальчики последовательно
переходят от работы на одной машине к работе на другой. Они работают
исключительно над частями или предметами, необходимыми обществу, но наше
потребление так велико, что список вмещает все. Производство после испытания
покупается Автомобильным Обществом Форда. То, что при этом отбрасывается, как
негодное, естественно зачисляется в счет расходов школы.

Наиболее успешные классы исполняют тонкую микрометрическую работу и делают
каждое движение с ясным сознанием преследуемых при этом целей и принципов.

Они сами чинят свои машины, учатся обращению с машинами; так, в чистых
светлых помещениях, в обществе своих учителей закладывают они фундамент для
успешной карьеры.

По окончании школы им повсюду открыты хорошо оплачиваемые места на
фабриках. О социальном и моральном здоровье мальчиков неуклонно заботятся.
Надзор ведется не принудительно, но в тоне дружеского внимания. Домашние
обстоятельства каждого мальчика хорошо известны и его склонности принимаются во
внимание. Не делается ни малейшей попытки изнежить их. Когда однажды два
мальчика вздумали вздуть друг друга, им не стали читать лекции о греховности
потасовки. Им только посоветовали удалить свои разногласия более благоразумным
образом; когда же они по мальчишескому обычаю предпочли более примитивный
метод, им дали перчатки для бокса и позволили разрешить вопрос в углу мастерской.
Единственное требование состояло в том, чтобы они покончили дело тут же и не
возобновляли драки вне школы.

Результатом была короткая схватка и примирение. С ними со всеми обращаются,
как с мальчиками; хорошие мальчишеские инстинкты поощряются; и когда их
встречаешь в школе или фабричных помещениях, мерцание пробуждающегося
мастерства в их глазах почти несомненно. В них есть чувство «соучастия». Они
чувствуют, что делают нечто такое, что стоит труда. Они учатся быстро и усердно,
потому что изучают вещи, которые хотел бы изучать всякий здоровый мальчик,
постоянно задающий вопросы, на которые, однако, дома не получает ответа.

Школа открылась при 6 учениках, а теперь она насчитывает 200, следуя такой
практической системе, что может дойти до 700. Вначале она несла убытки, но согласно
моему глубочайшему убеждению в том, что всякое хорошее само по себе дело окупит
себя, если только правильно его поставить, она так усовершенствовала свои методы,
что теперь содержит себя сама.

Нам посчастливилось сберечь мальчикам их детский возраст. Они вырабатывают из
себя рабочих, но не забывают быть мальчиками. Это обстоятельство самой
существенной важности. Они зарабатывают 16...35 центов в час – больше, чем могли
бы зарабатывать на доступных в их возрасте должностях. Оставаясь в школе, они
могут совершенно так же помогать своим семьям, как если бы ходили на работу.
Окончив школу, они владеют солидным общим образованием; они достаточно знают
для того, чтобы зарабатывать где угодно в качестве рабочего столько, чтобы по
желанию иметь возможность попутно продолжать свое образование. Если они не
имеют к этому склонности, то, по крайней мере, повсюду могут требовать высшую
ставку.

Они не обязаны поступать на нашу фабрику, но, правда, большинство делает это и
без обязательств, т. к. знает, что нигде нет лучших условий работы. Мальчики сами
проложили себе дорогу и ничем нам не обязаны. Благотворительности нет.
Учреждение само себя окупает.

Больница Форда создана по тому же основному плану. Вследствие перерыва,
вызванного войной – во время войны она отошла к государству и была преобразована
в военный лазарет №36, на 1500 кроватей круглым числом – дело недостаточно
наладилось, чтобы дать исчерпывающие определенные результаты. Она возникла в
1914 году, как Детройтская общественная больница, и деньги на нее должны были
быть добыты по общественной подписке. Я подписал тоже, и постройка началась.
Задолго до того, как было закончено первое строение, средства были исчерпаны и
меня просили о вторичном взносе. Я отклонил это, придерживаясь того мнения, что
строительные расходы должны были быть заранее известны руководителям, и
подобное начало не внушало мне особого доверия к будущему руководству. Зато я
предложил принять всю больницу на себя и выплатить общественные взносы по
подписке. Это состоялось, и работа стала подвигаться успешно, пока 1 августа 1918 г.
все учреждение не было передано правительству. В октябре 1919 г. больница была
вновь возвращена нам и 10 ноября того же года принят первый частный пациент.

Больница расположена на Большом Западном бульваре в Детройте. Участок
равняется 20 акрам, следовательно, места для дальнейших построек имеется в избытке.
Существует намерение расширить здание в случае, если оно оправдает себя.

Первоначальный план был совершенно оставлен, и мы пробовали создать
учреждение вполне нового типа как по оборудованию, так и по ведению дела. Больниц
для богатых имеется в избытке, для бедных точно так же. Но нет для тех, которые
могли бы кое-что платить и даже хотели бы платить, чтобы не чувствовать, что они
принимают милостыню. Считается вполне естественным, что больница не может быть
таковой и одновременно содержать себя, что она должна содержаться либо на частные
взносы, либо должна быть зачислена в разряд частных, с выгодой содержимых
санаторий. Наша больница должна стать учреждением, которое само себя содержит –
она должна давать максимум услуг за минимальную оплату, но без тени
благотворительности.

В нашем, вновь возведенном здании нет больничных палат. Все комнаты
отдельные и имеют ванну. Они соединены в группы по 24 комнаты и по величине,
обстановке и оборудованию совершенно одинаковы. Во всей больнице нет ни одного
исключения, да это ни в каком случае и не должно быть. Все пациенты поставлены
совершенно одинаково.

Из того, как управляются в настоящее время больницы, совершенно неясно,
существуют они для больных или для врачей. Я хорошо знаю, как много времени
отдает дельный врач или хирург делам благотворительности, но я вовсе не убежден в
том, что гонорар за его деятельность должен соответствовать денежному состоянию
его пациентов; зато я твердо убежден в том, что так называемая «профессиональная
этика» является проклятием для человечества и для развития медицинской науки.
Диагностика ушла еще не очень далеко вперед. Мне бы не хотелось принадлежать к
числу владельцев таких больниц, где не заботятся во всех отношениях о том, чтобы
пациенты лечились от тех болезней, которыми они страдают действительно, вместо
того чтоб лечиться от болезни, которую наметил себе первый попавшийся врач.
Профессиональная этика препятствует исправлению ошибочного диагноза.
Консультирующий врач, если он не обладает очень большим тактом, никогда не
изменит диагноза или режима, если только коллега, пригласивший его, не вполне с
ним согласен, и даже в этом случае все происходит без ведома пациента. Кажется,
господствует мнение, что больной, в особенности, если он обращается в больницу,
становится собственностью своего врача. Знающий врач не будет эксплуатировать
своих больных, немного менее знающий, наоборот – да. Многие врачи, кажется,
придают неизменности своего диагноза такое же значение, как выздоровлению своих
пациентов.

Цель нашей больницы порвать со всеми этими обычаями и поставить на первом
плане интерес пациента. Поэтому, это так называемая «закрытая больница». Все врачи
и сиделки получают годовое жалованье и не имеют права практиковать вне больницы.
В больнице заняты 21 врач и хирург, которые выбраны весьма тщательно и минимум
их содержания равняется тому, что они могли бы зарабатывать при самой успешной и
широкой частной практике. Ни один из них ничуть не заинтересован в пациенте с
финансовой точки зрения, и ни один пациент не имеет права пользоваться лечением
постороннего врача. Мы охотно признаем роль и деятельность домашнего врача и
отнюдь не желаем его вытеснять. Мы принимаем от него больных в том случае, когда
он прекращает свою деятельность, и стараемся возможно скорей вернуть пациента
обратно. Наша система делает для нас нежелательным держать пациента дольше, чем
это строго необходимо – мы не предназначены к делам такого рода. И мы готовы в
вышеуказанном случае поделиться нашими знаниями с домашним врачом, но пока
пациент лежит в больнице, мы принимаем на себя полную ответственность. Для
посторонних врачей больница «закрыта», что, однако, не исключает нашего
сотрудничества с теми врачами, которые этого пожелают.
Интересно, как принимают пациента. Доставленный пациент сначала
осматривается главным врачом и затем передается для осмотра 3...4 или даже больше,
если нужно, врачам. Это делается независимо от болезни, из-за которой он попал в
больницу, потому что согласно постепенно накапливающемуся опыту, дело большей
частью в общем состоянии пациента, а не в данной болезни. Каждый врач
предпринимает полное обследование и посылает свое заключение главному врачу, не
имея возможности предварительно консультировать с другими врачами. Таким
образом, заведующему больницей доставляется, по меньшей мере, 3, а иной раз 6 или 7
основательных и совершенно не зависимых друг от друга диагнозов. Все вместе они
составляют историю болезни без всяких пробелов. Эти меры предосторожности
введены для того, чтобы хоть в пределах наших современных знаний обеспечить по
возможности правильный диагноз.

В настоящее время в нашем распоряжении имеется приблизительно 600 кроватей.
Каждый пациент оплачивает по твердо установленной расценке комнату,
продовольствие, врачебные и хирургические услуги до ухода включительно.
Специальных издержек не существует, отдельных сиделок равным образом. Если
больной требует большего ухода, чем можно требовать от имеющихся в данном
флигеле сиделок, то без всяких доплат добавляется лишняя сиделка. Но это случается
редко, потому что пациенты сгруппированы сообразно с необходимым для них
уходом. Одна сиделка в зависимости от трудности болезни ухаживает за 2, 5 или
больше больными. Однако ни у одной нет более 7 пациентов. Вследствие наших
приспособлений, сиделка в состоянии без посторонней помощи ухаживать за 7-ю
легко больными. В обыкновенной больнице сиделки принуждены делать множество
лишних движений. Они больше тратят времени на беготню, чем на уход за больными.
Эта больница приспособлена для сбережения шагов. Каждая комната представляет
нечто целое, и подобно тому, как мы стремились устранить лишнее движение на
нашем заводе, мы поступили и здесь. Пациенты платят за комнату, уход и врачебные
услуги 4,50 долл. в день. Эта цена будет понижена при расширении больницы. Плата за
большую операцию равняется 125 долларам, за меньшую – по твердо определенному
тарифу. Все эти цены назначены в виде опыта. Больница точно так же, как и фабрика,
имеет свою систему и план, рассчитанный на то, чтобы покрывались все расходы.

По видимости нет никакого основания к тому, чтобы опыт не удался. Его удача –
исключительно вопрос организации и расчета. Та же самая организация, которая
позволяет фабрике достичь высшей степени полезной службы, поднимет до высшей
степени и службу больницы и одновременно сбавит цены настолько, чтобы сделать ее
доступной всем. Единственная разница между расчетом средств для фабрики и
больницы в том, что больница, на мой взгляд, не должна работать с прибылью, хотя
эксплуатация и погашение должны быть приняты в расчет. До сих пор в эту больницу
вложено около 9 миллионов долларов.

Если б нам только удалось упразднить благотворительность, то деньги, которые
ныне вложены в благотворительные учреждения, могли бы быть влиты в расширенную
промышленность и способствовать производству более дешевых товаров и большего
количества их. Это не только сняло бы с общества тяжесть налогов, но также подняло
бы общее благосостояние.

Если мы желаем упразднить в мире потребности благотворительности, мы должны
иметь в виду не только экономические условия существования, но и недостаточное
знание этих условий, порождающее страх. Прогоните страх и воцарится
самоуверенность. Благотворительность не имеет места там, где пребывает
самоуверенность.

Страх – детище уверенности, которая опирается на что-либо постороннее: м. б. на
снисходительность старшего рабочего, на удачливость фабрики, на постоянство рынка.

Привычка к неудаче является матерью страха. Она глубоко укоренилась в людях.
Люди хотели бы достичь вещи, которая распространяется от А до Т.. С А она им еще
не поддается, на В они испытывают затруднение, а на С натыкаются на по-видимому
непреодолимое препятствие. Они кричат «пропало» и бросают все дело. Они даже не
представили себе шансов настоящей неудачи; их взгляд не отличит ни правильного, ни
неправильного. Они позволили победить себя естественным препятствиям,
возникающим на пути всякого намерения.

Гораздо больше людей сдавшихся, чем побежденных. Не то, чтобы им не хватало
знаний, денег, ума, желания, а попросту не хватает мозга и костей. Грубая, простая,
примитивная сила настойчивости есть некоронованная королева мира воли. Люди
чудовищно ошибаются вследствие своей ложной оценки вещей. Они видят успехи,
достигнутые другими, и считают их поэтому легко достижимыми. Роковое
заблуждение! Наоборот, неудачи всегда очень часты, а успехи достигаются с трудом.
неудачи получаются в результате покоя и беспечности; за удачу же приходится платить
всем, что у тебя есть, и всем, что ты есть. Поэтому-то удачи так жалки и презренны,
если они не совпадают с общей пользой и прогрессом.

Человек все еще высшее существо природы. Что бы ни случилось, он человек и
останется человеком. Он проходит сквозь смену обстоятельств, как сквозь смену
температур, и остается человеком. Если ему удастся возродить свой дух, ему
откроются новые источники сокровищ его бытия. Вне его самого нет безопасности,
вне его самого нет богатств. Устранение страха создает уверенность и изобилие.
Пусть каждый американец вооружится против изнеженности. Каждый американец
должен восстать против нее, т. к. это наркотическое средство. Встаньте и вооружитесь,
пусть слабые получают милостыню!

Глава 16. Железные дороги
Худшим примером того, как далеко может отойти предприятие от принципа
полезного служения, являются железные дороги. У нас неизменно в ходу
железнодорожный вопрос, разрешению которого посвящено немало размышлений и
речей. Железной дорогой недовольны все. Недовольна публика, потому что тарифы
как пассажирские, так и товарные, слишком велики. Недовольны железнодорожные
служащие, т. к. их ставки слишком малы, а рабочее время слишком продолжительно.
Недовольны владельцы железных дорог, т. к. они утверждают, что вложенные в их
предприятия деньги не дают процентов. Однако при правильно налаженном деле все
должны были бы быть довольны. Если, не говоря о публике, и служащие и владельцы
не имеют выгоды от предприятия, то значит, в его управлении в самом деле что-то
неладно.

Я вовсе не желаю корчить из себя знатока в железнодорожном деле. Правда,
существуют посвященные в его суть, однако же, если служба, которую несут
американские железные дороги, является результатом такого рода накопленных
знаний, то должен сказать, что мое уважение к ним не так уже велико. Я ничуть не
сомневаюсь, что, собственно, директора железных дорог, люди, которые несут
настоящую работу, способны управлять железной дорогой к общему удовольствию. К
сожалению, нет также никакого сомнения, что эти подлинные директора, благодаря
цепи обстоятельств, не имеют ровно никакой власти. И в этом-то и есть больное
место. Потому что людям, которые, действительно, кое-что понимают в железных
дорогах, не дано быть руководителями.

В главе о финансах мы указывали на опасность, связанную с займами. Ясно, что
всякий, кто может занимать ad libitum, предпочтет воспользоваться этим правом, для
того чтобы покрыть ошибки своего ведения дел вместо того, чтобы исправить самые
ошибки. Наши директора железных дорог принуждены, так сказать, занимать, потому
что они, со дня возникновения железных дорог, были несвободны. Руководителем в
железнодорожном деле был не директор, а финансист. До тех пор, пока железные
дороги пользовались высоким кредитом, было больше заработано денег выпуском
акций и спекуляцией на процентных бумагах, чем службой публике. Только самая
незначительная часть вырученных посредством железных дорог денег была обращена
на упрочение их починного назначения. Если благодаря искусному ведению дела
чистые прибыли поднимались так высоко, что являлась возможность выплатить
акционерам значительные дивиденды, то избалованные спекулянты и починные
господа железных дорог употребляли дивиденды на то, чтобы сначала поднять свои
акции, потом понизить и, наконец, на основании поднявшегося благодаря прибыли
кредита, выпустить новые акции. Если же прибыли естественным или искусственным
способом падали, то спекулянты скупали акции обратно, чтоб со временем
инсценировать новое повышение и новую продажу. Во всех Соединенных Штатах
найдется едва ли одна железная дорога, которая не переменила бы один или несколько
раз своих владельцев, в то время как заинтересованные финансисты нагромождали
друг на друга горы акций до тех пор, пока вся постройка не теряла равновесие и не
обрушивалась. Тогда аналогичные им финансовые круги становились обладателями
железных дорог, наживали на счет легковерных акционеров большие деньги и снова
принимались за прежнюю постройку пирамиды.

Естественный союзник банкира – юрисконсульт. Трюки, производившиеся с
железными дорогами, невозможны без советов юриста. Юрист, как и банкир, в деле,
как таковом, ничего не понимает. Они полагают, что дело ведется правильно в том
случае, если оно не выходит из предписанных законом пределов или если законы
могут быть так изменены или истолкованы, чтобы подходить к данной цели. Юристы
живут по готовым нормам. Банкиры вырвали из рук у железнодорожных директоров
финансовую политику. Они поставили поверенных следить за тем, чтобы железные
дороги нарушали законы только законным образом. Для этой цели они вызвали к
жизни огромные юридические учреждения. Вместо того, чтобы действовать согласно
здравому человеческому смыслу и обстоятельствам, все железные дороги должны
были действовать согласно советам своих адвокатов. Циркуляры обременили все части
организации. К этому прибавились еще законы Штатов и Союза Штатов, и ныне мы
видим, как железные дороги запутались в сетях параграфов. Юристы и финансисты, с
одной стороны, и администрация штатов, с другой, совершенно связали руки
железнодорожным директорам. Делами нельзя руководить свыше.
Благодаря нашему опыту с Детройт-Толедо-Айронтонской железные дорогой мы
имели случай испытать, что значит независимость от мертвечины финансового и
юридического руководства. Мы приобрели железные дорогу потому, что ее права
стояли на пути некоторых наших улучшений в Ривер-Руже. Мы купили ее не для
помещения капитала, не как вспомогательное средство для нашей промышленности и
даже не ради ее стратегического положения. На редкость благоприятное положение
этой железные дороги обнаружилось уже после нашей покупки. Но это не относится к
делу. Итак, мы купили железную дорогу потому, что она мешала нашим планам.
Теперь нужно было что-либо из нее сделать. Единственно правильным было
преобразовать ее в продуктивное предприятие, применить к ней те же самые
принципы, как и во всех областях нашего производства. До сей поры мы не
предприняли никаких особенных мер, и указанная линия ни в коем случае не может
считаться образцом того, как надлежит вести управление железной дорогой. Правда,
применение нашего правила – достигнуть максимальной службы при максимальной
деятельности – сейчас же привело к тому, что доходы железной дороги стали
превышать ее расходы, нечто новое для этой линии. Это пытались представить таким
образом, будто введенные нами преобразования, которые, кстати сказать, были
введены только между прочим, как вполне естественные, чрезвычайно революционны
и противоречат традициям железнодорожной администрации. Между тем, мне лично
кажется, что наша маленькая линия не отличается существенно от больших
железнодорожных линий. В нашей собственной сфере деятельности мы обнаружили,
что совершенно все равно, велик или ограничен круг действия, если только при этом
методы, которым следуют, правильны. Основные положения, которым мы следовали в
большом Хайлэнд-Паркском предприятии, были применимы и для всех других. Для
нас никогда не составляло разницы, множим ли мы нашу деятельность на 5 или 5000.
Вопрос величины повсюду только вопрос умножения.

Детройт-Толедо-Айронтонская железная дорога была основана лет 20 тому назад и
с тех пор реорганизовывалась каждые два года. Последняя реорганизация имела место
в 1914 году. Война и контроль Союза Штатов прервали этот реорганизационный цикл.
Железная дорога имеет 343 английских мили рельсового пути, 52 мили веток и 45
англ. миль полосы отчуждения в чужих владениях.

Она идет почти по прямой линии к югу от Детройта, вдоль реки Огайо до
Айронтона и соприкасается таким образом с угольными копями Западной Виргинии.
Она пересекает большинство крупных железнодорожных линий и, с общеделовой
точки зрения, должна была быть весьма доходной. Она и была доходной для
финансистов. В 1913 г. ее капитал достигал 105 000 долларов на милю. При
следующей перемене владельцев эта сумма упала до 47 000 долларов на милю. Я не
знаю, сколько в общем уже было взято денег под эту дорогу. Я знаю только, что
акционеры при реорганизации 1914 года по оценке были принуждены внести в фонд
почти 5 млн. долларов, следовательно, сумму, которую мы заплатили за всю дорогу.
Мы заплатили по 60 центов за доллар по закладным обязательствам, хотя цена
незадолго до действительной продажи равнялась только 30...40 центам за доллар.
Сверх того, мы оплатили обычные акции по одному, а специальные акции по 5
долларов за штуку, следовательно, весьма приличную сумму, принимая во внимание
факт, что обязательства никогда не приносили процентов и дивиденд на акции был
почти исключен. Подвижной состав Общества доходил до 70 локомотивов, 27
классных вагонов и 2800 товарных. Все было в чрезвычайно скверном состоянии и,
большей частью, вообще непригодно к употреблению. Все постройки были
загрязнены, некрашены и вообще запущены. Железнодорожное полотно представляло
из себя нечто, немногим лучшее, чем полосу ржавчины. и немногим худшее, чем
дорогу вообще. Ремонтные мастерские имели слишком много людей и слишком мало
машин. Все производство было, так сказать, рассчитано на максимум
бесхозяйственности. Зато имелось необычайно обширное исполнительное и
административное управление и, разумеется, также и юридический отдел. Это одно
стоило свыше 18 000 долларов в месяц. В марте 1921 года мы взяли железную дорогу и
сейчас же начали проводить наши принципы. До сих пор в Детройте существовало
Исполнительное Бюро. Мы закрыли его и передали все управление одному-
единственному человеку, занимавшему половину письменного стола в конторе.
Юридическое отделение отправилось вслед за Исполнительным. Железная дорога не
нуждается в множестве сутяг. Наши служащие сейчас же ликвидировали многие дела,
тянувшиеся в течение ряда лет. Всякие новые претензии сейчас же разрешаются,
согласно обстоятельствам, так, что расходы по ним редко превышают 200 долларов в
месяц. Вся уйма излишнего счетоводства и бюрократической волокиты была
выброшена за борт и персонал железной дороги сокращен с 2700 человек до 1650.

Согласно нашей деловой политике все звания и должности, исключая
предписанных законом, упразднены.

В общем, организация железной дороги очень строгая, каждое приказание должно
пройти через ряд инстанций и никто не смеет действовать без определенного
приказания своего начальника. Однажды, рано утром, попал на железную дорогу и
нашел готовый к отходу поезд, под парами и с бригадой. Он ждал полчаса «приказа».
Мы отправились на место и управились со всеми работами раньше, чем пришел
приказ; это было еще до того, как мысль о личной ответственности проложила себе
путь. Вначале было не так-то легко сломить эту привычку к «приказу», люди боялись
ответственности. Но с течением времени план становился им все яснее и теперь никто
не прячется за ограду своих обязанностей. Люди оплачиваются за восьмичасовой
рабочий день, но с них требуют, чтобы они отрабатывали все время полностью. Если
данное лицо состоит машинистом и исполняет свою службу в 4 часа, то остальное
время оно работает там, где это в данный момент необходимо. Если кто-нибудь
проработал дольше восьми часов, то он не получает сверхурочных, а попросту
вычитает проработанное время из следующего рабочего дня или копит излишнее
время, покуда не наберется целый свободный день, который ему полностью
оплачивается. Наш 8-мичасовой рабочий день-действительно 8-мичасовой рабочий
день, а не база для перерасчета заработной платы.

Самая маленькая ставка равняется 6 долларам в день. Чрезвычайного персонала не
имеется. Мы сократили число служащих в бюро, мастерских и на линии. В одной
мастерской теперь 20 человек исполняют больше работы, чем прежде 59. Несколько
времени тому назад одна из наших путевых артелей, состоящая из одного
надсмотрщика и 15 человек рабочих, работала поблизости от другой, идущей
параллельно железнодорожной ветке, на которой артель в 40 человек исполняла точно
такую же работу по ремонту рельс и прокладке шпал. В течение дня наша артель
опередила на два телеграфных столба артель соперников.

Линия постепенно стала подниматься; почти все полотно заново отремонтировано
и на много миль проложены новые рельсы. Локомотивы и подвижной состав
ремонтируются в наших собственных мастерских и лишь с небольшими затратами. Мы
нашли, что закупленные предшественниками запасы непригодны для употребления;
теперь мы сберегаем на наших заготовках, приобретая лучшие материалы и следя,
чтобы ничего не пропало даром. Персонал всегда готов помогать в деле сбережений.
Что пригодно, то им пускается в ход. Мы задали вопрос железнодорожнику: «Что
можно извлечь из локомотива?» и он ответил рекордом бережливости. При этом мы не
вкладываем в предприятие больших сумм. Все, согласно нашей деловой политике,
покрывается из наших доходов.

Поезда должны двигаться прямым сообщением и пунктуально. Товарное
сообщение удалось ускорить на одну треть первоначального времени. Вагон,
отведенный на запасный путь, нечто гораздо большее, чем кажется на первый взгляд;
он является очень большим вопросительным знаком. Кто-нибудь должен знать, почему
он там стоит. Прежде нужно было 8...9 дней, чтобы доставить товар из Филадельфии в
Нью-Йорк, теперь – 3Ѕ дня. Организация несет настоящую службу.

Все будут объяснять происшедшее тем, что появилась, вместо дефицита, прибыль.
Все происходит будто бы от того, что теперь фабрикаты Форда перевозятся по этой
дороге. Но если бы мы даже все наши грузы отправляли по этой линии, то это все не
объясняло бы наших, весьма малых издержек. Правда, мы пересылаем по указанной
линии насколько возможно больше товаров, но исключительно потому, что она нас
лучше всего обслуживает. Несколько лет тому назад мы пробовали пересылать наши
товары по этой линии, ввиду ее чрезвычайно удобного для нас расположения, но ввиду
запозданий мы никогда не могли ею пользоваться в широких размерах. Ранее 5...6
недель нечего было рассчитывать на доставку. Вследствие этого затрачивались
слишком большие суммы и, кроме того, эти задержки нарушали наш
производственный план. Нет никакого основания, почему бы дороге не следовать
определенному плану. Задержки вели к служебным разбирательствам, которые
регулярно возмещались железной дорогой. Но так вести дело не годится. Мы
воспринимали всякую задержку, как критику нашей работы, и заботились, чтобы она
была исследована. Это я называю делом.

Почти все железные дороги от этого отказались, и если прежнее управление
Детройт-Толедо-Айронтонской железной дорогой является показательным, то они все
должны рухнуть. Слишком многие железные дороги управляются не практиками-
железнодорожниками, а банковскими учреждениями; все деловые методы, способ
понимания – все организовано по финансовой, а не по транспортной технике.

Крушение произошло оттого, что главное внимание устремлено не на пользу,
которую приносят железные дороги народу, а на их ценность на фондовом рынке.
Отжившие идеи держатся, прогресс почти придушен и людям, способным к
железнодорожному делу, преграждена возможность развития.

Может ли биллион долларов устранить убыток? Нет, биллион долларов только
усилит трудности на биллион долларов. Биллион долларов имеет целью только
увековечить господствующие ранее методы в руководстве железными дорогами, тогда
как убыток как раз из этих методов и вытекает.

Все ошибки и нелепости, допущенные много лет назад, мстят нам теперь. Когда в
Соединенных Штатах были организованы железные дороги, население должно было
сначала ознакомиться с их полезностью так же. как было с телефонами. Кроме того,
новые железные дороги должны были делать дела так, чтобы остаться
состоятельными. И так как финансирование железных дорог последовало в одну из
самых разорительных эпох нашего прошлого, то укоренилось большое количество
«злоупотреблений», которые с тех пор служили образцом всему железнодорожному
делу. Первое, что сделали железные дороги, – это задушили все прочие способы
транспорта. Речь идет о начинаниях для устройства блистательной сети каналов,
которая должна была распространиться на всю страну, и течение в пользу прокладки
таких каналов достигло в то время зенита. Железнодорожные общества скупили
канализационные общества и допустили, чтобы каналы были засыпаны песком и
заглушены сорной травой и обвалами. Повсюду в Восточных штатах и в центральных
штатах. Запада еще заметны следы этой сети каналов. Ныне их постепенно
восстанавливают и соединяют друг с другом. Различным частным и общественным
комиссиям видится уже картина непрерывной системы водных путей во всей стране, и
благодаря их трудам, их настойчивости и преданности достигнуты большие успехи.

Потом был еще один дурной фактор! Я разумею пренебрежение расширением,
поскольку возможно, товарных дорог! Кто сколько-нибудь знаком с результатами
работ торгово-исследовательской комиссии, знает, что под этим подразумевается.
Было время, когда железные дороги не считались предназначенными к услугам
путешественников, торговцев и промышленников, а вся общественная жизнь являлась
для них объектом эксплуатации. В это нелепое время у железных дорог считалось
хорошей деловой политикой не переправлять товары наиболее прямым сообщением от
места отправки к месту назначения, но, наоборот, держать их возможно дольше в пути.
Их везли самыми кружными путями для того, чтобы возможно больше
соединительных линий могло извлечь доход. Публика, разумеется, должна была нести
убытки деньгами и временем. Это считалось хорошей деловой политикой, и с этим
еще и теперь не совсем покончено.

Одним из величайших переворотов нашей хозяйственной жизни, возникновению
которого помогла эта железнодорожная политика, оказалась централизация
определенных товаров, которая отнюдь не имела в виду необходимости или
благополучия народа, но удвоение доходов железных дорог. Я приведу два примера:
мясо и зерно. Если взглянуть на издаваемые мясными фирмами карты, то сразу видно,
откуда идет скот. Если подумать, что этот самый скот, когда он превращается в мясо,
опять перевозится обратно по тем же железным дорогам в те же самые местности, из
которых он происходит, то проливается любопытный свет на железнодорожный
вопрос и цены на мясо. То же самое с зерном. Кто читает объявления, знает, где
находятся наши большие мукомольни. Вероятно, он знает также, что эти мукомольни
расположены вовсе не там, где возделывается зерно Соединенных Штатов. Прямо
чудовищные массы зерна, тысячи тысяч железнодорожных грузов проходят длинные,
совершенно ненужные расстояния для того, чтобы, превратившись в муку, снова
перевозиться в область и округ, где они произросли – перегрузка железных дорог,
которая не только для населения, возделывающего хлеб, но и для всех вообще,
исключая монополистов-мукомолен и железных дорог, весьма убыточна. Железные
дороги всегда могут делать большие дела, не оказывая деловой жизни страны ни
малейшей помощи. Они при желании всегда могут заниматься такими бесполезными
перевозками. Транспортные расходы на мясо, зерно и, может быть, на шерсть
сократились бы наполовину, если бы продукт перед отправкой был переработан. Если
бы население угольного округа добывало уголь в Пенсильвании, отправляло его по
железным дорогам в Мичиган или Висконсин и для употребления вновь перевозило
его в Пенсильванию обратно, едва ли это было бы глупее, чем отправка живого мяса
из Техаса на бойню в Чикаго и обратная отправка его в Техас. И столь же нелепа
отправка Канзасского зерна в Миннесоту для того, чтобы перемолоть его на тамошних
мельницах и в виде муки отправить обратно в Канзас. Это выгодное дело для
железных дорог, но не выгодное для общественной жизни. Бесполезная перевозка туда
и обратно сырья служит одним из пунктов железнодорожного вопроса, на который
слишком мало обращают внимания. Если бы подошли к вопросу с намерением
освободить железные дороги от излишних грузовых перевозок, мы, может быть,
открыли бы, что много легче, чем это теперь кажется, разрешить необходимые задачи
транспорта.

Такие предметы потребления, как уголь, действительно, необходимо отправлять из
места добычи к месту потребления. То же самое с промышленным сырьем: оно
должно быть перевезено из своего естественного месторождения туда, где имеются
люди для его переработки. И так как. сырые материалы по большей части не
добываются все в одном месте, то, конечно, необходимы бесчисленные перевозки их к
центру обработки. Уголь рождается в одной, медь – в другой, железо – в третьей и
дерево – в четвертой местности – и все должны быть предварительно свезены вместе.

Но там, где возможно, должна была бы применяться децентрализация. Вместо
мамонтоподобной мукомольни нам нужно множество мелких мельниц, которые
должны быть рассеяны во всех округах, где родится зерно. Там, где только это
возможно, местность, производящая сырой продукт, должна производить и готовые
изделия. Зерно должно перемалываться там, где оно произрастает. Область, где
распространено свиноводство, не должна иметь право экспортировать свиней, а
исключительно свинину, ветчину и шпик. Шерстопрядильные фабрики Должны

<<

стр. 4
(всего 5)

СОДЕРЖАНИЕ

>>