<<

стр. 5
(всего 14)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

усматривает в "последних степенях совершенства мимикрии", как например
в приводимом м-ром Уоллесом случае с палочковидным насекомым (Сегохуlus laceratus), похожим на "покрытую ползучим мхом, или Jungermannia,
палочку". Сходство это так велико, что туземец даяк утверждал, что листоподобные выросты представляют собою действительно мох. Насекомые
служат добычей для птиц и других врагов, чье зрение, вероятно, острее
нашего, и любая степень сходства, помогающая насекомому не быть
замеченным или открытым, способствует его сохранению; а чем сходство
полнее, тем лучше для насекомого. Изучая своеобразие различий между
видами в той группе, к которой принадлежит вышеупомянутый Ceroxylus,
мы не находим ничего невероятного в том, что у этого насекомого подвергались модификации неправильной формы наружные выросты, которые
приобретали более или менее зеленую окраску; вообще во всякой группе
признаки, различные у разных видов, наиболее склонны варьировать,
тогда как родовые признаки, т. е. общие всем видам, наиболее постоянны.
Гренландский кит - одно из самых замечательных животных на свете,
и так называемый китовый ус представляет одну из его наиболее выдающихся особенностей. Китовый ус состоит из ряда пластинок, которые,
находясь приблизительно в числе 300 на каждой стороне верхней челюсти,
расположены очень тесно друг к другу поперек продольной оси ротовой
полости. С внутренней стороны главного ряда находится несколько доба-

Разнообразные возражения против теории естественного отбора 189
вочных. Концы и внутренние края всех пластинок расщеплены в крепкие
щетины, которые покрывают все огромное нёбо и служат для просачивания или процеживания воды и для задержания мелкой добычи, которой
питается это огромное животное. Средняя и самая длинная пластинка
гренландского кита достигает 10, 12 и даже 15 футов в длину, но у различных видов Cetacea наблюдаются градации в длине пластинок; по Скорсби (Scoresby), у одного вида средняя пластинка достигает четырех футов,
у другого - трех, у третьего - 18 дюймов, у Balaenoptera rostrata -
только около девяти дюймов в длину. Качество китового уса также отличается у разных видов.
Относительно китового уса м-р Майварт замечает, что, "однажды
достигнув такой величины и такого развития, при котором он вообще
стал полезен, он мог сохраняться и увеличиваться в нужных размерах
уже путем одного только естественного отбора. Но как могло быть получено самое начало такого полезного развития?". В ответ на это можно
спросить, почему бы отдаленные предки китов, обладающих китовым
усом, не могли иметь рта, построенного более или менее сходно с клювом
утки, снабженным пластинками? Утки, подобно китам, кормятся, процеживая грязь и воду, и это семейство иногда называли Criblatores, т. е.
цедильщики. Я надеюсь, что не буду ложно понят в том смысле, будтв я
говорю, что предки китов имели в действительности рот с пластинками,
подобно клюву утки. Я хочу только сказать, что это нельзя считать невероятным и что огромные пластины китового уса гренландского кита
могли развиться из таких пластинок путем градуальных мелких шагов,
из которых каждый был полезен для их обладателя.
Клюв широконосной утки (Spatula clypeata) по своему строению замечательнее и сложнее, чем рот кита. Верхняя челюсть снабжена с каждой
стороны (у исследованного мною экземпляра) рядом или гребнем из
188 тонких эластичных пластинок, срезанных наискось, так что они
заострены и расположены поперек продольной оси рта. Они отходят
от нёба и гибкой перепонкой прикреплены к бокам челюсти. Находящиеся
посредине самые длинные достигают около одной трети дюйма в длину,
выдаваясь на 0.14 дюйма из-под края. При их основании находится короткий дополнительный ряд из косо поперечных пластинок. В этом отношении они сходны с пластинками китового уса во рту кита, но к концу
клюва они очень сильно отличаются от него, так как направлены внутрь,
а не прямо свешиваются вниз. Вся голова широконоски, хотя неизмеримо
менее объемистая, составляет около одной восемнадцатой длины головы
средней величины Balaenoptera rostrata, у которого китовый ус имеет
только девять дюймов длины; следовательно, если бы мы представили
себе голову широконоски одной длины с головой Balaenoptera, то ее
пластинки имели бы шесть дюймов в длину, т. е. составляли бы две трети
длины китового уса у данного вида кита. Нижняя челюсть широконоски
снабжена пластинками той же длины, что и верхняя, но более тонкими,
и в этом отношении резко отличается от нижней челюсти кита, которая?
лишена китового уса. С другой стороны, края этих нижних пластинок
Га^п^тепы на тонкие щетиновидные выросты, чем они замечательно"

190 Разнообразные возражения против теории естественного отбора
походят на пластинки китового уса. У рода Prion, принадлежащего
к особому семейству буревестников, только верхняя челюсть снабжена
пластинками, которые хорошо развиты и спускаются ниже края, отчего
клюв этой птицы походит в указанном отношении на рот кита.
От высокоразвитого клюва широконоски мы можем без большого
перерыва перейти [как показывают сообщение и образцы, присланные
мне м-ром Салвином (Salvin)l, насколько это касается приспособления для
процеживания, через клюв Merganetta armata и в некоторых отношениях
через клюв Aix sponsa к клюву обыкновенной утки. У последнего вида
пластинки гораздо грубее, чем у широконоски, и крепко приросли к бокам
челюсти; с каждой стороны их всего около 50, и они не спускаются ниже
ее края. Квадратные верхушки этих пластинок переходят на краю в прозрачную твердую ткань, годную для размельчения пищи. Края нижней
челюсти покрыты многочисленными тонкими поперечными ребрами,
которые выдаются очень мало. Хотя клюв при таком устройстве стоит
в качестве сита гораздо ниже, чем клюв широконоски, однако эта птица,
как всем известно, постоянно пользуется им с этой целью. У других
видов, как мне сообщил м-р Салвин, пластинки развиты даже значительно меньше, нежели у обыкновенной утки, но я не знаю, пользуются ли
они своим клювом для процеживания воды.
Обратимся к другой группе того же семейства. У египетского гуся
(Chenalopex) клюв весьма похож на клюв обыкновенной утки, но его пластинки не так многочисленны, не так резко отделены друг от друга и
не так вдаются внутрь; однако этот гусь, как мне сообщил м-р Бартлетт
{Bartlett), "пользуется своим клювом как утка, пропуская воду через
углы рта". Однако главной пищей ему служит трава, которую он щиплет,
подобно обыкновенному гусю. У последней птицы пластинки верхней
челюсти гораздо короче, чем у обыкновенной утки, почти сливаются, их
около 27 с каждой стороны, и они оканчиваются зубоподобными бугорками. Нёбо также покрыто округлыми бугорками. Края нижней челюсти
покрыты зазубринами, выступающими сильнее, более грубыми и более
острыми, нежели у утки. Обыкновенный гусь не процеживает воды, но
пользуется своим клювом исключительно для того, чтобы щипать или
срезывать траву, к чему этот клюв приспособлен так хорошо, что гусь
может ощипывать им траву тщательнее почти любого другого животного.
У других видов гусей, как мне сообщил м-р Бартлетт, пластинки менее
развиты, нежели у обыкновенного гуся.
Таким образом, мы видим, что одни члены семейства утиных с клювом,
устроенным подобно клюву обыкновенного гуся, адаптированным исключительно для ощипывания травы, или даже имеющие клювы с менее развитыми пластинками, могут путем небольших изменений преобразоваться в такой вид, как египетский гусь, последний - в вид, подобный
обыкновенной утке, а этот, наконец, в вид с клювом широконоски, годным почти исключительно для процеживания воды; последнее подтверждается тем, что эта птица едва ли может употреблять свой клюв, кроме
его загнутого кончика, для схватывания и размельчения твердой пищи.
К этому я могу прибавить, что путем небольших изменений клюв гуся

Разнообразные возражения против теории естественного отбора 191
может превратиться в клюв с выдающимися, загнутыми назад зубцами,
подобный клюву Merganser (представитель того же самого семейства)
елужащему для совершенно особой цели - схватывать живую рыбу.
Вернемся к китам. Hyperoodon bidens лишен настоящих, пригодных
для работы зубов, но его нёбо затвердело и снабжено, по Ласепеду (Lacepede), небольшими неравными жесткими роговыми выступами. Поэтому
нет ничего невероятного в предположении, что какая-нибудь из ранних
форм Cetacea имела нёбо, покрытое подобными же ороговевшими выступами, несколько более правильно расположенными, которые, подобно
буграм на клюве гуся, помогали схватывать и размельчать пищу. Но если
так, то едва ли можно отрицать, что указанные выступы посредством
вариаций и естественного отбора могли превратиться в пластинки, столь же
развитые, как у египетского гуся, которые могли быть одновременно
пригодны как для схватывания предметов, так и для процеживапия воды;
затем - в пластинки, похожие на пластинки домашней утки, и так далее,
пока они стали столь же совершенными, как у широконоски, в форме
аппарата, годного исключительно для процеживания. Начиная с этой
стадии, на которой пластинки имеют две трети длины пластинок китового
уса Balaenoptera rostrata, постепенные градации, наблюдаемые у ныне
существующих Cetacea, приводят нас к огромным пластинам китового
уса гренландского кита. У нас нет ни малейшего основания сомневаться
в том, что каждый шаг в этом последовательном ряде мог быть полезным
некоторым древним Cetacea при постепенной смене функций, медленно
перестраивающихся в процессе их поступательного развития; эти шаги
развития полезны настолько же, насколько полезны градации клювов
у разных существующих ныне членов семейства утиных. Мы должны
помнить, что каждый вид утиных подвержен жестокой борьбе за существование и что строение каждой части тела птицы должно быть хорошо
адаптировано к условиям ее жизни.
Pleuronectidae, или камбалы, замечательны асимметричностью своего
тела. Они лежат на одной стороне: большинство видов на левой, некоторые
на правой; иногда встречаются взрослые особи с обратным против нормы
положением тела. Нижняя сторона, на которой рыба лежит, на первый
взгляд походит на брюшную сторону обыкновенной рыбы: она белого
цвета, во многих отношениях развита менее верхней, с боковыми плавниками нередко уменьшенного размера. Но самую значительную особенность составляют глаза, так как оба находятся на верхней стороне головы"
Однако в раннем возрасте они расположены друг против друга, и тогда
все тело симметрично, с одинаково окрашенными обеими сторонами,
Вскоре глаз, соответствующий нижней стороне, начинает медленно перемещаться вокруг головы на ее верхнюю сторону, но не проходит прямо
через череп, как думали раньше. Очевидно, пока нижний глаз совершает
этот свой круговой переход, рыба, лежа в своем обычном положении на
одном боку, не может им пользоваться. Находясь на нижней стороне,
этот глаз, кроме того, подвергался бы трению о песчаную почву. Pleuronectidae по своей плоской форме и асимметричному строению превосходно-

192 Разнообразные возражения против теории естественного отбора
.адаптированы к их образу жизни; это доказывается тем, что многие виды,
например морской язык, речная камбала и др., очень обычны. Наиболее
важные преимущества, проистекающие из этого, по-видимому, состоят
в защите от врагов и в благоприятных условиях питания на дне. Однако,
по замечанию Шиёдте (Schiodte), разные члены этого семейства образуют
длинный ряд форм, представляющих градуальный переход от Hippoglossus pinguis, который не меняет сколько-нибудь заметно свой вид,
в каком он оставляет яйцо, до морского языка, совершенно перевернутого
на одну сторону".
М-р Майварт останавливается на этом случае и замечает, что внезапное самопроизвольное превращение в расположении глаз едва ли понятно,
в чем я совершенно согласен с ним. К этому он прибавляет: "Если такое
перемещение было градуальным, то далеко неясно, в чем проявлялась
польза для особи от такого перемещения глаза на очень малое расстояние
с одной стороны головы на другую. Даже представляется, что такое неуловимое перемещение скорее должно быть вредным". Но ответ на свои возражения он мог бы найти в прекрасных наблюдениях Малма (Malm),
опубликованных в 1867 г. Pleuronectidae в очень раннем возрасте еще
симметричные, с глазами, расположенными на противоположных сторонах
головы, не могут оставаться долго в вертикальном положении вследствие
исключительной высоты их тела, очень малого размера их боковых плавников и отсутствия плавательного пузыря. Поэтому, быстро утомляясь,
они опускаются на дно на один бок. Находясь в таком положении, они
часто, как наблюдал Малм, поворачивают нижний глаз кверху, чтобы
.смотреть над собой, и делают это так энергично, что крепко прижимают
глаз к верхнему краю глазницы. Легко можно видеть, что при этом передняя часть головы, находящаяся между двумя глазами, временно сокращается в ширину. В одном случае Малм видел, как молодая рыбка подымала и прижимала нижний глаз, причем угловое смещение достигало 70°.
Мы должны помнить, что череп на своей ранней стадии является хрящевым и гибким, отчего легко поддается воздействию мышц. Известно
также, что у высших животных, даже после периода их ранней молодости,
череп претерпевает изменения в своей форме, если кожа или мышцы
постоянно сокращены под влиянием болезни или какой-либо другой случайности. У длинноухих кроликов, если одно ухо свешивается вперед
и вниз, его тяжесть оттягивает вперед все кости черепа той же стороны,
что я показал на рисунке. Малм утверждает, что только что вылупившиеся мальки окуней, лососей и разных других симметричных рыб имеют
привычку время от времени отдыхать, лежа на дне на одном боку, и он
наблюдал, что они часто поворачивают при этом свой нижний глаз кверху,
вместе с тем череп становится несколько искривленным. Однако эти рыбы
"скоро становятся способными держаться постоянно в вертикальном
положении и их временная привычка не вызывает никаких последствий.
Pleuronectidae же, с другой стороны, с возрастом все более лежат на боку
вследствие возрастающего сплющивания их тела, и этим определяется
достоянное действие на форму головы и положение глаза. Судя по аналогии, наклонность к искривлению, без сомнения, усиливается по закону

Разнообразные возражения против теории естественного отбора 193
наследственности. Шиёдте думает, в противоположность некоторым другим натуралистам, что Pleuronectidae не бывают совершенно симметричны
даже в зародышевом состоянии, и, если это верно, мы можем понять,
почему в раннем возрасте рыбки одних видов обычно опускаются и лежат
на левой стороне, а других - на правой. Малм в подтверждение вышеприведенного мнения добавляет, что взрослая Trachypterus arcticus, не принадлежащая к семейству Pleuronectidae, лежит на дне на левом боку,
а плавает в косом положении; у этой рыбы обе стороны головы, как говорят,
несколько несимметричны. Наш выдающийся авторитет по рыбам, д-р Гюнтер, заключает свое резюме статьи Малма замечанием, что "автор дает
очень простое объяснение ненормального состояния".
Из этого можно видеть, что первые стадии перемещения глаза с одной
стороны головы на другую, которое м-р Майварт считает вредным, могут
быть приписаны привычке, несомненно полезной для особи и для вида:
пытаться смотреть вверх обоими глазами, лежа на дне на одном боку.
Мы можем и другое приписать унаследованным последствиям употребления: рот у разных плоскотелых рыб обращен к нижней стороне и челюсти
крепче и сильнее на этой лишенной глаз стороне головы, чем на другой,
с целью более легкого, как предполагает д-р Траукер (Traquair), добывания пищи на дне. С другой стороны, неупотребление объясняет недоразвитие всей нижней половины тела, с боковыми плавниками включительно,
хотя Яррель (Yarrell) думает, "что уменьшение этих боковых плавников
полезно для рыбы, так как для их действия на нижней стороне гораздо
менее места, чем на верхней". Быть может, уменьшение числа зубов до
4-7 в верхних половинах челюстей камбалы сравнительно с 25-30 в нижних также может быть объяснено неупотреблением. Из того факта, что
брюшная сторона большинства рыб и многих других животных лишена
окраски, с полным основанием можно предположить, что отсутствие
окраски на одной стороне у камбал, будет ли нижней правая или левая
сторона, вызывается отсутствием света. Но нельзя думать, что своеобразная пятнистая окраска верхней стороны морского языка, столь напоминающая песчаное дно моря, а также недавно доказанная Пуше (Pouchet)
способность некоторых видов менять свою окраску в зависимости от окружающего фона или присутствие костяных бугорков на верхней стороне
камбалы обязаны влиянию света. Здесь, вероятно, действовал естественный отбор, так же как и в приспособлении общей формы тела этих рыб
и многих других особенностей к их образу жизни. Мы должны помнить,
на чем я настаивал ранее, что унаследованные результаты усиленного
употребления органа, а может быть, и их неупотребления, усиливаются
под влиянием естественного отбора. Этим путем сохраняются все спонтанные вариации, идущие в надлежащем направлении, а также те особи,
которые в наибольшей степени унаследовали результаты усиленного
и полезного употребления какого-нибудь органа. Но невозможно в каждом
отдельном случае решить, что следует приписать результатам употребления и что - влиянию естественного отбора.
Я могу привести и другой пример такого органа, который, по-видимому, обязан своим происхождением исключительно употреблению или
13 Чарлз Дарвин

194 Разнообразные возражения против теории естественного отбора
привычке. Конец хвоста некоторых американских обезьян превращен
в удивительно совершенный орган хватания и служит в качестве пятой
руки. Наблюдатель, до мелочей сходящийся во взглядах с м-ром Майвартом, говорит об этом органе следующее: "Невозможно думать, что
в течение ряда веков первая едва уловимая наклонность к хватанию
могла служить к сохранению жизни особей, обладающих ею, или благоприятствовала их возможности иметь и вырастить потомков". Но в этом
предположении нет никакой надобности. По всей вероятности, в этом
случае достаточно привычки, которая уже сама по себе заставляет предполагать, что с ней связана большая или меньшая польза. Брем (Brehm)
видел, что детеныши африканских мартышек (Cercopithecus) цеплялись
руками за нижнюю часть тела матери, охватив в то же самое время ее
хвост своими маленькими хвостиками. Проф. Хензло (Henslow) держал
в неволе несколько полевых мышей (Mus messorius), у которых нет настоящего цепкого хвоста; но он часто видел, что они обвивали своими хвостами веточки поставленного в их клетке куста и таким образом помогали
себе лазить. Аналогичное наблюдение было сообщено мне д-ром Гюнтером,
который видел, как мышь подвешивалась таким образом. Если бы полевая мышь была более древесной по своему образу жизни, то, быть может,
ее хвост сделался бы цепким по строению, что мы наблюдаем у некоторых
членов того же самого отряда. Трудно сказать, почему Cercopithecus,
при его привычках в раннем возрасте, этого не приобрел. Однако, возможно, что длинный хвост этой мартышки больше служит ей в качестве
органа равновесия при ее удивительных прыжках, нежели в качестве
органа хватания.
Млечные железы свойственны всему классу млекопитающих и необходимы для их существования, поэтому они должны были развиться в очень
отдаленный период, и мы не знаем ничего положительного о способе их
развития. М-р Майварт задает вопрос: "Можно ли допустить, что детеныш
какого-нибудь животного когда-нибудь спасся от гибели тем, что случайно
высосал каплю едва питательной жидкости из случайно гипертрофированных кожных желез своей матери? И если так случилось однажды, то
каковы шансы, что подобное изменение повторится?". Но этот пример
изложен здесь неправильно. Большинство эволюционистов допускает,
что млекопитающие произошли от сумчатых; а если так, то млечные железы сначала развились в мешке сумчатого. У одной рыбы (Hippocampus)
вылупление из яиц и выращивание молоди в течение некоторого времени
происходит в подобном же мешке, и американский натуралист м-р Локвуд (Lockwood) на основе собственных наблюдений над развитием мальков
думает, что они питаются выделением кожных желез мешка. Что же
касается отдаленных предков млекопитающих (еще до того, как они заслужили это название), то разве невозможно по крайней мере, чтобы их
детеныши выкармливались подобным же образом. И в этом случае некоторые особи могли выделить жидкость до некоторой степени более питательную, так что она обладала свойствами молока; они могли в течение
долгого промежутка времени воспитать большее число хорошо выкормлен-

Разнообразные возражения против теории естественного отбора 195
ных потомков, нежели особи, выделявшие менее питательную жидкость;
таким путем кожные железы, гомологичные млечным, могли усовершенствоваться, т. е. сделаться более производительными. Железы, находящиеся
на некотором участке мешка, могли развиться более других, и это находится в полном согласии с широко распространенным принципом специализации; они могли затем образовать и грудь, сначала без соска,
как у Ornithorhyncus, стоящего у основания ряда млекопитающих.
Я не берусь решать, по какой причине железы на одном месте стали более
специализированными, чем на других местах: при посредстве ли компенсации роста, результатов употребления или естественного отбора.
Развитие млечных желез не имело бы значения и не подпало бы под
воздействие естественного отбора, если бы новорожденные не могли
в то же самое время пользоваться их выделением. Как новорожденное
млекопитающее научилось инстинктивно сосать грудь, понять не труднее, чем объяснить, как невылупившиеся цыплята научились разбивать
яичную скорлупу, стуча по ней своим специально для этого адаптированным клювом, или как они научились клевать корм спустя несколько часов
после того, как покинули скорлупу. В подобных случаях самое вероятное
решение вопроса состоит, по-видимому, в том, что та или другая привычка
была приобретена сначала на практике в более позднем возрасте, а потом
передана потомку в более раннем возрасте. Но новорожденный кенгуру,
как говорят, не сосет, а только присасывается к соску матери, которая
обладает способностью впрыскивать молоко в рот своего беспомощного,
полусформированного детеныша. Относительно этого м-р Майварт замечает: "Если бы не существовало особого защитного приспособления, новорожденный детеныш наверное погиб бы от проникновения молока в дыхательное горло. Но такое приспособление существует. Гортань удлинена
настолько, что она доходит до заднего конца носового прохода, что дает
воздуху возможность свободно проникать в легкие, в то время как молоко
беспрепятственно стекает по бокам этой удлиненной гортани и таким
образом благополучно проходит в пищевод позади нее". Затем м-р Майварт
спрашивает, каким образом естественный отбор уничтожил у взрослого
кенгуру (и у большинства других млекопитающих, если допустить, что
они произошли от сумчатых) "эту по крайней мере совершенно невинную
и безвредную особенность строения?". В ответ на это можно высказать
предположение, что голос, который, конечно, имеет большое значение
для многих животных, едва ли мог достичь полной силы, пока гортань
вдавалась в носовой проход; а проф. Флауэр (Flower) высказал мне то
соображение, что такое строение служило бы большой помехой для животного, питающегося твердой пищей.
Теперь мы обратимся на короткое время к низшим подразделениям
животного царства. Echinodermata (морские звезды, морские ежи и пр.)
снабжены замечательными органами, называемыми педицелляриями,
которые во вполне развитом виде представляют собою щипцы с тремя
ветвями, т. е. три зазубренные ветви, прочно соединенные друг с другом
и укрепленные на верхушке гибкого ствола, который приводится в движение мышцами. Эти щипцы могут крепко схватывать разные предметы,


196 Разнообразные возражения против теории естественного отбора
и Александр Агассиц (Alexander Agassiz) видел, как Echinus, морской еж,
быстро переправлял частицы экскрементов от щипцов к щипцам вниз
в определенном направлении по своему телу, чтобы его поверхность не
была загрязнена. Но, вне всякого сомнения, помимо удаления разных
частиц грязи эти образования несут и другие функции; одной из них
является, по-видимому, защита.
Относительно этих органов м-р Майварт, как и во многих других
предыдущих случаях, спрашивает: "Какого рода польза могла быть от
первого рудиментарного зачатка этих органов и каким образом эти ничтожные зачатки могли сохранить жизнь какому-нибудь одному морскому
ежу?", и он добавляет: "Даже внезапное развитие хватательного движения
не принесло бы пользы без вполне подвижного стебля, точно так же, как
последний не имел бы значения без хватательных щипцов; однако никакие
мелкие и притом неопределенные вариации не могли бы одновременно
привести к образованию такого рода сложных координации в строении;
отрицать это - значит по меньшей мере защищать совершеннейший парадокс". Однако сколь парадоксально ни казалось бы это м-ру Майварту,
щипцы с тремя ветвями, неподвижно прикрепленные к своему основанию,
но способные к хватательному движению, несомненно существуют у некоторых морских звезд; и это вполне понятно, если они хотя бы частично
служат орудием защиты. М-р Агассиц, любезности которого я обязан
многими сведениями по данному вопросу, сообщил мне, что у некоторых
морских звезд одна из трех ветвей щипцов редуцирована до уровня подставки для двух других, а существуют и такие роды, у которых третья
ветвь вовсе утрачена. У Echinoneus, по описанию г-на Перриера (Perier),
панцырь образует двух родов педицеллярии: одни, похожие на педицеллярии Echinus, другие - на педицеллярии Spatangus; такие случаи всегда
интересны, так как они представляют средство для объяснения кажущихся
внезапными переходов путем утраты одного из двух состояний органа.
Что касается промежуточных шагов, которыми шло развитие этих
любопытных органов, то м-р Агассиц, на основании своих собственных
исследований и исследований Мюллера, пришел к заключению, что как
у морских звезд, так и у морских ежей педицеллярии несомненно должны
рассматриваться как модифицированные иглы. В этом можно убедиться
как из хода их развития у отдельной особи, так и из длинной совершенной
серии градаций у разных видов и родов от простых бугорков к обычной
игле и от нее к вполне развитой трехветвистой педицеллярии. Градация
распространяется даже на способ, которым обычные иглы и педицеллярии
с поддерживающими их известковыми пластинками причленяются к панцирю. У некоторых родов морских звезд мы находим "именно такие сочетания черт строения, которые показывают, что педицеллярии представляют
собой просто модифицированные ветвичные иглы". Так, мы встречаем
неподвижные иглы с тремя равноудаленными зазубренными подвижными
ветвями, разделенными равными промежутками и сочлененными у своего
основания, а выше, на той же самой игле, сидят три другие подвижные
веточки. Если последние отходят от верхушки иглы, то они действительно
образуют примитивную трехветвистую педицеллярию, которую можно

Разнообразные возражения против теории естественного отбора 197
видеть на одной и той же игле одновременно с тремя нижними веточками.
В этом случае идентичность ветвей педицеллярии и подвижных ветвей
иглы не подлежит сомнению. Обычно полагают, что простые иглы служат
для защиты; а если так, то нет основания сомневаться, что и те иглы
которые снабжены зазубренными и подвижными ветвями, служат для
той же цели; но они сделаются еще более эффективными, как только,
соединившись, начнут действовать как хватательный и защелкивающий
аппарат. Таким образом, все градации от простой неподвижной иглы до
неподвижной педицеллярии полезны животному.
У некоторых родов морских звезд эти органы, вместо того чтобы быть
прикрепленными к неподвижному основанию, находятся на верхушке
короткого, но глубоко мускулистого основания; в этом случае они, вероятно, выполняют, помимо защиты, еще какую-нибудь дополнительную
функцию. У морских ежей можно проследить все шаги того, как неподвижно сидящая игла приобретает сочленение с панцирем и делается
таким образом подвижной. Я жалею, что не могу привести здесь более
полного обзора интересных наблюдений м-ра Агассица над развитием
педицеллярии. Он говорит также, что всевозможные'градации могут быть
равным образом найдены между педицелляриями морских звезд и крючками офиур, другой группы иглокожих, а также между педицелляриями
морских ежей и якорями голотурий, также принадлежащих к тому же
большому классу.
Некоторые колониальные животные, или зоофиты, как их принято
называть, а именно Polyzoa, снабжены любопытными органами, так называемыми авикуляриями. У разных видов они имеют весьма различное
строение. В наиболее совершенной форме они удивительно походят в миниатюре на голову с клювом грифа, сидящую на шее и способную производить такое же движение, как нижняя челюсть клюва. У одного вида,
который я наблюдал, сидящие на одной ветви авикулярии нередко в продолжение пяти секунд все одновременно двигались взад и вперед, открыв
свои нижние челюсти приблизительно на угол в 90°, и это движение
вызывало дрожание всей колонии. Если прикоснуться иглой к челюстям,
они схватывают ее так крепко, что можно трясти всю ветку.
М-р Майварт приводит этот пример преимущественно как иллюстрацию той трудности, которая, как он полагает, возникает при желании
объяснить, каким образом в двух далеко отстоящих друг от друга подразделениях животного царства могли развиться посредством естественного
отбора эти. по его мнению, "существенно сходные" органы, а именно авикулярии Polyzoa и педицеллярии Echinodermata. Но поскольку это
касается строения, я не вижу никакого сходства между трехветвистыми
педицелляриями и авикуляриями. Последние несколько более похожи
на chelae или клешни Crustaceans; и м-р Майварт с одинаковым правом
мог бы привести это сходство как случай, особо трудный для объяснения,
или даже сходство авикулярии с головой и клювом птицы. Авикулярии,
по мнению м-ра Баска (Busk), д-ра Смитта (Smitt) и д-ра Нитше (Nitsche),
натуралистов, тщательно изучавших эту группу животных, гомологичны

198 Разнообразные возражения против теории естественного отбора
с зооидами и их ячейками, из которых построены зоофиты; подвижная
губа, или крышка, ячейки соответствует подвижной нижней челюсти
авикулярии. М-р Баск не знает градаций, которые в настоящее время
существовали бы между зооидом и авикулярией. Нельзя поэтому судить,
через какие полезные градации один орган мог превратиться в другой;
но из этого никак не следует, что таких градаций не было.
Так как клешни Crustaceans походят до некоторой степени на авикулярии мшанок и оба органа служат в качестве щипцов, то полезно показать, что для первого органа все еще существует длинный ряд полезных
градаций. На первой и простейшей стадии последний сегмент конечности
пригибается либо к квадратной верхушке широкого предпоследнего сегмента, либо ко всей его боковой стороне, чем достигается возможность
крепко схватывать предмет; но конечность при этом еще служит в качестве
органа передвижения. На ближайшей стадии мы обнаруживаем, что один
угол широкого предпоследнего сегмента слегка выдается и иногда снабжен
неправильными зубцами; конечный же сегмент пригибается к этому
выступу. При увеличении размеров этого выступа, причем как его форма,
так и форма конечного сегмента слегка модифицируются и совершенствуются, щипцы делаются все более и более совершенными, пока, наконец, не превращаются в столь действенный инструмент, как клешни
омара; все эти градации можно действительно проследить.
Кроме авикулярии, Polizoa имеют еще один любопытный орган, именуемый вибракулами; последние обычно состоят из длинных щетинок,
способных к движению и легко раздражимых. У одного изученного мною
вида вибракулы были слегка изогнуты и зазубрены по своему наружному
краю; все вибракулы одной колонии часто приводятся в движение одновременно, и, действуя подобно длинным веслам, они быстро перемещали
ветвь колонии в поле зрения моего микроскопа. Если ветвь помещалась
на ее переднюю сторону, вибракулы переплетались и употребляли большие усилия, чтобы освободиться. Предполагают, что эти органы служат
для защиты, и, по замечанию м-ра Баска, можно видеть, "как они медленно
и осторожно скользят по поверхности колонии мшанок, удаляя то, что
может беспокоить нежных обитателей ячеек, когда они распускают свои
щупальца". Авикулярии, подобно вибракулам, вероятно, служат для
защиты, но они могут также схватывать и умерщвлять мелких живых
животных, которые после этого, как думают, переносятся течением воды
к щупальцам зооида, их захватывающим. Некоторые виды снабжены
авикуляриями и вибракулами, некоторые - только авикуляриями, немногие - одними вибракулами.
Нелегко представить себе два столь различных по внешности предмета, как щетинка или вибракула и похожая на птичью голову авикулярия; однако они почти наверное гомологичны и развились из одного и
того же источника, именно зооида с его ячейкой. Отсюда мы можем понять,
как сообщил мне м-р Баск, каким образом эти органы в некоторых случаях
переходят друг в друга. Что касается авикулярии некоторых видов
Lepralia, то их подвижная нижняя челюсть так развита и до того походит
на щетинку, что только присутствие верхней или неподвижной части

Разнообразные возражения против теории естественного отбора 199
клюва служит для определения органа в качестве авикулярии. Вибракулы могли развиться прямо из крышки ячейки, не проходя стадии авикулярии; но, более вероятно, что они прошли через эту стадию, так как
в течение ранних стадий превращения едва ли другие части ячейки с заключенным в ней зооидом могли исчезнуть сразу. Во многих случаях
вибракулы поддерживаются особым бороздчатым основанием, которое,
по-видимому, представляет собой неподвижную часть клюва, хотя у некоторых видов этого основания совсем нет. Этот взгляд на развитие вибракул, если он верен, представляет интерес: если мы предположим, что
все виды, имеющие авикулярии, вымерли, никто, даже при очень живом
воображении, никогда бы не подумал, что вибракулы существовали первоначально как части органа, похожего на птичью голову, неправильную
коробку или колпак. Очень интересно отметить, что два столь различных
органа имеют общее происхождение; так как подвижная крышка ячейки
служит для защиты зооида, то нетрудно представить себе, что все градации, посредством которых крышка превратилась сначала в нижнюю челюсть авикулярии, а потом в удлиненную щетинку, одинаково служили
для защиты различными способами и в разных условиях.
'В растительном царстве м-р Майварт останавливается только на
двух случаях, а именно на строении цветков орхидей и на движениях
вьющихся растений. Относительно первых, говорит он, "толкование их
происхождения должно быть признано совершенно неудовлетворительным, крайне недостаточным для объяснения зарождения бесконечно малых
начальных структур, которые становятся полезными только, когда достигают значительного развития". Так как этот вопрос обсуждается мною
со всей полнотой в другом сочинении, то я сообщу здесь только несколько
подробностей относительно одной из наиболее замечательных особенностей в цветках орхидей, именно устройства их поллинария. В наивысшем своем развитии поллинарий представляет комок пыльцевых зерен,
соединенных с упругим стебельком или хвостиком, несущим на своем
конце комочек очень липкого вещества. Этим путем поллинарии переносятся насекомыми с одного цветка на рыльце другого. У некоторых
орхидей пыльцевая масса не снабжена хвостиком и зернышки пыльцы
только связаны друг с другом тонкими нитями; так как эти последние
не представляют исключительной особенности орхидей, то можно было бы
здесь и не останавливаться на них; тем не менее я укажу, что у Cypripedium, занимающего самое низкое место в системе орхидей, мы можем
наблюдать, каким образом, вероятно, эти нити первоначально развились.
У других орхидей эти нити сходятся у одного конца пыльцевой массы,
что и представляет первую, или зачаточную, стадию хвостика. На основании недоразвившихся зернышек пыльцы, иногда заключенных внутри
центральных твердых частей, мы вправе заключить, что таково происхождение хвостика, даже когда он достигает значительной длины и высокого развития.
Что касается второй, главной особенности, именно присутствия маленьких комочков липкого вещества на конце хвостиков, то здесь можно

200 Разнообразные возражения против теории естественного отбора
указать на длинную серию градации развития, из которых каждая вполне
полезна для растения. У большинства цветков, принадлежащих к другим
семействам, рыльце выделяет немного липкого вещества. У некоторых
орхидей подобное вязкое вещество выделяется, но в несравненно больших
количествах только одним из трех рылец, которое, вероятно, вследствие
этого обильного выделения становится стерильным. Когда насекомое
посещает подобный цветок, оно стирает часть этого липкого вещества
и в то же время захватывает некоторое количество зернышек пыльцы.
Начиная с этого простого состояния, мало отличающегося от того, что
встречается у многих обычных цветков, существуют бесконечные градации к таким видам, у которых пыльцевая масса оканчивается очень коротким свободным хвостиком, и к другим, у которых хвостик оказывается
прочно связанным с липкой массой, причем стерильное рыльце сильно
модифицировано. В этом последнем случае мы имеем поллинарий в его
наиболее развитом и совершенном состоянии. Тот, кто тщательно изучит
строение цветков орхидей, не станет отрицать существования указанной
выше серии градаций, начиная с массы зерен пыльцы, только связанных
друг с другом нитями, и с рыльцем, едва отличающимся от рыльца обычного цветка, и кончая в высшей степени сложно устроенным поллинарием, поразительно адаптированным к переносу его насекомыми; не
станет он также отрицать и того, что все эти градации у различных видов
замечательно адаптированы к общему строению цветков данного вида
и их оплодотворению при помощи различных насекомых. В этом, как
и почти во всяком другом случае исследование можно продолжить и несколько далее назад: могут спросить, каким же образом рыльце обычного
цветка сделалось липким; но так как нам неизвестна полная история
ни одной группы существ, то также бесполезно спрашивать, как и безнадежно пытаться отвечать на такие вопросы.
Обратимся теперь к вьющимся растениям. Они могут быть расположены в длинный ряд, начиная с тех, которые просто вьются вокруг подпорки, до тех, которые я назвал листолазами, и далее до тех, которые
снабжены усиками. У этих последних двух классов стебли обычно, хотя не
всегда, утрачивают способность виться, но сохраняют способность вращаться, которой обладают и усики. Градации от листолазов к обладающим
усиками замечательно близки, и некоторые растения могли бы быть безразлично отнесены к любому из этих двух классов. Но при переходе от
обычных вьющихся растений к листолазам прибавляется совершенно
новое свойство, а именно чувствительность к прикосновению, вследствие
чего черешки листьев и цветоножки или те же органы, модифицированные
и превращенные в усики, при раздражении искривляются и охватывают
соприкасающийся с ними предмет. Тот, кто прочтет мою работу об этих
растениях, я полагаю, допустит, что все многочисленные градации в функциях и в строении между простыми вьющимися растениями и снабженными
усиками в каждом частном случае в высокой степени полезны для обладающих ими видов. Так, например, очевидно то большое преимущество,
которое получит вьющееся растение, превратившись в листолаза; и весьма
вероятно, что каждое вьющееся растение, обладавшее листьями с длин-

Разнообразные возражения против теории естественного отбора 201
ными черешками, превратилось бы в листолаза, если бы только эти черешки обладали хотя бы в слабой степени необходимой чувствительностью
к прикосновению.
Так как способность виться представляет простейший способ всползать по подпорке и простейшую форму, лежащую в основе всего ряда,
то, естественно, возникает вопрос: каким образом приобрели растения
эту способность в начальном состоянии, только позднее развитую и усовершенствованную естественным отбором? Способность виться зависит,
во-первых, от того, что стебли, пока они молоды, крайне гибки (признак,
общий весьма большому числу и невьющихся растений), а, во-вторых,
от того, что они непрерывно сгибаются во все стороны горизонта, последовательно в одну сторону за другой, в одном и том же порядке. Благодаря этому движению стебли наклоняются во все стороны и постоянно
вращаются кругом. Когда нижняя часть стебля наталкивается на какойнибудь предмет и останавливается, верхняя продолжает сгибаться и
вращаться и таким образом обязательно обвивается вокруг этой подпорки
и вверх по ней. Вращательное движение прекращается вместе с первоначальным ростом каждого побега. Так как этой способностью вращаться
обладают отдельные виды и отдельные роды далеко друг от друга отстоящих" семейств растений, то, очевидно, они сделались вьющимися растениями совершенно независимо друг от друга, а не в силу унаследования
этой способности от одного общего предка. Вследствие этого я мог предсказать, что слабая наклонность к подобного рода движению должна
оказаться далеко нередкою и среди нелазящих растений и что эта наклонность послужила основой естественному отбору для дальнейшего действия и усовершенствования. Когда я сделал это предсказание, мне был
известен только один очень несовершенный случай, а именно молодые
цветоножки Maurandia, которые вращаются слабо и неправильно, подобно стеблям вьющихся растений, но не используют это свое свойство.
Вскоре затем Фриц Мюллер заметил, что молодые стебли у Alisma и
Linum - растений нелазящих и отстоящих очень далеко друг от друга
в естественной системе - явно вращаются, хотя и неправильно; он добавляет, что имеет основание подозревать существование этого явления
и у некоторых других растений. Эти слабые движения, по-видимому,
не имеют никакого значения для упомянутых растений, во всяком случае
они не используются растением для лазания, что нас, собственно, здесь
и занимает. Как бы то ни было, мы можем себе представить, что если бы
стебли этих растений легко гнулись и если бы при условии их существования им было выгодно взбираться на высоту, то и эта способность к незначительному и неправильному вращению могла бы быть усилена и
утилизирована естественным отбором в такой степени, что эти виды превратились бы в настоящие вьющиеся растения.
Относительно чувствительности листовых черешков, цветоножек и
усиков можно сделать те же замечания, как и по отношению к вращательным движениям вьющихся растений. Так как большое число видов,
принадлежащих к далеко друг от друга отстоящим группам, обладает
этого рода чувствительностью, то мы должны ожидать, что встретимся

202 Разнообразные возражения против теории естественного отбора
с нею в зачаточном состоянии и у многих растений, которые не сделались
лазящими. Это и наблюдается в действительности; я заметил, что молодые
цветоножки упомянутой выше Maurandia слегка сгибались в ту сторону,
к которой к ним прикасались. Моррен (Моггеп) обнаружил, что у некоторых видов Oxalis листья и черешки, особенно после сильной инсоляции
их, обнаруживали движения при сотрясении растения. Я повторил эти
наблюдения на некоторых других видах Oxalis с тем же результатом;
у некоторых движение было очень явственно, но всего лучше замечалось
оно на молодых листьях; у других видов движения были крайне незначительны. Весьма важен тот факт, засвидетельствованный таким высоким
авторитетом, как Гофмейстер (Hofmeister), что молодые побеги и листья
всех растений обнаруживают движение после сотрясения; и мы знаем,
что у лазящих растений черешки и усики чувствительны только на ранних стадиях их роста.
Едва ли возможно допустить, чтобы подобные едва заметные движения, вызываемые в молодых растущих органах растений прикосновением
или сотрясением, могли иметь для них функциональное значение. Но
растение обладает способностью под влиянием различных внешних раздражений производить движения, значение которых для них несомненно;
таковы, например, движения к свету и реже от света, по направлению
действия силы тяжести или реже против этого направления. Когда нервы
и мускулы животного раздражаются гальваническим током или стрихнином, проистекающие от этого движения могут быть названы случайным
результатом, потому что нервы и мускулы, конечно, не обладают специальной чувствительностью к этим раздражителям. По-видимому, так обстоит
дело и с растениями: обладая способностью приходить в движение под
влиянием известных раздражений, они случайно раздражаются и от прикосновения или от сотрясения. Отсюда можно без затруднения допустить,
что и у растений, цепляющихся листьями и усиками, использовал и усилил
эту общую способность естественный отбор. Но представляется вероятным
на основании причин, изложенных мною в моем труде, что это имело
место лишь у тех растений, которые уже приобрели способность к вращению и, таким образом, сделались вьющимися.
Я уже пытался объяснить, каким образом растения сделались вьющимися, а именно: благодаря усилению наклонности к слабым и неправильным вращательным движениям, первоначально не представлявшим
для них никакой пользы; а эти движения, равно как и вызываемые прикосновением или сотрясением, являлись в свою очередь случайным результатом общей способности к движению, приобретенной ради совершенно иных и полезных целей. Не берусь решать, содействовал ли естественному отбору унаследованный результат употребления градуального
развития лазящих растений, но нам известно, что некоторые периодические движения, как например так называемый сон растений, зависят
от привычки.
Я разобрал достаточное, пожалуй, даже более чем достаточное число
примеров, тщательно подобранных искусным натуралистом в качестве

Разнообразные возражения против теории естественного отбора 203
доказательства того, что естественный отбор неспособен объяснить зачаточные стадии полезных особенностей строения; мне кажется, я сумел
показать, что с этой стороны не встречается никаких серьезных трудностей. Попутно представился случай остановиться несколько подробнее
на градациях в строении, нередко связанных со сменой функций, - важный вопрос, который не был достаточно подробно рассмотрен в предшествовавших изданиях этого труда. Я повторю теперь вкратце приведенные
примеры.
По отношению к жирафе постоянное сохранение особей какого-то исчезнувшего высокого жвачного, обладавшего самой длинной шеей, ногами
п пр. и способного поэтому обгрызать деревья на высоте, несколько превышающей обычную, равно как и постоянное истребление тех, которые не
могли тянуться так высоко, может вполне объяснить образование этого
замечательного четвероногого; но продолжительное употребление этих
частей, связанное с наследственностью, в значительной мере могло способствовать их координации. У многих насекомых, "подражающих" различ
пым предметам, вполне вероятно, что основой для действия естественного
отбора в каждом отдельном случае служило случайное сходство с какимнибудь обычным предметом; после этого сходство'все более совершен
ствовалось путем сохранения время от времени незначительных вариаций, усиливающих это сходство; этот процесс продолжался до тех пор,
пока насекомое продолжало изменяться и пока все более и более совершенствовавшееся сходство помогало ему уберечься от зорких врагов. У некоторых видов китов обнаруживается наклонность к образованию на нёбе
неправильных мелких роговых бугорков; вполне возможно, что естественный отбор сохранял все благоприятные вариации, пока оти бугорки не
превратились сначала в слоеватые шишки или зубцы, подобные тем, какие
мы встречаем на клюве гуся, затем в короткие пластинки, как у домашней
утки, далее в пластинки, столь же совершенные, как у широконоски, и,
наконец, в гигантские пластины китового уса, какие мы видим во рту гренландского кита. В семействе уток эти пластинки употребляются вначале
в качестве зубов, затем отчасти как зубы, отчасти как процеживающий
аппарат и, наконец, исключительно для этой последней цели.
Развитию таких органов, как только что упомянутые роговые пластинки или китовый ус, насколько мы можем судить, привычка или употребление могли только очень мало способствовать или даже вовсе не способствовали. С другой стороны, перенос нижнего глаза у плоскотелых рыб
на верхнюю сторону головы или образование цепкого хвоста могут быть
почти исключительно приписаны продолжительному употреблению, связанному с наследственностью. По отношению к млечным железам высших
животных самое вероятное предположение заключается в том, что первоначально кожные железы на всей поверхности мешка сумчатых выделяли
питательную жидкость и что затем эти железы были усовершенствованы
в своей функции естественным отбором и сконцентрированы на ограниченном участке, что и положило основание образованию млечных желез.
При объяснении превращения ветвистых игл, служивших для защиты
у некоторых древних иглокожих, в трехветвистые педицеллярии пред-

204 Разнообразные возражения против теории естественного отбора
ставляется так же мало трудностей, как и при объяснении образования
клешней ракообразных путем медленных полезных модификаций из последнего и предпоследнего сегментов конечностей, первоначально использовавшихся исключительно для передвижения. Авикулярии и вибракулы
у Polyzoa представляют собой органы, резко различающиеся по своей
внешности, но происшедшие из одного источника, и на примере вибракул
мы можем понять, какое удобство приносили последовательные градации.
Что касается поллинарий орхидей, то можно проследить, как нити, первоначально связывавшие зернышки пыльцы, сливаются в хвостики;
таким же образом можно проследить те стадии, через которые свободные
концы хвостиков оказываются связанными с липким веществом, подобным тому, которое выделяется на рыльцах обыкновенных цветков и служит почти, хотя и не вполне, для той же цели; причем все эти переходные
ступени явно полезны для обладающих ими растений. О лазящих растениях я считаю излишним повторять то, что было только что сказано.
Нередко спрашивали: если естественный отбор представляет собою
такую могучую силу, то почему он не снабдил некоторые виды тем или другим органом, который, казалось бы, мог быть для них полезным?
Но было бы совершенно неблагоразумно ожидать точного ответа на подобные вопросы, учитывая, как глубоко наше незнание относительно прошлой
истории любого вида и тех условий, которые в настоящее время определяют
его численность и распространение. В большинстве случаев можно указать только общие и лишь в очень редких случаях ближайшие причины.
Для того чтобы адаптировать какой-нибудь вид к новому образу жизни,
почти необходимы многочисленные координированные модификации, и
нередко могло случаться, что соответственные части не варьировали в надлежащем направлении или в надлежащей степени. Увеличение численности многих видов должно было сдерживаться вследствие разрушительного действия факторов, не имевших никакого отношения к тем органам,
которые нам представляются полезными и, казалось бы, могли образоваться путем естественного отбора. В таких случаях, так как борьба за
жизнь не зависела от этих органов, они и не могли быть приобретены путем
естественного отбора. Часто для развития известного органа требуются
сложные и долго длящиеся условия совершенно специального свойства,
а такие условия могли встречаться только очень редко. Полагают, что
какой-нибудь орган, который, по нашему часто ошибочному мнению,
мог бы оказаться полезным для вида, должен при любых обстоятельствах
образоваться путем естественного отбора; такое предположение прямо
противоречит тому, что нам известно о способе действия последнего.
М-р Майварт не отрицает, что естественный отбор кое-что сделал, но полагает, что он "явно недостаточен" для объяснения целого ряда явлений,
которые я объясняю его деятельностью. Его главнейшие доводы были
здесь разобраны, а остальные будут рассмотрены далее. Мне кажется, что
они не обладают ни малейшей доказательностью и представляют очень
мало веса по сравнению с теми, которые отдают предпочтение силе естественного отбора, которой содействовали и другие часто упоминавшиеся
факторы. Считаю своим долгом заметить, что некоторые факты и доводы,

Разнообразные возражения против теории естественного отбора 205
использовавшиеся мною здесь, были уже выдвинуты с той же целью в прекрасной статье, недавно появившейся в "Medico-Chirurgical Review".
В настоящее время почти все натуралисты допускают эволюцию в той
или иной форме. М-р Майварт полагает, что виды изменяются благодаря
"некоторой внутренней силе или наклонности", относительно которой
нам ничего неизвестно. Все эволюционисты допускают, что виды обладают
способностью изменяться, но, по моему мнению, нет никакой нужды призывать какую-то внутреннюю силу, помимо наклонности к обыкновенной
изменчивости, которая при содействии искусственного отбора привела
к образованию многочисленных прекрасно адаптированных домашних
рас, а при содействии естественного отбора также могла произвести естественные расы или виды путем градуальных шагов. Конечным результатом,
лак уже было объяснено, является вообще прогресс организации, а в некоторых немногочисленных случаях - регресс.
М-р Майварт далее склоняется к мнению, которое разделяют с ним и
другие натуралисты, что новые виды появлялись "внезапно, путем одновременно появляющихся модификаций". Так, например, он полагает, что
различие между вымершим трехпалым гиппарионом и лошадью возникло
внезапно. Ему кажется трудным допустить, чтобы крыло птицы "могло
раевиться каким-нибудь иным путем, помимо сравнительно внезапной
модификации, резко выраженной и важной"; по-видимому, тот же взгляд
он готов распространить и на крыло летучих мышей и птеродактилей.
Это заключение, предполагающее наличие продолжительных разрывов,
т. е. перерывов в последовательном ряде, представляется мне в высшей
степени невероятным.
Всякий, кто убежден в медленности и градуальности эволюции, конечно, допустит, что изменения видов могли быть столь же резки и значительны, как и всякая единичная вариация, которую мы встречаем в природе или даже в условиях доместикации. Но так как виды более изменчивы при доместикации и разведении, чем в их естественных условиях,
то невероятно, чтобы такие большие и резкие вариации, какие появляются
иногда при доместикации, часто встречались в природе. Некоторые из
таких вариаций должны быть приписаны реверсии, а признаки, которые
при этом вновь появляются, по всей вероятности, первоначально во многих случаях приобретались градуальным способом. Еще большее число
должно быть названо уродствами; таковы шестипалые люди, люди с колючей кожей, анконские овцы, рогатый скот ньята и пр., и так как они резко
отличаются по своим свойствам от естественных видов, то и бросают весьма
мало света на занимающий нас вопрос. За исключением подобных резких
вариаций, немногие остающиеся случаи, если бы они были найдены в природе, были бы в лучшем случае отнесены к числу сомнительных видов,
тесно связанных с их родоначальными типами.
Нижеследующие доводы заставляют меня сомневаться в том, что естественные виды могли изменяться резко, как иногда домашние расы, и совершенно не верить тому, что такие перемены могли произойти тем удивительным способом, который указывает м-р Майварт.-Согласно всему нашему опыту, резко и сильно выраженные вариации встречаются у наших

206 Разнообразные возражения против теории естественного отбора
домашних форм как единичные случаи и через длинные промежутки времени. Если такие вариации появлялись в природе, они, как было пояснено
ранее, должны были утрачиваться вследствие случайного уничтожения и
путем последующего свободного скрещивания; то же, как известно, верно
и для домашнего состояния, если только такого рода резкие вариации
будут особенно тщательно охраняться и изолироваться человеком. Отсюда
предположенный м-ром Майвартом способ внезапного возникновения
нового вида обязательно потребовал бы, вопреки всяким аналогиям,
допущения, что несколько удивительно модифицированных особей появилось одновременно в одной и той же области. Эта трудность, как и в случае
бессознательного отбора человеком, устраняется по теории градуальной
эволюции сохранением большого числа особей, более или менее варьировавших в каком-либо благоприятном направлении, и истреблением
большого числа особей, варьировавших в противоположном направлении.
Не может быть сомнения, что виды эволюировали крайне малыми шагами. Виды и даже роды многих больших естественных семейств представляют такую тесную степень родства, что многих из них трудно различить. На любом континенте, подвигаясь с севера на юг или из равнин
в горы и т. п., мы встречаемся со множеством близкородственных или замещающих видов; то же обнаруживается и на некоторых отдельных материках, которые, как мы имеем основание предполагать, были прежде соединены друг с другом. Высказывая эти и следующие замечания, я вынужден
ссылаться на некоторые данные, которые будут обсуждены далее. Взгляните на многочисленные острова, окаймляющие какой-нибудь материк,
и обратите внимание, какое значительное число их обитателей может быть
отнесено лишь к сомнительным видам. То же мы увидим, если заглянем
в прошлое и сравним виды, только что сошедшие со сцены, с видами, еще
существующими в той же области, или если мы сравним ископаемые виды,
заключенные в последовательных ярусах одной и той же геологической
формации. Очевидно, что многочисленные виды теснейшим образом связаны с еще существующими видами или с недавно существовавшими;
едва ли кто-нибудь станет утверждать, что такие виды появились внезапным или прерывистым путем. Не следует забывать и того, что останавливая внимание на отдельных признаках родственных, а не резко различных видов, мы можем проследить многочисленные и поразительно тонкие
градации, связывающие друг с другом весьма различные органы.
Многие обширные группы фактов становятся понятными только на
основании принципа, что виды эволюировали посредством очень малых
шагов. Таков, например, тот факт, что виды, относящиеся к значительным
родам, более сходны между собой и представляют большее число разновидностей, чем виды меньших родов. Виды первой категории собраны также
в небольшие группы, подобно тому как разновидности группируются
вокруг видов; представляют они и другие аналогии с разновидностями,
как было показано в нашей II главе. На основании этого же принципа мы
можем понять, почему видовые признаки более изменчивы, чем признаки
родовые, и почему чрезмерно или исключительным образом развитые

Разнообразные возражения против теории естественного отбора 207
органы более изменчивы, чем остальные органы того же вида. В этом же
направлении можно было бы привести много аналогичных фактов.
Хотя весьма много видов почти несомненно образовались ступенями,
различия между которыми не превышают различий между слабо выраженными разновидностями, тем не менее можно допустить, что некоторые
могли развиться иным, более резким способом. Но такое предположение
не может быть допущено без представления убедительного доказательства.
Едва ли заслуживают внимания неясные и во многих случаях ложные аналогии, как это было указано м-ром Чонси Райтом, которые выдвигались
в защиту этого взгляда, как например внезапная кристаллизация неорганических веществ или падение многогранного сфероида с одной грани на
другую. Одна только категория фактов, а именно внезапное появление
новых и отличающихся от остальных форм жизни в наших геологических
формациях, на первый взгляд, как будто поддерживает это предположение
о внезапности развития. Но убедительность этих данных зависит исключительно от степени совершенства геологической летописи, касающейся
отдаленных периодов истории земли. Если эта летопись так фрагментарна,
как настаивают на том многие геологи, то нет ничего удивительного,
что некоторые новые формы представляются нам развившимися внезапно.
Если только мы не допустим превращений, так же невероятных, как те,
которые отстаивает м-р Майварт, например внезапное развитие крыльев
птиц или летучих мышей или такое же внезапное превращение гиппариона в лошадь, то предположением о резких модификациях едва ли будет
брошен какой-нибудь свет на отсутствие связующих звеньев в наших геологических формациях. Но против этого представления об изолированных друг от друга превращениях решительно протестует эмбриология.
Хорошо известно, что крылья птиц и летучих мышей и ноги лошадей или
других четвероногих в раннем эмбриональном периоде не различаются
между собой и что они дифференцируются путем нечувствительных, тонких
переходов. Различного рода эмбриональное сходство может быть, как мы
увидим далее, объяснено тем, что предки наших ныне существующих видов изменялись уже по окончании раннего периода своего развития и передавали свои вновь приобретенные признаки своим потомкам в соответствующем же возрасте. Таким образом, зародыш оставался почти не затронутым, и он является как бы свидетелем прошлых состояний вида. Этим
объясняется тот факт, что ныне существующие виды в течение ранних
стадий своего развития так часто походят на более древние и исчезнувшие
формы того же класса. С этой точки зрения на эмбриональное сходство,
а в сущности и со всякой иной точки зрения представляется невероятным,
чтобы животное могло подвергаться таким мгновенным и резким превращениям, о которых была речь, и чтобы его эмбриональные стадии развития не сохранили бы и следа какого-нибудь внезапного превращения;
невероятно потому, что каждая деталь в его строении развивается путем
нечувствительных тонких переходов.
Кто предполагает, что какая-нибудь древняя форма вследствие какой-то
внутренней силы или стремления внезапно превратилась в форму, например снабженную крыльями, тот почти принужден, вопреки всякой ана-

208 Разнообразные возражения против теории естественного отбора



логии, допустить, что большое число особей изменилось одновременно.
Невозможно отрицать, что подобные внезапные и глубокие изменения
в строении существенно отличаются от тех, которые большинство видов,
по-видимому, действительно испытало. Он будет вынужден допустить
далее, что многочисленные черты строения, прекрасно адаптированные ко
всем другим частям того же существа и к окружающим его условиям, образовались также внезапно; и для этих сложных и удивительных коадаптапий он не в состоянии будет предложить даже и тени какого бы то ни
было объяснения. Он будет вынужден допустить, что эти глубокие и внезапные превращения не оставили ни малейшего следа и воздействия на
зародыш. Допустить все это, мне кажется, значит вступить в область чудесного, покинув область Науки.

Глава VIII
ИНСТИНКТ
Инстинкты подобны привычкам, но отличны от них по происхождению. - Градации инстинктов. - Травяные тли и муравьи. - Инстинкты изменчивы. - Инстинкты домашних животных, их происхождение. - Естественные инстинкты кукушки,
Molothrus, страуса и паразитических пчел. - Муравьи-рабовладельцы. - "Общественная" пчела, нестроительный инстинкт. - Изменения инстинкта и организации
не обязательно одновременны. - Трудности теории Естественного отбора инстинктов. Бесполые или стерильные насекомые. - Краткий обзор;
Многие инстинкты столь удивительны, что их развитие, вероятно, покажется читателю трудностью, достаточной для ниспровержения моей
теории. В целом я могу заранее сказать, что не занимаюсь здесь вопросом
о происхождении умственных способностей, как не занимался и вопросом
о происхождении жизни. Нас интересует лишь многообразие инстинкта
и других умственных способностей у животных одного и того же класса.
Я не пытаюсь дать какое-либо определение инстинкта. Легко показать,
что под этим термином обычно разумеются некоторые различные психические действия; но каждый понимает, что хотят сказать, когда говорят, что
инстинкт заставляет кукушку совершать свои перелеты и класть яйца
в гнезда других птиц. Действие, для исполнения которого от нас самих
требуется опыт, исполняемое животным, особенно очень молодым, без
опыта, или исполняемое одинаково многими особями без знания с их стороны цели, с которой оно производится, обычно называют инстинктивным. Но я могу сказать, что ни одна из этих характеристик не может считаться универсальной. Небольшая доза соображения или ума, как выражается Пьер Губер (Pierre Huber), часто наблюдается у животных, даже
низко стоящих на лестнице природы.
Фредерик Кювье (Frederick Cuvier) и некоторые из более старых метафизиков сравнивали инстинкт с привычкой. Я думаю, что это сравнение
вовсе не относится к происхождению инстинкта, а дает точное представление о состоянии ума, под влиянием которого инстинктивное действие совершается. Многие привычные действия выполняются нами совершенно
бессознательно и нередко даже прямо вопреки нашему сознательному желанию! Однако они могут быть модифицированы волей или рассудком.
Привычки часто связываются с другими привычками, с известным периодом времени или с известным состоянием организма. Однажды приобре-
14 Чарлз Дарвин

210
Инстинкт




тенные, они часто остаются постоянными в течение всей жизни. Можно
указать и другие черты сходства между инстинктами и привычками.
Как при повторении хорошо знакомого напева, так и при инстинкте одно
действие следует за другим до известной степени ритмически; если когонибудь прервать среди пения или при повторении чего-нибудь заученного,
он обычно бывает вынужден начать с начала, чтобы приобрести привычный
ход мысли. То же самое нашел П. Убер у гусеницы, строящей очень сложный кокон, а именно: если он брал гусеницу, завершившую свой кокон,
положим, до шестой стадии постройки, и пересаживал ее в кокон, доведенный только до третьей стадии, то гусеница просто снова делала четвертую, пятую и шестую стадии постройки; если же, однако, гусеница бралась
из кокона третьей стадии и пересаживалась в кокон, доведенный до шестой,
так что значительная часть ее работы уже сделана, она попадала в очень
большое затруднение: вместо того, чтобы найти себе в этом какое-нибудь
облегчение, она, чтобы окончить работу, казалась вынужденной начинать
с третьей стадии, на которой ее остановили, и с нее пыталась доводить
до конца уже почти оконченную работу.
Если мы предположим, что какое-нибудь привычное действие становится наследственным, - а можно доказать, что иногда так и бывает на
самом деле, - то сходство между тем, что было первоначально привычкой
и инстинктом, становится близким до неотличимости. Если бы трехлетний
Моцарт стал играть на фортепиано не после поразительно малой практики,
а совсем без практики, то справедливо было бы сказать, что он это делает
инстинктивно. Но было бы большой ошибкой думать, что большое число
инстинктов может зародиться из привычки одного поколения и быть наследственно передано следующим поколениям. Без труда можно доказать,
что самые удивительные инстинкты из тех, с которыми мы имеем дело,
именно инстинкты "общественной" пчелы и многих муравьев, не могли быть
приобретены путем привычки.
Всеми принимается, что для благополучия каждого вида при современных условиях его существования инстинкты настолько же важны, как
и черты строения его тела. В случае перемен в жизненных условиях по
крайней мере возможно, что слабые модификации инстинкта могут оказаться полезными для вида; и если можно доказать, что инстинкты изменяются хотя в слабой степени, то я не вижу трудности для естественного
отбора, сохраняющего и продолжительно кумулирующего вариации в инстинктах до любой степени полезности. Таким образом, я полагаю, произошли самые сложные и удивительные инстинкты. Как модификации
в строении тела возникают и развиваются от употребления или привычки
и ослабевают или исчезают от неупотребления, так точно, не сомневаюсь,
было и с инстинктами. Но я думаю, что последствия привычки во многих
случаях имеют второстепенное значение сравнительно с результатами естественного отбора так называемых спонтанных вариаций инстинктов,
т. е. вариаций, вызываемых теми же самыми неизвестными причинами,
которые обусловливают и слабые уклонения в строении тела.
Едва ли какой-нибудь сложный инстинкт может образоваться посредством естественного отбора иначе, как путем медленной и градуальной

Инстинкт 211



кумуляции многочисленных слабых полезных вариаций. Отсюда как и
в строении тела, мы не можем находить в природе подлинные постепенные переходные градации, которыми был приобретен каждый сложный
инстинкт, так как это можно было бы проследить только в ряде прямых
предков каждого вида; но некоторое доказательство подобных переходных
градаций мы должны найти в боковых линиях потомков или по крайней
мере мы должны быть в состоянии доказать, что подобные градации возможны; и это мы действительно можем доказать. Шринимая во внимание,
что инстинкты животных изучены очень мало вне Европы и Северной Америки, инстинкты же вымерших видов нам совершенно неизвестны, я был
удивлен, как много можно найти градаций, ведущих к самым сложным
инстинктам.1 Изменения в инстинкте иногда могут облегчаться тем, что
один и тот же вид имеет различные инстинкты в разные периоды своей
жизни, в разные времена года, находясь в разных условиях существования, и т. д.; в таком случае естественный отбор может сохранить то тот. то
другой инстинкт. И подобные случаи многообразия инстинкта у одного
и того же вида, как можно доказать, действительно существуют в природе.
Далее, как и в случае со строением тела, и согласно с моей теорией, инстинкт каждого вида полезен для него самого, но, насколько мы можем
судить, никогда не развивался исключительно для блага других.
Насколько мне известно, один из самых выразительных примеров, когда
животное совершает действие, видимо, полезное только для другого, представляют собой травяные тли, добровольно отдающие, как это было впервые замечено Убером, сладкое выделение муравьям; что они делают это
добровольно, доказывается следующими фактами. Я удалил всех муравьев
от группы приблизительно с дюжину тлей, сидевших на листе щавеля, и
не давал им приблизиться в продолжение нескольких часов. Я был уверен, что по истечении этого времени у тлей явится потребность выделить
свой экскрет. Некоторое время я рассматривал их в увеличительное стекло,
но ни одна из них не выделяла; затем я трогал и щекотал их волосом, стараясь сделать это по возможности так, как делают муравьи своими усиками, но все-таки ни одна не выделяла. После этого я пустил к ним муравья, и по его быстрым движениям стало сразу видно, что он хорошо
знает, какое богатое стадо он нашел; затем он начал трогать своими усиками брюшко сначала одной, потом другой тли, и каждая из них, как
только чувствовала прикосновение усиков, немедленно поднимала свое
брюшко и выделяла прозрачную каплю сладкого вещества, которая жадно
пожиралась муравьем. Даже совсем молодые тли вели себя точно так же,
доказывая, что этот акт является у них инстинктивным, а не результатом
опыта, ^Из наблюдений Убера известно, что тли не выказывают к муравьям неприязни; но они в конце концов вынуждены выделить свой экскрет,
если муравьев нет.2 Так как этот экскрет чрезвычайно клейкий, то, несомненно, удаление его выгодно для тлей, и поэтому они выделяют экскрет,
вероятно, не только на пользу муравьям. Хотя, таким образом, нет доказательства, чтобы какое бы то ни было животное совершало действие, полезное исключительно для другого вида, однако каждый стремится извлечь
выгоду из инстинктов других, точно так же как каждый извлекает пользу
14*

212 Инстинкт
из более слабого строения тела других видов. Следовательно, некоторые
инстинкты не могут считаться абсолютно совершенными; но так как подробности относительно этого и других подобных вопросов не необходимы,
то на них можно здесь не останавливаться.
Так как некоторая степень вариации инстинктов в естественном состоянии и наследственная передача таких вариаций необходимы для действия естественного отбора, то в подтверждение этого надо бы привести
по возможности больше примеров, но недостаток места мешает мне это
сделать. Я могу только утверждать, что инстинкты несомненно варьируют; так, например, инстинкт миграции может варьировать пространственно и по направлению и даже совершенно утрачиваться. Точно так же
гнезда птиц иногда варьируют в зависимости от выбранного для них
места, природы и температуры страны, часто же от причин, нам совершенно
неизвестных; Одюбон привел несколько замечательных случаев разницы
в устройстве гнезд одного и того же вида в северных и южных Соединенных
Штатах, ^сли, однако, инстинкт изменчив, то можно спросить, почему
он не дает пчёлам "уменья пользоваться каким-либо другим материалом,
когда нет воска". Но какой другой материал могли бы употреблять пчёлы?
Они могут употреблять в дело, как я видел, затвердевший воск с киноварью и мягкий, смешанный с жиром. Эндру Найт наблюдал, что его пчёлы
вместо того, чтобы трудолюбиво собирать клей, пользовались цементирующей смесью из воска и скипидара, которой были обмазаны деревья
с ободранной корой. Недавно было указано, что пчёлы, вместо того чтобы
собирать пыльцу, охотно пользуются весьма различными веществами,
например овсяной мукой.3 Боязнь какого-либо определенного врага, конечно, инстинктивное свойство, как это можно видеть на птенцах, но оно
усиливается опытом и зрелищем страха, обнаруживаемого другими животными перед тем же врагом. Боязнь человека, как я показал это в другом
месте, медленно приобретается различными животными, населяющими
пустынные острова, и пример этого мы видим даже в Англии: все наши
крупные птицы более пугливы, нежели мелкие, так как крупные усиленно
преследуются человеком. Мы можем спокойно приписать большую пугливость крупных птиц этой причине, потому что на необитаемых островах
крупные птицы не боязливее мелких, и сорока, столь осторожная в Англии, настолько доверчива в Норвегии, насколько серая ворона -
в Египте.
Многими фактами можно доказать, что умственные свойства животных
одного и того же вида, рожденных в диком состоянии, сильно варьируют.
Точно так же можно привести много примеров случайных и странных привычек у диких животных, которые (если бы они оказались полезными для
вида) могли бы посредством естественного отбора послужить источником
для новых инстинктов. Но я хорошо знаю, что такие общие утверждения,
без подробного изложения фактов, произведут мало впечатления на ум
читателя. Я могу лишь повторить свое уверение, что я не говорю без веских
доказательств.

213
Наследственные изменения инстинкта у домашних животных



Наследственные изменения привычки
или инстинкта у домашних животных
Возможность или даже вероятность наследственных вариаций инстинкта в природе может быть подкреплена кратким обзором некоторых
случаев у домашних животных. благодаря этому мы получим возможность
определить долю участия привычки и отбора так называемых спонтанных
вариаций в модификации умственных свойств наших домашних животных.
Известно, как сильно варьируют у домашних животных умственные свойства. Так, например, одни кошки, естественно, ловят крыс, другие -
мышей, и эти наклонности передаются по наследству.4 Одна кошка, по
свидетельству м-ра Сент-Джона (St. John), всегда приносила домой дичь,
другая - зайцев или кроликов, третья охотилась в болотистой местности
и почти каждую ночь добывала вальдшнепов и бекасов. Можно привести
большое число любопытных и несомненных случаев наследственной передачи разных оттенков склонностей и нрава, а также в высшей степени
странных привычек, стоящих в связи с известным душевным состоянием
или с определенными периодами времени. Но остановимся на хорошо известном случае с породами собак: нет никакого' сомнения, что молодые
пойнтеры (я сам видел этому поразительный пример) могут иногда делать
стойку, и даже лучше, чем другие собаки, в первый же раз, как их выводят
в поле; обнаружение и подача дичи, без сомнения, до некоторой степени
наследуются охотничьими собаками; у овчарок - привычка бегать вокруг
стада, вместо того чтобы бросаться на стадо овец. Я не могу признать,
что эти действия существенно отличаются от настоящих инстинктов:
они совершаются молодью без опыта, почти одинаково каждой особью, они
совершаются каждой породой с большим рвением, но без понимания последствий, потому что молодой пойнтер, делая стойку, так же мало понимает, что он помогает своему хозяину, как и капустница - почему она
откладывает свои яички на лист капусты. Видя, как молодой и ненатасканный волк одной породы, почуяв добычу, останавливается как вкопанный
и затем медленно, особой походкой крадется вперед, тогда как волк другой
породы, вместо того чтобы бросаться на стадо оленей, бегает вокруг него,
чтобы загнать его в отдаленное место, мы с уверенностью можем назвать
эти действия инстинктивными. Домашние инстинкты, как их можно назвать, конечно, гораздо менее постоянны, нежели естественные, но они
испытывали действие гораздо менее сурового отбора и передавались
в течение несравненно более короткого периода при менее постоянных условиях существования.
До чего постоянна наследственная передача этих домашних инстинктов, привычек и склонностей и до чего любопытно они комбинируются,
можно хорошо видеть при скрещивании собак различных пород. Известно,
что скрещивание с бульдогом развивает во многих поколениях борзой
смелость и упорство; скрещивание с борзой развило в целой семье овчарок
склонность охотиться за зайцами. Эти домашние инстинкты при их изучении путем скрещивания похожи на естественные инстинкты, которые
также любопытно комбинируются между собой п в течение долгого вре-

214 Инстинкт
мени сохраняют следы инстинктов каждого из родителей; Ле Руа (Le Roy),
например, описывает собаку, прадед которой был волком и которая сохранила следы своего дикого предка лишь в том, что никогда не шла к хозяину
по прямой линии, когда ее звали.
Домашние инстинкты иногда рассматриваются как такие действия,
которые стали наследственными лишь в результате продолжительной и
принудительной привычки, но это неверно. Никто не подумал бы учить,
да, вероятно, и не выучил бы турмана кувыркаться в воздухе, - движение, которое, как я могу засвидетельствовать, совершается и молодыми
птицами, никогда не видавшими кувыркающегося голубя. Мы можем
думать, что какой-либо голубь выказал слабую склонность к этой странной привычке, и продолжительный отбор лучших особей в ряде последовательных поколений сделал турманов тем, что они представляют собой
сейчас; близ Глазго есть турманы, которые, как я слышал от м-ра Брснта
(Brent), не могут подняться на 18 дюймов, не перекувырнувшись. Можно
сомневаться, чтобы кто-нибудь вздумал учить собаку делать стойку,
если бы какая-нибудь собака не обнаружила к этому естественной склонности; и известно, что иногда эта способность действительно проявляется,
как я сам однажды наблюдал на одном чистокровном терьере; стойка, как
многие думают, вероятно, представляет собой только продолжительную
остановку животного, приготовляющегося броситься на добычу. Раз первая наклонность к стойке однажды появилась, методический отбор п
наследственные результаты вынужденной тренировки в ряде последовательных поколений могли быстро завершить дело; а бессознательный отбор продолжается и теперь, так как каждый стремится приобрести, не
заботясь об улучшении породы, таких собак, которые наилучшим образом
ищут и делают стойку. С другой стороны, в некоторых случаях достаточно
было одной привычки; едва ли какое другое животное труднее приручить,
чем молодого дикого кролика, и едва ли какое другое животное является
более ручным, нежели молодежь от прирученного кролика; но я с трудом
могу допустить, чтобы домашние кролики часто становились предметом
отбора только из-за их кротости, и потому по крайней мере большую
часть их наследственному изменению от крайней дикости до крайней
прирученности мы должны приписать привычке и продолжительному содержанию в неволе.
Естественные инстинкты утрачиваются при доместикации; замечательный пример этого мы видим на тех породах кур, которые очень редко пли
даже никогда не делаются наседками, т. е. никогда не садятся на яйца.
Лишь обычность многих явлений мешает нам заметить, до какой степени
и как прочно модифицированы умственные способности наших домашних
животных. Едва ли можно сомневаться, что привязанность к человеку
стала у собаки инстинктивной. Волки, лисицы, шакалы и разные виды
рода кошек, приручаясь, все-таки охотно нападают на домашнюю птицу,
овец и свиней, и эта же наклонность оказалась неискоренимой у собак,
привезенных щенками из таких стран, как Огненная Земля и Австралия,
где дикари не держат этих домашних животных. С другой стороны, как
мало надо учить наших домашних собак, даже в их ранней молодости,

Специальные инстинкты 215
чтобы они не нападали на домашнюю птицу, овец и свиней! Без сомнения,
случайно и они производят такие нападения, но тогда их наказывают,
а если это не помогает, то их уничтожают; таким образом, привычка ив некоторой степени отбор, вероятно, действовали совместно в воспитании
наших собак с помощью наследственности. С другой стороны, цыплята
всецело под влиянием привычки утратили страх перед собакой и кошкой,
без сомнения, первоначально бывший у них инстинктивным, потому что,
как сообщил мне капитан Хаттон (Hutton), цыплята родоначальной
формы - Gallus bankiva, но выведенные в Индии курицей, бывают сначала чрезвычайно дики. То же наблюдается у молодых фазанов, выведенных в Англии курицей. Это не значит, что цыплята вообще утратили чувство страха, а только страх перед собаками и кошками, потому что, когда
мать предупреждает их об опасности, они разбегаются (особенно индюшата) и прячутся в растущей кругом траве; последнее делается, очевидно,
инстинктивно с целью дать матери возможность улететь, что мы видим
у диких наземных птиц. Но этот инстинкт, сохраняемый нашими цыплятами, сделался бесполезным при доместикации, так как мать вследствие
неупотребления крыльев почти совсем утратила способность летать.
Отсюда мы можем заключить, что при доместикации некоторые инстинкты были приобретены, природные же инстинкты были утрачены
отчасти вследствие привычки и отчасти вследствие кумуляции человеком
посредством отбора в ряде последовательных поколений таких своеобразных психических склонностей и действий, какие первоначально вызывались тем, что мы вследствие нашего незнания называем случайностью.
В некоторых случаях одной вынужденной привычки были достаточно,
для того чтобы произвести наследственные преобразования; в других случаях вынужденная привычка не имела значения и все было результатом
отбора, как методического, так и бессознательного; но в большинстве случаев привычка и отбор, вероятно, шли рука об руку.
Специальные инстинкты
Быть может, ознакомившись с несколькими примерами, мы лучше
поймем, как в естественном состоянии инстинкты модифицируются путем
отбора. Я выберу только три, а именно: инстинкт, заставляющий кукушку
класть яйца в чужие гнезда, рабовладельческий инстинкт некоторых муравьев и строительные способности медоносной пчелы. Два последних
инстинкта натуралисты обычно и вполне справедливо признают самыми
удивительными из всех известных инстинктов.
Инстинкты, кукушки. Некоторые натуралисты усматривают непосредственную причину инстинкта кукушки в том, что она несется не ежедневно, но с промежутками в два или три дня; поэтому, если бы она устраивала свое собственное гнездо и сама высиживала яйца, то первые отложенные яйца оставались бы некоторое время ненасиженными либо в одном и
том же гнезде были бы и яйца, и птенцы разного возраста. Поэтому процесс откладки и насиживания был бы растянут недопустимо, особенно

216 Инстинкт
потому, что кукушка улетает очень рано; и, во-вторых, птенец, вылупившийся первым, вероятно, выкармливался бы одним только самцом. Но американская кукушка находится именно в таком положении, потому что она
устраивает свое собственное гнездо и имеет в одно и то же время и яйца,
и птенцов, выведенных в последовательные сроки. Одни утверждали, другие отрицали, что американская кукушка иногда откладывает яйца в чужие гнезда; но я недавно слышал от д-ра Мереля (Merrell) из штата Айова,
что однажды он нашел в Иллинойсе молодую кукушку вместе с молодой
сойкой в гнезде голубой сойки (Garrulus cristatus), и так как обе птицы
были почти оперены, то ошибки в определении их быть не могло. Я мог бы
привести еще несколько примеров таких птиц, которые иногда откладывают яйца в чужие гнезда. Предположим теперь, что отдаленный предок
нашей европейской кукушки имел привычки американской кукушки и
случайно откладывал яйцо в гнездо другой птицы. Если благодаря этой
случайной повадке старая птица приобретала преимущество в том отношении, что могла раньше улететь, или в каком-либо другом отношении,
или если молодая птица благодаря преимуществу, которое вытекает и"
ошибки инстинкта другого вида, могла развиваться более сильной по
сравнению с выкормленными своей собственной матерью, которая обременена одновременными заботами о яйцах и птенцах разного возраста, то
и старые птицы, и птенцы приобрели бы преимущество. По аналогии мы
должны допустить, что выкормленные таким образом птенцы благодаря
наследственности способны усвоить редкую и уклоняющуюся привычку
своей матери и в свою очередь откладывать яйца в чужие гнезда, а вследствие этого успешнее выкармливать своих детенышей. Я думаю, что своеобразный инстинкт нашей кукушки порожден именно так. Недавно
Адольф Мюллер (Adolf Muller) также привел достаточное доказательство
того, что кукушка иногда откладывает яйца на голую землю, насиживает
их и выкармливает своих птенцов. Такой редкий случай, вероятно, представляет собою реверсию к давно потерянному первоначальному инстинкту
гнездования.
'"Мне возражали, что я не обратил внимания на некоторые другие
родственные инстинкты и адаптации в строении кукушки, которые, как
говорят, по необходимости координированы друг с другом. Но теоретические соображения по поводу инстинкта, известного нам исключительно
у одного вида, во всяком случае бесполезны, так как мы не находим для
этого никаких фактов, которыми мы могли бы руководствоваться. До последнего времени были известны только инстинкты европейской и непаразитической американской кукушки; теперь, по наблюдениям м-ра Рамзи
(Ramsay), мы имеем некоторые сведения о трех австралийских видах,
откладывающих яйца в гнезда других птиц. Следует обратить внимание
на три главных обстоятельства: во-первых, обыкновенная кукушка, за
редкими исключениями, сносит только по одному яйцу в гнездо, вследствие чего большой и прожорливый птенец получает корм в избытке.
Во-вторых, яйца удивительно малы, не более яиц полевого жаворонка -
птицы, которая вчетверо меньше кукушки. Малая величина ят\ действительно представляет собой адаптацию, и мы можем в этом убедиться из

Специальные инстинкты 217



факта, что непаразитическая американская кукушка несет яйца, полноценные по величине. В-третьих, молодая кукушка, вылупившись из яйца, уже
обладает инстинктом, силой и своеобразно устроенной спиной, что позволяет ей выбрасывать своих сводных братьев, которые затем погибают
от голода и холода. И это было смело названо благоприятным приобретением для того, чтобы молодая кукушка могла получить достаточно корма,
а ее сводные братья погибали, прежде чем успеют развиться!
Обратимся теперь к австралийским видам; хотя эти птицы кладут
обычно по одному яйцу в гнездо, но не редкость найти два и даже три яйца
в одном и том же гнезде. У бронзовой кукушки яйца значительно варьируют по своим размерам: от восьми до десяти линий в длину. Допустим,
что для этого вида оказалось выгодным нести яйца еще меньшего размера,
чем ныне откладываемые, для того чтобы ввести в заблуждение своих
приемных родителей либо, что более вероятно, чтобы птенцы вылуплялись
в короткий период (так как утверждают, что существует соотношение
между величиной яиц и продолжительностью их высиживания); в таком
случае нетрудно допустить, что могла бы образоваться раса или вид, который откладывал бы всё более и более мелкие яйца, так как было бы надежнее высиживать и выхаживать их. М-р Рамзи замечает, что две австралийские кукушки, откладывая яйца в открытое гнездо, обнаруживают
решительное предпочтение гнездам с яйцами, сходными по окраске с их
собственными. Европейский вид заметно обнаруживает наклонность к подобному же инстинкту, но нередко и уклоняется от него, так как доказано,
что эта кукушка кладет свои светлые бледно окрашенные яйца в гнезда
садовой завирушки с яркими зеленовато-голубыми яйцами. Если бы наша
кукушка неизменно обнаруживала упомянутый инстинкт, он, конечно,
был бы отнесен к тем инстинктам, относительно которых предполагают,
что они были приобретены одновременно. Яйца австралийской бронзовой
кукушки, по словам м-ра Рамзи, необычайно изменчивы по окраске; поэтому естественный отбор мог сохранить и закрепить всякую благоприятную вариацию в этом направлении, так же как и в направлении размеров.5
У европейской кукушки дети приемных родителей обычно выбрасываются из гнезда в течение трех дней по вылуплении птенца кукушки;
а так как последний отличается в этом возрасте своей беспомощностью,
то м-р Гулд (Gould) сначала был склонен думать, что выбрасывание совершается самими же приемными родителями. Но теперь он получил несомненные данные относительно молодой кукушки, которую действительно видели в тот момент, когда она, хотя еще и слепая, и неспособная
поднять голову, сама выбрасывала своих сводных братьев. Один из них
был снова помещен наблюдателем в гнездо и снова выброшен из него.
Каким образом был приобретен такой странный и отвратительный инстинкт? Если для молодой кукушки было очень важно, как это, вероятно,
и есть на самом деле, получить вскоре после рождения так много пищи,
насколько это возможно, я не вижу особой трудности в том, что в ряде
последовательных поколений градуально приобретались слепое желание,
сила и строение, необходимые для акта выбрасывания, так как молодые
кукушки, обладающие наилучше развитыми привычками и строением та-

218 Инстинкт
кого рода, будут наиболее надежно выкормлены. Первою ступенью к приобретению соответствующего инстинкта могло быть совершенно бессознательное беспокойство со стороны птенца, когда он несколько подрастал и
становился крепче, а затем эта привычка могла развиться и перейти на
более ранний возраст. Это представляет для меня не большее затруднение,
чем то, что невылупившийся птенец других птиц приобрел инстинкт пробивать скорлупу или что молодые змеи имеют в верхней челюсти, по наблюдениям Оуэна, острый временный зуб для прорыва прочной оболочки яйца.
Действительно, если каждая часть организма подвержена индивидуальным вариациям во всяком возрасте и вариации имеют наклонность передаваться по наследству в соответствующем или более раннем возрасте -
положения, которые нельзя оспаривать, то инстинкты и строение молодой
особи могут быть медленно модифицированы столь же несомненно, как и
у взрослой особи; и то, и другое должно быть принято или отвергнуто
вместе со всей теорией естественного отбора.
Некоторые виды Molothrus, весьма своеобразного рода американских
птиц, близких к нашим скворцам, имеют паразитические привычки,
сходные с привычками кукушки, и представляют интересную градацию
в совершенстве их инстинктов. Оба пола М. badius, как это утверждает
превосходный наблюдатель м-р Хадсон (Hudson), иногда живут смешанными стаями, а иногда парами. Иногда они строят собственное гнездо,
иногда же занимают гнездо, принадлежащее какой-либо другой птице,
и при этом иногда выбрасывают чужих птенцов. В некоторых случаях
они кладут яйца в захваченное гнездо или, что довольно странно, строят
собственное гнездо поверх захваченного. Обычно эти птицы сами высиживают свои яйца и сами же выкармливают детей; но м-р Хадсон говорит,
что, вероятно, они иногда паразитируют, так как он видал молодых птиц
этого вида, следующих за старыми птицами другого рода, причем они криками требовали для себя корма. Паразитические привычки другого вида
Molothrus, именно М. bonariensis, развиты в гораздо большей степени,
нежели у предыдущего, но еще далеко не совершенны. Насколько известно, эта птица неизменно кладет яйца в чужие гнезда; но замечательно,
что иногда несколько птиц вместе начинают строить грубое, неправильное
гнездо, помещая его в удивительно неподходящих местах, как например
на листьях крупного чертополоха. Однако, насколько м-р Хадсон мог
убедиться, они никогда не кончают постройки такого гнезда. Часто они
откладывают в чужом гнезде так много яиц - от 15 до 20, что высиживаются, вероятно, лишь очень немногие из них или даже ни одно не оказывается высиженным. Кроме того, они имеют странную привычку проклевывать яйца в захваченном гнезде, независимо от того, принадлежат ли они их же виду или приемным родителям. Наконец, они роняют
много яиц на землю, где последние и погибают. Третий вид, североамериканский М. pecoris, приобрел настолько же совершенные инстинкты, как
кукушка, и никогда не кладет в чужое гнездо более одного яйца, вследствие чего выкармливание птенца вполне обеспечено. М-р Хадсон - решительный противник эволюции, но, кажется, был настолько поражен
несовершенными инстинктами М. bonariensis, что, приведя мои слова,

Специальные инстинкты 219
спрашивает: "Не должны ли мы считать эти привычки не как специально
ниспосланные или созданные инстинкты, но как небольшие следствия, вытекающие из одного общего закона, именно закона (постепенного) перехода?".
Как уже было замечено, разные птицы иногда кладут яйца в гнезда
других птиц. Эта привычка довольно обычна у куриных и проливает
некоторый свет на своеобразный инстинкт страуса. В этом семействе несколько самок, соединившись вместе, сначала кладут несколько яиц в одном гнезде, затем в другом, высиживаются же яйца самцами. Этот инстинкт,
вероятно, может найти себе объяснение в том факте, что самки несут большое количество яиц, но, подобно кукушке, через промежутки в два или
три дня. Однако у американского страуса инстинкт еще не достиг совершенства, потому что огромное количество его яиц, как и у М. bonariensis,
рассеяно по равнинам, так что я в течение одного дня сбора нашел не менее 20 оброненных и испортившихся яиц.
Многие пчелы также паразитируют, постоянно откладывая свои яйца
в гнезда других видов пчёл. Этот случай еще более замечателен, нежели
паразитизм кукушки, потому что у этих пчел не, только инстинкты, но
и строение модифицировано в соответствии с их паразитическими привычками: у них нет аппарата для собирания пыльцы, который был бы необходим, если бы они сами запасали корм для своих личинок. Некоторые виды
Sphegidae (насекомых, похожих на ос) также паразитируют, и г-н Фабр
(Fabre) недавно привел несомненное доказательство в подтверждение
того, что Tachytes nigra, хотя обычно и делает свои собственные норки,
снабжая их для своих личинок парализованной добычей, однако в том
случае, если это насекомое находит уже готовую, снабженную запасами
норку другого сфекса, то пользуется добычей и становится время от времени паразитом. В этом случае, как и по отношению к Molothrus или кукушке, я не вижу никакой трудности, для того чтобы изредка встречающуюся привычку естественный отбор сделал постоянной, если она полезна
виду и если насекомое, чье гнездо и запасный корм столь преступно захвачены, не вымирает от этого.
Рабовладельческий инстинкт. Этот замечательный инстинкт был впервые открыт у Formica (Polyerges) rufescens Пьером Убером (Pierre
Huber) - наблюдателем еще лучшим, чем его знаменитый отец. Этот муравей находится в полнейшей зависимости от своих рабов; без их помощи
этот вид несомненно вымер бы в течение одного года. Самцы и фертильные
самки совсем не работают, а рабочие, или стерильные, самки, хотя весьма
энергичны и мужественны при захвате рабов, не несут никакой другой
работы. Они неспособны устроить для себя муравейник или выкормить
своих личинок. Когда старое гнездо становится неудовлетворительным и
они вынуждены переселяться, переселение производится рабами, которые
переносят своих хозяев в челюстях. Хозяева до того беспомощны, что когда
Убер запер около 30 из них без рабов, но в изобилии снабдив их любимым кормом и оставив около них личинок и куколок, чтобы побудить
их к работе, они ничего не делали, не могли даже сами есть и многие из
них погибли от голода. Тогда Убер пустил к ним одного раба (F. fusca),

220 Инстинкт
и последний сейчас же принялся за работу, накормил и спас выживших,
сделал несколько ячеек, позаботился о личинках и привел все в порядок.
Что может быть поразительнее этих совершенно достоверных фактов?
Если бы мы не знали никаких других муравьев-рабовладельцев, то было бы
совершенно безнадежным обсуждать, каким образом мог развиться столь
удивительный инстинкт.
Другой вид, F. sanguinea, равным образом стал впервые известен как
рабовладелец благодаря П. Уберу. Этот вид встречается в южных частях Англии, и его образ жизни был изучен м-ром Ф. Смитом (F. Smith)
из Британского музея, которому и обязан этими и другими сведениями.
Вполне доверяя показаниям Убера и Смита, я все-таки скептически
отнесся к данному случаю, так как каждому, понятно, можно извинить
сомнение в существовании этого столь необычайного инстинкта. Поэтому
я сообщу здесь сделанные мною наблюдения несколько подробнее.
Я вскрыл 14 гнезд F. sanguinea и во всех нашел небольшое количество
рабов. Самцы и фертильные самки обращенного в рабство вида (F. fusca)
были найдены только в их собственных муравейниках и никогда не наблюдались в гнездах F. sanguinea. Рабы черные и размерами не более половины своих красных хозяев, так что разница в наружном виде тех и других очень велика. Если муравейник потревожен лишь в слабой степени,
то рабы иногда выбегают и, подобно своим хозяевам, весьма возбуждены
и защищают гнездо; если же муравейник поврежден очень сильно, так что
личинки куколки оказываются снаружи, рабы вместе с хозяевами энергично трудятся над тем, чтобы перенести их в безопасное место. Отсюда
ясно, что рабы чувствуют себя совершенно как дома. Три года подряд,
в течение июня и июля, я по многу часов наблюдал разные гнезда в Серрее
и Суссексе и никогда не видал раба входящим в гнездо или выходящим из
него. Так как в течение этих месяцев рабы были очень немногочисленны,
то я думал, что они могут иначе вести себя, когда их бывает много; но
м-р Смит сообщает мне, что в течение мая, июня и августа как в Серрее,
так и в Гемпшире он наблюдал гнезда в разные часы дня и никогда не видел, чтобы рабы входили в гнезда или выходили из них, хотя в августе они
весьма многочисленны. Вследствие этого он рассматривает их как исключительно домашних рабов. Напротив, можно постоянно видеть, как хозяева приносят материал для гнезда и разнообразный корм. Однако в июле
1860 г. я наткнулся на сообщество с необычайно большим количеством
рабов и наблюдал несколько из них выходящими из гнезда вместе с хозяевами и направляющимися по одной дороге к высокой, находившейся на
расстоянии 25 ярдов шотландской сосне, по которой они вместе взбирались.
вероятно, в поисках тлей или божьих коровок.
По Уберу, который имел исключительные возможности для наблюдения, в Швейцарии рабы работают обычно вместе с хозяевами при постройке гнезда, но они лишь открывают и закрывают входные отверстия по
утрам и вечерам; их главную обязанность, по решительному утверждению
Убера, составляют поиски тлей. Разница в образе жизни хозяев и рабов в двух странах, вероятно, зависит просто от того, что рабы в Швейцарии ловятся в большем количестве, нежели в Англии.

Специальные инстинкты 221
Однажды мне посчастливилось наблюдать переселение F. sanguinea
из одного муравейника в другой, причем чрезвычайно интересно было
видеть, как хозяева заботливо переносили в челюстях рабов, вместо того
чтобы быть переносимыми ими, как у F. rutescens. На другой день мое внимание было привлечено двумя десятками рабовладельцев, бегавших по
одному и тому же месту, очевидно, не в поисках корма; они нападали на
независимую колонию вида, поставляющего рабов (F. fusca), но их энергично прогоняли, при этом иногда сразу три особи последнего вида цеплялись за ножки рабовладельца F. sanguinea. Последний безжалостно убивал своих маленьких противников и переносил их трупы на корм в свое
гнездо на расстояние 29 ярдов; но им не удалось завладеть ни одной
куколкой для воспитания рабов. Тогда я достал небольшое количество куколок F. fusca из другого муравейника и положил их на
площадку близ места сражения; тираны жадно набросились и схватили их, вероятно, вообразив, что остались победителями в последнем
сражении.
В то же самое время я положил на то же место несколько куколок другого вида, F. flava, вместе с несколькими особями, этого маленького желтого муравья, еще прицепившимися к обломкам своего гнезда. Этот вид
иногда, хотя и редко, также обращается в рабство, как это описано м-ром
Смитом. Несмотря на свою незначительную величину, желтые муравьи
отличаются отвагой, и я видел, как они ожесточенно нападают на других
муравьев. Однажды я нашел, к своему удивлению, независимую колонию
F. flava под камнем внизу гнезда рабовладельческого вида F. sanguinea,
и когда я случайно тронул оба гнезда, маленькие муравьи с удивительной
смелостью напали на своих крупных соседей. Теперь мне было интересно
убедиться, могут ли F. sanguinea отличить куколки F. fusca, обычно обращаемые ими в рабство, от куколок маленького и свирепого F. flava, которого они порабощают лишь изредка, и было очевидно, что они различили их сразу; мы видели, что они энергично и быстро захватили куколок
F. fusca, но были очень испуганы, когда наталкивались на куколок или
даже на кусочки земли от гнезда F. flava, и поспешно убегали прочь;
однако приблизительно через четверть часа, немного спустя после того,
как все желтые муравьи удалились, они набрались храбрости и завладели
куколками.
Однажды вечером я посетил другое сообщество F. sanguinea и нашел,
что большое количество этих муравьев возвращалось домой и входило
в муравейник, неся с собой трупы F. fusca (это указывало, что мною наблюдалось не переселение) и многочисленные куколки. Я проследил длинную цепь муравьев, нагруженных добычей, почти на протяжении 40 ярдов, до густых зарослей вереска, откуда, как я увидел, вышел последний
муравей F. sanguinea, несший куколку; но мне не удалось найти в густом
вереске опустошенного гнезда. Однако оно должно было быть совсем
близко, потому что две или три особи F. fusca в большом волнении бегали
около, и одна из них, с собственной куколкой во рту, неподвижно стояла
на верхушке ветки вереска, олицетворяя собою отчаяние при виде разоренного гнезда.

222 Инстинкт
Таковы относящиеся к этому удивительному рабовладельческому инстинкту факты, которые не нуждались, впрочем, в подтверждении с моей
стороны. Обратите внимание на то, какой контраст представляют собой
инстинктивные повадки F. sanguinea сравнительно с повадками континентального F. rufescens. Последний сам не строит гнезда, не переселяется,
не собирает корма ни для себя, ни для молоди и не может даже самостоятельно есть; он абсолютно зависит от своих многочисленных рабов. F. sanguinea, с другой стороны, имеет гораздо меньше рабов, а в самом начале
лета даже крайне мало; хозяева сами определяют, когда и где должно быть
построено новое жилище, и во время переселений переносят своих рабов.
Как в Швейцарии, так и в Англии на рабах, как кажется, лежат исключительно заботы о личинках, хозяева же сами совершают экспедиции для
захвата рабов. В Швейцарии рабы и хозяева работают вместе, собирая и
принося материалы для гнезда; и те, и другие, но предпочтительно рабы,
пасут и доят, если можно так выразиться, своих тлей; и те, и другие собирают корм для общины. В Англии обычно лишь хозяева выходят из
гнезда для сбора строительного материала и корма как для себя, так и для
рабов и личинок. Таким образом, хозяева в Англии получают от своих
рабов гораздо менее услуг, нежели в Швейцарии.
Я не буду строить догадок относительно того, через какие шаги прошло
развитие инстинкта F. sanguinea. Но так как муравьи, не имеющие рабовладельческого инстинкта, как я наблюдал, захватывают куколок другого
вида, если последние лежат близ их гнезда, то, возможно, что такие куколки, сначала захваченные для корма, могли закончить развитие, а неумышленно выкормленные таким образом плененные муравьи следовали
своим собственным инстинктам и выполняли ту работу, на какую они способны. Если их присутствие было полезно для захватившего их вида, если
для него было выгоднее захватывать рабочих, нежели порождать их, привычка собирать куколок, сначала для корма, могла посредством естественного отбора усилиться и сделаться постоянной для воспитания рабов
с разными целями. Естественный отбор может усилить и модифицировать
однажды приобретенный инстинкт, развитый даже в гораздо меньшей степени, нежели у нашего британского F. sanguinea, который, как мы видели, получает от своих рабов меньшее количество услуг, нежели тот же
самый вид в Швейцарии; при этом предполагается, что каждая модификация инстинкта полезна для вида, и процесс длится до тех пор, пока не
получится муравей, настолько постыдно зависящий от своих рабов, как
F. rufescens.
Строительный инстинкт медоносной пчелы. Я не буду обсуждать
здесь этот вопрос во всех подробностях, но сообщу только в общих чертах
заключения, к которым я пришел. Только человек ограниченный может
рассматривать удивительное строение сота, столь прекрасно приноровленного к своему назначению, не приходя в крайнее изумление. По свидетельству математиков, пчелы на практике решили трудную задачу устроить
ячейки надлежащего объема для помещения в них возможно большего
•количества мёда при затрате на их устройство возможно меньшего коли-

Специальные инстинкты 223
чества драгоценного воска. Было замечено, что даже для искусного рабочего, снабженного необходимыми инструментами и мерками, было бы очень
трудно сделать восковые ячейки надлежащей формы, тогда как это осуществляется массою пчёл, работающих в темном улье. Можно как угодно
относиться к инстинктам, но кажется на первый взгляд совершенно непонятным, как пчёлы могут вывести все необходимые углы и стороны иди
узнавать, что все сделано правильно. Однако трудность не так уж велика,
как вначале кажется; я думаю, можно доказать, что вся эта прекрасная
работа определяется несколькими простыми инстинктами.
На исследование этого вопроса меня натолкнул м-р Уотерхаус, который показал, что форма ячейки находится в тесной зависимости от присутствия соседних ячеек, и потому высказываемый ниже взгляд, может
быть, следует рассматривать только как модификацию его теории. Исходя
из великого принципа градации, посмотрим, не откроет ли нам сама природа метод своей работы. На одном конце короткого ряда мы имеем шмелей, пользующихся для сбережения мёда своими старыми коконами, к которым они иногда приделывают короткие восковые трубочки, иногда же
устраивают отдельные, крайне неправильные округлые восковые ячейки.
На другом конце ряда находятся ячейки медоносной пчелы, расположенные^ два слоя; каждая ячейка, как хорошо известно, представляет собой
шестигранную призму, у которой нижние края шести граней срезаны так,
что образуется вывернутая пирамида из трех ромбов. Эти ромбы имеют
определенные углы, и три ромба, образующие пирамидообразное основание отдельной ячейки на одной стороне сота, входят в состав оснований
трех прилежащих ячеек противоположной стороны. В этом ряде, между
крайне совершенными ячейками медоносной пчелы и простыми ячейками
шмелей, находятся ячейки мексиканской Melipona domestica, тщательно
описанные и изображенные Пьером Убером. Сама Melipona по своему
строению занимает промежуточное место между пчелой и шмелем, но стоит
ближе к последнему; она строит почти правильный восковой сот из цилиндрических ячеек, в которых вылупляются ее личинки, и, кроме того,
несколько крупных восковых ячеек для сохранения мёда. Последние
почти сферической формы, приблизительно равной величины и собраны
в неправильную массу. Особенно следует обратить внимание на то обстоятельство, что эти ячейки строятся так близко друг к другу, что если бы
шары были полными, они или пересекали бы друг друга, или одна вдавливалась бы в другую, чего, однако, никогда не бывает, так как в тех местах,
где шары должны были бы пересекаться, пчёлы устраивают между
ними совершенно плоские восковые стенки. Вследствие этого каждая
ячейка состоит из наружной сферической части и двух, трех или более
плоских поверхностей, смотря по тому, прилегает ли ячейка к двум, трем
или большему числу других ячеек. Когда одна ячейка упирается в три
другие, что, при приблизительно одинаковых размерах ячеек, бывает по
необходимости часто, три плоские поверхности, сходясь, образуют пирамиду, которая, как замечает Убер, представляет собою грубое подобие
трехстороннего пирамидального основания ячейки медоносной пчелы.
Точно так же, как в случае с ячейками медоносной пчелы, три плоские

224 Инстинкт
поверхности одной ячейки и здесь обязательно входят в состав трех прилежащих ячеек. Очевидно, что при таком способе постройки Melipona
сберегает воск и, что еще важнее, труд, потому что плоские стенки между
соседними ячейками не двойной, но той же самой толщины, что и наружные сферические части, и каждая плоская стенка образует структурный
элемент двух ячеек.
Размышляя над этим, я пришел к заключению, что если бы Melipona
устраивала свои сферические ячейки на определенном расстоянии одна
от другой, делала их одинакового размера и располагала симметрично
в два слоя, то законченная постройка была бы настолько же совершенна,
как и пчелиный сот. На этом основании я написал проф. Миллеру (Miller)
в Кембридже, и этот геометр любезно проверил нижеследующие соображения, сделанные на основании его указаний, и нашел, что они совершенно
правильны.
Опишем некоторое число равных сферических поверхностей, центры
которых расположены двумя параллельными слоями; пусть центр каждой
сферы находится на расстоянии радиуса х \/2, или радиуса х1.41421 (или
на еще меньшем расстоянии), от центров шести окружающих сфер того же
самого слоя и на том же самом расстоянии от центров прилежащих сфер
другого параллельного слоя; тогда, построив плоскости пересечения обоих
слоев, мы получим двойной ряд шестигранных призм, соединенных пирамидальными основаниями, образованными каждое тремя ромбами; и все
углы как ромбов, так и сторон шестигранных призм по самым тщательным
измерениям будут соответственно тождественны с углами ячеек пчелиного
сота. Що я знаю от проф. Уаймана (Wyman), который сделал множество
тщательных измерений, что точность пчелиной работы весьма преувеличена, так как какова бы ни была типичная форма ячейки, она очень редко
бывает осуществлена, если только это вообще бывает.6
Отсюда мы можем с уверенностью заключить, что если бы явилась возможность хотя немного модифицировать свойственные Melipona инстинкты,
сами по себе не столь уж удивительные, то это насекомое возводило бы постройку столь же замечательно совершенную, как и постройка медоносной
пчелы. Предположим, что Melipona имеет способность устраивать правильной формы сферические ячейки одинаковой величины, что даже не
было бы большой неожиданностью, так как до некоторой степени она уже
выполняет это, а многие другие насекомые устраивают правильной формы
цилиндрические ходы в дереве, вероятно, вращаясь вокруг неподвижной
точки. Щредположим далее, что Melipona располагает свои ячейки горизонтальными слоями, как она уже поступает со своими цилиндрическими
ячейками; наконец, предположим, в чем и заключается наибольшая трудность, что насекомое в состоянии до некоторой степени точно судить о том,
на каком расстоянии становиться от соседей-рабочих, когда несколько
особей строят свои ячейки рядом; но ведь она уже настолько далеко ушла
в способности судить о расстоянии, что всегда описывает свои сферические
поверхности так, что они должны пересекаться на известном протяжении,
и, кроме того, соединяет пункты пересечения совершенно плоскими поверхностями.7 Я думаю, что такой модификацией инстинктов, нисколько

Специальные инстинкты
225
не удивительных в их настоящем виде и едва ли более удивительных, чем
те, которые заставляют птицу строить гнездо, медоносная пчела и приобрела посредством естественного отбора свои неподражаемые строительные способности.
Но эту теорию можно тестировать опытом. Следуя примеру м-ра Тегетмейера (Tegetmeier), я разделил два сота и вставил между ними длинную
толстую прямоугольную полоску воска; пчёлы начали немедленно выкапывать в ней маленькие круглые ямочки и по мере того, как углубляли их,
вместе с тем и расширяли, пока они не превратились в неглубокие ямки,
казавшиеся глазу частями правильных сфер с диаметром, приблизительно
равным диаметру ячейки. Особенно интересно было, что когда несколько
пчёл начинали рыть свои ямки поблизости друг от друга, то они начинали
работать на таком расстоянии, что со временем ямки приобретали вышеуказанную ширину (т. е. приблизительно ширину обычной ячейки), при
глубине около одной шестой диаметра той сферы, часть которой они составляли; при этом края ямок пересекались и переходили один в другой.
Как только это осуществлялось, пчёлы переставали углублять ямки и
принимались за постройку плоских стенок из воска по линиям пересечения ямок; таким образом, каждая шестигранная призма устраивалась на
зубчатом крае неглубокой ямки, а не на прямых краях трехгранной пирамиды, как это бывает при постройке обычных ячеек.
После этого я поместил в улей вместо толстого прямоугольного куска
воска тонкую узкую полоску с острым краем, окрашенную киноварью.
Пчёлы сейчас же принялись рыть в ней с обеих сторон маленькие ямки,
одна около другой, как и прежде; но воск был так тонок, что основания
ямок противоположных сторон, если бы они были углублены в той же
степени, как в предыдущем опыте, должны были прорваться навстречу
друг другу. Пчёлы, однако, не допустили этого и вовремя прекратили
рытье ямок, сделав у них, как только они были несколько углублены,
плоское дно; и это плоское дно, образованное тонкой пластинкой красного
воска, оставшегося непрогрызенным, насколько можно было судить,
приходилось как раз на место воображаемого пересечения углублений
противоположных сторон восковой пластинки. Между противолежащими
углублениями местами оставались небольшие участки, местами - большие части ромбических пластинок, но вследствие неестественных условий
работа была сделана нечисто. Для того чтобы, прекращая работу в местах
пересечения, получить между углублениями плоские стенки, пчёлы
должны были работать, выгрызая и углубляя ямки на обеих сторонах красного воска почти с одинаковой скоростью.
Принимая во внимание гибкость тонкой пластинки воска, я не вижу
трудности в том, что пчёлы, даже работая на обеих сторонах пластинки,
могут узнать, когда они прогрызли ее до надлежащих пределов, чтобы затем остановить работу. Мне кажется, что в случае с обычным сотом пчёлы
не всегда работают с совершенно одинаковой скоростью на обеих сторонах;
по крайней мере, я замечал при основании только что начатой ячейки полуоконченные ромбы, которые были несколько вогнуты на одной стороне,
где, я думаю, углубление производилось быстрее, и выпуклы на другой,


226 Инстинкт
где пчелы работали медленнее. В одном весьма интересном случае я положил сот назад в улей, дав пчёлам поработать над ним еще короткое время,
потом снова исследовал ячейку и нашел, что ромбическая пластинка была
окончена и стала совершенно плоской', принимая во внимание, что эта
маленькая пластинка была крайне тонка, совершенно невозможно допустить, что пчёлы сделали ее плоской, выгрызши выпуклую сторону;
я подозреваю, что в таких случаях они становятся на противоположных
сторонах, толкают и давят мягкий согретый воск (каким, я убедился, ои
дегко делается) в надлежащем промежуточном месте и таким образом
уплощают его.
Из опыта с пластинкой окрашенного кармином воска можно видеть,
что если бы пчёлы сами выстроили себе тонкую восковую стенку, они.
могли бы сделать ячейки надлежащей формы, поместившись на соответствующем расстоянии одна от другой, работая с одной и той же скоростью.
и стараясь устроить одинаковые сферические углубления, но не давая
сферическим поверхностям вдаваться друг в друга. Рассматривая край
строящегося сота, можно ясно видеть, что пчёлы делают по окружности
сота толстый ободок, или валик, и затем выгрызают его с противоположных сторон, работая всегда кругами и углубляя каждую ячейку. Они не
сразу делают трехсторонне-пирамидальное основание ячейки, а то одну,
то две ромбические пластинки, смотря по тому, одна или две из них приходятся на самый край строящегося сота, и никогда не заканчивают верхних краев ромбических пластинок, прежде чем начнется устройство шестигранных стенок. Некоторые из этих наблюдений разнятся от наблюдений
заслуженно прославленного Убера старшего, но я убежден в их точности, и если бы позволяло место, мог бы доказать, что они согласуются
с моей теорией.
Утверждение Убера, что самая первая ячейка вырывается в небольшой пластинке воска с параллельными сторонами, насколько я могу судить,
не совсем точно; начало сота всегда представлено восковым колпачком;
но я не стану входить здесь в подробности. Мы видели, какую важную
роль в устройстве ячеек играет производство углублений; но было бы
большой ошибкой предполагать, что пчёлы не могут производить постройки
на неровном краю сота надлежащим образом, т. е. устраивая перегородки
по плоскостям пересечения соседних сфер. У меня есть несколько образчиков, несомненно доказывающих, что они могут это сделать. Даже в грубосделанном восковом ободке или восковой стенке вокруг строящегося сота
иногда можно видеть изгибы, по положению соответствующие плоскостям
основных ромбических пластинок будущих ячеек. Но постройка в толстой
восковой стенке во всяком случае заканчивается при помощи сильного
выгрызания воска с той и другой стороны. Выбранный пчёлами способ.
постройки весьма любопытен; они всегда устраивают первую стенку в ее
грубом виде в 10-20 раз толще, чем крайне тонкая, совершенно законченная стенка ячейки, которая в конце концов остается. Нам станет понятно,
каким образом они работают, если мы предположим, что каменщики
сначала делают толстую стену из цемента, а затем начинают обивать ее
с обеих сторон у основания, пока в середине не останется очень тонкая

Специальные инстинкты 227
ровная стенка; при этом каменщики постоянно собирают обитый цемент
и прибавляют новый по верхнему краю стены. Таким образом, образуется
•тонкая стенка, постепенно растущая в высоту, но всегда увенчанная гигантским карнизом. Так как все ячейки, как только что начатые, так и:
совершенно оконченные, покрыты большой массой воска, пчёлы могут
собираться в кучки и ползать по соту, не боясь повредить тонких стенок
лризм. Эти стенки, согласно вычислению, любезно сделанному для меня
лроф. Миллером, весьма колеблются по своей толщине; в среднем из
12 измерений, сделанных вблизи края сота, их толщина здесь 1/352 дюйма,
тогда как основные ромбоидальные пластинки толще (ближе к пропорции
три к двум), так как средняя толщина их, выведенная из 21 измерения,
около 1/229 дюйма. Благодаря своеобразному способу постройки прочность
сота постоянно поддерживается, при соблюдении крайней степени экономии в воске.
На первый взгляд кажется, что факт совместной работы множества
пчел увеличивает трудность понимания того, как строятся ячейки; пчела,
поработавши короткое время над одной ячейкой, переходит на другую, так
что, как говорит Убер, два десятка особей работают даже над началом
первой ячейки. Мне удалось на практике доказать это, покрывая края
шестигранных стенок единственной ячейки или наружный край воскового
ободка строящегося сота очень тонким слоем плавленного, окрашенного
киноварью воска; в таком случае я неизменно обнаруживал, что эта
окраска весьма равномерно распределялась пчелами по всему соту, так
равномерно, как мог бы это сделать художник своей кистью, вследствие
того, что частицы окрашенного воска были взяты с места, где они были
нанесены и рассеяны по краям всех строящихся ячеек. Вся постройка
представляет своего рода равновесие усилиям множества пчел, которые
инстинктивно становятся на равных расстояниях друг от друга и стараются
•сделать одинаковые сферические поверхности, либо надстраивая, либо
оставляя невыгрызенными плоскости пересечения этих сфер. Поистине
интересно наблюдать, как в затруднительных случаях, например при
встрече двух сотов под тем или другим углом, пчёлы должны по нескольку
раз разрушать и самым различным образом перестраивать одну и ту же
ячейку, иногда возвращаясь к той же форме, которая сначала была оставлена.
Когда у пчел есть место, где они могут поместиться надлежащим образом для работы, например кусок дерева прямо под серединой строящегося
вниз сота, так что сот должен быть выстроен с одной стороны этого куска,
то в таком случае пчелы могут заложить основание одной стенки новой
шестигранной ячейки именно там, где нужно и за пределами других оконченных ячей. Достаточно, чтобы пчёлы могли занять необходимое положение как относительно друг друга, так и относительно стенок последних
оконченных ячеек, и тогда, описывая воображаемые сферы, они могут
строить промежуточные между двумя соседними сферами стенки; но,
сколько мне довелось наблюдать, они никогда не выгрызают и не заканчивают углов ячейки, пока не встроена большая часть как этой, так и соседних ячеек. Эта способность пчёл закладывать при известных условиях
15"

228 Инстинкт
необработанные перегородки на надлежащих местах между двумя только
что начатыми ячейками имеет для нас очень большое значение, так как
благодаря этому возможно объяснение одного факта, который на первый
взгляд кажется опровергающим высказанную теорию, а именно присутствие иногда на наружном крае осиного сота строго шестигранных ячеек;
но я не могу здесь останавливаться на этом вопросе.8 Равным образом не
представляет, мне кажется, большой трудности и одиночное насекомое
(например, оса-матка), устраивающее шестигранные ячейки, если оно
работало попеременно то внутри, то снаружи двух или трех одновременно
начатых ячеек, постоянно находясь на надлежащем относительном расстоянии от частей ячеек, только начатых, описывая сферы или цилиндры
и выстраивая промежуточные плоскости.8
Так как естественный отбор действует исключительно путем накопления слабых модификаций в строении или инстинкте, из коих каждое полезно особи при известных условиях ее существования, то можно с полным основанием спросить, в чем заключалась для предков медоносной
пчелы выгода от длинного и последовательного ряда модифицированных
строительных инстинктов, целиком направленных к ее настоящему совершенному способу постройки? Я думаю, что ответить на это нетрудно:
ячейки, построенные сходно с ячейками пчел или ос, выигрывали в прочности и вместе с тем экономили много труда и места, а также материала"
иэ которого были построены. Что касается образования воска, то мы знаем,
что пчёлы часто очень нуждаются в достаточном количестве нектара,
и м-р Тегетмейер сообщает мне, что, как установлено опытом, пчелиный
улей употребляет от 12 до 15 ф унтов сухого сахара для выделения одного
фунта воска; отсюда следует, что для выделения воска, необходимого на
постройку своих сотов, пчёлы до лжны собрать и потребить огромное количество жидкого нектара. Кроме того, во время процесса выделения воска
многие пчёлы остаются бездеятельными по целым дням. Но для поддержания большой пчелиной семьи в течение зимы необходим большой запас
мёда, обеспечение же существования улья зависит, как известно, преимущественно от возможно большего количества пчёл. Отсюда, экономия
воска и сбережение вследствие этого большого количества мёда и времени,
употребляемого на собирание мёда, должно представлять собою существенный элемент преуспеяния какой-либо пчелиной семьи. Конечно,
успех в жизни вида может зависеть от числа его врагов, паразитов и совершенно особых причин и в таком смысле не зависеть от количества мёда,
которое может быть собрано пчёлами. Но допустим, что последнее обстоятельство определяло, как, вероятно, часто и определяло на самом деле,
могла ли пчела, родственная нашему шмелю, существовать в стране в большом количестве; допустим далее, что сообщество просуществовало зиму и,
следовательно, нуждалось в запасе мёда; в таком случае не может быть
сомнения, что для нашего воображаемого шмеля было бы полезно, если бы
незначительная модификация в его инстинктах была направлена на устройство восковых ячеек настолько близко друг к другу, чтобы они несколько.
пересекались; действительно, стенка, общая даже двум рядом лежащим
-ячейкам, может сэкономить некоторое количество труда и воска. На этом

Возражения против теории отбора в ее приложении к инстинктам 229
основании для наших шмелей беспрестанно нарастало бы преимущество,
если бы они делали свои ячейки все более и более правильными, близко
друг к другу и собирали их в массы, подобно ячейкам Melipona; ибо
в таком случае большая часть ограничивающей поверхности каждой ячейки
служила бы вместе с тем границей соседних ячеек, и тем самым сохранялось бы много труда и воска. И опять-таки, на том же самом основании,
для Melipona было бы выгодно устраивать ячейки ближе друг к другу и
вообще правильнее, нежели она делает теперь, потому что в таком случае,
как мы видели, сферические поверхности могли бы совсем исчезнуть, уступив место плоским поверхностям, и Melipona могла бы выстроить настолько же совершенный сот, как тот, который строит наша пчела. Далее
этой степени совершенства в архитектуре естественный отбор не мог вести,
потому что сот медоносной пчелы, насколько мы в состоянии судить, абсолютно совершенный с точки зрения экономии труда и воска.
Таким образом, как я полагаю, самый удивительный из всех известных инстинктов - строительный инстинкт пчелы - может быть объяснен
естественным отбором, использовавшим преимущество, которое доставляют многочисленные последовательные слабые, модификации простых
инстинктов; естественный отбор слабыми ступенями все более совершенно
направлял пчелу к тому, чтобы очерчивать равные сферические поверхности на известном расстоянии друг от друга, располагать их в два слоя,
выстраивать восковые стенки и углублять воск по плоскостям пересечения
сфер; пчёлы, конечно, не сознают, что они располагают сферы на определенном расстоянии одна от другой, как и не знают, что такое углы шестигранных призм и их основные ромбические пластинки; движущей силой
процесса естественного отбора является постройка для личинок ячеек,
которые при возможно большей экономии труда и воска обладали бы достаточной прочностью, необходимой величиной и формой; поэтому та особая
семья, которая устраивает наилучшие ячейки с наименьшей затратой
труда и теряет наименьшее количество мёда на выделение воска, наилучшим образом преуспевала и передала свои вновь приобретенные инстинкты
бережливости новым семьям, у которых в свою очередь будет наибольшая
вероятность успеха в борьбе за существование.
Возражения против теории естественного отбора
в ее приложении к инстинктам;
бесполые и стерильные насекомые
"Против вышеизложенного взгляда на происхождение инстинктов
возражали, будто "вариации в строении и инстинкте должны возникать
одновременно и точно соответствовать друг другу, так как модификация
в одном направлении без немедленных соответствующих изменений в другом направлении была бы роковой". Сила этого возражения покоится всецело на допущении, что изменения инстинктов и строения наступают
резко. Возьмем для примера приведенный в предыдущей главе случай
с большой синицей (Parus major); эта птица, сидя на ветви, часто зажимает

230 Инстинкт
семена тисса между ногами и до тех пор долбит их своим клювом, пока
не доберется до ядрышка. Но какая же особая трудность может представиться к тому, чтобы естественный отбор сохранял все слабые индивидуальные вариации в форме клюва, которые все лучше и лучше адаптировали его к расклевыванию семян, пока не образовался клюв, столь же
хорошо пригодный для этой цели, как клюв поползня, и чтобы в то же
самое время привычка, необходимость или спонтанная вариация вкуса
делали птицу все более и более зерноядной? В этом случае мы допускаем,
что клюв слабо модифицируется путем естественного отбора, а не только
вслед за постепенной сменой привычек или вкуса, но и в соответствии
с ними, но пусть ноги синицы также изменяются и увеличиваются в размерах вследствие корреляции с клювом или от какой-нибудь другой неизвестной причины; в таком случае будет ли довольно вероятным, что более
крупные ноги позволят птице лазить все более и более, пока она не приобретет замечальный инстинкт и способность к лазанию поползня. В этом
случае предполагается, что градуальное изменение строения ведет к изменению инстинктивных повадок. Возьмем еще пример: немногие инстинкты
более замечательны, чем инстинкт, заставляющий стрижа Ост-Индских
островов строить свое гнездо исключительно из сгущенной слюны. Некоторые птицы строят гнезда из ила, как предполагают, смоченного слюной,
а один из североамериканских стрижей (как я сам видел) строит гнездо
из хворостинок, склеенных слюной, и даже из комочков последнего вещества. Можно ли поэтому считать очень невероятным, что естественный
отбор особей из числа стрижей, выделяющих все более и более слюны,
мог в конце концов произвести вид с инстинктами, заставляющими его
пренебрегать другими материалами и строить свое гнездо исключительно
из сгущенной слюны? Так и в других случаях. Однако надо признать, что
во многих случаях мы не можем решить, с чего началось изменение, с инстинкта или строения.9
Многие, особенно трудно поддающиеся объяснению инстинкты могут
быть несомненно выставлены против теории естественного отбора: случаи,
когда мы не можем установить, как мог возникнуть инстинкт; случаи,
когда неизвестны переходные градации инстинкта; случаи инстинктов
столь ничтожного значения, что на них едва ли мог воздействовать естественный отбор; случаи, когда инстинкты почти тождественны у животных,
столь далеких друг от друга в системе природы, что мы не можем объяснить сходства этих инстинктов унаследованием их от общего предка, и,
следовательно, должны признать, что они были приобретены независимо
посредством естественного отбора. Я не стану останавливаться здесь на
этих различных случаях и ограничусь разбором одной особой трудности,
которая сначала казалась мне непреодолимой и действительно роковой
для всей теории. Я имею в виду бесполых, или стерильных, самок в сообществах насекомых, ибо эти бесполые особи нередко очень сильно отличаются по инстинкту и строению как от самцов, так и фертильных самок
и, будучи стерильными, не могут производить себе подобных.
Этот вопрос заслуживает разностороннего обсуждения, но я возьму
только один случай - рабочих, или стерильных, муравьев. Как рабочие

Возражения против теории отбора в ее приложении к инстинктам 231
сделались стерильными, представляет, конечно, трудность, но не большую,
чем и всякая другая поразительно резкая модификация в строении, так
как можно доказать, что некоторые насекомые и другие членистые животные иногда в естественных условиях становятся стерильными; а если такие
насекомые принадлежат к числу "социальных" и для сообщества выгодно
ежегодное рождение некоторого количества особей, способных к работе,
но неспособных к размножению, то я не вижу никакой трудности в том,
что эта стерильность вызвана действием естественного отбора. Но на этом
первоначальном затруднении можно не останавливаться. Большая трудность заключается в том, что рабочие муравьи сильно отличаются как от
самцов, так и от самок по строению - по форме груди, по отсутствию
крыльев, а иногда и глаз, и по инстинкту. Что касается инстинкта, то
удивительное различие, существующее в этом отношении между рабочими
и нормальными самками, лучше всего может быть прослежено на медоносных пчёлах. Если бы рабочий муравей или другое бесполое насекомое было
обычным животным, я без колебания мог бы признать, что все его признаки
были приобретены медленно посредством естественного отбора; именно
сначала могли родиться особи со слабыми полезными модификациями,

<<

стр. 5
(всего 14)

СОДЕРЖАНИЕ

>>