<<

стр. 2
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

в нем более или менее причина и более или менее следствие, если рассматривать его с какой-либо иной метафизической точки зрения, со стороны какой-либо иной крайности, или противоположности [b]; отсюда причины и след-

b Обе крайности, или безусловные противоположности, суть одно и то же (отсюда и выражение: разнствовать решительно во всем [38]), а их единство и есть их среднее, которое есть их ни большее ни меньшее, их более, нежели менее, их ни более ни менее, одна крайность, как и другая крайность; и есть Целое, под одним названием, его выражающим, ибо единство большего или меньшего совершенства, пли блага, гармонии, равенства, дает совершенство, благо, гармонию, равенство, атрибуты, являющиеся метафизическим средним, или Целым. Отсюда моральные и физические средние первоначально н черпают преимущество свое над своими крайностями. Мы имеем достаточно естественных случаев наблюдать физические средние в наших моральных действиях, в том, каковые мы в общежитии, ведь одним из наших главнейших правил и является наблюдение над ними.
Истинное моральное среднее есть единение, моральное равенство, источником которого служит единение, равенство метафизическое. Наше же общественное состояние есть состояние неравенства и разъединения, в котором мы, казалось бы, объединены физически лишь для того, чтобы морально быть еще более разъединенными, чтобы быть в еще худшем положении, чем мы были в состоянии физического неравенства и разъединения, в состоянии дикости. Приходится ли после этого удивляться, если мы вообще такие несчастные существа?
Если, например, для животных имеется несравненно больше физических благ, нежели зол, а такого рода положение отнюдь не одинаково верно по отношению к нам в области зла морального, в которой мы находимся и где нам ничего не приходится изо дня в день так страшиться, как своих ближних, - то объясняется это склонностью животных избегать зла, искать наибольшего возможного блага, то есть того, чтобы быть тем, что составляет их Целое.
Склонность эта при наших нравах настолько извращена, что нет на свете, можно утверждать, ни одного вида животных, не исключая и порабощенных нами, который меньше нашего извлекал бы пользы из своей животности. Укажу здесь, что "неравенство", "разъединение", "смерть", "зло", "беспорядок", "пустота", "покой" и пр. - слова, которые, не будучи отрицательными, выражают лишь меньшую степень равенства, единения, жизни, блага, порядка, полноты, движения, и что, таким образом, Целое, рассматриваемое как среднее, - а это есть простейший способ его рассмотрения - является равенством, добром, единением, жизнью, порядком, полнотой, движением, или совершенством во всех метафизических отношениях.
Из того, что Ничто не заключается само по себе в Целом, в метафизическом среднем, где все, как и оно само, относительно; из того, что все в нем, как и оно само, является лишь большей или меньшей реальностью, следует, что все в нем существует лишь более или менее реально. Однако, так как реальность и видимость одно и то же, а видимость лишь меньшая реальность, то отсюда следует также, что в Целом есть лишь большая или меньшая видимость существования: в жизни - большая, в смерти - меньшая; что все в нем более или менее призрак и обман - в большей степени ночью, когда сон разрывает согласие между мозговыми волокнами, занимая одни из них, без того чтобы в равной мере занять и остальные, и в меньшей степени днем, когда согласие это держится крепче.
Люди не видят ничего более реального, более положительного, более абсолютного, чем жизнь их и смерть; впадая в противоречие, они даже полагают, что их смерть является отрицанием их жизни, а между тем в жизни и смерти, как и во всем прочем, есть лишь более или менее...

134

ствия, как видимые нам, так и скрытые от наших взоров, как, например, существующие в пружинах, приводящих в движение механизмы нашего тела, и в особенности нашей головы, где объединены все пять чувств, пружины эти - свойственная нам способность чувствования (le sentiment), все наше я. Я говорю "свойственная нам способность чувствования", ибо, как я уже сказал, все в Целом по-своему обладает способностью чувствования. Когда мы не признаем его за прочими существами, живыми или мертвыми, то это все равно как если бы те не признавали его за нами; они не мы и не могут выносить по этому поводу суждение о нас; почему же выносим мы суждение о них, не будучи ими? [с]


с Судить по этому поводу о других можно лишь на основании истины, гласящей, что нельзя ничего отрицать о чем бы то ни было, имеющемся в природе, что все в ней по-своему обладает способностью чувствования, жизнью, мыслью, разумом [39], то есть движением. Ибо что означают в сущности все эти слова, если не действие или движение частей, нас составляющих? Действия эти могут сколько угодно разниться одно от другого, но никогда не разнятся полностью, никогда решительно во всем, а тем более отрицательно. Физические наши свойства гораздо менее разнятся от фактических свойств остальных животных, чем от свойств растений и минералов; это весьма просто объясняется, раз образ нашего существования также весьма значительно разнится от жизни растений и минералов.
Но откуда же берется наша способность раскрывать истину или существование, способность, которой лишены прочие существа? А это объясняется тем, что наше общественное состояние поставило нас в необходимость пользоваться языком и рассуждать друг с другом; рассуждавши же вкривь и вкось для поддержания порочности этого состояния, по необходимости порочного в силу своего дикого начала, п оказавшись все более и более обманутыми жертвами наших ложных рассуждений, мы постоянно стремились рассуждать лучше. Разум мог быть порожден у нас лишь неразумием, веками уже находящимся на вершине своей, и, лишь когда он народится, сможем мы почитать себя разумнее и счастливее прочих животных. Если он не может народиться для них так же, как и для нас, то объясняется это тем, что они не составляют общества. Но не следует нам торжествовать по поводу этого нашего преимущества над ними: им куда легче обходиться без разума, нежели нам. И когда мы обретем разум, когда он заступит у нас место излишних наук и искусств, за которые мы за неимением его цеплялись, окажется, что он нам очень дорого обошелся. Ах, если бы мы знали, как мы далеки от настоящего разума! До какой степени мы из-за этой отдаленности отягощены страданиями и как счастливы мы благодаря ему могли бы быть! Нужно глубоко вдуматься в это, чтобы убедиться в громадном значении разума для нас. Нам говорят: да повинуются люди законам божеским и человеческим, и они будут счастливы. Но если бы и возможно было их этому научить, если бы они могли быть счастливы в раболепной покорности - полно, да были ли бы они в ней счастливы? Стремление их к счастью слишком велико, чтобы они отказались от того средства добиться его, какое доступно для них при состоянии законов. Но так ясна была недостаточность этого средства, что к нему пришлось добавить райские наслаждения. Однако как сильна эта надежда, равно как и страх перед адом? Чтобы судить об этом, достаточно взглянуть на людей, каковы они есть, особенно со времени написания законов, если возможно восхождение столь далекое. Тогда, когда люди образовали общество, не требовалось никакого морального подчинения, даже подчинения женщины мужчине, - необходимо было моральное равенство. А если бы оно тогда было установлено, то существовало бы состояние нравов и людям не приходилось бы непрестанно к нему стремиться, как они это делают вследствие постоянных недочетов в состоянии законов, состоянии, при котором они никогда не могут быть удовлетворены своей судьбой, раз она по существу неизменна.

135

Абсурдно, что мы воображаем, будто наши способности иной природы, нежели у других видов: все в Целом одинаковой природы. Отличаются друг от друга одни только явления - либо мало, либо много, либо чрезвычайно [d].

d Мы не видим, насколько мы являемся и судьями, и сторонами в собственном нашем деле и насколько абсурдно мы рассуждаем о прочих видах, отрицая за ними некоторые измеренные по нашей мерке физические способности, приписываемые нами одним себе, как, например, способность восприятия. Мы обладаем волей и свободой, говорим мы. Но что значит хотеть, что значит быть свободным в универсальном целом, где все в сущности происходит одним и тем же порядком, где нет ни одного действия, которое не являлось бы необходимым следствием какой-либо физической причины одной с ним природы? Если мы верим в то, что мы обладаем волей и свободой, то происходит это, во-первых, вследствие абсурда, заставляющего нас верить в некоего бога, и вытекающей из него веры в то, что у нас есть душа, имеющая перед богом заслуги и провинности; а во-вторых, потому, что мы не видим внутренних пружин нашего механизма [40], которые действуют одна на другую, толкают и заставляют нас желать и делать одно предпочтительно перед другим. Не следует терять из виду, что эти пружины, которые я здесь как будто различаю от нас самих (чтобы придерживаться нашего обычая различать нас самих от того, что нас составляет), в действительности от нас не отличаются. Различение это, естественно нами совершаемое, и неведомая нам причина, которая всегда делала для нас из нашей личности загадку, имеют место лишь благодаря различию, существующему между частями целого и их совокупностью. Наша личность - совокупность наших частей, и о ней мы говорим мы, различая ее от наших частей.

Целое - бытие, необходимое по отношению к тому, что более или менее в нем проявляется; оно существует в себе и должно существовать, лишь поскольку оно представляет собою точку зрения, неотделимую от остальных двух точек зрения на существование. "Свобода" - слово, которым мы выражаем то, что в нас самих нам кажется наименее необходимым, то, что мы почитаем более независимым от воздействия на нас внешних предметов. Однако независимо от этого всегда более или менее имеющего место воздействия есть еще и действие наших частей одна на другую, наших фибр на наши же фибры, и действие это, как бы ни казалось оно оторванным, как бы оно ни было скрыто от наших глаз, властно для нас не менее другого. В сущности хотя мы этого действия и не видим, но под влиянием его мы подобны любому телу, которое, будучи на наших глазах подталкиваемо другим телом, вынуждено следовать по тому направлению, по какому оно катится. Можно сказать, что мы сами себя принуждаем, но единственно лишь в том смысле, что нас принуждает наше мы, то, что нас составляет.
Целое не предвидит ничего в том смысле, в каком мы говорим о боге, слепленном по нашему образцу, что он провидит. В нем, где все более или менее возможно, нет никакого события, которое до своего наступления не было бы случайным для всякого существа, хотя, когда оно наступает, оно наступает по необходимости. Пусть думают после того, будто дни наши сочтены; пусть думают - что больше всего опровергнуто на деле, - что мы ничем не можем их продлить или сократить; пусть верят в предопределение в том смысле, что имеется верховное разумное предопределяющее существо и что судьба есть не что иное, как цепь вещей. Провидение, которому мы подчиняемся лишь тогда, когда сами ничего поделать не можем, существует в качестве божественного атрибута не более, чем предвидение. О нем проповедуют людям, ибо подвластное состояние, в котором они находятся, требует такой проповеди во избежание ропота и отчаяния, но именно вера их в провидение и ставит их в это подвластное состояние [41], удерживая их под ярмом законов и невежества, иначе говоря, в тупости и рабстве. От того, как рассматривать событие, зависит то, как оно произошло, потому что никогда события не происходят одинаковым образом, то есть не являются точно тем же для каждого из нас, ибо только Целое - причина всех событий - абсолютно. Этим объясняются частые разногласия между очевидцами одного и того же события. Отсюда неуверенность, в какую нас всегда более или менее ввергает история, да и должна ввергать, тем более что ничто не может превзойти сложностью наши нравы, одним из безумных последствий которых она является.

136

Как же допустить, однако, чтобы первопричина была столь проста и чтобы она же и была первым следствием? Это весьма нелегко будет переварить при чрезвычайном нашем отдалении от простоты и сковывающих нас предрассудках. Хотя творение и определяют как существующее через творца, но определить творца как существующего через творения люди не расположены.

137

Однако в действительности дело именно так и обстоит: части существуют через Целое, а Целое существует через части. Раз признав эту истину, перестали бы превращать существо метафизическое в зодчего, как обычно абсурдно это делают и как невозможно не делать, если только связывать с именем творца иное представление, нежели о Целом, а с именем творения - иное представление, чем представление о частях. Но, могут нам возразить, не принимая во внимание сказанного выше и не видя, что всякая причина есть по необходимости и следствие [е], ведь творец существует не через творения, раз он существовал до них и их сотворил.

е Не приходится более спрашивать, как это вполне разумно приходилось делать раньше, кто сотворил существо, сотворившее мир.
Сотворило это существо, раз оно является причиной, ибо как бы оно было причиной, если бы не становилось ею через свое следствие, если бы следствие не делало из него причины? Причина и следствие - две вещи соотносительные, не могущие существовать иначе, чем одна через другую. Целое - первопричина в силу первого следствия, и если оно является вместе и первопричиной и первым следствием, то происходит это потому, что у него нет иного существования, кроме проистекающего из его следствия. Мы познаем творца только через творения, он существует только через творения, как и они в свою очередь существуют только через него, откуда следует и существование их друг через друга. Когда инстинкт истины заставил поэта Руссо [42] сказать, говоря о боге: "Он сам и сын свой, и свой отец", автор не видел в этой истине всего, что в ней следует видеть. Сколько, однако, такого рода истин, рассыпанных в наших книгах, но бесплодных, ибо их никогда не углубляли!


Предвижу, что для подкрепления такого абсурда станут приводить сравнения из чувственного мира и говорить, что ведь отец не существует же через своего сына: опять-таки нелепо приводить сравнения из области чувственного, когда дело идет о метафизическом.

138

Сравните дальнейшее развитие моей мысли в моем труде; там поясняется, что отец как отец, как причина своего сына существует да и может существовать только через своего сына, через свое следствие, и что если он и существует как человек до своего сына, то с первопричиной дело обстоит не так: она не имеет и не может иметь иного существования, кроме проистекающего из нее следствия.

Мы потому только верим в бога-творца, существующего, как бог, до всякого творения, что нам присуще глубокое, но неясно раскрытое понятие о Всем и Целом, о Всем, постигаемом за пределами Целого. Но Все отрицает существа, утверждаемые Целым, отрицает и само Целое. Поэтому надобно упустить из виду Все, когда речь идет о Целом, то есть о бытии, постигаемом нами как отвлечение не от существ, как мы постигаем Все, а от того или иного существа.

Оперируя каждым из наших чувств для получения того, что оно в состоянии нам дать, оперируя физическим, чувственным, когда мы ему отдаемся, мы отвлекаемся от метафизического, от интеллектуального; а когда мы заставляем умолкнуть каждое из наших чувств в отдельности, чтобы получить то, что они нам дают в согласии и содружестве, когда мы оперируем метафизическим, предаемся ему, мы, наоборот, отвлекаемся от физического. Отсюда следует, что в области абстракции физическому не в чем упрекнуть метафизическое. Прибавим в защиту метафизического, что, оперируя им, мы имеем в виду физическое, ибо и оперируем-то мы им с исключительной целью просветиться, узнать, какую пользу можем мы извлечь из чувственного, найти что-либо получше постоянного препятствия, встречающегося нам в боге и в законах па пути к тому, чтобы разумно и безропотно ему, то есть чувственному, отдаться.

Для достижения моральной истины необходимы были истина первоначальная и истина вечная. Дойти до этой истины можно было, однако, лишь путем лжи, путем лживого общественного состояния, подобного нашему. Следовательно, этому состоянию надобно было изобрести и довести до крайности искусства и науки с тем, чтобы дать нам возможность при их помощи твердым шагом войти в истинное общественное состояние, в котором останется только освободить науки и искусства от накопившегося в них огромного излишка, но в которое мы без них никогда не могли бы вступить. Сравните дальнейшие рассуждения об этом в моем труде.

139

Предметом первичного отношения является, как я это показал, первоначальная истина, и отсюда вытекает и мораль. Но в зависимости от того, рассматривается ли этот предмет правильно, как в Истинной Системе, или ошибочно, как в теизме, или отбрасывается вовсе, как в атеизме, и мораль является истинной, или ложной, или произвольной. А между тем истинная мораль для человека в обществе - все. Поэтому для человека и существенно хорошо рассмотреть предмет первичного отношения, в особенности для человека, живущего в общественном состоянии, при котором предмет этот, дурно рассмотренный одними и откинутый другими, составляет все зло.

Если не для морали, которая одна может нам дать счастливое физическое существование, то к чему раскрывать истину? Раскрытие это могло быть лишь следствием нашей ложной морали, и целью его может быть лишь уничтожение ее причин.








Статья II

Требуют бога иной природы, чем наша, чем природа существ, воспринимаемых нами в отдельности, бога, который был бы первичным началом, как моральным, так и физическим, который был бы творцом, или - что то же - первопричиной, который был бы высшим совершенством, верховным благом, абсолютным порядком, самой гармонией, который был бы началом, серединой и концом: summus, medius et ultimus [43], который был бы един в трех видах существования. Таким, бесспорно, является Целое.

Требуют, кроме того, бога бесконечного, вечного, безмерного, непроницаемого, невидимого, независимого, существующего в себе, без всякого состава, могущего существовать или, вернее, существовавшего (пользуясь принятыми выражениями) до сотворения, создавшего все из ничего, извлекшего существа из небытия; бога единственного в трех видах существования, включающего в себя все как метафизическое, так и физическое, Вселенную и ее части, взятые раздельно. Смею утверждать, что таким, бесспорно, является Все.

140

Утверждаю, что, какие бы усилия к тому ни прилагали, нигде нельзя найти истинное представление о боге (представление, которое, по нашему признанию, есть в нас и которое является предметом суждения), кроме как в понятии, нам всем одинаково присущем о Целом и Всем. Непонятным нам бог был и должен был быть как зодчий и как царь царей, как существо физическое и моральное. Как бытие теологическое, его существование являлось предметом веры, но как бытие метафизическое, как бытие единое, как Целое, как просто бытие, бытие единственное, как Все оно не предмет веры.

Нельзя без ослепления требовать бога (пользуясь этим абсурдным и неточным термином ввиду связываемых с ним физических и моральных представлений) [f] и не принимать его таким, каким я его показываю. Знаю, что в глазах предрассудка я отнимаю у него все, когда отнимаю нашу мораль, приписываемую ему нами, так же как и наш разум, создавший о нем неосновательное представление. Однако, повторяю еще раз, мы приписали ему нашу мораль для того только, чтобы сделать из нее основу нашей лживой морали. А здесь показано, что мы имеем в нем основу истинной морали, освобожденной от нашей морали и сведенной к тому, какова она в действительности.

f С помощью бога, одаренного волей, разумом и всемогуществом, немудрено, как это обычно делают, все разбить и все смутно истолковать. Но если присмотреться поближе и разобрать образ действий этой половинчатой смеси нашего разума и нашего рассудка, если вдуматься в наблюдаемые в нем противоречия и, исходя из этого, решиться кинуть любопытствующий взор на его существование, то нельзя не натолкнуться на неразрешимые затруднения, как метафизические, так и моральные, и приходится признать, что, в сущности, в отношении его ничего толком выяснить нельзя.
Наихудшей услугой, какую можно оказать Ветхому завету (если позволено будет мне, разбирая предмет, подобный моему, пуститься в такие частности), было извлечь из него происшествия и сделать их удобочитаемыми, как поступил один современный нам писатель [44]. Противоречия в поведении еврейского бога проявляются при этом в такой мере, что не могут не возмутить всякого толкового еврея или христианина и не толкнуть его на атеизм или на издевательство над Ветхим заветом. Именно это произведение и побудило меня еще в юности доискиваться истины в книге, которую все мы носим в себе.

141


Великое преимущество для нас в познании этого начала - которое, не имея в себе ничего чувственного, может показаться само по себе маловажным для наших нравов [g] - состоит в том, что за него, как я уже указывал, со всей силой высказывается наш вторичный разум, наш здравый общественный смысл, ибо благодаря этому началу мы имеем доказательство того, что божественная основа, по необходимости подводимая под состояние законов человеческих, которые без нее не могли бы существовать, представляет собою абсурд.

Ввиду того что наше состояние божеских и человеческих законов разрушается этим доказательством [h], для нас остается одно только состояние нравов, состояние морального равенства, за неимением которого существуют лишь всякие законы. А остается для нас только это состояние потому, что, живя ныне в организованном обществе, мы не можем уже вернуться в дикое состояние, а вне состояния дикости для человека существует только состояние законов или состояние нравов [i], во многом превосхо-

g Познание метафизического начала, приведя людей к истинному общественному состоянию, избавило бы их, раз они его обрели бы, от необходимости, в которую мы поставлены со времени нашего выхода из состояния дикости, доискиваться сущности вещей. Однако надобно было бы, чтобы это простое познание они поддерживали и передавали друг другу; для этого достаточно было бы краткого поучения из уст в уста, от отцов к детям. Другого морального поучения им бы и не требовалось. Правда, их моральное состояние было бы само по себе столь непоколебимо и при нем так мало было бы поводов для сомнений, что вряд ли они бы нуждались даже в таком поучении, в особенности если бы у них не оставалось никакого отклика наших лживых нравов и если бы все, что могло бы дать о нем представление, было уничтожено.

h Наше состояние законов божеских и человеческих разрушается также одной только моральной истиной и подробным моим описанием состояния морального, то есть нашим вторичным разумом, на котором я здесь настаиваю менее, чем на первичном. Сравни дальнейшие рассуждения в моем труде.

i Состояние дикости есть состояние разъединения при отсутствии единения и общественности; состояние законов, а в особенности состояние гражданственное, есть состояние крайнего разъединения в единении, а состояние нравов есть состояние единения без разъединения. Мне опять возразят, что это состояние, единственное, в котором люди могут быть довольны своим положением и судьбой, невозможно. Но пусть проникнутся наконец мыслью, что наше состояние законов до того лживо, что, чем больше видимость говорит в его пользу, тем она обманчивее. Первичной очевидности не приходится ему уступать, это оно должно уступить изначальной очевидности, несмотря на то что как будто властно над нею.
Если пожелать предвосхитить картину состояния нравов, то надобно лишь вообразить себе людей, живущих вне городов, наслаждающихся без всяких неудобств, без законов и без соперничества всем изобилием, всем здоровьем, всей своей силой, направленной против всего, что могло бы им повредить, всем душевным покоем и всем блаженством, какое могут дать и непременно бы дали им жизнь на лоне природы, моральное равенство и общность достояния, в том числе и общность жен. Если бы подумали, что состояние это менее желательно для знатных, богатых и образованных людей, чем для нашего низшего слоя народа и для крестьян, это значило бы судить по одной внешности и было бы ошибочно. Страдания телесные свойственны тем, кто, будучи постоянно занят, не ведает скуки; но страдания душевные, много горшие, несомненно, созданы для первого из указанных разрядов людей.
Общность жен, о которой я только что упомянул и которая на первый взгляд возмутительна, является существенной чертой состояния нравов, так же как необщность их принадлежит к существенным чертам состояния законов. Если против нее страшно восстают предрассудки, то объясняется это тем, что ее рассматривают в состоянии законов, в состоянии собственности, вместо того чтобы рассматривать ее в состоянии моральном, при котором она могла бы существовать безо всяких неудобств, между тем как необщность их существует, наоборот, в состоянии законов, сопряженная со многими неудобствами. Пример зверей, обагряющих кровью леса ради исключительного обладания самками, не доказывает, что право собственности на женщин вытекает из самой природы; он доказывает только, что оно свойственно животным, которые, не составляя общества, лишены способов наслаждаться сообща и в содружестве, вследствие чего считают самоцелью одних себя.
Право собственности на земные блага и на женщин, составляющих часть этих благ, несомненно, влечет за собою больше неудобств и зол в состоянии законов, где оно основано на законе, чем оно влекло в состоянии дикости, где было основано на насилии. Это право, ставшее законным, вызвало моральное зло, и какое ужасное зло! Какое отягчение зол физических!

142

дящее состояние дикости, которое в свою очередь превосходит состояние законов. Сопоставьте все соображения в моем труде, а пока не выносите никакого суждения против состояния нравов и возможности его осуществления, какими бы очевидными ни казались вам его недочеты п невозможность. Состояние это провидели всегда, но не видели его никогда. Оно слишком отлично от наших нравов, которые в сущности представляют собой не что иное, как закон, чтобы могло казаться, что относительно его оценки возможны долгие колебания.

143

Чтобы подорвать созданное нами представление о боге и привести нас к состоянию нравов, нам необходима была не одна метафизическая истина, которою мы обладаем в метафизическом принципе; нам нужна была также истина в себе, или вечная истина, которую мы имеем в одновременном отрицании и утверждении метафизической истины. Ибо без истины в себе, без знания о существовании Всего, или, что то же, о существовании Ничто, о котором мы абсурдно утверждаем, будто не имеем о нем никакого представления, мы не имели бы никаких оснований сомневаться в истине метафизической, в существовании Целого. А понятие о боге, эта основа нашего лживого общественного состояния, которую так важно разрушить для счастья людского вообще [k], было бы опровергнуто лишь наполовину.

Я в течение долгого времени видел существование Целого, конечного, не видя существования Всего, бесконечного; однако ничего не могло быть проще того, чтобы рассмотреть существование, не различая его от его частей. Но именно оттого, что это было проще всего, эта точка зрения от меня и ускользала. Быть может, то же

k Понятие о боге, скажут нам, весьма утешительно для добродетельных душ, которым приходится искать иного правосудия, чем человеческое. Это до известной степени верно, но верно единственно при наших лживых и развращенных нравах. Нравы эти держатся только на понятии о личном боге. Но если они держатся только на нем, для того, чтобы они перестали держаться, надобно разбить это представление, как бы утешительно оно ни было для небольшого числа людей, не видящих, что как само по себе, так и вследствие поддержки, оказываемой им нашему рабству, то есть законам человеческим, и вследствие нашего невежества, переходящего от отца к сыну, оно в действительности причиняет бедствия, в которых оно же и утешает. Однако атеисты все же напрасно нападают прямо на это представление за причиняемые им бедствия - они должны бы нападать на человеческие законы, потребовавшие этого представления для своей поддержки, и начать с их уничтожения. Представление о боге было несовместимым с состоянием дикости и оказалось несовместимым и с состоянием нравов - следовательно, породить его могло только состояние законов.
Законы божеские и человеческие следует признавать при наших нравах, при которых они замещают собою истину, ибо они одни и могли привести нас к истине благодаря своей абсурдности и своим недостаткам - неиссякаемому источнику размышлений. Однако их не следует признавать до такой степени, чтобы ради них жертвовать истиной. Кроме этой жертвы, все остальные должны быть им принесены, под этим я разумею все наши философские полупрозрения, против них направленные, все наши возражения и издевки, столь избитые и столь дешевые. В результате распущенность ума и сердца не дошла бы до нынешних чрезвычайных размеров и истина встретила бы большее число готовых к ее восприятию голов. Она доступнее для верующих, чем для неверующих: у первых есть правила, у последних их нет.

144

самое будет и с излагаемой мною истиной. Крайняя ее простота окажется, пожалуй, завесой, скрывающей ее от многих образованных людей, которые одни способны ее усвоить, в особенности от тех, кто, занявшись поисками истины, составил себе по поводу или в опровержение ее существования какие-либо системы [l].

Эта истина доходчива не столько для притязательных умов, сколько для непритязательных здравых умов, но все же она столь очевидна, что она должна быть доходчива как для просвещенных умов, так и для тех, за которыми толпа следует, как стадо за пастырем.

Многие основывают свое свободомыслие на некоторых проблесках истины, что и побуждает их отметать всякое подобие благочестия и всякий страх перед загробной жизнью. Но часто бывает, что, когда пройдет пора страстей, подкрепляющих благоприятные для них доводы, им приходится с угрызением совести возвращаться к тому, от чего они отказались. Только продуманный образ мыслей может быть стойким и решительным [45], только полный и цельный свет истины может дать образ мыслей, свободный от всякого подозрения в интеллектуальной распущенности.









Статья III

Частные целые дают чувственный образ: светило, дерево, человек - образ, кажущийся нам единым. Отсюда происходят выражения, необходимые в нашем языке и в физическом смысле точные, как я, вы, он и пр.; не следует, однако, из этого заключать, что кажущееся нам единым действительно едино, что язык чувств есть и язык разума.

Единство - сумма всего того, что кажется единицей, следовательно, оно не то или иное кажущееся или частное

l Со времени греческих философов и вплоть до нашего времени немало слов было сказано о происхождении природы, в том числе и слово "бог", но истинное слово-разгадка, глубоко от них всех отличное, еще не было произнесено, и оно, смею опять утверждать, и есть произносимое мною здесь и более подробно раскрываемое в том, что касается выводов из него в моем сочинении. Разгадка, дававшаяся египтянами и от них через греков дошедшая до нас, заключалась в числе "три"; как я уже показал и как еще показано будет в дальнейшем, в этом слове истина проглядывает в немалой мере.

145

единство; единство - Вселенная, рассматриваемая относительно; все части, так рассматриваемые, составляют нечто единое, а не та или иная часть, то или иное целое, та или иная частная сумма, как, например, час, день, неделя, год, век. Вселенная, не имеющая отношения ни к чему вне ее, может поддаваться чувственному восприятию лишь через посредство форм или сущностей, в ней заключенных. Я говорю "форм или сущностей", ибо нет сущности, которая не была бы одновременно субъектом и модусом, которая не была бы субъектом какого-либо модуса и модусом другого субъекта. Субъектом дерева является земной шар, модусом которого оно является, будучи в то же время субъектом другого модуса, как, например, круглости шара.

Вообще субъект и модус друг от друга не отличимы, и, хотя мы в мире физическом всегда отличали модус от субъекта, мы в конечном счете отождествляли их в одном, в бытии, которое мы называли Вселенной, материей, - бытии, невзирая на наши заблуждения на его счет, столь для нас метафизичном, что никогда ни одному здравомыслящему человеку не приходило на ум придавать ему какую-либо форму.








Статья IV

Заключение от частного к общему в наиболее общем смысле абсурдно, поскольку его нельзя делать, не заключая от отдельного свойства какого-либо предмета к такому же свойству во всяком ином предмете.

Заключая, что Целое есть материя, протяжение, законченность и пр., на том основании, что части его материальны, протяженны, законченны и пр., поступают правильно: заключают от общего к общему, ибо в таком случае принимают части Целого с точки зрения того, что им всем общо, в соответствии с тем, как мы их определяем; я разумею под этим, что принимают в них лишь то, что может быть рассматриваемо метафизически. Но не так обстоит дело, когда их берут с точки зрения того, что составляет их особенность, что может быть рассматриваемо лишь физически, как нравственность, рассудок, круглости, белизна и пр. Нельзя ничего заключать от физического к метафизическому - можно делать это только от метафизического к метафизическому. Отсюда и голос истины, заставляющий нас говорить, что только в боге и начало, и следствие.

146

Данная материя, пространство, модус, время, настоящее, протяжение, законченность, причина и следствие, начало и конец, добро и зло, движение, покой, полнота и пустота и т.д. - физичны. Но вообще материя, модус, время, настоящее, пространство, протяжение, законченность, причина и следствие, начало и конец, добро и зло, движение и покой, полнота и пустота и пр. - метафизичны, они - сумма поименованных выше данных, разнящихся лишь с виду, в одних терминах. Пусть же не судят более столь абсурдно, как доселе, о материи по частям ее, взятым со стороны их особенностей, как о той или иной материи или модусе, и пусть перестанут наконец по этому существенному поводу заключать от частного к общему, когда во всякой здравой логике принято за правило таким образом ни в коем случае не заключать.

На основании таких-то абсурдных заключений теисты презирают материю, смешивая ее с грязью, поскольку в ней есть грязь; почитают ее законченной (ее, которая есть конечность) потому, что сами они конченные, и т.д. Без этого заключения они бы отыскали в ней верховное существо таким, как оно есть, ибо без нее (на это нужно обратить внимание) они не придали бы этому существу моральности, разума и даже человеческого облика, они не сделали бы из него человека. Разум (l'entendement) совсем не лишен чувств; но, как я уже говорил, не разъединенные чувства составляют разум, а их согласованность и гармония. Заключать же от того, что они дают, будучи разъединены, к тому, что они же дают в единении, - значит заключать от частного, которое обладает другой природой, чем общее, к которому делается заключение.







Статья V

Как во всяком частном существовании, так и в универсальном существовании есть лишь то, что мы в него вкладываем, но разница, повторим здесь опять, состоит в том, что все мы на разный лад вкладываем более или менее разное во всякое частное существование, между тем как все мы вкладываем одно и то же в существование универсальное и все мы мыслим его одинаково, тогда как каждое отдельное существо представляется нам более или менее различно.

147

Чем более одинаково то, что мы вкладываем в предметы чувственные, как в существование Солнца, Луны, как в Коперникову систему, тем более оно для нас истинно. Из этого следует, что, если то, что мы в них вкладываем, строго одинаково, получается для нас полная и цельная истина. Истина создана равным образом для тех, кто не видит ни Солнца, ни Луны и не подозревает о Коперниковой системе, как и для тех, по отношению к кому этого нельзя сказать.

Но можем ли все мы вкладывать одно и то же в чувственные предметы? Да, и мы это делаем всякий раз, когда рассматриваем в них то, что является для всех чувственных предметов строго общим, когда мы обобщаем все общности, как нам часто приходится делать.

Не в самое истину, а в ее раскрытие мы не все можем вкладывать одинаковое содержание. Но ни во что чувственное мы бы не вкладывали более одинаковое содержание, чем в раскрытие истины, будь оно нам известно, и именно по той причине, что все мы вкладываем одно и то же в его предмет, а во всякий другой предмет мы можем вкладывать только более или менее одинаковое содержание, я имею в виду предметы физические, которым никогда и ни в каком отношении не свойственна метафизическая строгость, если ее им не приписывать, предполагая невозможное, как то делают геометры.

Из того, что существование имеет три вида бытия, что оно - в себе, метафизично и физично, не следует, что его можно мыслить различно, ибо эти три вида бытия не одни и те же в отдельности и потому нельзя мыслить их порознь. Представление о существовании, создавшееся во всех религиях, не доказательство тому, что можно было иметь различные концепции о нем, ибо представления, составленные о нем многими философами, в том числе Эпикуром и Спинозой [m], суть понятия об этом предмете, но понятия неудачные.

m Спиноза, нарицая свою субстанцию единственной и не различая ее от субстанции единой, впал в ту же абсурдную ошибку, что и теисты, сделавшие из обеих этих субстанций или противоположных точек зрения на их существование одно существо, называемое ими богом.
Этот атеист говорит о своей субстанции, что она единственна и модифицируется бесконечно; этого бы он не говорил, знай он, что слова "единственно" и "бесконечно" являются отрицанием всякой модификации и что модификации, или существа, не что иное, как части Целого, или конечного, как числа, составляющие единую субстанцию, которая, как я уже говорил, одновременно и модус, и субъект.


148

Концепцию можно составить себе только об истине, и когда воображают, что ее будто имеют о той или иной системе, то ошибаются. Но как мало людей, которые могут полагать, что имеют ее о боге воздающем и отмщающем, согласно учению религии! Как мало людей верят в бога и как много среди нас безбожников, не считая тех, кто себя таким заявляет! Если бы мы, люди просвещенные, вышли все из-под внешнего ига религии, под которым мы друг друга держим в неволе, хотя почти все внутренне против него протестуем, - мы бы убедились, что придерживались лишь этого внешнего ярма и что в большинстве случаев мы не столько пропитаны были религией, сколько носили личину ее.








Статья VI

Можно утверждать, что нет ничего; можно сколько угодно отрицать, когда физическая очевидность показывает нам отсутствие того или иного предмета. Но не следует из этого выводить, что имеется действительное основание для отрицания, ибо разум самым формальным образом опровергает чувства всюду, где для них имеется отрицание. Не так обстоит дело, когда для них имеется утверждение, - тогда разум не опровергает их, но велит им не утверждать ничего безоговорочно. Опровергает он только цельное и общее утверждение, которому никогда нет места в отношении их объекта, хотя иногда и применяется в силу физической очевидности.

С отрицанием дело обстоит так же, как с утверждением, но не с отрицанием, как противоречащим утверждению, а как с его противоположным, с меньшей степенью утверждения. Оно не есть и не может быть ничем иным в области чувственного, ибо отрицание является противоречащим утверждению только в отношении бесконечного к конечному, Всего к Целому.

149

По поводу рассматриваемого таким образом отрицания разум наш говорит чувствам то же, что и по поводу утверждения. Он говорит им, что они всегда могут в большей или меньшей степени впасть в ошибку и что им, следовательно, следует сдержанно отрицать и разумно утверждать, то есть делать это лишь тогда, когда видимость настолько убедительна, что физически невозможно ей противиться.

Отрицая связь между ощущениями и вызывающими их предметами, или, иными словами, утверждая, что такой связи не существует, поступают легкомысленно и вместе с тем абсурдно, ибо связь эта бесспорно существует. Но этого никак нельзя увидеть, если не положиться в этом отношении на чувство или в неведении начала вещей не делать иного различия между действием предмета на нас и ощущением, получаемым нами от этого, нежели различие между физической причиной и ее действием.







Статья VII

Наш рассудок (1'intelligence), который я отличаю от разума (l'entendement), от интеллекта (l'intellect), ибо о последнем я говорю, что он есть существование одинаковое, всюду и во всем, - наш рассудок, говорю я, которым мы столь абсурдно, хотя и щедро, одаряем метафизическое бытие, возведенное нами в божественное начало, отвергает это бытие. Тем не менее нам в высшей степени трудно перестать видеть в нем как наш рассудок, так и нашу мораль. Но, по совести говоря, неужели первопричина, сама гармония, будучи другой природы, чем те или иные ее вторичные следствия, может быть человеком? Неужели она может обладать той физической способностью, которую мы именуем нашим рассудком, способностью, при помощи которой я здесь разъясняю разум и которая есть лишь более или менее гармоничный и нам лично свойственный модус, - только лишь чувственный модус модусов метафизических, составляющих гармонию, как таковую, и составляющих Целое, от которого они не разнятся?

Если бы мы знали, что столь чрезмерно рассудочными делает нас безумие наших нравов, что оно же заставило меня пуститься в физическое разъяснение метафизического и того, что его отрицает, раскрывать истину моральную, - то мы не чванились бы столь сильно нашим рассудком и не приписывали бы первопричине, которая есть Все, того, что представляют собою ее следствия вообще, не будучи ничем большим, нежели всякие другие следствия.

150

Мы можем сказать о всех следствиях первопричины, что они рассудочны, подобно тому как мы говорим, что они гармоничны, если мы желаем видеть в ней совершенный рассудок так же, как и совершенную гармонию. Но мы не должны придавать первопричине никаких способностей, присваиваемых нами исключительно себе, ибо, как понимали весьма многие философы, чрезвычайно абсурдно делать из нее существо по нашему физическому подобию. Религия учит нас тому, что бог создал нас по своему образу и подобию, все здесь это доказывает; оставалось только ясно показать то, что смутно вырисовывалось.

Наш рассудок порождает лишь физические следствия, а мы требуем, чтобы он был другой природы, чем его же следствия, чтобы он был чем-то иным, чем простая игра фибр нашего мозга, которые являются друг для друга словно пальцами, отзывающимися на игру пальцев внешних предметов. Что за нелепость!

Однако, плохо меня уразумев, мне могут возразить: первопричина вызывает же физические следствия, и тем не менее вы хотите, чтобы она была иной природы, чем эти следствия! Я отрицаю, что первопричина вызывает физические следствия, - я разумею то или иное отдельное следствие; она может вызывать следствия лишь метафизические, какова и она сама. Не ее следствия, а следствия ее следствий частны или физичны; они не части Целого, которые суть оно само, хотя и отличны от него, поскольку каждая из них рассматривается как следствие Целого или природы, подобно тому как существо, произведенное согласными усилиями всей природы, рассматривается уже не физически, а метафизически. Это существо перестает тогда быть следствием, чтобы стать существом интеллектуальным, то есть существом, которому строго общо с другими лишь то, что оно является следствием природы.

Так называемые чудеса - это обычные физические действия; они нас поражают до того, что мы готовы кричать о сверхъестественном, лишь поскольку причины их скрыты от нас, поскольку мы совершенно не видим их возможности и не знаем того, что все более или менее

151

возможно в природе, где невозможное, взятое в отрицательном смысле, не существует. Ничто не может быть абсурднее системы, по которой бог, слывущий причиной метафизической или сверхъестественной, производит действия иной природы, нежели он сам, то есть то или иное событие, то или иное существо, всегда являющееся непосредственным следствием какой-либо физической причины, или составленной богом из иной природы, чем его собственная. Ему приписывают тело, требуя, чтобы он был бестелесен; отсюда проистекает, с одной стороны, неслыханная абсурдность теистов, а с другой - последовательный вывод из их системы, принятый ими как догмат, а именно столько раз и столь слабо оспариваемый взгляд о воздействии духа на плоть.









Статья VIII

Человеку присуще одно лишь метафизическое, ибо, повторяю еще, разум, или интеллект, в том смысле, какой я ему придаю и какой я только могу ему придавать, есть не что иное, как одинаковое существование всюду и во всем. Целое или Все, смотря по тому, рассматривается ли существование относительно или безотносительно. Ощущение всех окружающих нас тел, нами испытываемое во всех частях нашего тела, есть не что иное, как соединение этих тел с темп, что мы собою представляем, непрестанно их воспринимая то через наши глаза, то через уши, нос и рот или через все наши поры, постоянно открытые для исходящих от них телец.

Так как наши мысли, наш рассудок, наши ощущения и т.д. - это мы сами, это скрытое действие пружин нашего механизма и раз доказано, что природа их физична, нам ничего более не остается узнать, как то, что мы через них испытываем, какое их ощущение (le sentiment) нам присуще.

В нашем теле нет ничего, что не вызывало бы в нас воспоминаний. А что же такое воспоминания, возникающие в особенности благодаря взаимному воздействию фибр нашего мозга одна на другую, как не почти одинаковые причины, вызывающие почти одинаковые следствия?

152








Статья IX

Если подобные истины были до настоящего времени под вопросом и даже погрязли во лжи; если, кроме интеллекта, все другие наши способности почитались отличными от нашего телесного механизма и иной природы, чем он; если способности эти приписывались какому-то богу и т.д., то происходило это оттого, что неведомым оставалось основное начало. Но раз оно ныне предстает перед нами во всей своей очевидности, то, что стояло под вопросом, не должно более оставаться под ним. Абсурд и все, что из него следует, то есть мир в его нынешнем строении, должны отойти в область химер, откуда могло их вывести только наше состояние законов, основанное на старшем брате знания - неведении, чтобы создать себе из них опору, без которой он не мог обходиться.

Читатель, вероятно, уже отметил, что Истина не отрицает ни одной из систем, а все их объединяет, лишь очищая их. Пусть же после этого подыщут ей другое название, а не Истины или равнозначащего ей. Ее думали найти путем анализа способностей человека, разложения его понятий и его ощущений; из этого создали вымышленную метафизику, и получилось то, что внушили к метафизике отвращение, доходящее до отрицания самого ее существования.









Статья X

Богословы и философы-систематики никогда сами себя не понимали вполне. Такой упрек им справедливо делали, но мне не будет оснований его делать, ибо я, несомненно, понимаю себя. Отсюда я заключаю, что меня должны понимать и другие. Труд мой в целом, хорошо понятый как в основных своих началах, так и в выводах [n], может сообщить цельное и полное убеждение, которым я обладаю. А предлагаемое здесь изложение может внушить большой интерес к нему, в котором он так нуждается. С этой целью я его главным образом и составил.

n Часть моих выводов встречается повсюду; другая часть - У некоторых философов, а третья - нигде, равно как и основа этих выводов, а именно Целое, из которого они в одинаковой мере все вытекают. Но без этой основы, которая одна их оплодотворяет, и имеющиеся выводы представляют собою сплошное бесплодие. Все дело было в том, чтобы раскрыть их основу и обнародовать ее.

153

На первый взгляд можно подумать, что это краткое изложение атеизма, ибо в нем разрушается всяческая религия; но, поразмыслив, нельзя не убедиться, что это вовсе не изложение атеизма, ибо на место бога рассудочного и морального (которого я предаю уничтожению, ибо он в действительности дает лишь представление о человеке, более могущественном, чем другие люди) я ставлю бытие метафизическое, являющееся основным началом нравственности, которая тут далеко не произвольна (как то имеет место в теизме, лишенном этих начал и оставляющем нас невежественными и покорными жертвами состояния человеческих законов), а представляет собою самое моральную истину. Смешать с нашим атеизмом умозрение, которое преодолевает наше невежество и дает метафизическую и моральную истину (чего атеизм отнюдь не делает), значило бы либо не понять меня, либо преступить всякую справедливость.

Подобно атеизму, это умозрение отнимает у нас и райские наслаждения, и страх перед муками ада, но не оставляя у нас в том никаких сомнений, чего нельзя сказать об атеизме. Этому умозрению мы обязаны еще тем - чего также не делает и не может сделать атеизм, хотя это, несомненно, является самым существенным, - что оно открывает нам единственный путь для перенесения нашего рая в единственное место, где мы можем себе его создать, - я хочу сказать, здесь, на земле [o].

o Мы несравненно менее дорожим упованием на рай, нежели страшимся ада, и, следовательно, гораздо более получаем, перестав его страшиться, нежели теряем, утратив надежду попасть в рай. Атеисты, не верящие в ад, менее нуждаются в истине, чем верующие в него религиозные души, вследствие своих верований пребывающие в сем мире в постоянной тревоге. Поэтому Истина нужнее всего именно для этих душ в ожидании того времени, когда она принесет счастье остальному человечеству.







Статья XI

Для обоснования морали надобно было признать две субстанции, как то сделала религия, заблуждавшаяся лишь в их истолковании. Согласно религии, эти две субстанции суть бог и материя, между тем как, согласно истине, они Материя, бытие метафизическое, и данная материя, та или иная материя, бытие физическое. Кроме этих двух субстанций есть еще субстанция в себе (en soi) или через себя (par soi) - субстанция бесплодная, относительно которой религия, зная о ее существовании, также заблуждалась, ибо сделала из нее бога, существовавшего до времени, до материи и творца материи.

154

Скажем здесь же, что из идеи об этой метафизической субстанции и идеи о физических субстанциях, взятых раздельно, из трех идей о существовании и возникла идея о троице; возникла она также из идеи об их метафизических крайностях, которые вместе лишь одно и единство которых есть средина.

Но какая глубина в основных догмах религии - хотя по существу они и ошибочны - по сравнению с догмами атеизма, заявляющего притязания на борьбу с религией! Как же велика, следовательно, разница в глубине Истины и атеизма, если разница между ними и религией столь велика! Религия наследовала ему, он же наследовать религии не мог. После того как люди объединились в общество, сделать это может одна лишь Истина. И если атеизму наследовала религия, то это произошло потому, что он по необходимости является стихийной философией дикого человека, подобно тому как он является философией всякого скота (поскольку атеизм рассматривается сам по себе, независимо от того, что он стремится ниспровергнуть). При таком взгляде на него становится ясно, что он не может ничего углубить и не в состоянии создать никакое общественное состояние. Если у него с Истиной общее одно - уничтожение религии, то происходит это оттого, что последняя и сама по себе, и по задаче своей - поработить людей - представляет особо подходящий объект для нападок. Но то, что он разрушает при помощи некоторых поверхностных сведений о природе, он разрушает очень грубо, не ставя ничего на место разрушенного, между тем как Истина уничтожает в боге лишь то, что подлежит уничтожению, и делает это лишь для того, чтобы созидать.

Скоты не могут не быть атеистичны по той причине, что у них нет общественного состояния, ставящего их в необходимость создавать себе богов, а затем отыскивать истинное начало вещей: они не размышляют и не рассуждают. Если же атеисты мыслят и рассуждают, то лишь для того, чтобы дойти до такого состояния, в каком находятся скоты, то есть до того, чтобы не ведать основных

155

начал. Поэтому-то из их взгляда на природу и нельзя вывести никакого состояния нравов. То, что я здесь привожу в опровержение атеизма, чувствовалось всегда, и никогда не удавалось атеистов в этом убедить, потому что в боге они видели лишь абсурдное существо, которое преподносилось им в качестве основного начала.

Ныне они отрицают существование метафизики, точно система атеизма не метафизическая система; они именуют законами физического порядка универсальные законы природы - законы, по их же признанию, абсолютные, - как если бы они говорили о частных законах, свойственных тому или иному виду. Они доказывают, что законы, ими довольно удачно применяемые к человеческим способностям для доказательства того, что человек в сущности не отличается от остальных существ, являются наиболее глубокими из всего, что человек может познать, словно законы эти могут не иметь основного начала, словно такого начала у них нет или словно доказано, что человеку невозможно его познать. Что за неведение сущности вещей! Что за система, у которой вместо общих законов природы лишь несколько метафизических выводов, по невежеству выдаваемых ею за физические основные начала, и которая может сама по себе произвести лишь величайшее зло - создать безбожников в обществе верующих! Так же как и материализм, атеизм совершенно справедливо указывает, что мыслит организованная данным образом материя, но эта предполагаемая истина не дает никаких сведений относительно того, что такое материя, и не разъясняет, что она и есть разум, или, иными словами, Бытие, одинаковое всюду и во всем, во всех возможных видах и устройствах.

Наши атеисты воображают, что своим познанием общих законов природы они уничтожают состояние божеских законов, кажущееся им корнем морального зла, между тем как корнем зла является не оно, а состояние человеческих законов, нуждающихся в нем для поддержки своего существования. Они пользуются во всю мочь слабыми сторонами морали и религии, чего не стали бы делать без присущей им настоятельной потребности разрушать. Поверхностно изложив свои основания, они накидываются на религию, мечут против нее громы и молнии, нисколько не сохраняя к ней должного уважения. В безумии своем они полагают, что состояние человеческих

156

законов может обойтись без нее. Они оставляют человека в мечтательном состоянии, в котором, по их мнению, его не покинет счастье; они проповедуют ему мораль, которая известна повсеместно и которая не может помочь ничему, ибо основание ее ложно; они говорят ему, что природа - вечная несотворенная справедливость (см. "Систему природы"), и тем самым они, не признающие бога, делают из природы нравственное существо.

Вот к чему сводятся их умозрения, несовместимые с моей системой. И если они столь соблазнительны и привлекают себе так много прозелитов, то происходит это оттого, что мы с трудом выносим ярмо религии, сбросить которое нам постоянно повелевает внутренний голос как первичного, так и вторичного разума. В подтверждение их безбожия мог высказаться вторичный разум, хотя разум этот, являющийся истиной моральной, и не вытекает прямо из атеизма. Это было единственное средство доказать, что атеистическое общество в состоянии существовать, ибо истина эта сама по себе исключает всякую религию. Но им не хватало самого средства, столь необходимого для чести и успеха их системы, без того по необходимости отвратительной и неприемлемой.

Атеистическое общество, если бы оно могло существовать, конечно, покоилось бы на человеческих законах, ибо атеисты не представляют себе возможности общественного состояния без законов - состояния нравов. Однако вытекающие из этих законов злоупотребления, а также естественная к ним неприязнь вместе с недостаточной обоснованностью их так называемыми божескими законами вскоре привели бы к их разрушению, и общество их распалось бы, если бы оно только не перешло тогда в состояние нравов или, изменяя свою систему, не приняло бы какую-либо религию на место своего атеизма. Последнее произошло бы неминуемо столько же по необходимости дать санкцию человеческим законам, сколько по недостаточности такой метафизики, которая, не давая никаких сведений относительно корней зла и не будучи ни по одному вопросу вполне исчерпывающей, тем самым оставила бы открытым доступ религиозным догматам, а блюстителям законов - полную свободу установить религию, поддерживающую их власть. Нам, пожалуй, скажут, что в этом обществе не допускалось бы критического отношения к нему. Но состояние законов разве может сущест-

157

вовать без того, чтобы в нем рассуждали о законах и об их основаниях? Не рассуждают только в состоянии дикости да еще в общественном состоянии без законов, где не будет больше нужды в критическом обсуждении его основ.










Статья XII

После всего сказанного остается лишь ознакомиться с дальнейшими рассуждениями в моем труде, что я и советую сделать. Мне тем важнее быть правильно понятым, что это для меня единственная возможность не быть вынужденным краснеть даже перед самыми строгими людьми за удары, наносимые мною законам божеским и человеческим. Однако, возразят мне, какое же состояние получилось бы, если бы люди внезапно остались без законов? Вот мой ответ, к которому прошу отнестись с величайшим вниманием.

Состояние это было бы состоянием нравов, состоянием морального равенства, ибо невозможно, как я уже указывал, чтобы люди из состояния общественного вернулись к дикости, а помимо дикости для людей существует лишь состояние законов или состояние нравов. Заодно с нашими моралистами станут, напротив, доказывать, что получился бы такой порядок, при котором люди стали бы вырывать друг у друга предметы, вызывающие их вожделение, и друг друга убивать. Однако для такого рода утверждений нет никакого основания, ибо порядок этот не был бы ни состоянием дикости, ни нашим состоянием законов, следовательно, ни одним из тех двух состояний, при которых только и возможно друг друга убивать. Наоборот, это было бы состояние морального равенства, к которому мы все стремимся, при котором люди, всецело преисполненные духом бескорыстия, до известной степени присущим первым христианам и основателям монашеских орденов, не имели бы никакой собственности и всем владели бы сообща. Я согласен с тем, что при ослаблении законов (а из этого делают неуместный вывод в пользу состояния законов) люди, менее строго сдерживаемые, становятся более беспорядочными. Но ведь ослабление законов возможно только в состоянии законов, поэтому отсюда нельзя вывести никакого заключения против устанавливаемой мною истины, что, если бы люди внезапно остались вне законов, они по необходимости оказались бы в состоянии нравов, в состоянии морального равенства.

158

Вот та истинная точка зрения, с которой следовало подойти к людям без законов и с которой их никогда не рассматривали. Эта точка зрения наряду с основами, ее утверждающими, должна заставить даровать помилование воззрениям, разрушающим законы, как бы возмутительно ни было на первый взгляд такое разрушение.












Статья XIII

Сущность истины так проста, она до такой степени, повторяю еще раз, является нами самими, что внедрить ее в головы нашим детям было бы так же легко, как трудно бывает привить им наш нелепый способ мышления, то есть настроить их мозговые фибры на наш ложный философский, богословский и моральный лад. Ибо мысль, из которой вытекают поступки и поведение людей, есть не что иное, как более или менее гармоничное действие мозговых фибр [46], что бы ни говорили и ни думали для одухотворения ее, для придания ей метафизического существования.

Разум свой я развиваю при посредстве мысли, и если я его развиваю удачно, то лишь постольку, поскольку фибры моего мозга сами собой восстают против разнобоя, вводимого абсурдом, поскольку они достигли единогласия по данному предмету и обладают ясным познанием конечного и бесконечного, чувственного и Ничто.

Приобретенное мною и мною сообщаемое познание единственной существующей науки ново лишь тем, что оно весьма новым способом освещает общепринятые идеи, распространяющиеся все более по мере того, как они оказываются все более и неопровержимо принятыми. Однако в разряд этих идей не следует вводить моральное, а тем самым и физическое понятие о существовании, которое религии единодушно нам стараются навязать. Ибо понятие это, как бы оно ни казалось общепринятым, в действительности таким не является и всегда более или менее подлежит оспариванию в уме каждого из нас. Чтобы понять, каковы неоспоримые и общепринятые идеи, о которых я говорю, необходимо меня прочесть.

159

Пусть богословская наука разных народов, в особенности наша, наиболее метафизичная из всех, откинет все человеческое, вложенное ею в понятие о бытии положительном и отрицательном, а также все то, что вытекло из этого абсурда во вред здравой морали и счастью людей. Тогда для нее станет самоочевидным, что философия, к которой она окажется сведенной, иначе говоря, ее мораль и метафизика, точно те же, какие я только что изложил, и я именно говорю точно: пусть на это будет обращено внимание! Впрочем, посмотрите в моем труде раскрытие нравственной истины.

Заключения мои и применение их в точности соответствуют моим основным началам, доказывающим их истинность и взаимно ими же доказуемым, причем выводы в свою очередь доказывают друг друга. Если это утверждение разумно обосновано, мои воззрения неопровержимы. Итак, вот что следует рассмотреть и обсудить, прежде чем вынести суждение обо мне. Следует также убедиться, нет ли несообразности в том, чтобы существование было иным, нежели я доказываю, и чтобы мы обладали полным и цельным знанием о нем. Я не стал бы возражать тому, кто, выйдя из указанного круга, в котором неоспоримо надлежит замкнуться, пожелал бы в споре со мной сосредоточиться на том или ином выводе, как, например, на моих высказываниях относительно человеческих способностей, и кто не принимал бы при этом во внимание основные начала и силу, придаваемую моим выводам связанностью их между собою. Еще менее склонен был бы я возражать тому, кто, противопоставляя божественную систему моему умозрению, требовал бы от меня разрушения этой системы шаг за шагом независимо от общего разрушительного удара, наносимого ей моим умозрением.

И тот и другой случай представились мне при спорах с тем, из-за кого возник настоящий краткий очерк. Человек этот утверждал, что разумеет меня и что недостатка в логике у него нет; упоминаю здесь об этом, чтобы более не возвращаться к этому предмету.

В частности, он не переваривает существования универсального как бытия. Вот ответ, который я ему представил по этому поводу и который в равной мере относится ко всем, кто пожелал бы меня оспаривать.

160

Вы согласитесь, милостивый государь, что я указываю вам истинный способ сразиться со мной и что если вы будете держаться границ круга, начертанного мною вокруг вас, то мы не преминем вскоре приблизиться к окончанию нашего спора.

Если, говорите вы, основательно доказан принцип, то выводы из него бесспорны. Вы согласны принять все мои выводы, если только я сумею успешно защитить от вашего огня мое доказательство существования; против этого доказательства, говорите вы, вы намерены с самого начала направить огонь ваших тяжелых мортир.

Не торопитесь, ибо, клянусь вам, вы очень далеки от того, чтобы знать, против чего вы намерены сражаться, и вам снова придется биться впустую.

Это явствует из самого вашего намерения придраться в отдельности к моему доказательству существования, ибо доказательством этим бесспорно служит весь мой труд в целом. Вы бы это увидели, если бы пожелали обратить на это внимание.

В самом деле, скажите, пожалуйста, как можете вы направить ваши тяжелые мортиры против моего доказательства существования, не направляя их в то же время против заключений, какие я из него вывожу, против применений, какие я делаю? Я не говорю о самом этом доказательстве: оно столь прочно обосновано, что вы не можете опровергать его, не вступая в противоречие с самим собою. И если я не хочу, чтобы вы этим ограничились, то целью моей является показать вам, дабы положить предел вашему воинственному пылу, что вы не можете опровергать мои воззрения, не опровергая моего труда в целом, и что если мое доказательство существования неопровержимо само по себе, то неопровержимы также все его выводы и заключения.

Если выводы мои, существеннейшим из которых является моральная истина, точно соответствуют основным началам, из которых они вытекают; если они не что иное, как начала, из которых они вытекают; и если они - истины неопровержимые и признанные всемирным опытом, то как можете вы, признавая их существование, разрушать их начало?

161

Вам по необходимости приходится опровергать их, и я имею основания вас к тому обязать, ибо они составляют силу начал, на которых они основаны. Вы согласитесь с ними, говорите вы, если вам будет доказана истинность начал. Это совершенно то же, как говорить, что вы согласитесь с началами, если вам будет доказана их истинность, ибо неоспоримо, что выводы мои являются и доказательством своих основных начал, и самими этими началами. Вводит вас в заблуждение то, что вы предполагаете, будто с этими выводами дело обстоит так же, как со многими заключениями, вытекающими из смутных начал. Разуверьтесь и убедитесь еще раз в существующих между ними различиях, дабы не смешивать их более с тем, что им чуждо.

Вам приходится иметь дело с моим трудом в целом, ибо все части его связаны в одно целое. Возвращаясь к моей задаче, бросаю вам вызов: вы никогда не сможете опровергнуть основное начало, каковым является Целое, иначе, чем средствами, противоположными тем, которые его доказывают, другими словами, иначе, чем утверждением, доказывающим, что делаемые мною выводы не точно соответствуют своим основным началам, что они не начала, из которых вытекают, что они совсем не являются истинами, неопровержимыми и признанными всемирным опытом. Я продолжаю умалчивать о самом моем доказательстве существования по уже указанной причине, которую прошу не терять из виду.

Вам придется, кроме того, опровергнуть применения Истины, сделанные мной к нашим смутно сложившимся представлениям о существовании, а чтобы достичь этого, вам понадобится показать, что все эти применения не являются разъяснением указанных представлений.

Это еще не все. Под самые общие собирательные термины, обычно употребляемые без особого разбора и обозначающие метафизические сущности, я подставил понятия. Вам придется показать, что это не те понятия, которые надлежит подставить, или, если угодно, что не следует подставлять никаких понятий. Тем самым вы будете отрицать оба мои аспекта существования, взаимно друг друга доказывающие, и вы увидите, если только вам удастся это сделать без того, чтобы постоянно и невольно натыкаться на них в вашем разуме, притом постоянно столь друг с другом нераздельных (заметьте это!), что нельзя согласиться или спорить со мною относительно одного из них, не соглашаясь или не споря также и относительного другого.

162

И это еще не все: имеются еще мои Предварительные метафизические размышления, которыми вы вопреки всем моим стараниям пренебрегли; в них я способом от противного доказываю, что полная и цельная истина создана для человека, которому доныне недоставало лишь раскрытия ее. Вам надобно суметь показать, что эти столь существенные для выяснения нашего вопроса предварительные размышления могут быть опровергнуты, а затем опровергнуть их.

Прибавьте, что мои воззрения, не будучи противоположны какой-либо системе и ни одну из них не отрицая, наоборот, лишь очищая их в своем горниле, не могут носить названия, противополагающего их той или иной системе: как, например, атеизм противопоставляется теизму или материализм - имматериализму.

Однако, если по указанной причине моя система не может носить такого названия, какое иное имя может ей приличествовать, если не название Истины, Истинной системы или Истинного учения? Если вы с этим не согласны, на вашей обязанности лежит показать, что это название ей не соответствует, а что соответствует ей для сравнения другое название. Вам придется также рассмотреть, каковы те явления, которые находятся в зависимости от истины, и доказать, что я не имею оснований утверждать, будто они объяснены моими воззрениями. Система Спинозы их не объясняет, и по этому поводу Бейль делает ему основательный упрек.

Вам еще останется показать, что мое состояпие нравов, подтверждающее первичную истину, из которой оно вытекает, не представляет собою подлинного общественного состояния человека, что таким является состояние законов и что все, что можно сказать и что я высказал против этого состояния, не служит доказательством и защитой предлагаемого мною состояния.

Если вы станете ссылаться на то, что существование его невозможно; если вы станете утверждать, что оно заключает в себе внутренние противоречия и неудобства, - вам придется это доказать, а этого вы сделать не сможете.

Вот какие условия вам надлежит выполнить; они неотделимы одно от другого, ибо все связанные между собою части простого вопроса, о котором идет речь, не только черпают свою силу каждая в себе самой, но и одна из другой.

163

Однако, поразмыслив как следует, вы могли бы теперь увидеть, что то, что я называю Истиной, настолько Истина, что все подтверждает ее, вплоть до условий, которые она по необходимости возлагает на тех, кто пожелал бы взяться ее опровергать.

Как же вы намерены поступать впредь, чтобы перо, которым вы думаете против меня вооружиться, не выпало у вас из рук? Станете ли вы еще утверждать, что универсального как бытия нет, что оно нереально, что реальны только тела, взятые в отдельности? Станете ли еще утверждать, что имеется предел, когда наше неведение становится непреоборимым, что есть бог, которого мы не постигаем всецело, бог моральный и разумный, закону коего мы по необходимости подчинены; бог, который, дав нам кровь, плоть и кости, как и прочим животным, а также потребности, подобные тем, какие у них имеются, даровал нам кроме того душу, которая делает нас существами иной природы, чем они? Я посмеялся бы над вашей простотой, которая мешает вам уразуметь мысли иные, нежели ваши, и уж никак не стал бы оспаривать ваши мысли, которые вы мне предлагаете опровергнуть, точно они не опровергнуты уже моими мыслями.

Или же вы скажете, что универсальное бытие - это идея? Я это тоже говорю, но не с тем, чтобы, подобно вам, отрицать его реальность, а, наоборот, чтобы утверждать ее.

Или вы скажете, что оно - Ничто? Я это тоже говорю, рассматривая его в его отрицательном аспекте, ибо вам известно, что, устанавливая существование положительное, я тем самым устанавливаю и отрицательное.

Оказывается, вы продолжаете утверждать, что своими принципами я не разрешаю вопроса, поставленного мне нашим меценатом: "Почему и каким образом что-либо существует?" Я покажу вам, что я его разрешаю в ожидании, что вы оспорите принцип, на основании которого я его разрешаю.

Вы, вероятно, согласитесь с тем, что я устанавливаю тождество Всего и Ничего по той причине, что Ничто не есть и не может быть ничем иным, как отрицанием чувственного в общем и в частном, и что Все есть то же отрицание. Согласитесь вы, вероятно, и с тем, что спрашивать "Почему что-либо существует?" - значит спрашивать: отчего существование? Отчего не Ничто? Стало быть, вы

164

должны согласиться, что я разрешаю вопрос на основании моих принципов, отвечая, как я это сделал. Нечто существует по той причине, что Ничто есть нечто, раз оно Все. Вопрос ставится так: почему и каким образом что-либо существует? Но "каким образом" в вопросе означает лишь "отчего", а если дан ответ на "отчего", то тем самым есть ответ и на "каким образом". А если бы меня спросили, каким образом существуют предметы, или что такое существование, я отослал бы к моему труду.

Поверьте мне, милостивый государь, подойдите к моим рассуждениям чистосердечно; вбейте себе в голову, что вполне возможно, чтобы они были правильны, и вместо того, чтобы стараться их разбить, что всегда будет камнем преткновения для вашей логики, постарайтесь меня понять. Совсем это не так страшно: тут дело только в логике и в грамматике, и открытие истины ничем иным и быть не может.

Я хорошо понимаю себя, я убежден; поймите меня - и вы также убедитесь. Надо быть убежденным, чтобы понять ценность моего открытия. Если вы когда-нибудь будете убеждены, вы увидите, что для радикального искоренения морального зла, а следовательно, и трех с половиной четвертей зол физических надлежало всего лишь преодолеть наше неведение о сущности вещей, об объектах первичного и вторичного разума.







* * *
P. S. Так как настоящий краткий очерк разросся значительно шире, чем я предполагал, я соответственным образом сократил мой труд. Тем не менее, однако, в нем встретится немало повторений. Но как же не повторяться по поводу столь простого предмета, предмета, по поводу которого мне приходится говорить почти одно и то же как в плане метафизическом, так и в моральном плане. Лишь путем повторений можно выявить истину.










МОРАЛЬНЫЕ РАССУЖДЕНИЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I
Наше общественное состояние является состоянием разъединения в единении, так как мы вопреки всякому общественному смыслу разделены на сословия не только различные, но и совершенно не соответствующие друг другу, на сословия, полезные сами по себе, и на сословия, искусственно насажденные, полезные исключительно ввиду безрассудства наших нравов, ввиду состояния законов, которому мы подвластны, - как сословия высшего духовенства, клириков, военных, судейских, финансистов [1] и т.д.

Достаточно было владычества сильного, достаточно было признания принципа власти начальника, чтобы привести первобытно диких людей в состояние разделения. Если бы им дано было познать преимущества строя нравов (то есть состояния одинакового для всех) иным путем, чем пройдя через недостатки строя законов, у них не было бы королей, ибо зачем понадобились бы короли там, где не существовало бы ни морального неравенства, ни собственности - коренных пороков, для поддержания которых существует строй законов и которые являются истинной причиной людской порочности и нравственного зла, господствующего на земле? Короли были бы тогда противоречием.

Разделение людей на различные сословия составляет слабость людей и силу королей: оно делает из нас п из нашего достояния опору для владычества над нами же и заставляет нас взаимно принуждать друг друга жить под тиранией законов.

166

Людям постоянно проповедуют единение, но так как делают это, не отменяя причин и основ их разъединения и даже освящая религией эту порочную основу, каковой является нравственное неравенство и собственность, то указанная проповедь неизбежно остается безуспешной и королям совсем не приходится опасаться проповедуемой морали, которая, будучи действительно осуществлена, привела бы к их ниспровержению.

Она действительно привела бы к их ниспровержению, но каким бы это было счастьем для самих королей, для этих знатных несчастливцев, судьбе которых добрый крестьянин [а] напрасно стал бы завидовать.

Истинные принципы морали, проповедуемые людям, могут служить сдерживающим началом лишь для немногих. Мораль правительств - я разумею под этим политику, непрестанно стремящуюся подчинять нас все более и более тяжкому ярму законов божественных и человеческих [b], - является постоянным препятствием к тому, чтобы принципы возымели то полное и целостное действие, от которого они столь далеки в нашем состоянии законов и которое они оказывали бы в состоянии нравов без того, чтобы необходимо было их нам проповедовать. Короли, первосвященники и их подначальные должны стать просто людьми, чтобы люди действительно стали наконец тем, чем они должны быть в обществе.

а Люди искусственно насажденных сословий в общем несчастливее людей, принадлежащих к сословиям полезным.
b Законы божеские так же созданы людьми, как и законы человеческие, необходимо нуждающиеся в первых для своего обоснования.





II
Совет, данный во всеуслышание Маккиавелли: "divide ut regnes" [2] - вызвал немало возмущения, но если он показался возмутительным, то только потому, что основные начала управления возмущают сами по себе, как только их обнародуют. Пружины владычества должны оставаться скрытыми, они перестали бы действовать, если бы были известны людям.

167

Властителю для того, чтобы удержаться на престоле, иными словами, для того, чтобы сохранить могущество по отношению как к соседям, так и к собственным подданным, необходимо всяческими способами поддерживать разделение между ними, даже усугублять его, поскольку того требуют его интересы. Ибо чрезмерное согласие между соседями или между подданными представляло бы силу, способную не только противостоять его власти, но даже ее свергнуть. Надобно, чтобы его подданные все были предварительно разъединены, чтобы они были соперниками или даже врагами между собою на почве различия или неравенства их положений. Это составляет сущность нашего строя законов и открывает властителю путь к углублению разъединения между его подданными, поскольку этого требуют его интересы.

Разделение подданных властителя на различные сословия - основная точка опоры его владычества; но одной этой точки опоры, как она ни сильна, недостаточно. Необходимо, чтобы он для поддержания своей власти мог постоянно продолжать разъединять своих подданных; это разъединение, являющееся источником власти правителей и сановников, также разъединенных между собою, остается неизвестным народам и почти всегда даже знати [с].

Осуждать следует не мораль властителя, раз иной у него и не может быть, а самого властителя. Но осудить его нужно лишь для того, чтобы перейти к состоянию нравов; ибо, пока существует состояние законов, мудрость повелевает почитать его и повиноваться ему. То же самое нужно сказать и относительно религии и ее морали [d].

с Я сам был при том, как после смерти всевластного министра сошлись трое главных чиновников крупного города и показали друг другу письма от этого министра, из-за которых они были долгие годы на ножах.
d Говоря о морали религии, я имею в виду не мораль разума, которой она противодействует тем, что до известной степени ее принимает, а ту мораль, которая ей свойственна.






III
Издавна уже ведутся разговоры о всеобщем мире [3] между властителями, и он вполне мог бы быть осуществлен, если бы возможно было, чтобы каждому властителю не приходилось опасаться никого, кроме соседей. Но ему приходится остерегаться собственных подданных, от природы свободных и хотя и рожденных под игом власти, но

168

подчиненных ей исключительно посредством насилия. Поэтому, чтобы держать их в повиновении, ему нужны войска. Но недопустимо содержать войска явно для этой цели, ибо, если бы цель эта стала явной, подданные чересчур ясно убедились бы в том, что они находятся под властью насилия и что они друг друга под этой властью удерживают. Поэтому нужно употреблять войско в действии вовне, чтобы в случае надобности можно было употребить его внутри страны и чтобы поддерживать в нем боевой дух, и, таким образом, властителю приходится вести войны с соседями [4]. Приведенное мною соображение - главнейшее, если не единственное, на основании которого возможно неоспоримо утверждать, что проект всеобщего мира между властителями является химерой [5].

У диких истоков общественного состояния воин существовал в целях общей защиты, в те времена все были воинами под предводительством начальника. Но если с тех пор потребность в такой защите и продолжала всегда существовать, то главным образом потому, что в ней нуждались начальники и властители, чтобы под ее покровом постоянно держать в боевой готовности войско, дающее им в руки силу над своими подданными, а также для того, чтобы знать постоянно занималась военным делом. Потребность эта непрестанно возрастала по мере того, как власть становилась все более абсолютной.

Соображения о поддержании порядка недостаточно, чтобы позволить властителю содержать войско в таких размерах, какие ему нужны против его же подданных, поэтому он нуждается в предлоге защиты государства. Однако и само соображение о порядке выдвигается исключительно в интересах властителя, ибо вся цель поддержания порядка сводится к тому, чтобы держать народ в подчинении его власти и в повиновении его законам [е].

е Правда, из поддержания порядка вытекает некоторое подобие порядка в наших нравах. Иначе и быть не может, так как без этого они никак не могли бы удержаться. Однако это подобие порядка существует только в беспорядке, в сфере порочного в своей основе государства. Отсюда существующий ход вещей, отсюда и неразумнейшее общественное состояние. Я имею в виду главным образом цивилизованное общественное состояние.

169


Все войско является охраной властителя, по он располагает и особыми войсками для своей личной охраны и для поддержания престижа власти, и эти-то части войск и вызывают наибольшее возмущение, ибо в них яснее всего проявляется как его власть, так и недоверие его к народу. По политическим соображениям он должен был бы от них отказаться и поставить себя под защиту народа, если бы голос личной безопасности не оказался - и не должен был оказаться - сильнее голоса политики. Вот в действительности наш закон - закон сильнейшего как в состоянии дикости, которое мы увековечили в этом отношении, так и в пришедшем ему на смену законе, каковым является закон властителя, сосредоточивающего всю власть в своей особе.

Подданные одного и того же властителя редко сражаются между собою, потому что властитель не желает, чтобы они сражались, но они причиняют друг другу гораздо большее зло, чем сражение. А народы сражаются между собою, потому что властителям угодно, чтобы они сражались. Спрашивается, не является ли в сущности подобное общественное состояние совокупностью всевозможных недостатков вдобавок к недостаткам состояния, дикости и находим ли мы в обманчивых преимуществах, предоставляемых нам этим состоянием, возмещение связанных с ним недостатков?






IV
Кажущееся различие между солдатом и священником по отношению к власти состоит в том, что священник защищает властителя от его подданных, а солдат - от его соседей. Но нужно еще раз повторить, что солдат поставлен для защиты властителя от соседей и на вид как будто бы только для этого и поставлен, а фактически для того, чтобы защищать его от подданных. Таким образом, в сущности солдат, как и священник, защищает властителя от подданных [6]. Пусть же не говорят о нем, если не уклониться от истины и не судить по одной видимости, что он существует исключительно для защиты государства [f], для безопасности народов, пусть впредь только и рассматривают церковь и войско как два сословия, выполняющие одно и то же назначение, то есть являющиеся орудием властителя, направленным против его подданных, иными словами - против самих себя.

f О военном правильнее сказать, что он на службе государевой, а не государственной, так как хотя "государство" и означает в известном смысле государя, который является всем, оно не выражает понятия о нации [7].


170

Разницу между священником и солдатом составляет лишь разница в применяемом ими оружии. Различие это - между духовным и чувственным - может показаться краеугольным, но оно не таково, каким кажется, так как в действительности и духовное создано человеком и так как оно существует, лишь поскольку оно чувственно.

По характеру своего оружия, созданного на предмет покорения ума и сердца невежественного и порабощенного человека, церковь является главной опорой престола; меч, которому подвластна лишь плоть, - на втором месте. Солдат обязан уступить первенство своему сотоварищу - священнику, и властитель обязан ему первым покровительством. По сути дела и священник, и солдат выполняют одну и ту же службу, службу государю. Для службы королю вступают как в ряды войска, так и в ряды духовенства. Всякая религия, проповедующая покорность властителю, хотя бы он был и тираном, обеспечена на пути преуспеяния, какого бы характера она ни была.

Основное начало, или Все, поскольку оно называется абсурдным именем "царя царей", не что иное, как властитель, который является всем в нашем состоянии законов и встречается всюду, будь то в едином лице в монархиях или во многих лицах в республиках.

Небо - это маска, под которой церковь состоит на службе у властителя; защита народа - маска, под которой ему служит войско; обе эти маски, наиболее обманчивые для людей, составляя мощь церкви и войска перед лицом народов, обеспечивают властителю основу его власти и предоставляют своим носителям господствующее положение впереди прочих держащихся на обмане сословий, как судейское и финансовое, которые, подобно им, существуют исключительно в силу суверенного принципа, в силу нашего состоянии законов [g].

g Следует наносить удары либо всем основанным на обмане сословиям, как я это здесь делаю, либо не наносить их вовсе. Мне смешно видеть, как философы, почитающие высшее духовенство, военное и судейское сословия, набрасываются на церковь, точно они в силах ее уничтожить, борясь с нею одной [8]. Я согласен с тем, что она более прочих искусственно созданных сословий возмущает разум, который она держит в подчинении вопреки всякому разуму, но так как прочие сословия без нее существовать не могут, то, если их не трогать, нельзя трогать и ее.


171

Так как положение властителя и само тоже искусственно создано, то из этого необходимо следует, что сословия, действительно полезные и которые в разумном общественном состоянии одни бы и имели право на существование, как пастухи, землепашцы и мастеровые [9], занимают последнее место, позади всех искусственно созданных сословий, и что они презреннее всех, какими они и являются при наших безрассудных нравах.

Основу наших нравов составляет отнюдь не мораль, а политика, и эта по необходимости порожденная духом наших законов политика развивается сама собою, без всякого участия теории, иначе говоря, не будучи основательно известна ни королям, ни их министрам, ни церкви, ни судейским, ни военным, ни даже философам. Она смутно видится лишь наиболее искусным из них; на нее нападают в деталях, не подозревая, что можно коснуться тверди ее, - до такой степени непоколебимым представляется нам состояние законов, при котором мы появляемся на свет.

Каким же оказалось бы - повторяю здесь выражение, которое я уже приводил самому себе и на которое я весьма охотно дам еще раз ответ по существу, - каким же оказалось бы завтрашнее состояние, если бы человечество сегодня сбросило иго законов? Наступило бы состояние нравов, состояние морального равенства, ибо, как я уже указывал, невозможно, чтобы из состояния общественного люди вновь впали в состояние дикости, а кроме состояния дикости для человечества возможны лишь состояние законов или состояпие нравов. Вместе с нашими моралистами будут, может быть, наоборот, утверждать, что наступило бы состояние, при котором люди стали бы вырывать друг у друга предметы их вожделений и резать за них друг друга, но для такого утверждения не существует и тени основания, так как названное состояние не было бы ни состоянием дикости, ни нашим состоянием законов, то есть ни одним из тех двух состояний, при которых только и возможно резать друг друга. То было бы состояние морального равенства, к которому мы все стремимся, при котором люди, всецело преисполненные духа бескорыстия, до известной степени свойственного некогда пер-

172

вым христианам и основателям монашеских орденов, не имели бы никакой собственности и всем бы владели сообща. Я допускаю, что при ослаблении законных уз (отсюда-то и делается неправильный вывод относительно состояния нравов) люди, менее ими сдерживаемые, стали бы более беспорядочными. Но законы могут быть ослаблены лишь при состоянии законов.

Таким образом, нельзя делать отсюда никаких выводов против устанавливаемой мною истины, согласно которой люди, оказавшись вдруг без законов, необходимо очутились бы в состоянии нравов, в состоянии морального равенства. Вот какими нужно представить себе людей вне состояния законов и какими их себе еще никогда не представляли. Такая точка зрения наряду с установленными уже положениями, на которых она основана, должна подтвердить умонастроение, отвергающее всякие законы, каким бы возмутительным оно на первый взгляд ни казалось.

Говорят [10], что в состоянии дикости люди убивали друг друга, лишь бы вырвать друг у друга вожделенные предметы. Но предметы эти были чересчур просты, чересчур ограниченны и легко доступны до того, как появилось мое и твое, чтобы из-за них проливалось много крови. Да и нам ли, когда предметы вожделения столь разнообразны и имеются в таком изобилии, нам ли, постоянно пускающим в ход всякие средства, одно злее другого, чтобы вырвать их друг у друга, нам ли с нашими почти постоянно сталкивающимися интересами и почти всегда находящимся в состоянии войны, либо явной, либо скрытой, - полно, нам ли приводить такое возражение против состояния дикости? Горожане и придворные гораздо больше сражаются между собой, чем деревенские жители, а последние - гораздо больше, чем дикие люди, ограничивавшиеся тем, что сплачивались между собою для борьбы с другими видами животных, которые могли им вредить или занять их место [h].

h Именно сплачиваясь для удовлетворения своих потребностей [11] и самозащиты, человек и дошел до того общественного состояния, в котором он ныне находится. Всякое сплочение животных одного вида является началом общества, влекущим за собою и выработку того или иного языка. Этот язык, ограничивающийся самым необходимым, конечно, менее богат, чем наш. Но наш язык, которым мы так чванимся, был ли бы столь богат и говорили ли бы мы так много, если бы наши первобытные сборища вместо того, чтобы привести нас к самому безрассудному общественному состоянию, могли привести нас к состоянию нравов? Животные, устроенные иначе, чем мы, и мудро ограничивающиеся своими насущными потребностями, не говорят на нашем языке и не беседуют между собою ради беседы, следовательно, они не разговаривают и не понимают друг друга. Вот к какому выводу мы пришли - и не краснеем за него. Мы по нашим безрассудным нравам судим и выводим неблагоприятное заключение, тогда как, принимая во внимание наши нравы, должны были бы, наоборот, более благоприятно судить о животных. Превосходство наше заключается единственно в силе, какую нам дает наше общественное состояние. При встрече с прожорливым и более сильным животным одинокий и безоружный человек представляет собою лишь годную в пищу добычу.


173

Однако я имею в виду сравнение нашего состояния законов не столько с состоянием дикости, сколько с состоянием нравов.








VI

Мы черпаем доказательства из природы диких животных, когда нам требуется доказать, что порок собственности является прирожденным и что его, следовательно, можно было только умерить, как это якобы сделано в состоянии законов [i]. Но порок этот, прирожденный в состоянии дикости и в нашем состоянии законов, вытекающем из состояния дикости, не был бы свойствен природе в состоянии нравов, где не осталось бы ничего от дикости. Поэтому мы напрасно ссылаемся на диких животных в оправдание порока собственности [k].


i Порок собственности свойствен грубой природе, и сказать о нем, что он свойствен природе, - значит выразиться неясно. Чтобы выразиться точно, нужно было бы сказать, что он свойствен природе в том смысле, что он в ней существует. Прибавлю здесь, что нет в природе ничего, что было бы противно природе, и что выражение это никогда не следует понимать строго. Содомия противоестественна в том смысле, что она противодействует зарождению, подобно тому как если бы растущий на берегу реки дуб уронил желудь в воду.

k Мы цепляемся за порок собственности, не думая о том, что это он путем порождаемого им морального зла заставляет нас такой дорогой ценой оплачивать физические наслаждения, им доставляемые, и что в состоянии нравов эти наслаждения, несравненно более значительные, ничего бы нам не стоили.


Мы перенесли этот основной порок из состояния дикости в наше общественное состояние, а так как мы, кроме этих двух состояний, никакого иного и не знаем, мы и говорим, что порок этот свойствен природе, и позорно ссылаемся на пример животных, на которых мы, впрочем, отнюдь не желаем походить.

174

Говорят также - что вполне естественно, - чтобы тот, кто возделал участок земли, один им и пользовался [12]. Если это и естественно, то только при наших нравах, когда существует собственность; но было бы противно природе или, лучше сказать, противно всякому разуму, чтобы человек возделывал для себя участок земли и ограждал его рвами при состоянии нравов, когда земля являлась бы в равной мере достоянием всех людей и они бы возделывали ее сообща, чтобы сообща и пользоваться ее плодами.

Состояние законов придало пороку собственности гораздо большее значение, чем то, которое он мог иметь при состоянии дикости. Доказательством служит то, что порок этот породил при состоянии законов все нравственные пороки и все извращенные страсти, к которым мы можем причислить и естественные вожделения, если принять во внимание изощренность и искусственные средства, применяемые нами для возбуждения в нас и удовлетворения этих вожделений.

Возьмем хотя бы естественную склонность обоих полов друг к другу: до какой степени состояние законов поставило обе стороны вне условий природы, до какой степени оно нас стеснило и какой источник злоключений тем самым породило! Вся кровь, пролитая в животном мире под влиянием этой склонности, ничто по сравнению с тем количеством, которое нас заставило пролить состояние законов. Но и кровь, которую оно нас заставило пролить, тоже ничто по сравнению с множеством бедствий всякого рода, изо дня в день давящих нас под жестокими оковами стыдливости и безбрачия, которые мы сами наложили на себя, и, быть может, еще более жестокими оковами брака [l]. Вне истинно общественного состояния, в особенности же в нашем состоянии, где все способствует возбуждению

l Узы брака [13] причинили относительно больше горя и злосчастья, нежели религиозные обеты, и если они не вызвали столько же нареканий, то только потому, что состояние законов неукоснительно требует их поддержания. Что за ужасные узы, соединяющие мужчину и женщину, которые живут постоянно вместе, не будучи подходящи друг к другу, и как редко они друг к другу подходят! Если бы проникнуть во внутреннюю жизнь супружеской четы, как много увидели бы мы горестей, о которых и представления не имеют, потому что они переживаются скрытно.


175

наших вожделений, самки не могут представлять собою для самцов ничего иного, кроме того, чем они всегда были, то есть яблоком раздора, поводом к вражде, предметом наслаждений, который постоянно будут стараться вырвать друг у друга [m].

m Только в порочном общественном состоянии, подобном нашему, и можно видеть самцов, являющихся поводом раздора между самками, и самок, служащих тем же для самцов.


Право собственности на женщин является законом, которым мы не перестаем возмущаться, и можно даже сказать, что все мы стараемся перещеголять друг друга в его нарушении. Не иначе обстоит дело и с правом собственности на прочие земные блага. Но что это за законы - законы постоянного принуждения, к тому же постоянно нарушаемые - на деле или в помыслах!








VII
Красота и безобразие, вид благородный и вид вульгарный, умный и глупый, мудрый и безумный и пр. - все эти определения имеют значение лишь при нравах, подобных нашим, так как только наши чрезвычайно пестрые и совершенно искусственные нравы необходимо создают значительное разнообразие в физиономиях, в плоти, в формах, во вкусах, в темпераментах, в характерах и умах. Чем более схожими были бы нравы у людей (для этого потребовалось бы уничтожение искусственно созданных сословий, сообщающих им столь различные нравы), тем более они стали бы походить друг на друга, тем более одинаковым был бы их склад, их ум и характер. Они стали бы противоположностью того, чем они являются в настоящее время, а как сильно разнствуют они теперь во всех отношениях, начиная с королей и кончая пастухами! Какая пестрота! Как мало общего между одним человеком и другим! Мне пришлось бы сказать слишком много, если бы об этом нужно было говорить.

Одинаковые нравы (а одинаковыми нравами могут быть только истинные нравы) сделали бы, так сказать, из всех мужчин и всех женщин одного и того же мужчину и одну и ту же женщину. Я разумею под этим, что в конце концов между нами оказалось бы больше сходства, чем между животными одного и того же вида, наиболее похожими друг на друга, - между лесными живот-

176

ными. По этому одному можно судить, насколько при состоянии морального равенства все бы способствовало устранению всяких препятствий к общности мужчин у женщин и женщин у мужчин [14], такой общности, которая возмутительна для наших нравов лишь потому, что она противоречит их сущности.

Публичные женщины, которые хотят стать публичными и проституируются из-за куска хлеба, терпимы потому, что они необходимы; но, не говоря о том уроне, который наносит самому себе закон этой терпимостью, вынужденной вследствие природного порока закона, - до какой степени необходимость в этих женщинах показательна против права собственности на женщину, до какой степени она вскрывает его отрицательную сторону! Стали ли бы их терпеть даже в самом Риме, этом центре религии, если бы в них не нуждались для защиты наших жен и дочерей, на которых - не будь их - начали бы кидаться? Их презирают потому, что они могли бы зарабатывать себе на жизнь, - так говорится, - но если бы они нашли работу, если бы правительство, которое в силах это сделать, заставило их отказаться от их ремесла - что сталось бы с нашими городами, которые не могут без них обойтись? Все в наших нравах противоречиво и все должно быть таким.








VIII
Привилегией называться прекрасным полом женщины, не принадлежащие к народным массам, обязаны прежде всего совершенно отличному от нашего воспитанию и средствам, к которым они прибегают, чтобы нам нравиться. Этому же они обязаны и тем, что нам обычно нравится в их внешности, в их манере держаться и даже в их невежестве, которое мы, как у детей, называем милым, движимые чувством более искренним и более невыгодным для нас самих, чем мы полагаем.

Нравы и занятия женщин в общем менее далеки от истинных нравов, чем наши, и вполне очевидно, что так оно и должно быть не только в силу физического сложе-ппя женщин, привязывающего их к домашнему очагу, но и ввиду преследуемой нами при их порабощении цели - сделать их приятными. Мы, мужчины, всегда любим истинные нравы, хотя своим безрассудным поведением чрезвычайно удаляемся от них.

177

Природа создала женщин более слабыми, чем нас; но должны ли мы злоупотреблять этим, узурпировать свое моральное превосходство над ними и лишить их права на социальное равенство с нами? [n]

n То, что я говорю здесь о мужчинах по отношению к женщинам, я применяю и к отцам по отношению к детям. Однако я не делаю, как то может показаться, упреков ни отцам, ни мужчинам, ибо все, что делалось вначале, делалось, не задумываясь о том, во что это выльется в будущем, а все то, что делалось с тех пор, вытекало из сделанного вначале. Мне возразят, что во всем сильный берет верх над слабым. До известной степени это так и есть, но ведь именно для того, чтобы этому противодействовать, и должно существовать общественное состояние. Ибо какая же иная суть человеческого благоденствия может быть, как не та, чтобы поставить слабого в уровень с сильным? Наше состояние законов как будто бы эту цель и преследует: оно с виду кажется опорой слабого, но оно само и есть тот сильный, против которого мы являемся более или менее слабыми; и горе слабейшему, когда он имеет дело с менее слабым: последний обычно бывает по отношению к нему тем, что состояние законов бывает по отношению к нам всем. Слабейший - неминуемая жертва, и только по счастливой случайности ему удается избежать этой участи. О нашем состоянии законов я говорю, что оно является сильнейшим, ибо даже власти, которые черпают в нем силу, - и те в цепях.


Если они и столь несовершенны, какими они в действительности являются, и если мы из-за них в высокой степени несовершенны, если они фальшивы и извращены, если внутренний их облик нас отталкивает, тогда как внешний привлекает, - кого нам винить в этом, если не себя самих, навязавших им законы и поставивших их, таким образом, в необходимость ничем не брезговать, чтобы мстить за это, обходить законы и в свою очередь предписывать законы нам?

В своей Республике Платон установил общность женщин, но он не учел, что она несовместима с состоянием законов, которое он оставил в силе. А она действительно с ним несовместима, ибо состояние это не что иное, как опора собственности, собственность же на прочие земные блага необходимо влечет за собою собственность и на женщин. Скорее возможно, чтобы существовала общность имуществ наряду с правом собственности на женщин, чем общность женщин наряду с правом собственности на земные блага, и если ничто не представляется столь возмутительным, как такая общность наряду с собственностью, то это объясняется тем, что она противоречит природе наших нравов, не имея притом никакой возможности существовать на деле.

178

Когда об общности женщин говорят, что она противна природе, то следует отличать природу необщественную, или дикую, от природы общественной, и далее - общественную природу разумную от неразумной, какова наша, при которой весь наш разум ограничивается сообщаемой им нам способностью стать общественно-разумными животными [o]. При таком различении, которое никогда не следует упускать из виду, общность женщин уже не представляется противной природе вообще, а лишь данной природе, природе дикой и природе общественно-неразумной.

o Если прочие животные не обладают присущей нам способностью становиться разумно-общественными животными, то объясняется это тем, что для обладания ею необходимо пребывать в обществе, притом в обществе неразумном, а они не использовали этого преимущества, составляющего бедствие наше и наших детей.


Твое и мое по отношению к земным благам и к женщинам существует только под сенью наших нравов, порождая все зло, которое санкционируют эти нравы. А между тем рассудку вопреки наш общественный строй зиждется именно на этом зле. Все мы его более или менее ощущаем, и этим и обусловливается постоянный безмолвный протест, превращающий большую часть из нас в воров всех видов и родов, в том числе ворующих жен и дочерей, прелюбодеев и блудников. Такому положению вещей пытаются помочь пятном позора, тюрьмами и пытками. Но средства эти, представляющие сами по себе великое зло, которое должно было бы раскрыть нам глаза на порочность нашего общественного состояния, почти ничего в этом направлении не достигают, столь естествен отмеченный протест. Не помогают также ни обещания рая, ни угроза адом, и, несмотря на эти лживые и отвратительные средства, на всю массу цивилизованных людей приходится никак не менее трех четвертей развращенных.

Пусть человек, не лишенный темперамента, вкуса и такта, встретит здоровую девушку или молодую женщину с довольным видом, которым будут отличаться все женщины при состоянии нравов и который так нравится всегда, со свежим, сияющим природными красками видом, дышащим кротостью, невинностью, детской непосредст-

179

венностью и простотой, - и человек этот тотчас же и невольно, даже не будучи в состоянии дать себе в этом отчет, воспрянет, согретый истинными нравами, образ которых явит ему эта женщина, и забудет про иго законов, а если оно будет ему мешать - сочтет его жестоким тиранством и возненавидит. Он скажет себе: "Объект этот - благо, на которое я имею такое же право, как и все другие; отнимать его у меня - значит совершить злоупотребление по отношению ко мне. Я вижу в этой женщине все, что отвечает моим желаниям, и я хочу ее". Он сделает все для достижения этой цели, если у него имеется какая-либо надежда на успех. Вот то, чему наши законы никогда не в состоянии будут помешать, ибо сдерживать людей или, вернее, часть людей, не сдерживая остальных, невозможно.

При состоянии нравов, где устранены были бы все препятствия по отношению к женщинам и где не приходилось бы опасаться коварных последствий общения с ними, мужчина стремился бы к ним одним, ибо только вследствие позорных наших нравов многие мужчины обращаются к иным источникам или к самим себе. Но есть ли в человечестве какой-нибудь порок или даже недостаток, порождаемый чем-нибудь другим, а не порочностью наших нравов? И говоря, что нравы эти дурны, неужели я говорю не то же, что говорится изо дня в день, не то же, что без устали повторяют все наши моралисты? Я знаю, что, проникая до глубин извращенности, я захожу дальше, чем принято, но неужели разумно не доходить до порочной основы, и не пора ли было бы наконец после всех безуспешных проповедей мужчинам убедиться в том, что нравы наши пребывают упорно развращенными только вследствие развращенности их основы? Принято говорить, что ее причиной является испорченность мужчин. Но почему так говорят? Потому что не умеют восходить далее этой испорченности, видеть ее причину в основном пороке нашего общественного состояния - в моральном неравенстве и в собственности.





180




IX
Как ужасно такое общественное состояние, как наше. Что за коварство в единении, которое сплачивает нас друг с другом лишь для того, чтобы дать нам возможность с большей легкостью друг друга тиранить и душить, которое превращает земной шар в арену разбоев, в сцену, о которой один из наших поэтов сказал: "Кажется, что видишь в мрачной клетке каторжников, которые могли бы помогать друг другу, но вместо этого друг на друга набрасываются и бьют сковывающими их цепями" [15], - в сцену, всю окрашенную кровью человеческой, в сцену, на которой мы поставлены в жестокую необходимость не страшиться ничего в такой мере, как таких же людей, как мы [p].

р Тирада эта может показаться написанной слишком мрачными красками, но она не показалась бы такой, если с тем же вниманием, как и я, изо дня в день присматриваться ко всем горестям, крупным и мелким, внутренним и внешним, прошлым и сущим в нашем отвратительном общественном состоянии. В большинстве случаев люди замечают эти горести лишь каждую в отдельности и над многими из них посмеиваются. Но я-то вижу их в их совокупности и ни над одной из них не смеюсь, если не считать подчас постигающих меня горестей.


Спору нет, при всех бедствиях и тягостях душевных и телесных, которыми нас обременяет наше злосчастное общественное состояние, проглядывают и некоторые блага - иначе и быть бы не могло, как я покажу впоследствии. Но к чему нам эти блага, если не к тому, чтобы заставить нас еще горше ощущать бедствия, и как мы далеки от благоденствия, представляющего собою постоянное благо, которым мы могли бы наслаждаться постоянно? Как ни расхваливай эти блага, мы тем не менее имеем все основания сказать, разумно оглядываясь на нашу прошедшую жизнь, что мы не желали бы начать ее сызнова и что нам не стоило рождаться на свет. В числе многих писаний, трактующих о наших бедствиях, достаточно взглянуть на примечание седьмое [16] к "Рассуждению о причинах и основаниях неравенства между людьми" Ж.-Ж. Р[уссо]. Там ярче, чем я в состоянии это показать, обрисованы все бедствия, связанные с нашим общественным состоянием. Но там бедствия эти показаны лишь в сравнении с благоденствием состояния дикости, а этого далеко не достаточно. Их надо показать в сравнении с благоденствием истинного общественного состояния, состояния единения без разъединения, несравненно более благодетельного для человечества, чем состояние разъединения без единения, каким является состояние дикости.

181

По поводу господина Руссо замечу, что ему недоставало трех существенных вещей, чтобы придать его "Рассуждению" всю ту ценность, которую оно могло бы представлять (не говоря о четвертой, а именно об Истине метафизической, которая могла бы ему дать три остальные истины). Первая: он не увидел порока состояния дикости, то есть отсутствия единения, или общественности, что обусловливало слабость этого состояния. Вторая: он не увидел, что все религии не имеют и не могут иметь иной цели, кроме сохранения порока нашего единения, а это дало бы ему возможность откинуть все религии, которые он сбивает одной рукой и подымает другой. И третья, что дало бы ему первую и вторую: рассмотрев состояние дикости и наше общественное состояние [q], он не представил себе подлинно общественного состояния.

И потому, что он не представил себе истинного общественного состояния, он так плохо справился с возражением, им самим приводимым в конце примечания, на которое я сослался; и потому единственный разумный вывод, допускаемый его рассуждением, состоит в том, что надобно возвратиться к состоянию дикости. Но так как это в такой же мере невозможно, как возможно, установив очевидность, перейти от нашего ложного общественного состояния в подлинно общественное, то из этого явствует, что он сочинил труд бесполезный и даже что он усугубил наши бедствия, осудив наши нравы со свойственной ему энергией и не указав избавления от них [r].

Он согласен с тем, что человек от природы добр, что злым его сделали неравенство и собственность, и тут же он противоречиво устанавливает пороки в гражданском обществе, заявляя, что распределительная справедливость требует, чтобы гражданам оказывалось внимание и вознаграждение в меру их заслуг [s]. Нужно полагать, что он бы этого не сделал, если бы видел гражданское общество

q Господин Руссо видел не столько состояние дикости, сколько зачатки общественного состояния.

r При более глубоком анализе и большей склонности к поучению, чем к блеску, господин Руссо был бы менее красноречив во всех своих умозрительных трудах. Возлюбим красноречие, назначение которого, как и всякой гармонии, состоит в том, чтобы милосердно отвлекать нас от нас самих, томящихся под гнетом насилия, но не станем ему доверять: не истиной оно внушается.

s При равенстве моральном не могло бы быть более речи об услугах, оказываемых обществу. Все вместе соревновались бы в служении общему благу, никто не заявлял бы притязаний на то, что он полезнее другого. Но для того, чтобы полностью охватить эту истину, необходимо уяснить себе все различие состояния нравов от нашего состояния законов, и оно-то и будет в дальнейшем выясняться все более и более.

182

таким, каким оно должно и может быть, если бы он познал состояние нравов. Это было ему необходимо, чтобы разумно и с пользой разработать его тему, но он не смог познать это состояние, не познав основы вещей, не выяснив себе Бытия, не выяснив себе первичной причины [t].







X
Стремление властвовать первоначально свойственно состоянию дикости, из него произошло наше состояние, где оно стало все более и более разрастаться, и из этой постигнутой истины родились стихи, которые торжественно декламируют с подмостков наших театров и которые в немногих словах, но с большой силой выражают все, что я здесь говорю против законов: "Гибельное честолюбие, отталкивающая мания, источник несправедливостей и тирании, первой кровью мир напоивший, людей в кандалы и позор заковавший, - это ты, чьи неистовства, всегда незаконные, породили и скипетры, и преступления" [t'].

t Если бы господин Руссо познал состояние нравов, показавшееся ему, вероятно, как и прочим философам, химерой, и если бы он на основании этого познания дал не красноречивое сочинение, а хороший труд, мне оставалось бы только изложить в подтверждение этого труда Истину, первопричину.

t' "В огонь сметем всю дребедень законов!" - сказал Вольтер. И сколько подобных выпадов против состояния законов рассыпано у наших поэтов, древних и современных! Но высказала их не столько истина, сколько предчувствие ее, поэтому они нас еле трогают и из-под нашего ярма мы их воспринимаем как острые выпады поэтов, которым одним мы их разрешаем.


Вначале стремление властвовать распространялось только на тела, но для того, чтобы лучше справиться с этой своей в сущности единственной задачей, оно распространилось при помощи религии и законов также и на души. Тут-то и исполнилась мера порабощения и бедствий людей. Люди не стали более ограничиваться двумя первоначальными объектами раздоров и войн (земными благами и женщинами), они создали себе третий объект

183

из вопросов религии и нравов. И сколько зол, как тайных, так и явных, создавал и создает этот третий объект изо дня в день! Против него-то ныне и восстает наша философия, не видя того, что он является необходимым следствием причины, которую она оставляет в силе, - нашего невежества, которое при состоянии дикости было непреодолимо, и состояния законов, при котором это невежество держит нас в оковах [u].

u Человек нуждается в законе, без устали повторяют наши моралисты, в том смысле, что он нуждается в оковах. Но если они и понадобились, чтобы превратить его в дикаря, каким он был, в общественного человека, то в настоящее время они ему более не нужны, когда его общество сложилось я невежество его может быть преодолено. От него зависит их разбить, ибо скованными мы держим друг друга.


Раз моральное равенство людей будет установлено, то совершенно очевидно, что не найдется больше честолюбцев, все станут чувствовать себя одинаково хорошо, и мы не сможем очутиться в печальном, свойственном нам положении, при котором мы никогда не бываем довольны своей судьбой, за исключением отдельных моментов, когда мы сравниваем себя с теми, чья участь кажется нам плачевнее нашей.









XI
Многим грешат наше общественное состояние и общественное состояние тех народов, которых мы называем дикими, но наше состояние грешит неизмеримо больше вследствие всякого рода излишеств, в какие мы впали и в какие мы бы и их ввергли, к их великому горю, если бы мы попытались и нам удалось бы их цивилизовать. Пусть рассудят после того, много ли мы выиграли тем, что столь чрезмерно превысили уровень общественного развития этих народов, на которых мы походили в продолжение пройденного нами пути от состояния дикости до нашего цивилизованного общественного состояния [v]. Та-

v В строгом смысле слова народы эти нельзя называть дикими, так как они имеют сложившийся язык, образуют общество и у них существуют законы, которыми они управляются. Они от нас отличаются вряд ли больше, чем обитатели наших деревушек отличаются от обитателей дворцов. Если они кажутся нам дикими, то лишь потому, что они гораздо больше, чем мы, сохранили из того, что свойственно первобытному состоянию, в котором и мы, и они одинаково находились.


184

кие народности, как гуроны или кафры, в одно и то же время и ближе и дальше нас от состояния нравов, и именно потому, что они к нему ближе, они от него и дальше, подобно тому, как мы, будучи от него удалены больше, к нему ближе, ибо мы больше к нему стремимся, в тысячу раз больше имея нужды и средств достичь этого, нежели они могут стремиться к этому при простоте своих нравов и покое своего невежества. Они представляются нам дикими только на фоне наших наук и искусств, которыми они не занимаются, иначе говоря, из-за того, что они не столь чудовищно удалились от состояния дикости, как мы. Но могли ли они так удалиться, не доводя, подобно нам, до чрезвычайности пороки собственности и неравенства и, стало быть, не нагромождая на себя в тысячу раз больше зол, чем те, какие они испытывают? Мы относимся к ним с пренебрежением, однако не подлежит сомнению, что их состояние много менее безрассудно, чем наше. Но относимся ли мы лучше к нашим крестьянам?

Есть ли среди нас кто-либо, постигший все безрассудство и весь ужас нашего цивилизованного строя, кто не одобрил бы выходца из указанных племен, пожившего в нашей среде и вырвавшегося из нее, чтобы вернуться к своим; или кто стал бы порицать тех из нас, которые применились бы к их нравам и придерживались бы их? Я слышал от миссионеров [17], людей вполне благоразумных, что они по соображениям благочестия отправились в Канаду к дикарям, но намеревались остаться и оставались там по влечению сердца и из любви к их нравам. Пусть не делают, однако, из моих похвал вывода, будто задача моя состоит в том, чтобы превратить нас в дикарей в том смысле, в каком они являются дикарями. Сравнивая их состояние с нашим, подобно тому как я сравнивал состояние дикости с состоянием нравов, я хочу лишь показать, что наше общественное состояние - худшее из всех возможных для человека. Мы не можем вновь стать дикарями ни в том смысле, в каком дикари кафры, ни в том, в каком дикари медведи. Единственная остающаяся для нас открытой возможность - это перейти из нашего ложного общественного состояния в подлинно общественное, из нашего состояния законов в состояние нравов, и эту-то возможность я задаюсь целью превратить в действие силой убеждения.

185








XII
При наших нравах уничтожение преступников или изоляция их от общества являются злом необходимым, но не вправе ли они были бы спросить, почему общество устроено так, что в нем встречаются преступники и злодеи всякого рода [x].

х Большинству людей, чтобы подвергнуться казни, не хватает лишь мужества, необходимого для того, чтобы рисковать своей головой. Они совершают все мелкие проступки, какие только могут, воздерживаясь от крупных, которые совершили бы, если бы обладали сильным духом разбойников и убийц. Малые эти проступки остаются безнаказанными, а между тем что значат по сравнению с ними крупные преступления в общей массе наших бедствий? Худшие и опаснейшие люди обычно не те, кого так называют, а те, кто таким является, не нося соответственного ярлыка. Увы, насколько их больше!


Общее воспитание, какое дается людям, должно бы, кажется, внушать им склонность только к добру. Да, если бы воспитание примером соответствовало устному воспитанию, если бы нравы соответствовали принципам и не вынуждали нас быть дурными на деле, будучи добрыми на словах! Какая пропасть для юноши и для девушки между школой и монастырем, которые они покидают, и светом, в который они вступают! [18]

Даваемое нам устное воспитание свидетельствует лишь о развращенности нравов и годно только при наших нравах, которым недостает воспитания примером, единственного, какое должно было бы существовать и будет существовать при состоянии нравов. Но, свидетельствуя о развращенности нравов, оно вместе с тем свидетельствует о том представлении, какое мы имеем об истинных нравах, ибо оно существует и может существовать лишь на основании этого представления, неустанно выступающего против наших нравов [у].

у В даваемом людям нравственном воспитании хороши только входящие в него истинные принципы морали, из которых мы приняли, впрочем, лишь выводы. Они одни свидетельствуют о представлении, какое мы составили себе об истинных нравах. Повиновение законам божеским и человеческим входит в систему этого воспитания, но является в ней противоречием, ибо истинные принципы морали и выводы из них лишь в весьма несовершенной степени могут, как я это уже показал, соответствовать такому повиновению.

186


Если и разумно преподавать людям истинные основы морали так, как это делается теперь, то зато неразумно удивляться тому, что они столь мало эффективны. Всякий человек, которому эти основы внушены, не может не согласиться с тем, что они справедливы и что в интересах общего блага желательно было бы, чтобы мы согласились применять их на деле. Но пока такого согласия нет, пока, больше того, этим основам противоречит наше состояние законов, не представляется ли морально невозможным применять их, как это нужно было бы на деле? Пусть, сказал бы я тем, кто хотел бы предписать мне в качестве закона истинные принципы морали, - пусть дадут мне жить с людьми, применяющими их на деле, и я ручаюсь за то, что стану их применять без того, чтобы нужно было мне их предписывать в качестве закона. Но как применять их при общественном состоянии, основанном на величайшем препятствии к их применению - на неравенстве и на собственности?








XIII
"Препятствия, встречаемые в нашем общественном строе на пути к применению истинных принципов морали, и составляют заслугу применяющего их, - говорит мне религия, - и награду за это я обещаю в иной жизни". Все это очень хорошо, но ведь религия, сама составляющая препятствие, и создана для того, чтобы мне это говорить, но не для того, чтобы меня в этом убедить. Я вижу, что почти все люди внешне ее исповедуют и кажутся внутренне с ней связанными, но в душе против нее протестуют и, что бы она им ни говорила, всегда предпочитают земную жизнь, которую они знают, неизвестной им потусторонней жизни. Сколько людей (и это, несомненно, составляет верх извращенности) прикрываются религией, чтобы тем вернее и безнаказаннее достичь своих целей? А если я это вижу, то какое же я могу к ней питать доверие, если бы даже я ничего другого против нее и не имел, если бы у меня даже не было против нее возражений первого и второго порядка.

Малое доверие, какое люди в общем питают в отношении религии, ее обещаний и угроз, доказывает, что в глубине души они с нею считаются не более, чем она того заслуживает, что не ей заставить их применять истинные принципы морали [19] или, вернее говоря, выводы из проповедуемых принципов морали [z].

187

Люди сами виноваты, говорят всегда, в том, что не применяют религию на деле [а]. Но что же еще можно сказать? Разве могут апостолы законов сказать, что виною является состояние законов?

z Истинные принципы морали, истинные правила общежития религия никогда не проповедует людям иначе, чем слабо и с оговорками. Как она проповедует им быть равными между собою и не иметь никакой собственности? Делай она это с силой и без оговорок, она чересчур очевидно вступала бы в противоречие с самой собою, так как она существует только затем, чтобы освящать неравенство и собственность, чтобы служить опорой состоянию законов. Теория, столь отличная от практики при состоянии законов, была бы лишь практикой при состоянии нравов.

а Не следует говорить, что в этом виноваты люди. Виновато их невежество и то состояние, в какое невежество их привело и в каком оно их держит. Говоря, что люди сами виноваты, хотят сказать, что виноват каждый из них в отдельности, а между тем нельзя сказать ничего более непродуманного: всякий человек может согрешить в том или ином деле по собственной вине, но греховен он не по собственной вине, а вследствие своего неведения и состояния насилия, в котором мы живем при состоянии законов.










XIV
Нравы цивилизованных народов не могут быть хуже, чем какими мы их наблюдаем в настоящее время и какими они были на протяжении прошлых тысячелетий. Если мы придерживаемся противоположного мнения, то это объясняется тем, что мы судим лишь по тому или иному человеку, который не столь плох, как другой, хотя и мог бы быть столь же плохим. Но по самой сути нравов, как бы извращены они ни были, не все люди в одинаковой степени плохи. Таким образом, из этого нельзя сделать никакого вывода против моего утверждения.


В конце концов законы создали наихудшие из возможных нравов вообще, хотя в частности они создавали и продолжают создавать некоторые менее дурные нравы. Но, могут нам возразить, не должно ли вменить им в заслугу, что они создают эти менее дурные нравы. Нет, не должно, ибо то большее, что они создают вообще, невозможно без меньшего, создаваемого ими в частности. Если угодно, я могу вменить им в заслугу, что они в том или ином деле заставляют меня судить справедливо. Говорю

188

"если угодно", потому что они не могли бы продолжать существовать, если бы по временам не торжествовала справедливость; но я не прощаю им того, что должна совершаться справедливость и несправедливость в делах, единственным источником которых они являются и которых без них и вовсе бы не было.

Среди нас имеются люди менее несчастные, чем другие, благодаря состоянию законов - иначе и быть не могло, повторяю еще раз [b]. Но тем не менее верно - приходится это повторить еще раз, - что цивилизованные люди по вине этого состояния предельно несчастны. Действие законов - зло под личиною добра, зло, которое как будто выглядит благом, и вот почему все под властью законов - зло, хотя в одних случаях меньшее зло, чем в других. Пусть же перестанут удивляться тому, что законы столь мало могут помочь людям стать лучше или счастливее, и пусть перестанут наконец пенять на людей и почитать их дурными от природы.

b Если бы все люди были равно несчастны по вине состояния законов, оно не могло бы удержаться.


Состояние законов не есть результат договора: его создало насилие, насилием оно и держится. Одно только состояние нравов может образоваться путем договора, и так как породить его могут одна только очевидность и убеждение в его преимуществах, не связанных ни с какими недостатками, то оно установилось бы само собою не только без кровопролития, но и в полном мире и согласии.










XV
Если нашим общественным состоянием постоянно возмущались и сердце и ум, если люди постоянно стремились как можно больше уклониться от всякой моральной зависимости, в особенности от оков религии, то происходило это вследствие насилия, постоянно оказываемого законами над естественными потребностями и над разумом. Пусть же больше не говорят, будто законы созданы для того, чтобы направлять умы и сердца, - они творят нечто как раз противоположное путем рабства, в котором они держат нас всех без исключения.

189

Законы наши, налагая узду на самые естественные наши склонности, постоянно мешают их проявлению, и наши склонности, постоянно встречающие противодействие со стороны законов, возмущаются и ищут выхода вопреки им. Но это не может иметь места, не приводя к состоянию насилия, которое ставит нас в постоянное противоречие друг с другом и с самими собою, постоянно вселяет в нас недоверие, принуждающее нас носить личину и путы и опасаться ближних, удаляет нас от них, ставит нас в необходимость не только не делать им добро, какое мы могли бы им приносить, но причинять им зло либо в отместку за причиненное нам зло, либо в защиту от зла, которое нам может быть причинено, либо, наконец, чтобы обеспечить наши интересы.

Состояние насилия, в котором мы пребываем, делает для нас невозможным проявлять на деле истинные общественные добродетели в той мере, в какой их следует проявлять. Это насилие мешает нам жить в той атмосфере любви, мира и согласия, которая нам постоянно проповедуется, впрочем, без указания истинного пути к тому, чтобы так жить, или, вернее говоря, без устранения имманентного порока, являющегося постоянным препятствием к тому, чтобы мы так жили [с]. Я опишу это состояние, поверхностно рассмотренное и смутно проповедуемое. Но для того, чтобы хорошо уловить все его преимущества, следует вполне уяснить себе состояние насилия, в котором мы пребываем по милости нашего состояния законов, а для того, чтобы вполне его себе уяснить, нельзя ограничиться, повторяю, рассмотрением этого состояния, в каком мы находимся, и сравнением с каким-либо состоянием еще большего насилия. Его надлежит сравнивать с тем состоянием, о котором я намерен дать представление; тогда возможно будет судить, не предпочли ли бы короли - если предположить, что они наименее несчастные из людей, - это состояние тому, в каком они находятся [d]. С тех пор как состояние законов вошло во всю

с Не в интересах ли людей жить в полном согласии и единении друг с другом и возможно ли утверждать, что в столь важном для каждого из них вопросе они не могут разобраться в собственных своих интересах? Винить в их разъединении надлежит не их, а коренной порок их общественного состояния.

d Когда говорят: "Счастлив, как король", то это значит, что короля разумеют с наиболее чувственно воспринимаемой точки зрения, то есть со стороны его внешнего положения. В конечном счете королям, несомненно, может больше наскучить их положение, чем пастухам - положение пастухов.


190

свою силу, нас можно сравнивать со скованными каторжниками, принуждающими друг друга проходить тяжкий путь, будучи все вместе побуждаемы к тому вечно поднятой над ними палкой. Мы-то шествуем под палкой королей, но во многих отношениях и они шествуют под нашей палкой. Да и что за удел, что за зависимость для них заставлять нас ходить под палкой! Независимость королей от их подданных - это видимость, а взаимная зависимость - это то, что есть на самом деле.










XVI
Лишь наш абсурдный образ мыслей и наши лживые нравы могли привести нас к размышлениям о сущности вещей и о наилучшем из возможных общественных состояний. Поэтому дикий человек, которому эти печальные пути почти столь же чужды, как младенцу, выходящему из материнского чрева, не мог при переходе к общественному состоянию предаваться подобным размышлениям; они стали возможны лишь много спустя, лишь когда он дошел до степени наших бедствий. Именно в предчувствии этой истины один современный нам автор и сказал, что человеку нужно пройти сквозь все возможные для него безрассудства, перед тем как образумиться [20].

С самого начала общественное состояние оказалось установленным плохо, но люди этого не знали. Они находили его хорошим, ибо оно еще не было для них неисчерпаемым источником зол, каким оно является для нас. Таким образом, они могли извлечь из первых своих размышлений лишь то, что могло упрочить это состояние, что могло служить основой для власти и обеспечить собственность. Отсюда - все законы божеские, явившиеся на подмогу законам человеческим; а из этих двух порочных начал - все законы человеческие и все религии, когда-либо существовавшие ранее и существующие теперь, вносящие столь невероятное разнообразие в наши нравы, разнообразие, из которого проистекает, как я уже указывал, наблюдаемое ныне разнообразие в нашем телесном сложении и в наших лицах.

191

Если бы мы при выходе из состояния дикости пошли по верному пути - что, к несчастью, было невозможно, - стезя наша указана была бы истиной и не существовало бы ни законов, ни преступлений [e], подобно тому как не стало бы их, если бы предлагаемое сочинение произвело должное действие, если бы на основании его люди стали пользоваться преимуществами жизни в полном единении, если бы они составляли одно целое на обитаемом ими земном шаре, имели бы один только язык, одинаковые нравы, жили бы в равенстве и не имели никакой собственности. Какую силу придали бы им эти преимущества перед лицом всего, что могло бы им вредить на земле! Тогда они стали бы сильны один через другого, как все вместе, так и против всех других видов.

c Первое преступление порождено первым законом, и без этого первого закона человек находился бы еще в состоянии невинности. На это может последовать вопрос: зачем же появился этот первый закон, который, породив первое преступление, вызвал порожденными им законами и все последующие преступления? На этот абсурдный вопрос ничего кроме абсурда и ответить нельзя, но тем не менее я отвечаю и этим довольствуюсь, потому что не могу найти ничего лучшего и потому еще, что в догмате о происхождении первого преступления из первого закона пробивается некоторый проблеск истины.
Паскаль [21] вывел первородный грех из противоречий в нас самих и во всех наших горестях; я доказываю его тем же путем, но расхожусь с ним относительно природы этого греха, найденной им в его катехизисе.







XVII
Доказательством в пользу того, что мы все стремимся к равенству, служит то, что никто из нас не пожелал бы очутиться в таком положении, чтобы не видеть никого ни счастливее, ни несчастнее его самого. Мне могут возразить: счастливее - пожалуй, но несчастнее - нет, ибо какое может для нас иметь значение, что есть люди менее счастливые, чем мы? Это для нас важно хотя бы с той точки зрения, чтобы не было вокруг нас завистников и недоброжелателей. В наслаждении счастьем мы зависим друг от друга, и единственное для нас средство наслаждаться им безнаказанно и не опасаясь, чтобы нас лишили его, - это пользоваться им наравне с другими.

192

Если бы все люди были равны и пользовались благами сообща, ни один человек не завидовал бы ближнему, не старался бы возвыситься над ним или присвоить какую-либо его вещь, а следовательно, не имели бы места и зависть, честолюбие, корысть - все эти столь вредоносные и разрушительные пороки. Это - истина, которую должен признать всякий разумный человек. Достаточно ее провозгласить, чтобы показать, что мораль моя неопровержима.

Зависть и ревность - вот первые пороки, жертвами которых являются животные, в особенности домашние, и прежде всего человек. Жертвою именно этих пороков он и должен быть - вполне естественно - вследствие морального неравенства и отсутствия общности имуществ. Если дети наши завистливы и ревнивы, если они обнаруживают собственнические склонности, то это происходит потому, что они родились от матерей и отцов, одержимых этими пороками, и родились притом при общественном состоянии, которое эти пороки порождает.







XVIII
При тех физических преимуществах, которыми человек, бесспорно, пользуется по сравнению с четвероногими, не следует удивляться той победе, какую доставило ему на земном шаре общество, возникшее на почве этих преимуществ. Не приходится удивляться и всем творениям рук его, которыми он изукрасил этот шар. Но он ограничился бы просто тем, чтобы его возделывать, устроиться и укрепиться на нем, если бы умел пользоваться им умеренно. Мнимая заслуга, которую он видит в изощрениях роскоши всякого рода, побудила его изощряться в разных искусствах и продолжает внушать ему самые ложные представления о самом себе. Отсюда его безрассудное притязание на звание царя природы, на то, что все существующее во Вселенной существует для него одного, на то, что у него такое преимущество, как душа, какой не имеют прочие восприимчивые существа, и что душе этой он обязан своим разумом (l'intelligence). Отсюда - высокое значение, какое он придает знаниям совершенного физика, великого геометра, знаменитого астронома, отличного поэта и т. п., а из этого высокого значения проистекают излишества, до которых он все более и более доводит познания, какими он обладает [f].

f Почти все наши познания излишни в глазах здравого смысла, рассматривающего их не с точки зрения чрезмерных наших потребностей нынешнего дня, а с точки зрения скромных потребностей, какие у нас были бы, если бы истина заняла место абсурда, если бы у нас вместо законов были добрые нравы. Господин Р. показал, какой вред приносят нравам науки [23]. Но зачем доказывать это при нравах, которые требуют этих наук? Восставать надлежит против основы этих нравов, а не против их действия. Рассуждение его, так же как и другое им составленное - "О неравенстве", может принести пользу лишь теперь, будучи обосновано тем, что я пишу. То же самое я должен сказать о всей массе книг, испокон веку поносящих наши нравы без того, чтобы коснуться их основы, иными словами, нашего состояния законов, делающего их тем, что они собою представляют, делающего из сердца человеческого самое сложное из всего, что есть на свете, тогда как состояние нравов сделало бы его самым простым. Но что значат эти книги, что значили бы они, если бы наше состояние законов, породившее их, было свергнуто? Из их числа я не исключаю, разумеется, и ту, которую сочиняю против этого состояния, ибо, как и все прочие книги, она обязана ему своим существованием. Замечу, что господину Р. ставили в упрек как непоследовательность его занятия науками и искусствами, которые он почитает вредными. Но мог ли бы он осуждать их, не занимаясь ими, и можно ли вывести из того, что он их так рассматривает, что он непоследователен, занимаясь ими? Ни в какой мере не непоследовательно восставать против укоренившихся нравов и поступать в соответствии с ними - наоборот, часто было бы безрассудством поступать иначе. Господина Р. можно было бы назвать непоследовательным лишь в том случае, если бы нравы эти изменились, если бы науками и искусствами перестали заниматься, а он один продолжал бы это делать. Позвольте, возразят мне, философу надлежит первому подавать пример, когда он провозгласит какое-нибудь правило! Согласен, но это справедливо, когда речь идет о поступках, которые при наших нравах считаются пороками. Если оя восстает против честолюбия, скупости, зависти и пр., было бы непоследовательно, если бы он был честолюбив, скуп и завистлив. Вот пример различений, для которых требуется размышлять больше, чем обычно люди это делают.


193

Не подлежит спору, что познания наши тем более суетны, чем более они выходят за пределы доступных народу познаний [22], чем более предмет их лежит вне нас, чем менее они находятся у нас перед глазами, под руками, у наших ног, чем отдаленнее они от нас. А из этого следует, что с нашей стороны безумие - расширять их в такой мере, как мы это делаем, и даже стремиться расширять их еще больше. Под вполне естественным воздействием наших нравов потребности наши умножились, и вследствие избытка их - а мы являемся их жертвой больше, нежели полагаем, - мы доводим теперь до крайности все наши изыскания, мы напичканы знаниями, чуждыми нашему подлинному благоденствию, знаниями, которые мы накопляем лишь взамен тех, какие нам действительно были бы нужны, лишь вследствие того, что у нас нет книги, отсутствие которой обусловливает существование других книг и которая могла возникнуть только на их основе.

194

Люди, погруженные в море предрассудков и всякого рода абсурдности, беспрестанно напрягают усилия, чтобы из них выбраться, лучше сказать, чтобы вырваться из самих себя, где царит лишь хаос неразберихи, лишь путаница мыслей и дел, никогда не дающих им покоя, лишь куча интересов, которые, будучи направлены один против другого, бесконечно противоречивы. Чем больше люди выходят из самих себя, тем быстрее они вталкиваются обратно силою той самой властной потребности, что побуждала их выйти. Усилия, проявляемые ими при этом и возникающие из самих препятствий, встречаемых ими в других или в себе, заставляют их стремиться с безмерным, а стало быть, и непродолжительным пылом к владеющей ими цели. Отсюда и ярость, вносимая ими в любовь, и прочие страсти, как являющиеся природными влечениями, так и искусственно вызванные, как, например, честолюбие, корысть, месть, скупость, увлечение игрой или зрелищами.

Я знаю, что люди вообще редко впадают в крайности, что они обычно почти не выходят из рамок умеренности, но все же состояние их представляется крайностью по сравнению с тем, в каком им надлежало бы сдерживать себя, и к нему-то им и надлежит возвратиться, чтобы быть счастливыми. Картины блаженства, даваемые нам в описаниях земного рая, золотого века, царства Астреи [24], все они копии с того, что приближает нас к тому состоянию, которое постоянно мерещится нам и всегда желанно для нас; и что еще доказывает наше стремление к нему - это то, что в области нравов ничто на нас не действует более умилительно, чем эти картины, и что нет здравомыслящего человека, который, прочтя их описание, не променял бы с охотой свое состояние на то, которое они нам рисуют. Состоянию же этому, являющемуся простейшим состоянием законов, далеко еще до простоты и совершенства подлинного общественного состояния, которое не только не поддается, подобно ему, цветистому описанию, но не может быть описано достаточно скупо. Цветы и украшения столь же мало созданы для основных истин, как красноречие.

195









XIX
В том отдалении, в каком люди находятся от надлежащего образа мыслей и действий, им необходимо приходится непрестанно философствовать и предаваться моральным рассуждениям. Но если бы надлежащий образ мыслей был установлен раз навсегда, все было бы выяснено, не было бы более надобности философствовать или предаваться рассуждениям о морали. Ибо зачем бы это делали, раз поводов к тому больше не представлялось бы? Люди не могли бы себе представить ничего лучшего, чем их строй, они придерживались бы его так же естественно, как нам естественно не придерживаться нашего, постоянно испытывая печальные и пагубные его действия.

Человек непостоянен, говорится непрестанно, он не может придерживаться одного и того же состояния, ему все становится скучным и противным, он постоянно жалуется. Сколько ему ни преподноси самых лучших правил, чтобы направить его по надлежащему пути, он остается глухим к ним. Но скажем еще раз: человек ли в этом виноват? Не виноват ли скорее строй насилия, в котором он живет? Пусть его переведут в состояние естественное - и он станет совершенно иным. Дерево, направлению роста которого противодействуют, страдает от производимого на него насилия; оно недомогает, покуда это насилие продолжается, и оно напрягает свои усилия, чтобы уклониться от него!

Скука - тиран, порожденный нашими нравами. Если мы ищем общества, чтобы от нее отвлечься, она нас охватывает и там вследствие недостатка искренности и интереса, который мы в нем встречаем и который мы ощущаем все сильнее по мере того, как с возрастом мы накопляем все больший опыт и знание людей. Предаемся ли мы чувственным наслаждениям, вслед за ними появляется скука и ощущение опустошенности, оставляемое ими за собою, а также отвращение, вызываемое излишествами и связанное с состоянием нашего здоровья, часто ими подрываемого. Уходим ли мы в самих себя, мы и там обретаем ее при мысли об опечаливающем и обескураживающем нас будущем, а такжe из-за остающейся в нас склонности к покинутому нами миру и из-за малых наших внутренних ресурсов для наполнения долгих дней. Состояние нравов - единственное состояние, куда скука не имела бы доступа. То же самое приходится сказать и об остальных страданиях, порождаемых нашими нравами, ибо, чтобы прочно закрыть доступ для одного из них, необходимо также закрыть его и для всех остальных.

196







XX
При наших нравах воспитание - это те меры, которые принимаются, чтобы поставить человека физически и нравственно в согласие с нашими нравами. Но его нравственная и физическая природа, правильно уравновешенные в материнском чреве, сами собою правильно расположились бы и в дальнейшем, если бы он родился при разумном состоянии нравов.

Если не говорить о тех примерах, которые он постоянно имел бы перед глазами, то единственным получаемым им при таких нравах воспитанием было бы не относящееся ни к физическому, ни к моральному его развитию. Я разумею такое воспитание, которое дало бы ему познание сущности вещей, ибо такое познание, имеющее своим предметом самое существование и могущее принести пользу только существам, живущим в обществе, по необходимости должно потребовать устного преподавания. В наше время требуется преподавание письменное, к тому же значительно более обширное вследствие господствующего у нас абсурда. В это преподавание входит и мораль, которая тогда бы не входила, потому что мораль была бы такой, какой ей надлежит быть, и эту-то мораль я и предлагаю в настоящем труде, который можно рассматривать как новый трактат по воспитанию для всех людей, получивших ложное воспитание, то есть для всех людей без исключения. Настоящий трактат, бесспорно, единственный увязанный во всех своих частях и не представляющий уязвимого места для нападения [g].

g "Эмиль" [25] г-на Руссо представляет собою только систему, он доказывает лишь одно - что при нашем общественном состоянии она неприменима и что, будучи применена вне этого состояния, она ничем не могла бы воспрепятствовать людям стать приблизительно такими же, какими они являются в настоящее время. Заслуга этого сочинения, так же как и некоторых других сочинений того же автора, в показе чрезвычайной для нас необходимости изменить наши нравы.


197

Воспитание в самом широком смысле - это совокупность всех впечатлений, как положительных, так и отрицательных, которые мы необходимо получаем при данном положении вещей, так как это положение имеет и положительные и отрицательные стороны. Исходя из этого определения, я утверждаю, что, если бы наши дети видели одно добро, они любили бы только добро, а если они любят зло, то это объясняется тем, что они его видят, несмотря на все усилия, прилагаемые для того, чтобы они его не видели, и в самой сути преподаваемых им правил заключается ознакомление их со злом. И при этом без всякого основания утверждают, что они рождаются добрыми или злыми. Но этим ничего не объясняют, если только не хотят этим сказать, что они еще до рождения получают первое воспитание, или, иначе говоря, первые впечатления о добре и зле. Это до известной степени и верно, так как они рождаются от отцов и матерей, проникнутых добром и злом.

Говорят и так: мы воспринимаем добрые и дурные впечатления в зависимости от присущего нам темперамента, в зависимости от нашего состояния; но тем не менее мы воспринимаем их благодаря нашему воспитанию, так как добро и зло могут для нас быть лишь результатами воспитания, получаемого нами от наших ближних, или, что то же, от общества, которое мы вкупе с ними составляем. К тому же воспитание чрезвычайно способствует образованию у нас того или иного темперамента, раз оно влияет на нас целиком, на все, что может в ту или иную сторону подвинуть машину нашего тела.

Пусть будет отнято у человечества нравственное зло, зло, имеющее, как я уже указывал, свой источник в твоем и моем, в неравенстве моральном, - и у всех наших детей обнаружится склонность к одному лишь добру. Но покуда существует это препятствие, препятствие, которое причиняет и будет причинять гораздо больше физического зла, чем то обычно полагают, до тех пор будем готовы получать впредь, как и доселе, результаты, обратные тем мерам, какие мы принимаем для лучшего воспитания наших детей, и не станем ничего ожидать от наших книг в деле улучшения приемов воспитания.




198





XXI
Что за блаженство для человека нравы, избавляющие его от всех душевных страданий, причиняемых ему исключительно нашими нравами! Эти страдания гораздо менее свойственны крестьянам и простолюдинам, чем нам, и столь значительны, столь многообразны и ощутительны, что у нас не должно оставаться никаких сомнений в том, что мы действительно представляем собою наиболее злополучный класс людей. Видимость как бы указывает на обратное, но не станем доверять видимости в нравах столь лживых, как наши, и станем доверять ей все менее и менее по мере того, как она нам кажется более убедительной. Если паши простолюдины и наши крестьяне нам завидуют, то, несомненно, гораздо меньше, чем мы завидуем друг другу, и они еще меньше нам завидовали бы, если бы опи знали нас ближе, если бы они не судили о нас поверхностно, как мы о них судим, и если бы они умели читать наши книги, почти всегда исполненные наших горестей, а часто и преимуществ, свойственных их образу жизни по сравнению с нашим. Мы отягощаем их существование в меру наших возможностей, но независимо от этого они несчастны меньше нашего и меньше нуждаются в том изменении нравов, к какому я ставлю задачей привести людей. Однако потребность в таком изменении всеобщая, хотя в иных местах менее сильная, чем в других, и она может быть удовлетворена только сообща, то есть только при том условии, чтобы все люди или часть из них, но отделенная от всех прочих, отказались от состояния законов и чтобы познание добродетелей не стерлось вследствие исчезновения противоположных им пороков [h].

h В Предваряющем рассуждении к Энциклопедии встречаются следующие слова: "Таким путем зло, испытываемое нами вследствие пороков наших ближних, вызывает в нас обдуманное познание противоположных этим порокам добродетелей, познание драгоценное, которого нас, быть может, лишили бы совершенное единение и равенство" [26].
"Несомненно, - возразил на мою критику господин Даламбер [27], - что в словах "драгоценное познание" драгоценное излишне и что мы были бы счастливее, если бы, будучи равными и независимыми друг от друга, мы не обладали бы ни пороками, ни добродетелями, не нуждались бы в представлении о них. Но сказать это было слишком сложно, и мне не хотелось создавать себе хлопот".
Не надо было это говорить - отлично! Но зачем же говорить противоположное? Зачем, когда этого не думаешь, когда сказать ото не вынужден и задаешься целью просветить человечество, - зачем это говорить? Разумеется, это ошибка. Но оставим в стороне это признание г-на Даламбера и оставим в силе лишь то, что ему предшествует и что являлось бы для меня авторитетным, если бы я нуждался в авторитетной поддержке.

199

Нет такого человека, который, подумав, не признал бы, что человеческое общество подобно лесу, где никто не чувствует себя в безопасности, что сумма зол в нем намного превосходит общую сумму благ и что в нем, следовательно, надлежало бы настолько же предпочитать смерть жизни, насколько следовало бы предпочитать жизнь смерти при состоянии, где сумма благ значительно превосходила бы сумму зол [i].

Но если спросить этого человека о причине всего этого, то она ему неведома; если спросить его о пути к выходу из этого состояния - он ему также неизвестен. Нужно было, следовательно, представить причину и указать выход [k].

i При состоянии нравов речь может идти только о зле чисто физического характера, но называемом злом моральным.
k И то и другое я делаю со многими повторениями. Но такой простой предмет, как мой, как с метафизической, так и с моральной точки зрения не может трактоваться иначе, чем путем повторений. Поставить мне в упрек можно лишь те повторения, которые слишком явственны. Но какое значение могут иметь некоторые формальные недостатки в сочинении, суть которого столь существенна?









ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I
Человек силен обществом, которое он образует вместе со своими ближними, подобно пруту из басни, связанному с другими прутьями. Поэтому для его благополучия, для его безопасности в течение его жизни, а также для того, чтобы он в состоянии был преодолевать все, что может ему повредить, чтобы обеспечить его благоденствие, ему надлежит жить в обществе. Но человеку недостаточно жить в обществе и пользоваться всеми перечисленными преимуществами - нужно, чтобы его общественное состояние не заставляло его желать иного состояния или жить вдали от других людей; нужно, чтобы состояние это действительно предоставляло ему преимущества, ибо без этого состояние общества будет для него лишь тем, чем оно является ныне, то есть делом, которое само по себе хорошо, но, когда его ведут дурно, приносит гораздо больше вреда, чем пользы [l].

l Если бы человек был бессмертен, могут мне возразить, ему точно стоило бы быть счастливее, чем он есть, и прилагать большие усилия к достижению этой цели. Но имеет ли это значение для того небольшого числа лет, которые ему предстоит прожить? Да, это имеет значение для тех немногих лет, какие одни могут его интересовать. Но, могут возразить мне далее, если бы открытие истины и оказало свое действие на нас, ныне живущих, то мы воспользовались бы им в гораздо меньшей мере, чем наши потомки. А что нам до того, будут ли наши потомки счастливее нас? Признаю откровенно, что нам до этого мало дела. Но какой же из этого следует вывод? Что не стоило искать истину? Это было бы неправильное заключение, ибо нельзя не признать, что если есть изыскание, достойное человеческой любознательности, то именно это, а не другое. Следует ли отсюда, что изыскание это, произведенное однажды и с успехом, должно остаться погребенным в тайниках произведшего его? Вот все, что можно было бы заключить, если бы для человека было сколько-нибудь невыгодно познать истину. Но не подлежит сомнению, что для него это может принести только пользу, хотя бы польза эта и была менее значительна, чем она оказалась бы, если бы человек был бессмертен, и менее эффективна для нас, чем для нашего потомства.


200

Благоденствие отдельных людей возможно только через всеобщее благоденствие [28]. Это - истина неоспоримая, но остающаяся для нас бесплодной, покуда наше общественное состояние сохраняет свою основу, покуда певежество, моральное неравенство и собственность остаются его основными началами.

Из-за этой злополучной основы мы и можем строить лишь отдельные общества, одно несовершеннее другого, лишь злоупотреблять соединяющими нас узами для вящего притеснения и взаимного уничтожения между согражданами или между народами и вместо первичного и вторичного разума подчиняться самым ложным системам, самым нелепым догматам, самым смехотворным сказкам и самым деспотическим законам [m].

m "За" и "против" всего, что составляет для нас основной предмет спора, постоянно будет иметь место, покуда мы не обретем точки опоры в истине. Тщетно нам кажется, что в одном месте она в большей мере, чем в другом, что та или иная книга дает ее в большей мере, чем другая. Истина - выигрышный номер в лотерее; наиболее близкие к нему номера столь же далеки от него, как и самые отдаленные.

201








II
Развернутая и провозглашенная истина могла бы пробиваться лишь постепенно, рассеивая затмевающие ее тучи, осветив всю землю и заменив нравами уничтожаемые ею законы. Перенесемся в эти воображаемые времена и взглянем на человеческое общество, каким оно стало бы тогда. Следует, однако, отметить, что войти в некоторые подробности относительно того, как бы нам надлежало мыслить и жить, нам возможно лишь путем сравнения с тем, как мы мыслим и живем теперь. Этот надлежащий образ мыслить и жить настолько прост, что сам по себе дает мало пищи для обсуждения.

Языка и нравов было бы достаточно для того, чтобы предохранить детей от всяких нелепых впечатлений, чтобы воспрепятствовать затемнению чистого зеркала их восприятий, и, следовательно, не пришлось бы, как то ныне приходится делать с нами, стирать в них впоследствии бездну ложных представлений. Все же хорошо было бы передать им познание причины физического добра и зла [n], не прибегая, однако, к помощи книг: ибо детей ни в коем случае не нужно было бы больше подчинять скучному и утомительному игу чтения и письма.

n Для этого потребовалось бы всего несколько слов метафизического обучения, знакомящего их с Целым и со Всем, в особенности с Целым.


Как только мы очутились бы в состоянии нравов, мы оказались бы - не будь только порабощения или состояния войны - примерно тем, чем были до изобретения свободных искусств, до того, как люди перешли от чисто прикладных искусств, от искусств жизненно необходимых к тем, которые существуют лишь благодаря излишествам, в какие они во всех отношениях впали. Жизнь патриархальных времен представляет собою наиболее ощутительный, хотя еще далеко не совершенный пример того состояния, в каком мы бы тогда находились.

Для перехода к состоянию нравов нам пришлось бы не только сжечь все наши книги, документы и бумаги, но и уничтожить все то, что мы именуем прекрасными произведениями искусства [29]. Жертва эта была бы, несомненно, велика, но принести ее необходимо, ибо зачем сохранять памятники, которые тогда были бы совершенно не нужны и, свидетельствуя нашим потомкам об уровне

202

нашего духовного развития, вместе с тем выявляли бы и наше безрассудство, больше того, вредили бы полезной задаче - сделать для них чуждым всякое представление о наших нравах? Этим я задеваю воззрения части людей, почитаемых наиболее выдающимися, тех, кого называют просвещенными людьми, того небольшого слоя, который - будучи весьма отличен от народа, над которым он властвует, извлекая из него средства существования и предметы удобств и роскоши, - считает, что духовно стоит намного выше, чем народ. Но он не в состоянии отрицать то, что я здесь утверждаю, а требуемая мною жертва вытекает из того, что я утверждаю.

Чем глубже вдуматься, тем явственнее видно, что даже наши книги по физике и по метафизике, которые мы наиболее высоко ценим, существуют, подобно всем остальным книгам, лишь ввиду отсутствия истины, лишь ввиду нашего глубокого невежества и его печальных последствий, и в них не было бы никакой нужды в состоянии нравов, потому что практика отцов составляла бы, подобно тому как это имеет место у наших ремесленников и землепашцев, постоянно открытую для их детей книгу, а также потому, что не было бы нужды в записях для передачи такой совершенствующейся практики.

Наши книги, заметим здесь, нуждались в появлении такой книги, которая доказывала бы, что они излишни и что она сама стала бы излишней, как только люди просветились бы ею. А так как книга эта не могла возникнуть без них, то отсюда следует, что мы не могли бы получить недостающие нам познания иначе, чем путем усвоения предшествующих ее написанию нелепых и излишних познаний.

Был бы ли я в состоянии размышлять и составить все эти рассуждения без всего того, что я видел, читал и слушал противного здравому смыслу, без всех противоречий, мною подмеченных в нашем образе мыслей и действий? Люди ни в чем между собою не согласны, даже в оценке их собственного интеллекта и познаний, которыми они столь тщеславятся. По одному, впрочем, поводу они обычно проявляют согласие - по поводу их глубокого невежества и того, что они чрезвычайно несчастны один из-за другого. И действительно, это и есть единственный вопрос, по которому они могут быть согласны между собою в том состоянии, в каком они живут.

203

Неведению нашему о сущности вещей пытались помочь всякого рода опытами и наблюдениями, высочайшей геометрией, обширнейшей эрудицией, упорнейшей работой на поприще наук и искусств. И в этом жестоко ошиблись: если верно, что все это, дающее нам столь высокое и столь ошибочное представление о себе самих, имело место лишь на почве указанного невежества, и если бы последнее было преодолено, то не было бы более и речи обо всем этом [o].

o Есть ли такой человек - если он только кинет взгляд на массу наших бедствий и увидит, что поверхность земного шара представляет собой лишь амфитеатр, на котором слабый почти всегда погибает под натиском сильного, а сильный и сам не находится в безопасности, - есть ли, спрашиваю я, такой человек, который мог бы вменить мне в вину стремление разделаться с нашим невежеством, больше того, который мог бы не рукоплескать этому стремлению?







III
К чему сводятся разумные потребности человека, если не к тому, чтобы вместе со своими ближними составлять надежное содружество, жить в здоровой и приятной местности, пользоваться скромным помещением и ночлегом, быть умеренно занятым полезным трудом и несрочным трудом, иметь всегда чем питаться, с кем наслаждаться и во что одеваться? Все выходящее за пределы этих потребностей, а также все изощрения, нами прилагаемые для их удовлетворения, составляют губительный для нас излишек. Если верно, что жизнь человеческая длилась некогда так долго, как о том пишут, то причиной этой долговечности могла быть лишь простота тогдашних нравов и образа жизни. Но насколько эта простота была еще далека от простоты истинных нравов!

Очутившись под их властью, где мы не знали бы ни приказов, ни повиновения, мы проводили бы дни наши в изобилии необходимого, без твоего и моего, в труде, но не утомительном, с удобствами при малых затратах, скромно, но без отвращения, в наслаждениях без пресыщенности, в здоровье, но без врачей, в долголетии без дряхлости, в дружбе без отдельных связей [30], в обществе, но без того, чтобы друг друга остерегаться, без коварных превратностей, столь обычных в нашем кругу, в однообразии без скуки, в покое без тревог или каких-либо душев-

204

ных забот, не опасаясь утратить наше состояние, не боясь очутиться в худшем положении и не желая быть в лучшем и не завидуя ввиду господствующего равенства участи наших ближних. Природу мы изучали бы постольку, поскольку нам было бы необходимо ее знать, поскольку этого требовали бы наши интересы, да и тогда мы стали бы ее изучать лишь по наименее удаленным от нас предметам, наиболее нам доступным и аналогичным нашей личности. Каждый из нас способствовал бы удовлетворению общих нужд общества, которые составляли бы единственный предмет наших занятий, и все роды занятий более или менее одинаково подходили бы для каждого из нас, так как они были бы простыми и нисколько не изощренными. Каждый человек был бы в состоянии все делать и переходил бы от одного вида труда к другому, и таким образом безрассудное и пагубное разделение людей на различные сословия было бы совершенно уничтожено, так как оно было бы отменено даже в сфере полезных занятий.

Не пользовались бы удовольствиями и преимуществами, какими мы пользуемся в нашем цивилизованном обществе лишь потому, что они созданы этим безрассудным обществом; не испытывали бы впечатлений от театральных зрелищ, вызывающих истерические порывы смеха и плача [р] и сильные нервирующие нас страсти, дающие нам слишком острые наслаждения; не было бы ярких, но мимолетных ощущений счастливого любовника, героя-победителя, достигшего своей цели честолюбца, увенчиваемого художника, скряги, взирающего на свои сокровища, великого мира сего, напыщенного своими званиями и происхождением; не заводили бы себе очаровательных женщин, роскошных дворцов, великолепных убранств, чарующих садов, парков, обширных аллей; не было бы

р При состоянии нравов не плакали бы и не смеялись бы. На всех лицах написан был бы ясный вид довольства, и, как я уже говорил, почти все лица имели бы почти один и тот же вид. В глазах мужчины любая женщина чрезвычайно походила бы на других женщин, и любой мужчина - на другого мужчину в глазах женщин. И столько же по этой причине, сколько по множеству сопряженных с ней других причин, ничто не препятствовало бы взаимному сближению всех мужчин и женщин. Отрицать эту истину или сомневаться в ней возможно только, перенося в состояние нравов представления о состоянии законов или о состоянии дикости.

205

изысканных блюд, драгоценных украшений, застекленных карет и пр., то есть предметов, составляющих не столько счастье своих обладателей, сколько несчастье тех, кто их лишен. Но все эти кажущиеся преимущества и наслаждения, выходящие за пределы подлинных потребностей человека и тем самым влекущие за собою так много горечи и отвращения, были бы с лихвой возмещены значительно более реальными и долговечными и гораздо более ценными преимуществами и наслаждениями. Отсутствие их, впрочем, не причиняло бы никаких страданий, ибо о них никто не имел бы ни малейшего представления.








IV
При состоянии нравов люди не были бы разделены, как у нас, на различные семьи, и дети не принадлежали бы в отдельности тем или иным мужчине и женщине [31], а всей семье, заключенной в каждом естественном человеческом жилище, то есть в каждом поселении. В своих ближних каждый видел бы лишь равных себе, лишь людей, которым общество дает столько же, сколько дает ему. Следовательно, не было бы ни честолюбия, ни соперничества [q], ни ненависти, ни преступлений, всегда и необходимо порождаемых излишками, имеющимися у одних, и недостатком - у других. Каждый ощущал бы лишь потребность способствовать благу равных ему, заботясь о их благе - заботиться о своем собственном и разделять с ними полезные для общества труды.

q При состоянии нравов соперничества не было бы ни в чем. Это надобно заметить, чтобы составить себе правильное представление об этом состоянии.


Женщины, повторяю, являлись бы общим достоянием для мужчин, как мужчины - для женщин, и из этого не вытекало бы неприятностей или поводов к раздорам. Ибо именно тем, что в действительности существует как раз обратное, то есть тем, что в столь существенном отношении сохранилось еще твое и мое, и обусловливаются часто все столкновения, которыми кишит история всех стран и всех народов и которые мы видим так часто, что почти не обращаем на них внимания. Однако для того, чтобы ясно представить себе преимущества общности женщин, а также понять, каким средством для достижения мира и еди-

206

нения оно было бы для нас, не следует - скажу еще раз - рисовать себе людей такими, каковы они теперь, а какими они были бы, если бы такая общность уже у них существовала. Иными словами, их следует представлять не с их внешними настроениями, проистекающими из существования твоего и моего, а с настроениями противоположными.

Невозможно вообразить - и не мне его изобразить - то безрассудство, какое состояние законов заставляет нас вносить во все, что имеет отношение к любовному влечению, тем, что оно налагает запреты на это влечение. И одна лишь трудность представить себе это может отдалить нас от веры в то, что когда-либо наступит такое состояние человеческого общества, при котором удовлетворять это влечение будет столь же просто, как удовлетворять потребность в еде, питье или сне. Почему-то склонны думать, что при состоянии нравов мужчины так же стали бы вырывать друг у друга женщин, как при состоянии законов или при состоянии дикости. Между тем думать так имеется тем меньше оснований, чем более сильными представляются доводы в пользу такого предположения. Об остальных земных благах нужно сказать то же самое. Но почему же из кажущейся силы доводов относительно собственности я делаю обратное заключение, подрывающее наши расчеты на нее? Да потому, что состояние дикости и состояние законов, одни только подлежащие нашему чувственному познанию, полностью противоположны состоянию нравов.

Общность женщин является столь же необходимым звеном в цепи нравов, основанных на уничтожении твоего и моего, как их необщность - в цепи, основанной на твоем и моем. Ибо какая это была бы непоследовательность, раз речь идет об уничтожении твоего и моего, а следовательно, и всех законов - не уничтожить их во всех отношениях и исключить отсюда женщин, особенно их, созданных для того, чтобы доставлять нам наиболее доступные наслаждения, удовлетворять одно из сильнейших и естественнейших наших влечений, продолжать наш род, жить вместе с нами и содействовать в меру их возможностей и для собственного их удовлетворения не раздорам, что они до сих пор постоянно делали в силу распространявшегося на них твоего и моего, а сплочению нас друг с другом. Это сплочение привело бы и к столь недостающему им единению их между собою, ибо они, как женщины, разъединены между собою вследствие тех же причин, которые побуждают их разъединять нас.

207

Выполняемая ими работа отличалась бы от труда мужского, но все вместе жили бы сообща под обширными кровлями величайшей прочности, расположенными столь благоприятно, как пожелали бы того сами обитатели, которым предоставлялось бы заселять лишь наиболее благоприятно расположенные участки земли. Каждая из этих обширных кровлей вместе с кровлями скотных дворов, амбаров и складов образовала бы либо на развалинах наших городов [32], либо в чистом поле то, что мы называем поселком, а все поселки ввиду близкого соседства взаимно помогали бы друг другу и сообща владели бы некоторыми объектами, как, например, мельницами и кузницами, никогда не вступая в споры по поводу угодий или чего-либо иного. И действительно, какой мог бы быть повод к спорам в состоянии равенства, при котором у них имелось бы в изобилии все, что требуется не только для удовлетворения даже наименее благоразумных животных нужд и потребностей, но и для удобнейшей, хотя и без изнеженности, жизни. Какой повод мог бы быть для споров в состоянии, при котором человеку ни в чем не пришлось бы завидовать другому; при котором женщины, бесспорно более здоровые, лучше сложенные и гораздо дольше сохраняющие молодость, чем наши женщины, доставляли бы - притом без всякой скрытности, не слывя ни красивыми, ни безобразными, ни принадлежащими одному больше, чем другому, - всегда доступное наслаждение, которое никогда не сопровождалось бы ощущением отвращения; при котором никто не знал бы ничего лучше родного поселка, ничего лучше общества людей, привычных ему с самого рождения [r]; где все, наконец, пребывали бы в состоянии такого единения, что никому не приходило бы на ум отдаляться от другого, даже если бы этот другой причинил ему какое-либо ранение или переломал руку или ногу, так как подобные случайности не могли бы произойти иначе, чем по неосмотрительности.

r Если бы даже один поселок оказался расположенным более благоприятно, чем другой, он все же не был бы обременен лишними обитателями. Всякий оставался бы в родном поселке: на этот счет существовало бы молчаливое соглашение.


208

Неизвестны были бы ни культ, ни подчинение, ни войны, ни политика, ни юриспруденция, ни финансы, ни вымогательства, ни торговля, ни обман, ни банкротство, ни всякого вида игры, ни воровство, ни убийство, ни зло моральное, ни уголовные законы. Все без исключения искусственные страсти, все извращенные вкусы и разного рода безрассудства остались бы неизвестными, а естественные влечения, постоянно мудро умеряемые, никогда не переходили бы пределов, диктуемых благоразумием, а также интересами нашего здоровья п долголетия.

Мы все управляли бы собою, как одинаково просвещенные истиной мужчины и женщины стали бы собою управлять, если бы оказались перенесенными на пустынный остров или в необитаемую землю и снабженными всем необходимым для добывания себе пропитания. Но пусть вообразят только мужчин и женщин, таким образом перенесенными, и сразу же увидят, насколько они отличались бы от того, чем они вынуждены были быть ранее, с каким восторгом они отреклись бы, подобно достопамятному молодому готтентоту [33], от наших законов, наших нравов и наших обычаев. Такими были бы мы все без исключения, если бы только выявленная истина произвела свое действие в наши дни. Пусть вообразят затем потомство этих мужчин и этих женщин, и тогда увидят нас такими, какими были бы мы ныне, если бы отцов наших осветил факел истины, ибо между людьми и их потомством необходимо имелась бы разница, так как нынешнее состояние гораздо основательнее исчезло бы из сознания их потомства, чем из сознания людей, в нем рожденных и при нем живших.

Однако что за наслаждение было бы для этих благоразумных мужчин и женщин сравнивать их новоявленную свободу, их покой, безопасность, единение и равенство с рабством, тревогой, беспокойством, душевными страданиями, разъединением и неравенством их прежней жизни! Они испытывали бы такую же радость, как человек, выздоравливающий после продолжительной болезни на одре страданий или освобожденный от длительного заключения в оковах. Это неприменимо, могут мне сказать, к великим мира сего, к баловням счастья. Что имеются великие мира сего, я знаю, но где счастливцы? А если они

209

и есть, то среди знати ли нужно их искать? При наших нравах, бесспорно, существуют люди, рожденные в более счастливой среде или такие, которым все в жизни улыбается больше, чем другим. Но и их счастье может почитаться счастьем лишь по сравнению с участью их ближних, а никак не по сравнению с благополучием при подлинно общественном состоянии. Нет среди них ни одного, кто не почувствовал бы, вкусив все, опустошенности и не согласился бы с печальной истиной, что в жизни приходится мгновение наслаждения покупать ценой многих горестей и что во всем горести превосходят наслаждения.






VI
В состоянии нравов всякий следовал бы своим склонностям. Но и склонности - все, впрочем, почти одинаковые - подчинены были бы здравому смыслу и соответствовали бы общественной гармонии. Царствовало бы полное доверие. Не знали бы ни сдержанности, ни иных добродетелей этого рода, порождаемых, подобно противоположным им порокам, лишь недостаточной близостью между нами, взаимным недоверием, господствующим между нами благодаря нашим нравам. Это-то столь обоснованное недоверие и принуждает нас всех носить личины и, никогда не переставая существовать в силу постоянного противоречия между нашими склонностями и нашими законами, непрестанно держит нас в принуждении и стеснении.

Закон, называемый нами естественным, был бы там лишь тем общественным законом, какой всегда предугадывался, хотя и не был ясно виден [s], лишь тем законом равенства и единения, к какому нас приводит здравая метафизика, следовать которому нам повелевает и наш личный и всеобщий интерес и от которого отклониться мы не можем, не удаляясь от благоденствия, не вызывая морального зла.

s Естественный закон, взятый в строго метафизическом смысле, - это такой закон, самая мысль о нарушении которого представляется нам нелепой. Это склонность всякого существа к равенству, к единению, к совершенству Всего. Естественный закон, взятый в строгом моральном смысле, есть эта склонность, направленная в человеке так, чтобы послужить на общее благо, иначе говоря, так, чтобы склонность каждого была вместе с тем и склонностью всеобщей. Когда в наиболее существенных отношениях наша склонность приобретет такой характер, задача будет выполнена и все мы будем всецело довольны друг другом.

210


Протекая вне власти законов, за исключением этого закона, который даже не был бы законом в нынешнем смысле, ибо он поставлен был бы прямым и здравым общественным смыслом над самим собою, все дни походили бы один на другой. Все вставали и ложились бы спокойными, довольными и самими собою, и своими ближними, постоянно удовлетворенными своим положением, которое не преминуло бы вскоре восхитить и нас, несмотря на усвоенные нами нравы и привычки, если бы оно внезапно было введено у нас. Ибо, скажем еще раз, именно такое состояние нам и мерещится, как наиболее желательное, как наиболее искомое, и оно-то и служит нам бессознательно объектом сравнения, когда мы выносим отрицательные суждения о нашем состоянии, когда мы называем наше состояние развращенным, жалуемся на него, проклинаем его, - а мы все это делаем в большей или меньшей степени, вслух или втихомолку [t].

t При наших нравах лучшее и разумнейшее поведение - это постоянно казаться довольным своим уделом, но, к несчастью, только казаться и можно. Взываю к совести разумнейших людей - они не назовут себя несчастными. Но спросите у них, счастливы ли люди вообще и не преисполнено ли все всякого рода зла и недостатков в нашем состоянии законов, равно как и бесконечных противоречий, - и ни один из них не преминет с этим согласиться. Отречемся же от этого состояния, а если не от нас зависит это сделать, положимся на очевидность, которая одна в состоянии нас к тому принудить.







VII
Дети, за которыми был бы совершенно иной уход в первые годы жизни, чем за нашими, которые были бы гораздо менее обременительны, воспитывались бы сами собою, как только отняты были бы от груди. Они научились бы пользоваться руками, хотя их тому и но обучали иначе как работая в их присутствии, и нет такой полезной работы, не исключая и медицинской, которую каждый из них, став взрослым, не умел бы выполнять и не выполнял бы, если бы она понадобилась на пользу общества. Они знали бы только общество и принадлежали бы ему одному, единственному собственнику; и они, бесспорно, рождались бы здоровыми, более крепкими, причиняя меньше вреда матерям, и более склонными от рождения к истинным нравам, чем мы [u].

u Дети до известной степени наследуют при рождении нечто от морали своих отцов и матерей, от их холерического темперамента, от их мстительности, завистливости, собственнических инстинктов и пр. А так как при состоянии нравов таких склонностей больше не будет, то дети будут рождаться вполне приспособленными к состоянию нравов, подобно тому как они ныне рождаются приспособленными к нашему состоянию.


211

Женщины, способные кормить грудью и небеременные, без разбору давали бы детям свою грудь. Исключительность в этом отношении, наблюдаемая в состоянии дикости, в состоянии нравов проводилась бы еще гораздо менее строго, чем в состоянии законов, где мы видим наемниц, питающих своим молоком кроме собственных детей также и детей, чьи матери за деньги избавляют себя от этих трудов и забот [34]. Такого рода матерей не было бы вовсе, ибо не нашлось бы ни одной, которая своим молоком не кормила бы либо детей, либо стариков, которые этим молоком укреплялись бы и омолаживались. Но как же, возразят нам, неужели матери не оставляли бы при себе своих собственных детей? Нет! Ибо к чему эта собственность, столь часто караемая в отцах и матерях их детьми, раз не будет ни обособленных семейств, ни отдельных жен, раз все будет общее и всякая мать сможет найти во всех детях все то, чего она могла бы желать от своих собственных детей, - привязанность, дружбу, даже любовь к ней [v]?

v Говорят, будто кровосмешение в первой степени противно природе. Оно всего только противно природе наших нравов, ничего более. Сделать из него преступление мог только закон, раз оно свойственно состоянию дикости и состоянию нравов и действительно противоречит лишь состоянию законов.









VIII
Люди, какими я себе их рисую, любили бы друг друга в обществе по той причине, что все существа сильны в меру их единения. Вкус к уединенной жизни, наблюдаемый в нашем кругу, часто нами овладевающий и единственной причиной которого является недостаток единения, гармонии, взаимосвязи, истины, общих интересов, - вкус, для которого у людей состояния нравов не было бы никаких оснований и которого у них не было бы. Каждый черпал бы в других сознание прочности своего положения, а также возможность легко добывать себе все, к чему у него было бы влечение.

212

Они стали бы делить между собою в зависимости от возраста, сил и пола все необходимые работы и даже оспаривать друг у друга право выполнять эти работы, которые отнимали бы у них очень мало времени как из-за ограниченного круга их потребностей, так и потому, что работников было бы много, ибо трудились бы все без исключения [35]. Любовь к порядку, к убранству, к удобству и к опрятности во всем постоянно давала бы им работу, а преимущества всегда совместной работы не дали бы им познать отвращение и упадок духа, столь часто испытываемый нами при наших работах.

Потребность во сне, столь могущественная над нами, почти всегда изнемогающими от усталости или скуки, была бы у них одной из наименее сильных. Таким образом, у них было бы значительно больше времени, чем у нас, для выполнения их трудов, притом гораздо более легких. Они бы часто выполняли их в ночное время, особенно работы сельскохозяйственные, когда того требовала бы жара или другие условия. Сон их, которому они предавались бы при разумной обстановке, не обессиливал бы их, не убивал, как нас, всегда спящих либо слишком много, либо слишком мало. Ибо мы во всем грешим или недостатком, или излишком.









IX
Разговорный язык в состоянии нравов легко бы усваивался, так как он был бы несравненно менее богат и гораздо более прост, нежели язык, передающий и преподающий нам ошибки и нелепости наших отцов. Для обучения ему детей достаточно было бы практики, не понадобилось бы сообщать им никаких основ его и не было бы причин заставлять их на этом языке читать и писать, ибо зачем взваливать на них такой весьма тягостный труд, притом совершенно для них бесполезный? Все наши писания и все наши книги существуют лишь вследствие безрассудства наших нравов [х].

х Приходится непрестанно писать и трудиться, чтобы как-нибудь исправить недостатки, какие влекут за собою всякого рода законы и постановления. И в дальнейшем также придется писать и трудиться, ибо недостатки эти присущи самой природе законов, остающихся в силе. Все в наших нравах находится под вопросом, все еще не разграничены права королей и народов, престола и церкви. И если по этим двум вопросам все еще не достигнута ясность, то лишь потому, что самая основа их порочна.

213

Языки сами собою очистились бы от излишних для них слов [36]. А сколько оказалось бы таких слов для людей, просвещенных истиной, которым не было бы более повода вдаваться в рассуждения, которые не стали бы вести беседы только для беседы, как мы это делаем, и не ведали бы ни наших искусственных страстей, ни всего искусственного, вложенного нами в предметы нашего влечения, ни наших суетных познаний, ни прочих наших излишеств? Желательно было бы, чтобы всюду, где установилось бы состояние нравов, существовал и один и тот же язык. Это, впрочем, было бы легко достижимо, так как язык тогда был бы весьма прост, а люди сносились бы все между собою по-соседски, не будучи разделены на различные нации. Нечего было бы опасаться, чтобы этот язык стал изменяться, чтобы он выродился в жаргон или подлежал, подобно нашим языкам, постоянному очищению и обогащению: он был бы стабилен и не подвержен колебаниям.

Люди при состоянии нравов понимали бы друг друга так же прекрасно, как плохо мы друг друга понимаем теперь. У них был бы ум последовательный, хотя и не нуждающийся в наших правилах логики исключительно ввиду присущей истине способности надлежащим образом просвещать головы [у]. Обучение красноречию, поэтике, музыке, живописи и прочим свободным искусствам стало бы для них столь же излишним, как и преподавание грамматики и логики. Люди состояния нравов получали бы только действительно основные сведения, необходимые знания, и в детстве и в отрочестве, их бы, следовательно, не мучали, как мучают нас в детстве, к великому ущербу для нашего разума, для ровности нашего нрава, для нашего покоя и здоровья.

у Действие истины не может не сделать наши головы столь же гармоничными, насколько они ныне разноголосы.


214

Изящные искусства, которыми мы обычно больше всего дорожим, как красноречие и поэзия, существуют лишь из-за незнания истины и обусловливаемых этим нравов [37]. Постоянно утверждают, что истина создана для того, чтобы являться вполне обнаженной. Мысль эта гораздо шире, чем обычно полагают, так как истина действительно отметает не только всякую прикрасу в речах, но и всякую искусственную гармонию, выходящую за пределы полезного. У нас только потому имеются ораторы, поэты, певцы, танцоры, живописцы и пр., что мы в тысячу раз более безумны по сравнению с людьми состояния нравов, чем призреваемые в домах сумасшедших по сравнению с нами. Горькая эта истина, но еще раз - виновны не мы, виновато наше общественное состояние. Изящные искусства - необходимый составной элемент наших нравов, и мы в них нуждаемся для отдохновения от усталости душевной и телесной, для спасения от скуки, для того, чтобы внести некоторое согласие в разноголосицу составляющих нас частей и чтобы питать наше воображение либо красотами природы, которыми оно не наслаждается в городах, либо всякими иными предметами, способными его порадовать. Но при таких нравах, когда мы все были бы заняты легкими работами, выполняемыми и по склонности, и для удовлетворения потребностей, при нравах, которые сами по себе давали бы нам счастье и не допускали бы ничего, могущего явиться предметом соперничества, - какую пользу могли бы нам приносить эти искусства?








X
Люди, приняв однажды только законы разума в общественной жизни, не ведали бы ни добродетелей, ни пороков. Они были бы справедливы, мудры, добродетельны и всегда между собою согласны, хотя и не могли бы говорить друг о друге, что они таковы. Ибо как могли бы они это говорить, когда у них так же мало было бы поводов для сравнения друг с другом, как их ныне много у нас? Если бы у них и нашелся повод к сравнению, то лишь по отношению к животным, несовершенство которых по необходимости чувственно воспринималось бы ими. Я имею в виду главным образом диких животных, так как животные домашние, с которыми обращались бы гораздо лучше, чем мы с ними обращаемся, и которые при общении с нами не усваивали бы больше тех недостатков, какие они усваивают теперь, не имели бы больше оснований жить во вражде и драться между собою, как они дерутся ныне [z].

z Я имею здесь в особенности в виду собак. Вследствие возлагаемой на них задачи защищать нашу собственность они больше всех остальных животных близки к нам, им больше всех присущи собственнические инстинкты и они больше всех враждуют между собою. Отсюда проистекает как привязанность их к хозяину, так и пренебрежение наше к ним, невзирая на все оказываемые ими нам услуги.


215

Для людей состояния нравов совершенно исчезли бы разнообразные и вечные поводы к ссорам и спорам, постоянно служащие пищей для наших безрассудств и порождающие так много ненависти и неурядиц. Для них века протекшие были бы словно их не было вовсе. Лишь в общих чертах, из передаваемых сказаний и по некоторым физическим следам, уцелевшим от наших нравов и невзначай открытым, они могли бы узнать, что перед тем, как дойти до разумного общественного состояния, люди уклонялись от полезной деятельности для достижения бессмысленной заслуги - совершения трудных дел.

Они не краснели бы за свою наготу, но тем не менее прикрывали бы ее для защиты от влияния воздуха и от всех случайностей, которыми может быть повреждено, оставаясь обнаженным, тело, от природы столь нагое, как наше; для них было бы даже, как и для нас, некоторое наслаждение в том, чтобы покрывать себя, то есть в том, чтобы не всегда иметь перед глазами части тела, которые, будучи более прикрытыми, доставляли бы им больше наслаждения, когда бы они их касались. Но как просты были бы их одежды, как удобны и как легко было бы иметь их в изобилии! Украшения как для мужчин, так и для женщин состояли бы исключительно в тщательном убранстве волос, в опрятности тела и одежды.

Они не стали бы изводить себя раскопками в недрах земли для нахождения в них ненужных им богатств; они не занимались бы возведением и украшением дворцов, подобных нашим [а], сооружением валов и крепостей, плавкой каких-либо иных металлов, кроме полезного для них

а К людям, живущим в состоянии нравов, воистину применимы были бы следующие стихи, сложенные про дикарей:
У них все общее, у них все одинаково,
И как нет у них дворцов, так нет у них и больниц [38],


216

железа [b]; не насиловали бы природу. Они не стали бы для того, чтобы защищаться один от другого н взаимно друг друга уничтожать, изучать нелепости на протяжении всей своей жизни и непрестанно чинить над собою насилие, чтобы приспособить свои нравы к этим нелепостям.

b Из всех полезных для них предметов наибольших трудов потребовала бы обработка железа. У них в определенных местах разбросаны были бы горны, в которых люди заняты были бы плавкой и обработкой металла; последний распределялся бы затем но заранее намеченным поселкам, которые со своей стороны снабжали бы занятых плавкой мастеров необходимым продовольствием и одеждой. Но как незначительно было бы потребление этого металла по сравнению с тем, что имеет место ныне! Находящегося в настоящее время на поверхности земли железа вместе с прочими металлами, могущими быть с ним сплавленными, хватило бы им на целые столетия без того, чтобы им пришлось прибегнуть к разработке недр. Оно совершенно не входило бы в их постройки, вся их утварь была бы из глины и дерева. Наши замки и засовы были бы им не нужны, раз им не пришлось бы опасаться ни воров, пи убийц.


Вспашка в размерах, соответствующих потребности при скромной жизни, удобные дороги, канавы, изгороди, полезные осушения и плотины, водоводы, не оставляющие желать ничего лучшего в этой столь необходимой отрасли хозяйства и позволяющие поддерживать во всем величайшую опрятность и самый здоровый воздух, оружие для уничтожения вредных животных, вообще все необходимое для умеренного и устойчивого благосостояния - вот что было бы единственной целью их трудов. И труды эти, которые, даже будучи тяжкими, не встретили бы ни лени, ни ропота, не требовали бы большой затраты времени, раз не было бы роскоши и излишеств, и все принимали бы участие в работе, и не нашлось бы никого, кто, как это бывает у нас, занимался бы посторонними, делами или пользовался бы трудом других, сам ничего не делая [с].

с Какую кучу безрассудных занятий пришлось бы упразднить, какую массу званий уничтожить, званий, по сравнению с которыми звания крестьян и ремесленников нам представляются презренными! Сколько безделья требуется вывести, а следовательно, и какой источник бедствия! Одного этого соображения достаточно, чтобы показать нам, до какой степени мы еще далеки от истинных нравов, и чтобы мы не удивлялись обилию всякого рода зла, которому мы подвержены в нашем злополучном общественном состоянии.

217

Мебель их состояла бы почти только из скамей, полок и столов, ибо в интересах их здоровья и без того, чтобы отсутствие кроватей, подобных нашим, ощущалось ими как лишение, у них не было бы иного ложа, кроме соломы, постланной на нескольких приподнятых над землей досках, расположенных вдоль общих помещений, притом с обеих их сторон. Печи, поставленные посреди этих общих помещений, постоянно поддерживали бы в них надлежащую температуру. Что за изобилие леса было бы у них, раз они его так мало потребляли бы! Употребление оконных стекол было бы для них излишним, они обходились бы без них так же, как и безо всего, что требует чересчур большого искусства для своего применения.

Им не нужны были бы ни ружья, ни порох, а лишь стрелы, капканы и прочие снасти, требующие так же мало труда для своего изготовления, как много его требуют ружья и порох, не говоря уже о несчастных случаях, вызываемых последними. Пользуясь этими снастями и своим досугом, они легко могли бы очистить свои поселки от всех вредных животных пород, а быть может, даже и вовсе вывести эти породы, они сохранили бы травоядных животных, нами прирученных, но не давая им размножаться в такой степени, как это делается теперь, ибо они далеко не так нуждались бы в них, как мы. Следовательно, под пастбища отводилось бы земли меньше, а больше - под зерновые злаки, всякого рода овощи и под леса.

Земля, возделываемая ими, была бы много плодороднее, чем в настоящее время и чем она может быть, когда возделывается нами. Это неопровержимо доказывается тем, что земля, возделываемая ими, принадлежала бы им и что возделывали бы ее все. Твое и мое, влекущее за собою состояние законов, необходимо отрывает значительное количество людей от действительно полезных дел, и эти-то люди и являются обладателями земель, а не те, кто их возделывает. Этим и обусловливается бесплодие, которое представляется поразительным, если сравнить его с изобилием, какое дала бы общность имуществ. Изобилие было бы и в людях, как и во всех полезных для людей вещах, и земля была бы гораздо плотнее заселена, чем теперь. Благодаря этому, а также всеобщему согласию, которое господствовало бы между всеми близко расположенным друг от друга поселками, человек в значительно большей мере был бы властелином на земле, чем когда-либо раньше, и у него было бы гораздо больше возможности сопротивляться препятствиям, встречающимся на ней, для его безопасности и благоденствия.

218

От самих людей, которых не останавливали бы уже никакие предрассудки, зависела бы большая или меньшая численность народонаселения [39], и количество мужчин и женщин в каждом поселке всегда находилось бы в соответствии с богатствами, какие была бы в состоянии им дать почва, несравненно более плодородная в их руках, чем в наших.









XI
Будучи менее рассеянны, чем мы, и более принадлежа себе самим, они наслаждались бы созерцанием природы с никогда не ослабевающим удовольствием. Все в ней казалось бы им более одухотворенным, и они видели бы в ней красоты и возможности, которые от нас ускользают. Образы порядка и гармонии, постоянно воспроизводимые ими в их действиях и поступках, восхищали бы их гораздо больше, чем мы восхищаемся при помощи искусства. У них был бы верный и приблизительно одинаковый вкус, ибо объектом этого вкуса была бы природа, и их нравы не были бы, как для нас, сосредоточены в искусстве.

Они не создавали бы себе науки из анализа чувств; они ограничивались бы тем, что наслаждались бы и предавались бы им с той мудрой умеренностью, которая не дает им притупиться и делает постоянно яркими и тонкими. Они несравненно больше нашего придерживались бы одинакового образа действий во всем и не выводили бы из этого заключения - как мы поступаем по отношению к животным, - что так поступать - значит проявлять недостаток разума и понимания [d]. Они задавались бы меньшим числом целей, чем мы, но отдавались бы им полнее и наслаждались бы ими больше.

d Почему люди, признающие совершенством природы ее всегда одинаковый образ действия, находят, что у животных он является недостатком? Да потому, что люди чрезмерно удалены от подобного образа действий и что их высокомерие заставляет их, невзирая на противоречие, само это отдаление толковать в свою пользу. Но могут ли люди, находящиеся во власти абсурдного, не быть сплетением противоречий?

219


Потомству передавались бы одни только полезные познания; ибо зачем передавать повествования о фактах, как мы это делаем при посредстве искусств, раз нравы, действия и способы действия не изменялись бы от одного века до другого и люди воспроизводились бы постоянно одинаковы в своих потомках?

Их домашние и сельскохозяйственные работы, а также более сладостная, чем обычно думают, отрада отдавать вкупе и влюбе свои заботы обществу доставляли бы им постоянное наслаждение, не допуская ни у кого из них того ощущения опустошенности, какое у нас всегда требует заполнения и требует его все более тщетно по мере того, как мы все более отходим от природы и все более предаемся всему тому, что способно оторвать нас от самих себя. От наших искусств они сохранили бы лишь то примерно, что необходимо нашим крестьянам и нашим простолюдинам, чтобы прожить, и прожить более счастливо, чем мы. Несовместимо с их нравами было бы сохранить то, что составляет наибольшую ценность в наших глазах [е].

е Просвещенные люди восхваляют науки и изящные искусства как печто высшее, чем простые труды, имеющие целью удовлетворение наиболее настоятельных нужд. Это они-то, неутомимые говоруны, хотят найти недостаток в том, что животные и простолюдины постоянно ведут себя одинаково. Но так как они в данном деле являются одновременно и судьями, и сторонами, их мнение не может иметь никакого значения.


Угрызения совести и огорчения, беспокойства и тревоги, изнуряющие нас, не обитали бы под их кровлей. Там, наоборот, господствовали бы кроткая ясность, природное веселье, непосредственная чистота и простая приветливость, имеющие больше прав на нашу любовь, чем самые блестящие качества. Как в физическом, так и в моральном отношении они представляли бы собою то, что не в моих силах оценить достаточно высоко именно ввиду чрезвычайного различия, которое наблюдалось бы во всех отношениях между тем, чем они были бы, и тем, что мы собою представляем.

Ничто не было бы для них тягостным трудом, потому что труд всегда превращался бы у них в забаву и удовольствие. Для домашних работ имелись бы различные отряды, и они переходили бы от одного к другому, смотря по склонности каждого из них и по надобностям общего дела. Четыре раза в день принималась бы в умеренном количестве простая и почти всегда одинаковая пища. Уста-

220

новлены были бы, но, однако, без всякого принуждения часы для вставания и отхода ко сну. Свежая солома, переходящая затем от них на подстилку для скота, составляла бы общее и здоровое ложе, на котором они предавались бы отдыху. Они располагались бы для этого без разбора, женщины вперемежку с мужчинами, предварительно уложив немощных, стариков и детей, которые спали бы отдельно. По желанию, они могли бы, впрочем, внести некоторые изменения в это расписание дня, ибо достаточно было бы общего согласия, чтобы все можно было упорядочить к общему удовольствию и удовлетворению. Это-то общее согласие, невозможное в состоянии законов, и составляло бы основное преимущество в состоянии нравов.

Реки, плавать в которых они стали бы совершенно естественно, не нуждаясь, подобно нам, в особой подготовке [f], и воды, которые они умели бы добывать в изобилии, давали бы им возможность купаться всем вместе, и им, кроме того, нетрудно было бы устраивать и дома бассейны для купания, всегда доступные и чисто содержимые. Ибо то, что так трудно и почти недоступно для большей части людей в этом простом и столь необходимом для здоровья отношении, не было бы таким трудным для них. Подобно нам, они имели бы конечной целью собственное благоденствие, но, насколько пути, нами избираемые, для ре достижения, извилисты, настолько их пути были бы прямы.

f Одним из доказательств, подтверждающих, что человек живет в состоянии насилия, служат то затруднения, какие он встречает на пути к самым простым и легким движениям, к ровным и естественным движениям, необходимым для плавания. Чрезмерный страх, испытываемый им под влиянием состояния законов перед смертью, заставляет его терять голову, и вместо того, чтобы стремиться к цели движениями, свойственными животным и людям, которых мы называем дикими, он рвется к ней, колотя по воде и производя неровные и беспорядочные движения, топящие его. Но, скажут нам, почему же дети, не знающие страха смерти, не плавают столь же естественно, как животные. Это потому, что неверно, будто они не ведают этого страха, раз они происходят от нас, испытывающих его, и мы по этой именно причине не передаем им, как то делают животные для своих детенышей, навыков к необходимым для плавания движениям. Дух наш лишает нас даже возможности придавать самые естественные положения нашему телу - обретаем мы их лишь искусственно при помощи учителя танцев. Не то было бы в состоянии нравов: при нем человек пользовался бы всеми выгодами своего сложения, не нуждаясь для этого в искусственных приемах.

221







XII
Они не стали бы заниматься выяснением конфигурации земного шара или постройкой кораблей для того, чтобы передвигаться, чтобы переселяться, чтобы отправляться на поиски пищи, одежды, утвари и орудий в заморские края [g]. Они видели бы, что природа приуготовляет полезные для них предметы поблизости от их рук, их глаз и их ног, что нужно лишь немного труда и достаточно благоразумия, чтобы ими ограничиться, - и всего будет в изобилии и что в дальних странах найдешь разве только излишнее [h]. Ограниченные местом, где они родились, и продуктами той части земного шара, в которой они обитали бы, они не пожелали бы ни переселиться в иные места, ни иметь что-либо сверх того, что они там имеют. Они знали бы, что всюду господствуют одинаковые нравы и что во всех других поселках они найдут лишь то, что имеется в их собственном. Представление о наших городах, обо всем, что их составляет, о наших храмах, наших дворцах, наших крепостях, наших арсеналах, наших трибуналах, наших подземельях, наших монастырях, наших рынках, наших банках, наших лавках, наших школах, наших академиях, наших фехтовальных залах, наших манежах, наших домах сумасшедших, наших богадельнях, наших тюрьмах и пр. - представления обо всем этом, говорю я, у них бы не было вовсе, ибо оно само по себе безрассудно и совершенно несовместимо было бы с их основанными на здравом смысле нравами.

g Мы не довольствуемся тем, что истребляем друг друга на суше, нам нужны еще корабли, чтобы истреблять друг друга и на море, и мы продолжали бы истреблять друг друга и в воздухе, если бы изобрели средства сражаться и там.

h Поиски излишнего уничтожают не меньше человеческих жизней, чем война. Перестанем же рыскать за излишним. Подобно этим поискам, и наши непрекращающиеся войны также являются следствием наших нравов - отречемся же от наших нравов. Начнем с того, что протянем руку нашим властителям, приглашая их сойти с трона и сравняться с нами. Они не откажутся от этого, как только они сравнят состояние равенства с их состоянием и убедятся в том, что напрасно они стали бы отказываться, раз истина проявляется во всей своей очевидности.

222


Предметы полезные, как дерево, железо, гончарные изделия, камни, переходили бы от одного к другому в поселках, которые не имели бы возможности добывать их собственными силами, причем в случае надобности эти поселки давали бы взамен другие предметы без того, чтобы при этом когда-либо возникал вопрос о выгодности или невыгодности обмена. Люди, которые жили бы на берегах рек, получали бы все необходимое от обитателей суши, которым они взамен доставляли бы то, чего у них не было бы. И все это делалось бы так, что каждый был бы доволен своим положением и не желал бы его менять. Полная свобода перехода из одного места в другое со своей стороны также способствовала бы тому, что у людей не было бы желания менять место жительства. Они не употребляли бы в пищу ни мяса, ни рыбы, ни соли, ни пряностей, ни крепких напитков, питались бы просто хлебом и водой, овощами, плодами, молочными продуктами, маслом, медом и яйцами [40]. Этот способ питания, наиболее простой и здоровый, требовал бы мало забот, хлопот и трудов, тогда как наш способ, вредно влияющий на наши способности и сокращающий наши дни, требует очень много хлопот и трудов, не говоря о создаваемых им препятствиях расширению посевных площадей хлебов в виде многочисленных виноградников, обширных пастбищ, требуемых им многочисленных и широких дорог и пр.

Людям прежде всего нужно зерно, но его едва для всех хватает, и каким дурным хлебом питается большая их часть! Достаточно недорода одного года, чтобы нужда воцарилась в наших городах и деревнях, а если такой недород повторяется два или три года сряду - все идет прахом. Насколько все обстояло бы иначе в состоянии нравов и насколько этот предмет первой необходимости находился бы там в изобилии, невзирая на неурожайные годы, которые там никогда не подавали бы повода к тревогам. Там ели бы самый хороший и сытный хлеб, и как много земель, на которых растет рожь, можно было бы удобрениями и обработкой превратить в прекрасные пшеничные поля! Воду также пили бы самую лучшую, прилагая все старания к тому, чтобы ее добывать там, где ее нет под рукой.





223




XIII
Ничто в мире не могло бы составить для людей, живущих в состоянии нравов, предмет такого удивления, которое заставило бы их кричать о чуде, о сверхъестественном. Они знали бы, что необычайное в порядке вещей, при котором все более или менее возможно. В событиях, в каких-либо произведениях природы они видели бы лишь следствия, вытекающие из причин, необходимо более или менее скрытых для них, а в большем или меньшем числе случаев лишь то более или менее, что присуще относительным вещам, что составляет самую сущность этих вещей. Они не знали бы в себе ничего существенного, ничего метафизического, что не было бы общо им со всяким другим животным, со всяким другим существом, а следовательно, у них составилось бы о себе правильное представление, какое им и надлежало бы иметь. Они знали бы то, что весьма просто, а именно: что значительная разница между процессом произрастания растений, например, и их собственным есть не что иное, как значительная разница в их бытии; что так как растения - далеко не люди, а люди - не растения, то из этого различия следует, что они должны различаться значительно в процессах роста. Это, однако, отнюдь не означает, будто эти процессы, как мы полагаем, вовсе не одни и те же, будто жизнь у человека совершенно иная по природе, чем вегетация у растений.

Физические блага и бедствия, так много способствовавшие тому, чтобы из невежественных сделать нас абсурдными, рассматривались бы людьми состояния нравов как по существу свойственные природе, и они никогда не стали бы, подобно нам, делать из них предмет особых изысканий. Они ограничивались бы тем, что постоянно стремились бы, притом самыми простыми путями, к достижению благ и предотвращению зла.

На небе они стали бы изучать лишь то, что на нем легче всего познать, ибо какую пользу могло бы им сослужить более углубленное изучение? И зачем понадобилась бы им ученость Коперников, Ньютонов и Кассини [41]? Они жили бы, не заботясь о счете дней и годов, что позволило бы им не ведать времени своего рождения и менее предвидеть последнее мгновение, когда они без недуга перейдут от жизни к смерти, подобно тому как от бодрствования переходят ко сну [i].

i Нам, людям, живущим при состоянии законов, есть от чего содрогнуться при мысли о дорогой цене, какой мы обычно расплачиваемся в старости за блага, какие имели, будучи молодыми. Я никогда не кончил бы, если бы стал распространяться по этому поводу, но ото еще одно из наших несчастий, которые я только отмечаю мимоходом, предоставляя подробное их рассмотрение нашим размышлениям и нашим книгам.


224

В гораздо большей мере принадлежа самим себе в гораздо менее разбрасываясь, чем наши крестьяне, обходящиеся без наших стенных и карманных часов, они вели бы столь же упорядоченный образ жизни без помощи этих произведений искусств, как если бы они ими пользовались. Они различали бы часы и времена года как раз настолько, насколько им это было бы полезно, и не нуждались бы в том, чтобы вести счисление событиям. В их очень скромном существовании им необходимо было бы знать лишь немного вещей, и это были бы как раз те вещи, узнать которые всего легче. Течение их дней не прерывалось бы, как у нас, днями отдыха, а отсюда следует - равно как и из их умеренных потребностей и того, что все были бы заняты исключительно удовлетворением этих потребностей, - что они никогда не были бы удручены своими занятиями. Старики до самой незаметно подкрадывающейся к ним кончины и дети с самых ранних лет трудились бы в меру их способностей, и величайшая заботливость обо всех полезных и необходимых вещах постоянно поставляла бы предметы для работы, которой без того не хватало бы, что было бы нежелательно [k].

k Человек в обществе существует для того, чтобы быть всегда необременительно занятым, притом занятым на благо общества. В состоянии дикости и при возникшем из него состоянии законов у него бывают часы досуга, и он познал праздность, этот обильный источник всех пороков.


В небесных шарах они видели бы лишь обширные тела, являющиеся вместе со всеми составляющими их телами лишь частями Целого. Они считали бы их лишь частными центрами в центре всемирном, а стало быть, усматривали бы в них лишь значительное проявление регулярности и устойчивости. С этой действительно истинной точки зрения они полагали бы, что тела эти вполне могут подвергаться превратностям, способным сместить их и вдруг превратить в другие виды - виды, к которым они принадлежат. И они не сомневались бы в том - но нисколько этого не страшась, - что и люди существуют лишь в результате подобного же рода превратности и что в некий день им суждено вследствие таких превратностей погибнуть с тем, быть может, чтобы в последовательности времен вновь быть воспроизведенными путем превращения из одного вида в другой [l].

l Общераспространенное поверье о светопреставлении имеет источником эту смутно мерещившуюся истину. Но стоит обратиться к мифам, к древней истории, к преданиям о потопах Огия, Ноя и Девкалиона, о всеобщем пожаре, возникшем при свержении Фаэтона, водителя колесницы Солнца, п страху перед кометами, удержавшемуся до наших дней; стоит кинуть просвещенный взгляд на поверхность земного шара, какой она ныне представляется, и легко убедиться в том, что у нас сохранилось какое-то воспоминание об уцелевших следах какого-то мощного потрясения, испытанного нашей планетой [42]. Во многих отношениях мифы представляют собою лишь искаженную историю.


225

Слишком просвещенные для того, чтобы составлять себе превратные представления о природе, как это делали мы испокон веков, они судили бы здраво о том, что мы именуем чудесами. Так, например, они в море, слизывающем свои берега, наступающем на них или от них отступающем, видели бы лишь огромную массу воды, которая вследствие не вполне совершенной регулярности в приливах и отливах, а также недостатка полной устойчивости в занимаемом ею пространстве покидает свое ложе, чтобы незаметно покрыть материк, уже покрытый ее давнишними следами. Они знали бы, что совершающееся почти нечувствительным образом на глазах может совершиться и внезапно вследствие чрезмерного приближения какой-либо кометы, может совершиться в виде землетрясений, извержений и переворотов. И этот истинный взгляд на вещи, не составляя для них предмета ужаса, был бы основой их физической жизни, ограниченной, впрочем, просто полезным.

Они изучали бы природу лишь постольку, поскольку этого могли бы требовать их весьма скромные потребности, что облегчило бы для них ее изучение, устранив тысячи встречаемых при этом затруднений, если безрассудно расширить его за его допустимые пределы, слишком расширить размах изысканий. Ибо трудности все возрастают, а достижения становятся все менее полезными по мере того, как предметы, подлежащие исследованию, менее близко касаются тех, кто их исследует, и находятся все дальше от них, все более чужды им.

226

Взамен нашего абсурдного представления о предопределении у них было бы лишь истинное понятие о необходимости. Они знали бы, что события необходимы, лишь когда они происходят, и что они никогда не приходят сами в себе, а лишь относительно; что все происходящее есть лишь необходимое следствие, чтобы затем быть в свою очередь необходимой причиной, и что оно никогда никаким существом не может быть предвидено иначе, чем более или менее, ибо ни одно событие, даже когда оно происходит, не имеет строго определенной формы возникновения.








XIV
Дни несравненно более веселые и более спокойные, чем наши, давали бы им ночи более приятные и избавили бы их от таких снов, какие нас тревожат и утомляют даже во время отдохновения, а часто и после пробуждения. Они не пытались бы истолковывать свои сны и отыскивать в них добрые или дурные предзнаменования [m]. Они усматривали бы в них лишь нарушение координации фибр своего мозга, частью более, частью менее отдыхающих. Но как сладок был бы их сон, как сладостны сновидения!

m Раз я придаю людям здравый образ мыслей и нравов, само собою разумеется, что они не станут впадать в наши заблуждения. К чему же эти подробности, в какие я вхожу? К тому, что нужны подробности, дабы дать лучше почувствовать противоположность истинных нравов с нашими.


Все они владели бы тем небольшим знанием анатомии, чтобы выполнять на человеческом теле легкие операции, единственные, которые пришлось бы производить. Если бы встретилась надобность в до известной степени трудных операциях, дело предоставляли бы самой природе, помогая ей домашними или иными средствами. Однако в каждом поселке могло бы быть по два человека, которые специально занимались бы оказанием помощи телесным недугам и которые всегда оставляли бы после себя учеников [43].

Они считали бы здоровье источником всяких наслаждений и берегли бы его по указаниям здравого смысла, который запрещал бы им всякого рода излишества. Телесные недуги казались бы им не наказанием, подобно нашему абсурдному взгляду на этот предмет, а случайностями, входящими в общую цепь вещей; и они старались бы их избегать по мере возможности как путем

227

осмотрительности в выдержки, какие они вносили бы во все, что делали бы, так и строгим соблюдением своего простого образа жизни. Вынужденные прибегнуть к лекарствам, они нашли бы под рукою простые средства и травы и этим бы и ограничились. Но как редко им приходилось бы к ним прибегать и как легко каждый из них мог бы быть своим собственным врачом! Что же касается страданий, называемых нами "душевными" и представляющих собою лишь подергивания наших нервов и наших фибр, то от них они были бы избавлены. Ибо чем же вызываются эти страдания, столь сильно способствующие тому, чтобы жизнь стала нам в тягость, подрывающие наше здоровье и сокращающие наши дни, если не нравами нашими, которые, будучи до крайности лживыми, беспрестанно дергают и мучают нас? Они бы рождались, жили и умирали, не видя в этом ничего несвойственного природе, где все начинается, длится и заканчивается с тем, чтобы впоследствии возродиться в ином виде во всех окружающих нас телах [n]. Каждый из них был бы волен перестать жить, если бы смерть была предпочтительнее жизни, из-за немощи, ставшей в тягость ему и другим, но, будучи в высокой мере защищены от всякого рода невзгод, нас удручающих, они вряд ли имели бы основания предпочитать жизни смерть [o].

n В телах нет ничего им одним строго свойственного. Они все порождаются одно другим, и они суть то, чем кажутся, лишь одно через другое. Все вопросы относительно того, например, как животные зачинаются и могут зачинаться, являются вопросами, которые раз навсегда будут упразднены истинными принципами.

o Ничего нет легче для человека, чем покориться смерти, и ничего нет естественнее для него, чем воспользоваться этой возможностью, когда он живет в насильственном состоянии. Но закон, ставящий человека в такое положение, вменяет ему самоубийство в преступление. Власти желают иметь живых подданных, которые помирали бы за них или же естественной смертью.


Подобно тому как они, так же как и мы, не считались бы с тем, что они раньше были мертвы, то есть что составляющие их части не существовали в прошлом в виде человека, они, будучи последовательнее нас, не придавали бы никакого значения и прекращению существования в этом виде в будущем. Но почему же мы в этом отношении не таковы, какими были бы они? Почему мы придаем такое значение тому, что перестаем существовать в виде человеческом? Да потому, что составляющие нас

228

части при нравах, подобных нашим, не могут разъединиться, не претерпевая насилия, без болей, которых мы с полным основанием страшимся, и без того, чтобы страх перед жизнью иной не предшествовал их разъединению. Если бы соединение наших частей было таким, каким ему надлежит быть, разъединение их после достижения зрелого возраста происходило бы нечувствительным образом, и мы шли бы к смерти, того не замечая, без всякого страха от ее приближения. Мы теперь привязаны к жизни узами, одновременно так дурно сотканными, такими сложными и такими сильными, что для нас весьма нелегкое дело с нею расстаться, если мы не подготовлены к тому болезнью, ослабившей и источившей в нас все жизненные силы. Смерти мы боимся, главным образом когда думаем о ней всеми силами, в полном обладании здоровьем или в начале болезни [р].

р "Я не думал, что умирать так легко", - сказал Людовик XIV, Но Людовик XIV был при смерти [44], когда он это сказал,


При состоянии нравов смерть была бы лишь закатом прекрасного дня, ибо ей не предшествовали бы, как обычно бывает у нас, тяжкая болезнь, скорбный вид исповедника, врача, нотариуса, скорбящая семья, всякие душевные страдания, давящие нас и чрезвычайно способствующие приближению смерти. Они умирали бы смертью тихой, смертью, похожей на их жизнь, как мы умираем смертью горькой, смертью, схожей с той жизнью, какую мы вели.

Похороны их не отличались бы от погребения их скота; они не обставляли бы их торжественнее, ибо всякая торжественность была бы излишней. А какое бы и тут было преимущество по сравнению с нашими церемониями, которые всегда влекут за собою столько слез, искренних или притворных, столько стеснений и угнетающих нас формальностей! Но - могут мне возразить - они, стало быть, не будут привязаны друг к другу больше, чем к скотине? На это я отвечу, что по той же причине, по какой живая скотина должна для них значить много меньше их живых собратьев, их мертвые собратья не должны для них значить больше мертвой скотины. Они, подобно нам, связаны были бы друг с другом взаимной нуждою друг в друге. Но так как эта нужда не ощущалась бы больше в том или ином человеке, как то имеет

229

место при наших нравах, они не были бы привязаны к данному человеку, в частности, в такой мере, чтобы ощущать его смерть как личную потерю и оплакивать ее [q]. Повторяю еще раз, какие-либо частные дружбы, связи, объединения существуют только за отсутствием общей дружбы, связанности и единения, к которым стремятся все люди, не имея до сих пор того средства достигнуть этого состояния, какое я им даю и какое бесспорно является единственным.

q Не мертвого человека мы оплакиваем, а себя самих, все то, что мы теряем в покойнике. При состоянии же нравов человек со смертью другого человека не терял бы ничего, и ему не о чем было бы скорбеть. Но ему и выгоды никакой от этой смерти не было бы, и поэтому - далеко не так, как у нас, - ему незачем было бы желать чьей бы то ни было смерти. Какое бы это означало иссякновение источников всевозможных судебных процессов и ненависти, если бы никакие выгоды не были связаны с чьей-либо смертью!


Средство это сводится к тому, чтобы поставить знание на место невежества, состояние нравов, или морального равенства, - на место состояния законов, или морального неравенства, а следовательно, общественное состояние без всяких стеснений - на место общественного состояния, в котором стеснения возникают со всех сторон. Ибо, повторяю опять, если обратиться к источнику всех стеснений и всех бедствий, встречающихся в нашем общественном состоянии, он, бесспорно, найден будет в нашем невежестве и в моральном неравенстве, неизменно присущих нашему состоянию законов.

Мы не пощадили никаких усилий, чтобы усовершенствовать это злосчастное состояние, но оно столь само по себе порочно, что все наши усилия оказались тщетными, и верх нашего заблуждения в том, что мы постоянно видели корень этой порочности только в нашей испорченности, вместо того чтобы искать его в порочности состояния, а следовательно, считать нашу испорченность лишь необходимым ее следствием.

Состояние нравов, или общественное состояние без законов, каким я его только что бегло обрисовал, есть истинное состояние человека в обществе. И если бы, прочитав мой набросок и представив себе состояние нравов водруженным на руинах состояния законов, все еще пытались утверждать, что оно не может быть учреждено

230

взамен нашего состояния, или что оно неосуществимо на деле, или что оно влечет за собою стеснения, или что ему предпочтительно состояние законов божеских и человеческих, - единственной достойной отповедью было бы приглашение еще раз прочесть и поразмыслить [r].

r Если бы для людей сверх ожидания оказалось возможным становиться вдруг невидимками или обрести какую-либо иную способность распоряжаться жизнью и имуществом других, они не могли бы долее жить в обществе иначе, чем согласившись жить в моральном равенстве - единственном состоянии, при котором не нужно было бы иметь никакого основания пользоваться упомянутой способностью и не пользоваться ею. Таким образом, все действительные или воображаемые основания приводят их к этому состоянию равенства.


Единственными читателями, заслуживающими иного ответа, были бы те, кто, удовлетворившись, впрочем, моими метафизическими и моральными умозрениями, запросили бы лишь пояснений. Я желал бы, чтобы таких нашлось побольше, ибо именно путем запрашиваемых и даваемых разъяснений раскрытие этих умозрений стало бы совершенным, и убеждение вскоре завоевало бы умы в столь широких размерах, каких требует для своего утверждения истина.

Так как, владея Истиной, нет ничего легче, чем держать ответ по поводу всего, что с нею связано, в каком бы то ни было аспекте, то из приводимой далее переписки видно будет, как автор использовал в ней свои основные положения.











ПИСЬМА О ДУХЕ ВЕКА

О tempora! О mores! [1]


ПРЕДИСЛОВИЕ

Автор настоящих писем не ограничивается тем, чтобы доказать, что нынешняя философская система непоследовательна, что она занимается разрушением без созидания. Автор в противовес ей созидает систему последовательную как в вопросах религии, так и в вопросах государственного управления, систему, которую он полагает необходимой для поддержания как религии, так и управления. Система эта или, вернее, голос здравого смысла всегда до известной степени давал себя знать, по никогда в достаточной мере. Если же наши философы примут бросаемый им вызов, автор намерен заставить их услышать этот голос яснее.

Требовалось доказать атеистам существование религии-рода (я разумею под этим религию вообще, или теизм), чтобы заставить их признать бога воздающего и отмщающего. Затем требовалось доказать им, что религии-рода недостаточно, чтобы довести их до религии-вида [2], иначе говоря, до отдельных религий. Это автор и сделал, почитая крайне существенным это начинание для того, чтобы положить предел безбожию. Когда бы все это было доказано, оставалось бы еще только узнать, какой из видов религии является истинной религией. От этого христианская религия и должна исходить в своих доказательствах. Представление этих доказательств тем менее составляло задачу автора, что они представлены более чем достаточно. Насколько же они будут убедительнее, когда единственными доказательствами, которые можно будет им противопоставить, будут доказательства других религий? И действительно, только эти доказательства им и останется разбить.

232

Как будет установлено в предлагаемой книге, христианская религия окажется в безопасности от нападок нашей ложной философии, как только в безопасности будут религия-род и религия-вид. Ибо наши философы стараются ниспровергнуть христианство только с целью ниспровергнуть всякую религию в сердцах христиан. Автор просит обратить на это особое внимание, дабы можно было хорошо усвоить себе его взгляды. Их усвоят еще лучше по мере того, как станет ощутимее, насколько все близится к плачевнейшей революции в религии и в управлении [3], близится исключительно в силу господствующего духа независимости.

Если к голосу разума, выраженному в настоящих письмах, прислушаются, то крупные перемены не только перестанут казаться людям необходимыми, но, наоборот, будут внушать им ужас. Однако для того, чтобы к нему прислушаться, необходимо заняться им самим больше, чем формой, в которой он выражен, ибо автор недостаточно владеет искусством письма, быть может, именно потому, что оно - искусство. Если у нашей ложной философии нет недостатка в этом искусстве, то лишь потому, что оно создано для нее, которая без него была бы ничто.









Письмо первое

Монашествующие, почивающие вне мирских дел, по необходимости все же соприкасаются с ними и не могут этого делать, не воспринимая в известной мере, как и белое духовенство, мирских нравов и обычаев. Для того чтобы вернуть их к их первоначальным учреждениям, потребовалось бы исступленный век, в котором они имеют несчастье ныне пребывать, возвысить до духа того века, когда были основаны их учреждения; а так как это невозможно, то настаивать - из ревности ли к вере или по политическим соображениям - на возвращении их к исходному их положению - значит наносить монашеским орденам последний сокрушительный удар. Мудрость, всегда далекая от того, чтобы разрушать, состоит в том, чтобы сообразоваться с обстоятельствами и временами и всегда придерживаться среднего пути в зависимости от существующего положения вещей.

233

Но, как говорят, жаждут уничтожения всех монашествующих орденов [4], не считаясь ни с какими соображениями, даже с политическими, требующими скорее двух видов духовенства, чем одного, и независимо от возникновения того или иного ордена, столь же древнего, как древнейшие европейские монархии. Если это так, то казалось бы, что дух этот, гораздо менее философский, нежели разрушительный, осмеливающийся ныне возвышать свой голос, что этот дух, с воплем и криками добивающийся уничтожения монашества и с этой целью изрыгающий на него поношения, будет услышан! Но как это осмыслить, раз для нас очевидно, что дух этот не может заставить себя слушать без того, чтобы в силу самой его природы и вследствие крупных переворотов, к которым он нас стремится привести, не перевернуть решительно все? Это, бесспорно, тот дух, которому мы должны больше всего противиться, тот, в разрушении которого мы более всего заинтересованы, вместо того чтобы поддаваться его разрушительным намерениям, тот, которому мы не должны даже и повода давать заподозрить, будто мы с ним соглашаемся.

Дух этот открыто восстает против католической религии, против Рима, против наших епископов и священников, а также и монахов, против которых он восстает особенно резко, ибо их дух особенно противен ему. А католическая религия, Рим и наше духовенство, черное и белое, являются существенной частью католических монархий в Европе, как они входили некогда в состав английской католической монархии, испустившей одновременно с ними дух [а].

a В надгробном слове английской королеве Боссюэ [5] говорит, что, когда в английском королевстве стали потрясать авторитет церкви, мудрейшие заявили, что, потрясая одну эту основу, ставят под удар все и что это значит завещать последующим временам безудержную распущенность. Мудрейшие провидели правильно. Но неужели им верят в наш век увлечений и не смеются ли над их пророчествами? Пусть, впрочем, прочтут все, что Боссюэ в этом же надгробном слове говорит об ужасных последствиях англиканской схизмы. В свое время он видел лишь некоторых людей, которые, устав от всех разнообразных ересей последних лет и не признавая более величия религии, раздираемой столькими сектами, находили пагубное успокоение и полную независимость в безразличии к религии или в атеизме. Но как сильно возросло их число с тех пор и как шумно проявляется оно по сравнению с тем, что было тогда! Нужно его наконец заставить замолчать - и в этом задача настоящих писем.


234

А ведь дух этот не скрывается: он не дорожит этими монархиями. Не в том ли его цель, чтобы на их развалинах учредить английскую или какую-либо иную подобную ей конституцию? Достаточно прочесть проникнутые этим духом книги, чтобы на этот счет не оставалось никаких сомнений. Я говорю лишь о его ближайшей цели, ибо не похоже на него, чтобы он ограничился только разобщением нас с Римом и обращением всех нас в англикан. Дух такой природы, как у него, не из тех, чтобы расправлять крылья лишь наполовину.

Однако перед тем, как рассмотреть во всем объеме его разрушительную систему, сделаем некоторые замечания по поводу системы его, в малом масштабе столь безрассудно принимаемой нашими поверхностными и легкомысленными умами. Каких благ могут ожидать люди, находящиеся в цивилизованных государствах, от каких-либо крупных перемен? Перемены эти, надобность в которых дерзают ныне громко провозглашать, всегда причиняют бедствия множеству живущих в настоящее время людей взамен незначительного, может быть, удовлетворения для тех, кто эти перемены вызывает, но никогда не смогут осчастливить грядущие поколения людей, ибо, говоря по совести, неужели потомство наше окажется счастливее, не найдя во Франции, скажем, ни прежней религии, ни прежнего правительства? И можно ли надеяться, предположим, что счастье потомства действительно является целью, что то, что оно найдет на месте прежнего, будет для него более полезно? Напрасно нынешние наши философы, действительной заботой которых является лишь составить себе имя своими писаниями, а благо потомства служит для них только прикрытием, напрасно они расхваливают нам ту или иную конституцию, в которой усматривают одни хорошие стороны, а наше состояние видят исключительно с дурной стороны [6] (а какая конституция в цивилизованном государстве не имеет и хороших и дурных сторон?). Они делают это только в целях разрушения наших государственных основ. Доказательством может служить самый их способ письма, всегда отмеченный знаком страсти, а мудрости - никогда. Доказательством является также уверенность, которой они при их

235

познаниях в истории не могут не иметь, в том, что человечество ничего не может выиграть от возможных крупных сдвигов. В самом деле, они должны согласиться, если только станут говорить по совести (в последующем мы увидим, насколько это так), что не может в цивилизованном государстве существовать конституция, относительно которой можно было бы утверждать, что при ней род человеческий действительно счастливее, чем при другой, - настолько страсти человеческие одни и те же, настолько они в этом государстве экзальтированы, или, иными словами, настолько это государство, которое могло возникнуть только на почве коренного порока, отдалено от простого общественного состояния, в котором люди могли бы почитаться более счастливыми по сравнению с возможными различными видами цивилизованных государств.

Конечно, наши философы с этим не согласятся, хотя и должны были бы это признать. Ведь согласиться - значило бы отказаться от их философии, которая в своих разрушительных целях исходит от обратного. Однако они это понимают и поэтому не ограничиваются нападками на католическую религию и монархию, а нападают на все существующие религии и формы правления.

Они против всякой установленной религии в силу проповедуемого ими чистого теизма [7] и против всякого существующего правительства, так как не могут не знать, что их теизм не может стать религией ни одного из нынешних правительств. Но зачем им доводить свою разрушительную систему до этих пределов, если бы они внутренне не сознавали, что для того, чтобы сделать человечество более счастливым, чем теперь, необходимо подвергнуть разрушению гораздо больше учреждений, чем они как будто предлагают, если бы они не сознавали, что нам нечего надеяться на улучшение нашего положения до тех пор, пока будет существовать цивилизованное государство (а может ли оно перестать существовать теперь, когда оно уже существует?). Они, конечно, возразят, что для счастья человеческого все же что-нибудь да значит, чтобы ниспровергнуты были та или иная религия или то или иное государственное устройство. Но если они действительно так думают, то зачем им предвосхищать это ниспровержение, почему не дождаться его, чтобы тогда пойти дальше и поднять вопрос об установлении их теиз-

236

ма на месте всех нынешних религий? Неужели они не видят, что, предлагая свое ниспровержение в больших масштабах, они доказывают этим, как мало веры они питают в ниспровержение в малых? Но нет, они продолжают подрывать и разрушать, одни более непосредственно, другие - менее, не заботясь о том, чтобы внести малейшую последовательность в их систему разрушения. Они видят то, что видят не хуже их и все прочие люди: что на земле царствует зло, и полагают, будто этого достаточно, чтобы взяться все перевернуть. Льстить себя тут надеждой на удачу, несомненно, значит чересчур полагаться на нашу злополучную склонность к новшествам и переменам и постоянно обманываемую надежду таким путем улучшить наше положение.

Но что за странная, однако, их идея о чистом теизме! Не странно ли прежде всего, что люди, не верящие в бога отмщающего и воздающего или по крайней мере сомневающиеся в его существовании, проповедуют какую бы то ни было религию? Не странно ли далее, что их собственные сомнения не наводят их на мысль о том, какую подводную скалу их теизм мог бы встретить в разуме человеческом и как на этой почве могли бы народиться философы их же склада, которые, будучи врагами гражданских законов, опирающихся на этот теизм, приложили бы все усилия к тому, чтобы отторгнуть от него человечество и кинуть последнее в пучину гнусной системы, единственной не освящающей нравственность и по существу подобной животному состоянию, я разумею атеизм? Не очень пи также странно, что они не видят, как установленный уже теизм, раз наши нравы останутся развращенными, неминуемо приведет нас вновь к религиям, подобным ныне нами исповедуемым. А между тем он нас несомненно бы к ним привел, к тому же значительно скорее, нежели привела нас к ныне существующим религиям простейшая религия, по необходимости явившаяся их первоначальным источником.

Но, оставляя даже в стороне все это, как исходящее отчасти из допущения невозможного, и желая как можно нагляднее выявить всю ложность взглядов наших философов, я утверждаю, что моральной возможности установить их теизм нет и что даже помышлять об этом - величайшая химера, ибо несомненно, что, если теизм и мог быть религией первых людей, он никак не может быть религией нынешних людей ввиду слишком большой разницы между первобытными нравами и нынешними, а также ввиду уже существующих у нас нравов и религий.


237

Для того чтобы оказалось возможным установить указанный теизм, требовалось бы, чтобы для него не существовала - в действительности существующая - невозможность доказать, что все наши религии ложны и должны быть отвергнуты, восстановить первобытные нравы; изменить природу современного человека, сделав его подобным первобытному человеку; изгнать из морального неравенства и из собственности (этих пороков, существующих в силу коренного порока) все то, что в них ныне чрезмерно по сравнению с тем, что было вначале, а стало быть, и изменить природу всех современных видов управления. Ибо при господстве упомянутого теизма (если допустить возможность его существования) как все люди, так и короли не могли бы быть ничем иным, как в крайнем случае охотниками, землепашцами и пастухами, - настолько невозможно, чтобы при наличии самой простой религии, как, например, религии первобытного человека, нравы не были столь же просты, как и религия.

Но напрасно я допускаю, что чистый теизм наших философов был когда-либо религией первых людей, напрасно я даже допускаю, что существование теизма вообще было когда-либо возможно. Не было и никогда не может быть установленной религии без внешнего культа, без религиозных узаконений - а здесь речь идет именно об установленной религии, единственной религии, какая может быть у людей, живущих в общественном состоянии. Подобный теизм может быть религией того или иного человека, слепо отвергающего всякие налагаемые на него религией обязанности, но никак не религией людей вообще, а стало быть, и не может быть религией какого-либо политического управления. Осмеливаюсь даже утверждать, что в этом отношении теизм не отличается от противоположного ему атеизма, который также не может составлять религию любого правительства подобного рода.

Но неужели недостаточно естественного закона, естественной религии, этих громких слов наших философов? Да, если бы мы были ангелами и если бы свойственная нам развращенность не должна была по необходимости быть сдерживаема в пределах этого естественного закона

238

особыми законами. Какая у наших философов тень разумного основания утверждать, что в государстве, основанном ввиду первородного греха на моральном неравенстве и на собственности, люди могут нуждаться лишь в естественном законе, чтобы уживаться рядом малому с великим, бедняку с богатым? О, как мало вложили они в этот предмет нужного размышления и как то, что я имею сказать в последующем, это подтвердит!

Требовать в настоящее время самой простой религии или, точнее говоря, требовать, чтобы она не изобиловала догматами и предписаниями, - значит требовать, чтобы человек не находился в нынешнем его развращенном состоянии. Религия - или ее относящиеся к развращенному человеку таинства, разъяснения и законы - такова, какой она необходимо должна быть, и эта неоспоримая необходимость, которую я в последующем докажу, является чувственно воспринимаемым и непрестанным доказательством первородного греха, печальные последствия которого доведены до крайних возможных пределов. Я имею в виду все различные виды религий, ибо задача моя - не оправдать перед нашими философами ту или иную отдельную религию, а заставить их путем неопровержимых для них доказательств и доводов признать какую-нибудь из религий, а также увидеть как чудовищную непоследовательность, так и ужасающие последствия, порождаемые системой разрушения, даже если ее рассматривать только со стороны философической. Дойдя до этого предела, они смогут присмотреться к христианской религии и увидеть ее во всей очевидности ее обоснования, убедительного для всякого, кто не отказывается над этим поразмыслить, и превосходящего по очевидности как высокомерие и независимость ума, каким является их ум, так и упорство заблуждения, в какое впадают те, кто имеет несчастье родиться в ложной религии. Обоснование христианства, как бы оно ни было убедительно, их не убеждает, что вполне естественно, раз они против него заранее ожесточились. Но почему они ожесточились? Да потому, что они, как видно будет из дальнейшего, так относятся ко всякой религии. Поэтому приходится их убеждать доводами от разума в необходимости религии, как таковой, затем особой религии и даже единственной религии, если бы выполнялся божий замысел, и лишь после этого они будут в состоянии размышлять о доказательствах в пользу

239

христианства в совершенно ином духе, нежели они это делали до сих пор. Этой-то цели я больше всего и желаю достигнуть теми средствами, которые я буду продолжать против них применять. Во всяком случае христианская религия будет защищена от их ударов, когда защищенными окажутся религия-род и религия-вид, ибо они ведь только для того и стремятся ниспровергнуть христианство, чтобы уничтожить всякую религию в сердцах христиан. Наши философы отвергают всякое религиозное откровение, но тем не менее их теизм все же является откровением, ибо как нам без откровения знать, что существует бог-творец, воздающий и отмщающий, которому нам надлежит поклоняться? Несомненно, бог эту основу всякой религии запечатлел в наших сердцах, но надобно ведь было, чтобы он ее нам, кроме того, и открыл, ибо можно быть уверенным, что, не сделай он этого, указанная основа осталась бы в сердцах значительного числа людей недостаточно раскрытой, чтобы довести их до надлежащих и вытекающих из нее последствий. Однако, если их теизм сам является религиозным откровением, почему они не хотят допустить, что тот же бог, открывший нам основные догматы и внутренний культ, составляющие сущность теизма, мог нам открыть и прочие догматы, в которые мы должны верить, а также и внешний культ, необходимый для того, чтобы нас путем взаимоотношений друг с другом удерживать в любви и страхе божьем и в уважении к законам, которым мы обязуемся следовать? Потому, быть может, возразят они, что все эти следствия не запечатлены в наших сердцах наравне с началом, из которого они вытекают. Несомненно, запечатлены не одинаково, и это само собою разумеется, раз речь идет о принципе и вытекающих из него последствиях. Но принцип, подобный упомянутому, может ли не иметь для нас никаких последствий и не доказывается ли он неоспоримо самой невозможностью этого в нашем развращенном обществе, самой необходимостью выведения последствий? Если бы они стали отрицать такую невозможность, несомненную моральную невозможность, доказуемую существованием до сих пор религии, я бы им возразил, что перед самими собою они не отрицают и что они даже тем паче убеждены в необходимости откровения в столь развращенном государстве, как наше, что сами, что бы они ни говорили, вносят свой теизм во все то, что

240

до сих пор выдавалось за откровение. Они на самом деле вносят его туда не для того, чтобы его тем самым утверждать, как мы это делаем, а для того, чтобы отрицать его наравне со всяким иным откровением. Ибо нельзя поверить, если не читать их самым поверхностным образом, что они дорожат своим теизмом. Если бы они им действительно дорожили и полагали, что он в самом деле запечатлен десницей божьей в наших сердцах, они сделали бы из него для себя прочную основу. Но, как мы увидим впоследствии, они весьма от этого далеки, и это является бесспорным доказательством того, что они почитают его наравне со всем, что выдавалось до сих пор за откровение.

Дальнейшей чертой их системы (они в целях разрушения за все хватаются) является то, что, по их словам, богу безразлично, под видом какого культа к нему возносятся мольбы, и что все культы для него равно приемлемы. Не станем даже указывать им на то, что они таким образом признают и иные культы, кроме теизма, но неужели возможно предположить, что благой и справедливый бог, нас создавший, мог пожелать, чтобы существовал такой источник раздоров среди людей, как различие исповедуемых ими религий, и что в его предначертаниях не заключается единство религий? К тому же можем ли мы допустить это на основании заверений наших философов и желают ли они, чтобы мы их рассматривали как органы божества, возвещающие нам от его имени истину? Они, вероятно, скажут, что возвещают истину в качестве органов разума. Я же возражу, что совершенно противно разуму притязать на установление религиозной системы на основании одного только разума и что их система - такая же религиозная система, как и всякая другая, несмотря на то или, вернее говоря, именно потому, что она провозглашает безразличие всех религий. Скажу большее: система эта неразумна, так как безразличие религий - если предположить, что оно было бы ныне установлено и принято людьми, - находилось бы в таком противоречии с человеческими законами, что его пришлось бы завтра же вновь отменить, ибо ничто в такой мере не было бы способно привести к атеизму в силу общего всем людям внутренного чувства, что бог, который мог позволить людям ознакомиться с атеизмом, не есть бог мудрый и что он просто даже существо выдуманное. Вот

241

истины, к несчастью слишком хорошо известные нашим философам, хотя ими и не разрабатываемые. Говорю "к несчастью", так как вместо того, чтобы безразличие удерживало их от нарушения целостности покрова, оно их побуждает совершенно его разорвать, уничтожить всяческую религию. Но пользы им от этого все-таки не будет, так как я им покажу, что сохранение покрова необходимо, что религия нужна, либо людям придется рассеяться по лицу земли и жить наподобие зверей. Они утверждают, что, обладая одновременно и их и нашими познаниями в области религии, они могут нас прижать к стенке. Но нашими познаниями они называют имеющиеся у них весьма поверхностные сведения о нашем богословии. Однако до этих познаний есть еще много других, заканчивающихся там, где эти начинаются, и как бы ведущих за руку к ним и навсегда ставящих их под защиту от их нападок, если только из безбожников они не станут еретиками. Таких познаний у них совершенно нет, и их-то я себе ставлю задачей им здесь преподать. Для наших философов горестно убедиться в том, что люди неспособны жить в обществе, не исповедуя никакой религии. Если бы люди были способны на это, философы были бы этому очень рады вследствие их неприязненного отношения ко всякого рода религии, в том числе к их собственному теизму, провозглашаемому ими лишь поневоле, чтобы иметь вид, будто они что-то устанавливают. Они действительно его только таким образом и устанавливают, и как результат, так и сущность их философии в том и состоит, чтобы искоренить в людях мысль не только о той или иной религии, но и о религии вообще - мысль не только о видах, но и роде, к которому принадлежит также и их теизм. Вот истинная точка зрения, с которой следует рассматривать их философию и с которой мне нетрудно будет еще яснее выявить ее ничтожество и ее опасность.

Но разве не весьма непоследовательно с их стороны проповедовать самую простую религию, не проповедуя в то же время связанных с нею нравов? Если они впадают в такую непоследовательность, то объясняется это тем, что они нисколько не дорожат религией, ими осуждаемой, что они чрезвычайно дорожат нынешним состоянием из-за наук и искусств, составляющих его природу, относя это к личным своим интересам. Один из них [8] пи-

242

сал против нынешнего состояния, желая побудить людей к тому, чтобы нравы у них были столь же просты, как и религия, по его мнению для них желательная [9] (в этом он по крайней мере последовательнее наших философов). И что же? Все его собратья выступают против него, хотя он и больше других способствует их разрушительным тенденциям.

Однако не одним этим он перед ними грешен: он - апостол их теизма и верит в него. Мало того, он до известной степени щадит наши религии, видя в некоторой мере их необходимость, и недостаточно резко против них выступает - этого-то они ему никогда не простят.

Но раз речь зашла о нем, может ли быть что-либо более ненужное и прискорбное, чем его "Рассуждение о неравенстве" [10], как бы оно ни было красноречиво? К чему так стараться показать нам, как много мы выиграли бы, оставаясь в состоянии дикости? Ведь для нас невозможно теперь возвратиться в это состояние, существование которого он бездоказательно принимает как имевшее место вначале. Приходится сознаться, что наши философы, даже наименее безрассудные из них, не очень-то разумны.

Прощайте, милостивый государь, и т.д.







Письмо второе

У наших философов есть идея, еще более странная, чем их теизм, а именно идея о том, будто каждый человек волен мыслить, как ему угодно. У каждого человека есть такая свобода, но она не может возыметь соответствующего внешнего действия при состоянии законов, ибо какие законы можно было бы предписать людям, которые вольны были бы им не подчиняться? А дело при требуемой для них свободе, очевидно, к тому и сводится, чтобы они в этом были вольны, то есть чтобы был первый или последний закон, представляющий всякому человеку право судить о законах и подчиняться им или не подчиняться. Ибо к чему требовать такую свободу, если дело только в том, чтобы мыслить, а не в том, чтобы соответственно с этим действовать? Мыслить каждый волен по-своему, над мыслями законы бессильны, они властны лишь над действиями, лишь над выражением, например, мысли, не соответствующей и противоречащей им.

243

Я знаю, что здесь чрезвычайно обобщаю объект их требований, но дальнейшее покажет, что я имею основания так поступать.

<<

стр. 2
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>