<<

стр. 4
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>


Что скажете вы об этих посланиях? Со своей стороны заявляю вам, что они не содержат ничего, что не было бы подтверждено в труде, притом столь основательно, способом столь ясным и очевидным, что вам не придется возвращаться к чтению дважды, чтобы быть убежденным, да и первый раз вам дастся безо всякого труда.

Истина - самая простая в мире вещь, но ввиду того, что мы из-за дурного направления, в котором развивается наш общественный порядок, чрезвычайно удалены от истины, открытие ее стоило мне многих лет размышлений, и я извел более двух стоп бумаги, чтобы составить в конце концов небольшое по объему сочинение. Ныне я наслаждаюсь плодами моих трудов, ибо вижу, что обошедшееся мне столь дорого доказано так ясно и выражено таким понятным образом, что не причинит много хлопот другим.

Я полагаю, что труд мой, будучи обнародован, оказал бы свое действие, невзирая ни на что, да и как ему не оказать, раз он, расчищая решительно почву, уничтожает все, что препятствует моральным взаимоотношениям быть такими, какими они должны быть по существу, и раз из его очевидности столь же очевидно следует, что необходимо почти во всех отношениях изменить наши нравы. Однако для того, чтобы мой труд возымел действие скорее и полнее, нужно было бы забросать людей экземплярами его, а в моем положении прибегнуть к этому средству чрезвычайно затруднительно. Я не знал бы даже, как устроить его печатание. Я никогда не печатался, если не считать нескольких беглых заметок, появившихся без подписи автора в периодических изданиях. Меня не знает ни один типографщик. Скинем же маску, ибо я не опасаюсь больше открыться человеку, подобному вам: я - дом Леодегар-Мари Дешан (и чтобы предстать перед вами в образе моем не только физическом, но и моральном, я - монах-бенедиктинец). Но я чересчур занимаю вас своей особой, вернемся к вам.

352

В вашем письме заключается несколько рассуждений морального порядка о том, что я вам писал, - что вы бы, конечно, выиграли, ознакомившись с метафизической истиной, если бы я мог, ознакомив вас с ней, перенести вас в общество людей, знающих ее, как и вы. По поводу этих ваших рассуждений я не скажу вам ничего, разве то, что они доказывают, насколько вы не постигли сути дела, о котором между нами идет речь. Покуда же не постигнута суть дела, относящиеся к ней метафизические или моральные рассуждения не могут быть точны. Я это уже высказал вам по поводу ваших метафизических рассуждений; позвольте мне вам повторить то же самое по поводу ваших моральных рассуждений, и рассматривайте мои слова не как критику вашего суждения, не как критику слишком поспешного решения, а как основательный довод за то, чтобы воздержаться от вынесения его до более полного ознакомления с делом. Обратитесь ко всем пройденным вами вдвоем рассуждениям: они носят чисто предварительный характер, но тем не менее не бесполезны. Наша с вами переписка заняла бы подобающее место во главе моего труда и составила бы наилучшее о нем предварение, в особенности если бы публика могла знать, что участником этой переписки являетесь вы. Целью моих писем было привести вас к той степени доверия, при какой вы не нуждались бы в прочтении моего труда для того, чтобы убедиться не в том, что он содержит Истину (убедить в этом может только самый мой труд в целом), а в том, что есть много вероятий за это. Вы согласитесь с тем, что я не имел более подходящих средств (особливо не имея имени), чтобы вызвать у вас желание прочесть мой труд, а тем более чтобы вызвать такое желание у других людей, в случае если бы наша с вами переписка послужила введением к моей книге.

Согласно истинной середине, устанавливаемой моей метафизикой, мораль моя требует во всем середин, а вы впадаете, на мой взгляд, в крайность. Неужели из того, что вы имеете весьма острые для чувствительного сердца поводы к скорби, следует, что вы должны ей поддаваться и впасть в мизантропию, отрезывающую вас от всякого

353

общения? Призовите лучше на помощь себе ваш разум, покорите ваше сердце его указаниям, скажите себе хорошенько, что огорчаться, как вы это делаете, вероломством нынешних людей - значит придавать им слишком большое значение. Будь я с вами, если бы вы, например, приехали меня навестить (предположение безрассудное: мы не живем в эпоху греческих философов, не боявшихся даже путешествия в Индию в поисках истины [19]), я показал бы вам, что, хотя вы и великий человек, вы все же дитя, и желал бы довести вас до того, чтобы вы сами посмеялись над собою из-за пролитых вами слез... и пр.




Ответ
Вполне понимаю, милостивый государь, что вас должна прельщать мысль об обнародовании вашего сочинения, и если бы дело шло лишь о том, чтобы открыть вам недостающие к тому пути, то я охотно оказал бы эту небольшую услугу вам, а может быть, и публике. Однако же ждите ее от меня, покуда не докажете мне, что вы ничем при этом не рискуете.

Ваши послания-посвящения мне понравились, но одно из них лишнее: вы не можете посвятить вашу книгу сразу и публике, и вашему другу. Словечко о богах в вашем стихотворном послании уж очень пугает. Я не против подобной откровенности, доходящей до дерзости; подчас позволяю ее себе безнаказанно и я, ибо я не дорожу ничем и смело вызываю на бой весь мир. Но вы этого о себе сказать не можете.

Мысль о покровительстве людей кажется мне несколько романической. Человек, которому покровительствовал бы род человеческий, оказался бы без покровителей, ибо род человеческий - ничто. В расчет следует принимать лишь власть имущих, а вам, конечно, небезызвестно, что взгляды власть имущих ни в чем не сходятся и не могут сходиться с взглядами публики.

Я уже заметил по некоторым местам вашего предисловия и отмечаю это также и в вашем Послании к людям, что периоды ваши подчас громоздки. Остерегайтесь этого, особенно в книге по метафизике. Я не встречал слога более ясного, чем ваш, но он стал бы еще яснее, если бы вы могли несколько расчленить ваши периоды и устранить некоторые местоимения.

354

Я полюбил вас по письмам и еще больше люблю по вашему портрету [20]. Меня не смущает даже авторское пристрастие. Именно потому, что портрет дан самим автором, я несомненно верю во все хорошее, что он сам думает. Помнится, вы меня как-то похвалили за мою скромность. Прекрасно, но признаюсь, что мне всегда будут нравиться люди, имеющие смелость не быть скромными. Я убежден, что вы весьма схожи с вашим портретом, и очень этому рад. Впрочем, я вообще убежден в том, что человек описан хорошо, когда он описан самим собою, даже когда нет сходства.

Вы очень добры, указывая мне на неточности моих рассуждений. Но неужели вы еще не заметили, что хотя я и очень хорошо вижу некоторые вещи, но сравнивать их между собою я не умею; что у меня обилие предложений, последствий которых я никогда не предвижу; что порядок и система, которые для вас божества, для меня - фурии; что никогда ничто мне не представляется иначе, чем в отдельности, что вместо того, чтобы в письмах моих связывать мои мысли, я прибегаю к фокусу переходов, и это импонирует больше всего вам, великим философам?

Предложение ваше посетить вас я нимало не нахожу безрассудным: жизнь для того и дана, чтобы употреблять ее на такого рода вещи. Безрассудством кажется мне глупое применение, какое делает из нее так называемое благоразумие. Но если предложение ото и небезрассудно, то зато оно, боюсь, невыполнимо. Прежде всего мне кажется чрезвычайно затруднительным сохранить инкогнито. Я не имею счастья находиться в таком положении, из которого можно незаметно ускользнуть. Хотя я и не дорожу ничем с точки зрения деловой или личных интересов, я тем не менее не свободен. Я связан более крепкими узами, как, например, узами дружбы и даже того, что носит лишь видимость ее и тем не менее покорило меня; связан, наконец, чем-то вроде имени, что приковывает ко мне довольно много глаз, скрыть от которых мои поступки нелегко. Есть у меня нечто вроде небольшого хозяйства, есть у меня домоправительница [21], служащая у меня уже четырнадцать лет, - ей я обязан жизнью, и она подумала бы, что я ее покидаю, если бы я уехал, не говоря ей, куда, а, скажи я ей, она ни за что не сохранит тайны, несмотря на то что вообще скромна. К тому же я не расположен ни прикрываться чужим именем, ни слушать обедню. Если

355

все это совместимо с инкогнито, я был бы чрезвычайно счастлив приехать. Дымная атмосфера авторства отравляет меня и убивает. Если бы я когда-либо мог из этой проклятой атмосферы вырваться, я бы еще раз в этой жизни вздохнул свободно. Но я больше на это не надеюсь, так и придется умереть, задохнувшись в ней.

Главное же затруднение [5*] заключается в плачевном состоянии моего здоровья, действительно делающем безрассудным для меня всякое путешествие, и облегчения этих страданий у меня нет основания ожидать. Знаете ли вы, что в настоящую минуту я вам пишу, мучимый вставленным мне зондом, который еле дает мне возможность сделать несколько шагов по комнате и без которого я не могу оставаться более восьми часов подряд, иначе мой пузырь закроется совершенно? Неправда ли, удобно в путешествии? Что вы скажете на это? Несомненно, пока не улучшится мое состояние, мне и думать об этом не приходится. Посмотрим, как пройдет зима. Если это только припадок - он что-то долго длится; если это разрастающаяся болезнь - она не остановится. Вот основное препятствие. Следовательно, до весны ничего решать нельзя. Сейчас я целиком за то, чтобы поехать навестить вас; надеюсь, что это желание не изменится. Остальное не от меня зависит... и пр.

5* Не было ли у г-на Руссо еще каких-либо больших затруднений? Не знаю. Не смею заподозрить чистосердечие такого человека, как он.



Ответ
на письмо, копии с которого я себе не оставил. В этом письме я спрашивал, правда ли, что в данное время печатается его книга о воспитании.

Я соскучился по вас, дорогой мой философ, и очень рад, что получил от вас весть и знак вашей памяти обо мне. Мне несколько лучше, чем минувшей зимой, но еще недостаточно хорошо, чтобы я мог пуститься в путь. Хотя путь этот и должен завести меня в незнакомые края, но все же, полагаю, не так далеко, как вы говорите [5а*]. Итак, если не случится какое-либо чудо, на которое я не очень-то рассчитываю, мне хотя и с сожалением, но приходится отказаться от удовольствия, какое я надеялся получить от свидания с вами.

5а* А что знает он в этом отношении, если моя философия ему не известна?


356

Совершенно верно, что я отдал в печать сборник мечтаний о воспитании [22], который, по слухам, должен вскоре выйти. Но сборник этот составлен уже давно, очень давно, даже рукопись его была не в моих руках, когда вы мне впервые написали. Теперь она уже свыше года находится в руках издателя. Так же обстоит дело и с небольшим трактатом об "Общественном договоре" [23], который я также отдал печатать в Голландии и который должен был выйти в свет до книжки о воспитании. Но о нем я ничего не слыхал и не знаю, что с ним сталось. Мало этим и озабочен, так как, сказать вам по правде, оба эти сочинения много хуже других. Я не желал бы, чтобы к ним подошли с точки зрения вашей философии [6*], и, быть может, я бы их так и не опубликовал, если бы печальное мое состояние не заставляло меня извлекать выгоду изо всего, что должно бы остаться у меня в портфеле.

6* Он, очевидно, заключил по моим письмам, что оба эти сочинения не заслужили бы моего одобрения по существу, и заключил правильно, как видно будет из относящихся к моему труду отрывков, которые я смогу в дальнейшем привести.


Впрочем, мне неизвестно, что это за издание в пяти томах [24], о котором вы говорите. Я до настоящего времени не составлял и не видел никакого собрания моих сочинений. Но если я еще буду жив, то предполагаю года через два или три выпустить одно-единственное издание, все по той же причине, о какой я только что упомянул. А после этого, ручаюсь вам, что бы ни случилось, публика обо мне больше не услышит. Впрочем, вот уже скоро три года, как я не беру пера в руки, и теперь, тверже, чем когда-либо, решил никогда больше в жизни к нему не прикасаться.

Прощайте, дорогой мой философ! Хотя я теперь не больше как простой обыватель, но любовь к заслугам и талантам сохраню навсегда. Не оставляйте меня своей дружбой в память того, что ее ко мне обратило, и подавайте мне время от времени о себе весть.

Остаюсь, милостивый государь, и пр. и пр.

Ж. Ж. Руссо


357







Ответы г-на де Вольтера на три обоснованные попытки, сделанные г-ном маркизом де Вуайе, чтобы вызвать у него интерес к моим размышлениям


Ответ I
Фернейский замок, октября 12-го 1770 г.

Милостивый государь,
я нимало не удивляюсь тому, что почтмейстер, подобный вам, задает такую гонку автору "Системы природы" [25]. Мне кажется, что французские почтмейстеры весьма остроумны. Вы пометили свое письмо: "из замка Шантелу" [26], а там, как известно, остроумия больше, чем где бы то ни было. Впрочем, то же относится и к Ормскому замку, где, помнится, я провел очень приятные дни.

Когда я имел честь представиться вам в Кольмаре, я не знал, что вы философ, а между тем вы именно философ, и хорошего толка. Я не сопоставляю себя с вами, так как я умею только сомневаться. Вы, конечно, помните некоего Симонида, у которого царь Гиерон [27] спрашивал, что он обо всем этом думает? А тот потребовал для ответа сначала два месяца, затем четыре, затем восемь и, все удваивая сроки, так и помер, не составив себе мнения [7*].

7* Речь шла о том, чтобы дать воззрение г-ну де Вольтеру, не имеющему воззрений, по он твердо решился не иметь воззрений и даже не желать, чтобы их имели другие относительно предмета, о котором шла речь. Однако, судя по его письму, у него есть сомнения.


Истины все же существуют. Быть может, одна из них - полагать, что все пойдет своим порядком, каких бы воззрений люди ни придерживались - или делали вид, что придерживаются, - относительно бога, души, творения, вечности материи, необходимости, свободы, откровения, чудес и пр. Все это не поможет уплатить повинности или восстановить Индийскую компанию. О потустороннем мире рассуждать будут всегда, но в здешнем всегда будет "спасайся, кто может".

358

Сочинение, присылкой которого вы меня почтили, внушает мне великое уважение к его автору и большое сожаление по поводу того, что я нахожусь от него так далеко [8*]. Мой преклонный возраст и болезни не позволяют мне надеяться на то, что мы с ним еще свидимся, но до последнего мгновения моей жизни я буду почтительно предан ему и всему его дому.

Вольтер

8* Сочинение, отнюдь не выдававшееся маркизом де Вуайе за его собственное, представляло собою выдержку из моего рассуждения об истине под завесой богословия, завесой, снятой при отсылке рукописи г-ну де Вольтеру.






Ответ II
6 ноября 1770 г.

Милостивый государь,
не случилось ли вам в походах ваших во Фландрию и Германию возить с собой карманное издание Персиевых сатир [28]? В них встречается стих, любопытный и приходящийся весьма кстати:

De Jove quid sentis, minimum est quod scire laboro? [29]
Дело в пустяке, что ты думаешь о Юпитере? [9*]

Как видите, подобного рода вопросы задаются испокон века. А мы все же с тех пор недалеко ушли. Мы отлично знаем, что те или иные глупости не существуют, но мы весьма посредственно осведомлены о том, что существует [10*].

Потребовались бы целые тома не для того, чтобы начать разъяснения, а для того, чтобы начать понимать друг друга. Прежде всего надобно хорошенько знать, какое понятие в точности придается каждому произносимому слову. Но и этого недостаточно: надобно знать также, какую мысль это слово порождает в голове противной стороны [11*].


9* Вопрос заключался не в том, чтобы узнать у г-на де Вольтера, что он думает о боге [30], а научить его, что о нем следует думать. Для этого знаменитого писателя отсутствие логики - ничто в сравнении с блестящей цитатой или остроумной выходкой.

10* Необходимо быть осведомленным о том, что есть, для того, чтобы отлично знать, что те или иные глупости не существуют.

11* Пожелай г-н де Вольтер прислушаться к тому, с чем его желали ознакомить, он увидал бы, что нет ничего легче, как столковаться. С истиной дело обстоит иначе, чем с тем, что ею не является: ее надобно познать. Но, к несчастью для нее, суждение о ней произносится заранее и дает повод ее отмести.

359


Когда же будет достигнуто то и другое, можно проспорить всю жизнь, не прийдя ни к какому соглашению.

Посудите же сами, возможно ли об этом дельце трактовать в письмах. К тому же вам известно, что, когда двое министров ведут переговоры, они никогда не открывают друг другу и половины своих тайн.

Я признаю, что предмет, о котором идет речь, стоит того, чтобы им заняться весьма серьезно. Но как надо при этом остерегаться иллюзий и пристрастия! [12*]

Есть, быть может, одно только утешение: природа одарила нас примерно всем, что нам нужно, и, если мы некоторых вещей [31] не постигаем, стало быть, по-видимому, такое постижение и не требуется. Если бы необходимо нужны были некоторые вещи, все люди их бы имели, как, например, у всех лошадей имеются ноги [13*]. Можно быть приблизительно уверенным, что не являющееся абсолютной необходимостью для всех людей, во всех местах, не является ни для кого необходимым. Истина эта - пуховик, на котором можно предаваться отдохновению. Все остальное представляет собою постоянную тему для дискуссий за и против [14*].

Что не допускает за и против, что есть истина неоспоримая, - это моя искренняя и почтительная вам преданность.

Больной старец

12* А еще больше следует остерегаться предвзятого мнения, будто по вопросу, о котором идет речь, не остается узнать ничего, кроме того, что уже знаешь.

13* Истина необходимо имеется у всех людей - все сводится лишь к тому, чтобы ее раскрыть. Не абсолютно необходимо является ее раскрытие. Впрочем, что бы ни говорил г-н де Вольтер, нет абсолютной необходимости в том, чтобы у лошадей были ноги. Но раскрытие это хотя и не является необходимостью абсолютной, или метафизической, оно необходимо с точки зрения морали, признанной г-пом де Вольтером, ибо ни один писатель не приложил столько усилий, как он, чтобы просветить людей.

14* Г-н де Вольтер встал на стезю сомнения, но тем не менее утверждает тут же, что установленная им якобы истина представляет собою пуховик, на котором можно предаваться отдохновению, и что все остальное - постоянная тема для дискуссий за и против. Наши философы-скептики все весьма непоследовательны, и они твердо решили верить в непобедимость нашего неведения потому, что не смогли победить свое собственное неведение. Как же после этого не ожидать, что они окажутся самыми упорными противниками изо всех людей, если им возвестить открытие истины? Я это предвидел, я о том предупреждал; это пожелали проверить - п теперь больше не сомневаются.








360

Ответ III
на письмо, в котором к нему приставали весьма настойчиво
14 декабря 1770 г.

Милостивый государь,
мне казалось, я вас известил о том, что мне семьдесят семь лет; что из двенадцати часов я страдаю в течение одиннадцати или около того; что, когда окружающая меня пустыня покрывается снежной пеленой, я теряю зрение; что, устроив часовые мастерские вокруг моей гробницы, в моей деревушке, где не хватает хлеба, несмотря на "Эфемериды гражданина" [32], я удручен заботами о других еще больше, чем заботами о самом себе; что я очень редко имею силы и время писать, а еще менее того имею способность философствовать. Скажу вам то, что Сент-Эвремон [33], умирая, ответил Валлеру, когда тот его спросил, что он думает о вечных истинах и вечной лжи: "Господин Валлер, вы злоупотребляете выгодами своего положения" [15*]. Мы с вами, сударь, примерно в таких же отношениях: вы столь же умны, как и Валлер; я почти так же стар, как Сент-Эвремон, но не столь учен, как он.

15* Анекдот этот тем менее уместен, что, повторяю, дело шло не о том, чтобы справиться о его мыслях, но о том, чтобы сообщить ему правильный образ мыслей. Цель была - возбудить его любопытство и затем его удовлетворить. Какая все же беда, что гениальность, остроумие и знание почти всегда идут в разрез со здравым смыслом.


Продолжайте развлекаться поисками всего того, что я тщетно разыскивал в течение шестидесяти лет; большое удовольствие - излагать на бумаге свои мысли, отдавать себе в них ясный отчет и просвещать других, просвещая самого себя.

Льщу себя надеждой, что не похожу на тех стариков, которые боятся просветиться от людей, находящихся на грани юности. Я с великой радостью воспринял бы сегодня истину, будучи приговорен умереть завтра.

Продолжайте, сударь, составлять счастье ваших вассалов и поучать ваших старых слуг [16*].

16* а как их поучать, когда они воображают, что это невозможно? И зачем, требуя поучения, постоянно избегать его? Для него вопрос сводился к тому, чтобы пожелать воспринять поучение, прочтя присланное, а не к тому, чтобы трактовать предмет, о котором его предваряли, притом трактовать в письмах. Об этом было ему говорено, сомневаться он в этом не мог. Но в человека, подобно ему решившегося сопротивляться всякому новому незнанию относительно сущности вещей, вселился дух недоверия.

361

Однако вести с вами письменные беседы о предметах, на которых споткнулись Аристотель, Платон, Фома Акви-нат и святой Бонавентура [34], - на это я, конечно, не пойду. Предпочитаю сказать вам, что я старый лентяй, преданный вам с самым нежным почтением, и притом от всего сердца.

Вольтер








Переписка с господином Робине, автором книги, озаглавленной "Природа", до того, как он прочел мое рассуждение


Г-н Р. [35]
Судя по тому, что мне говорили о принципах дом Дeшана, Все есть бытие безотносительное, но ведь даже по его принципам выходит, что необходимо существует взаимоотношение между Всем и Целым.

Д. Д. [36]
Все, или бытие, отрицающее существование положительное, есть бытие физически безотносительное, бытие само по себе; Целое, или существование положительное, есть бытие физически относительное, есть бытие метафизическое и физическое, бытие, которое, подобно физическому, есть лишь соотношение, лишь сравнение.

Отношение Всего к Целому, бесконечного к конечному, единственного к единому, вечности ко времени, безмерности к мере, и пр. и пр. отрицательное, тогда как отношение Целого к составляющим его частям положительное.

Отрицательное отношение Всего к Целому необходимо утверждает существование Целого, а стало быть, и его частей: именно бесконечное одновременно и отрицает, и утверждает конечное, именно Ничто одновременно и отрицает, и утверждает чувственно созерцаемое существование и, таким образом, является самим противоречием.

362

Целое и Все суть существование, рассматриваемое в двух основных противоположных аспектах, единственно существующих противоречащих, ибо все остальное представляет собою лишь противоположности - либо метафизические, либо физические. Из понятия об этом существовании мы и создали бога до сотворения мира и бога-творца, подобно тому как из понятия о человеке физическом и о человеке моральном, иначе говоря, живущем в обществе при состоянии законов, мы вывели этого бога в образе существа разумного и обладающего моральными совершенствами, или - иными словами - нашими добродетелями в высочайшей степени, тогда как добродетели эти, равно как и пороки, которыми вы наделили дьявола [17*], обязаны своим существованием лишь нашему злосчастному состоянию законов, лишь нашему выходу из состояния дикости, из состояния природы [18*].

17* Целое - оба начала, составляющие одно-единое; они метафизичны, но не моральны.

18* Состояние дикости есть начало состояния законов, которое в свою очередь одно и может быть началом состояния нравов. Неравенство моральное создано физическим неравенством и нашим невежеством, неизбежным во времена нашего перехода в состояние общественное; а из преодоления нашего невежества может родиться не какое-либо новое неравенство, а равенство моральное. Я входил во все эти подробности затем, чтобы возбудить любопытство г-на Робине и заставить его меня прочесть.


Г-н Р.
Все не может быть бытием абсолютным, если оно не может существовать без Целого, между тем, по мнению Д. Д., оно без него не может существовать. Следовательно, между Всем и Целым имеется взаимоотношение, безразлично какого рода; следовательно, Все не есть бытие безотносительное.

Д. Д.
По системе Д. Д., Все не есть бытие абсолютное. Таким бытием является Целое, которое во всех метафизических отношениях есть абсолют того, что с ограничениями представляют собою его части, взятые раздельно, есть совершенство составляющих его частей, которые могут быть лишь относительно и более или менее тем, что есть Целое (отсюда в природе все более и менее, и больше ничего). Атрибут абсолютности есть атрибут положительный, а Все может иметь только отрицательные атрибуты, притом отрицающие положительные атрибуты, подобающие


363



Целому, или - если угодно - Бытию, которое есть истина метафизическая, истина, из которой первоначально и проистекает истина моральная.

Верно, что, по системе Д. Д., Все не может существовать без Целого, так же как и Целое без составляющих его частей. Следовательно, возражают ему, между Всем и Целым имеется какого-то рода соотношение, следовательно, Все - не безотносительно. В ответ на это Д. Д. отсылает к разъяснению, данному им на первое возражение и состоящему в том, что Все не имеет отношений положительных и что его отношение к Целому исключительно отрицательное. Он считает нужным добавить, что только весь его труд в целом может сообщить посвященным убежденность, которой он преисполнен.

Г-н Р.
Мне кажется, что в своем ответе на первое возражение Д. Д. как будто соглашается с тем, что между Всем и Целым имеется отрицательное соотношение. Стало быть, Все не вполне безотносительно.

Д. Д.
Иметь отношение, лишь отрицающее всякое положительное отношение, и значит не иметь никакого отношения. А у Всего имеется только такое отношение, раз оно со всех точек зрения представляет собою отрицательно то, что Целое, или реальность (бытие чисто относительное) представляет собою положительно [19*].

19* Целое есть в одинаковой мере и реальность, и видимость - существа метафизические, а быть в одинаковой мере одним и другим значит не быть ни в большей, ни в меньшей мере ни том ни другим; следовательно, это значит быть метафизической серединой, серединой, означающей реальность, ибо видимость есть лишь меньшая степень реальности. Но каким это образом середина означает реальность? Да потому, что из единства, или равенства большей и меньшей степени реальности, может воспоследовать только реальность. То же самое можно сказать и обо всех остальных метафизических крайностях, или противоположностях, в том числе о добре и зле, о полноте и пустоте, о движении и покое и пр. Именно к Целому приложим стих Орфея [37], приводимый Вольтером:
"Оно есть начало, конец, середина всех вещей" [38].


Г-н Р.
Если отрицательное отношение Всего к Целому неизбежно утверждает существование Целого, а следовательно, и его частей, то каким же образом может Целое быть


364

Бытием абсолютным, тогда как оно есть совершенство или результат его частей?

Д. Д.
Именно потому, что Целое есть совершенство или результат составляющих его частей, а быть этим и значит быть бытием абсолютным. Именно потому, что Целое есть все его части, взятые совокупно, что отношение его - от него к нему самому, что такое отношение имеет место лишь через частные соотношения, делающие из Всего Целое; потому, что Целое иной природы, чем его части, взятые раздельно, которые вытекают из его частей, взятых совокупно, потому что атрибут абсолютности может быть атрибутом только положительным или метафизическим, атрибутом отношения к миру физическому, где нет ничего абсолютного, ничего положительного иначе, чем в большей или меньшей степени, и потому, что всякий такого рода атрибут подобает только Целому. Если бы атрибут этот пожелали взять в смысле отрицательном вопреки его собственному значению, в смысле, например, атрибута независимости, то пришлось бы перейти ко Всему, бытию идеальному, подобному Целому, но тем не менее существующему, так же как и Целое.

Бытие абсолютное есть бытие, абсолютно представляющее собою во всех метафизических отношениях то, чем существа физические могут быть лишь в большей или меньшей степени, смотря, как их рассматривать. Но бытие это есть Целое, или метафизическое универсальное, коего Все, или универсальное в себе, есть одновременно и отрицание, и утверждение, раз оно не может его отрицать, не утверждая его. Бесконечное, или Нет, которое есть Все, утверждает конечное, или Да, которое есть Целое, тем самым, что отрицает его.

Г-н Р.
Мне представляется, что разграничить бытие абсолютное и бытие в себе, Целое и Все, удается лишь посредством различений и абстракций, быть может скорее схоластического, чем метафизического характера.

Д. Д.
Ничто не может быть проще разграничения между Всем и Целым, между существующим независимо от частей и существующим в зависимости от них. Следует, однако, знать, что независимость от частей есть лишь абстракция и не может быть ничем иным и что Все, Целое и части между собою нераздельны и по необходимости существуют вместе.

365

Имеется два по существу противоположных друг другу способа рассмотрения существования - в себе и в том, что его составляет. Если рассматривать его в себе - оно Все, не предполагающее частей; если рассматривать его в том, что его составляет, - оно Целое, предполагающее части. Открытие истины состояло в том, чтобы увидеть существование в обоих этих аспектах и затем раскрыть их.

В первом аспекте, отрицательном, производится абстрагирование от каких бы то ни было частей; во втором аспекте, положительном, производится абстрагирование той или иной части, того или иного физического или частного. Вот к чему сводятся все мои различия.

Поэтому разграничение между Всем и Целым проводится не в силу, быть может, скорее схоластических, чем метафизических, различений и абстракций, а посредством весьма простого различения и двух абстракций, по необходимости требуемых этим разграничением, свойственным самой природе существования.

Какое иное представление о существовании могут составить себе г-н Р. и все разумные люди, отказывающиеся от абсурдного представления о боге моральном и рассуждающем, если не представление о Всем и о Целом? Мы постигаем лишь индивидов, могут они мне возразить. Что ж! Пусть так, если только они не понимают слово "индивид" в слишком узком смысле, если только то, что они называют "индивидом", для них лишь то, что оно есть в действительности, лишь существо или, вернее, части: ибо индивидуально только Все, все остальные существа - составные, не исключая и Целого, хотя оно и иной природы, чем они, его составляющие.

В таком случае я спрошу их, не представляют ли они себе постоянно индивидов, например, как вещи, находящиеся за пределами всех видимых и воображаемых ими индивидов, иными словами: представляют ли они себе пределы всей массе представляемых ими себе индивидов? Они, конечно, ответят мне, что нет, в особенности когда они узнают то, что я доказываю, а именно что пустота есть метафизическое противолежащее полноты, есть ее

366

более или менее, но не ее отрицание и что Ничто есть Все. Но если они не представляют себе пределов для всей массы представляемых ими себе индивидов, они необходимо представляют себе бесконечность, ибо единственно возможная идея о бесконечности, которая есть нечто отрицательное, - это идея отрицательная.

Что же касается конечного, которое есть Целое, подобно тому, как Все есть бесконечное, то они его также постигают, ибо для того, чтобы это увидеть, достаточно рассматривать индивидов не в массе, а по отношению к тому, что составляет эту массу, то есть к индивидам, взятым в отдельности.

Но что же такое эта масса, что такое все физическое или все индивиды? Это все существа, которые вместе составляют существование, которые суть Все или Целое, в зависимости от того, рассматривать ли их безотносительно или в отношении, как составляющих бытие единственное или Бытие единое.

Но, однако, эта совокупность, эта общность, эта универсальность, положительная и отрицательная, составляет ли она одну массу, составляет ли одно целое тело? Да, ибо она составляет существование, а существование по необходимости едино или единственно. Но, скажут, дайте нам ее ощутить, раз она составляет тело. Я бы очень этого желал, потому что вы этим дорожите, будучи привержены к порядку физическому. Сделайте сами так, чтобы она могла стать ощутимой, превратите ее в то или иное ощущение, в объект того или иного чувства из объекта чувств согласованности и гармонии, каким она является в действительности [20*], и вы добьетесь того, чего нелепо желаете. Она - вы, она - я, она - все, что существует, и представление о ней есть также лишь она. Я, будучи ею, ее раскрываю. И именно потому, что она - это вы, раскрытие ее, если вы его улавливаете, является для вас только воспоминанием.

20* Согласованность чувств, которую я называю разумом и к которой я применяю слово "постигать", дает первичную истину, то, что строго общо всем существам, что стирает между ними чувственно воспринимаемые различия, которые воспринимаются лишь каждым из наших чувств в отдельности, то, что показывает нам эти существа в аспекте бесконечного или конечного, Всего или Целого, в зависимости от того, рассматриваем ли мы их относительно или безотносительно. О сущности вещей я ничего не пишу и не устанавливаю иначе, чем на основе согласованности чувств.

367


Г-н P.
Я достаточно добросовестен с самим собою, чтобы допустить, что все мои возражения лишь кажутся мне таковыми, покуда я не знаком с самой системой, и это вселяет в меня горячее желание глубже с нею ознакомиться. Автор ее оказал бы великое одолжение искреннему почитателю истины, если бы согласился вручить ему свое сочинение. Маркиз де В. [39] представил ему к тому возможность. Я либо сдамся перед его доказательствами, либо обосную свой отказ от этого в реплике, соответствующей значительности диспута [21*].

21* Из дальнейшего явствует, должен ли я был рассчитывать на это обещание, благодаря которому мои тетради попали к г-ну Р.








Переписка с господином Робине, автором книги, озаглавленной "Природа", после прочтения им моего Рассуждения

Г-н Р.
Прилагаю при сем, господин маркиз, последние вихри метафизических атомов [40] Д. Д. Прошу поверить мне на слово: я не раз перечитал, даже с пером в руках, всю Систему целиком: ingens disputandi argumentum [41]. Из всех известных мне метафизических систем эта наиболее утонченная, наиболее изощренная, наиболее соблазнительная, наиболее ловкая, ибо я не могу не найти весьма ловкой систему, которая, отметая все остальные, включает их в себя. Тем не менее я не обращен (признаюсь в этом, если угодно, к стыду своему), так как есть там вещи, которых я еще не уразумел, как, например, Ничто как реальное существование и все отсюда вытекающее.

В настоящий момент сожалею о двух вещах: во-первых, о том, что не имею возможности лично побеседовать с автором этой метафизики, и, во-вторых, что нет у меня достаточного досуга для того, чтобы привести в порядок размышления, навеянные на меня чтением его ученых писаний. Вам известно, сударь, что работа по приложениям к Энциклопедии [42], предпринятая мною в качестве как издателя, так и сотрудника, поглощает все мое время. Если ему угодно, я помещу в эти добавления всю систему Д. Д. Но для этого ее надобно сократить: откинуть мно-


368

гословие и повторения, внести несколько больше порядка и точности. Его состояние нравов мне бесконечно нравится, но путь к нему я нахожу трудным не для вас и не для меня, а потому, что для установления его требуется согласие лиц, убедить которых задача далеко не легкая. Кто возьмет ее на себя? [22*]

22* Неужели возможно, прочтя меня, ставить такой вопрос? Он задавал его и раньше, и я на это ответил в соответствии со всем мною устанавливаемым, что возьмутся за это первичная очевидность и величайшая в том заинтересованность людей. Он возражает как человек, весьма далекий от того, чтобы увидеть в моем ответе все то, что в него вложено: да и как ему это увидеть, раз для него не существует указываемая мною очевидность? Чтобы познать всю ее силу, нужно всецело быть захваченным ею.


Д. Д.
Из уважения к проницательности г-на Р. я полагаю, что он не уделил чтению моих тетрадей все внимание, на какое я рассчитывал, и что в этом ему воспрепятствовали его занятия. Отнесясь с должным вниманием, он уразумел бы все (а когда ускользает суть - я покажу, что она от него ускользнула, - значит, не понято ничего). Он увидел бы ясно, что не может меня оспаривать, не впадая в противоречия; что моя мораль, признаваемая им, следует - и следует единственно - из моей метафизики; что признать одну - значит необходимо признать и другую; что я даю полную и сплошную очевидность (что возможно только в отношении первичной очевидности); что я замкнулся в столь плотный круг идей, что не оставил себе никакой лазейки, если бы опровержение моих тезисов заставило меня искать спасения в выходе из этого круга, - и в таком случае он закончил бы чтение моих тетрадей, будучи, смею сказать, убежден не только внутренне, но и от разума. Есть вещи, говорит он, которых он еще не уразумел, например: Ничто как реальное существование и все, что из этого следует. Здесь я его ловлю на слове: он несомненно должен был увидеть раз двадцать при чтении моего сочинения, что я не только не признаю реальности существования за Ничто, но даже говорю о нем, что оно есть отрицание всякой реальности существования. Следовательно, не существует Ничто, скажет он и тем самым докажет, что читал, так сказать, не читая. Несомненно, когда ускользают истины такого значения, весьма трудно проследить цепь истин и убедиться в них.

369

Тогда действительно мое рассуждение должно представиться в виде метафизических атомов, каким оно и является в глазах г-на Р. Если бы я мог это предвидеть, я не стал бы тратить усилия на то, чтобы доказать ему необходимые выводы из причины, от постижения которой он был чрезвычайно далек, - я имею в виду очевидность. Если я ему при этом не показался безумцем, он оказал мне великую милость.

Он предлагает мне поместить мою Систему в издаваемые им Добавления [23*]. Предложения этого я принять не могу, если он не усвоит моего произведения и не оценит его должным образом. Я поступил бы опрометчиво, вручив мой труд тому, кто, не поняв его, не может его и оценить и не способен в случае надобности за него постоять. Я, наоборот, требую от него - и собственная его честность потребует того же за меня, - чтобы он ни в какой мере им не пользовался, бросив в огонь могущие у него иметься копии с него, чтобы он даже, если возможно, забыл о нем, покуда не будет иметь случая лично переговорить о нем со мною.

23* Г-ну Р. нужен балласт для наполнения семи толстых томов Добавлений к Энциклопедии, и он решил, что труд мой может подойти для этого. Любознательность его, по-видимому, другой причины не имела. С того времени все заставляет меня держаться этого взгляда.


На основании данного им обещания мотивировать свое расхождение с моими взглядами, если бы он не нашел возможным с ними согласиться, я мог рассчитывать на письменную дискуссию между им и мною, и только на основании этого обещания, которое, будь оно выполнено, дало бы мне самую выгодную позицию в дискуссии, я и дал согласие на то, чтобы ему был передан мой труд [24*]. А теперь он ссылается на занятость, не позволяющую ему этим заняться.

24* Разумение меня несовместимо с несогласием со мною; поэтому отвечать на возражения я могу только одним - доказательством того, что меня не поняли. А таких доказательств я могу представить сколько угодно.


Из этого неожиданного для меня предлога я должен вывести одно из двух заключений: либо то, что истина, коей он, по имеющемуся у меня письменному его заявлению, является искренним почитателем, ему в действительности безразлична, либо же что он отчаялся познать ее по моему труду. Малейший проблеск надежды на это познание, несомненно, заставил бы искреннего почитателя истины оторваться на время от своих занятий [25*].

25* Вынужден возвратиться к мысли о том, что он в моем сочинении искал лишь балласт для своих собственных писаний.


370

Он заканчивает указанием на то, что следует внести несколько более порядка и точности и откинуть многословие и повторения. Неужели в таком труде, как мой, имеет значение порядок? Что же касается повторений, то он должен бы знать, что истина без них не может быть раскрыта. Очевидно, для него я повторялся недостаточно, если, прочтя свыше двадцати раз в моем сочинении, что Ничто есть отрицание всякой реальности, он утверждает, будто я приписываю Ничто реальное существование, и, по всей вероятности, продолжает не соглашаться с тем, что Ничто существует.

Я покорнейший слуга господина Р., но да разрешит он мне ему сказать, что я ожидал много большего от автора книги "О природе" и что я перестану верить книгам, которым если я сколько-нибудь и верил, то лишь для того, чтобы не слишком противоречить меценату моему маркизу де В. Премного благодарен г-ну Р. за некоторую похвалу моему рассуждению; но ему надлежит знать, что я на этот счет приемлю хвалу, лишь диктуемую убеждением. Если мое рассуждение такой похвалы не заслуживает, то оно, следовательно, как и все прочие, связанные с принятыми системами рассуждения, годно лишь на растопку печек.


Г-н Р.
Мне кажется, что, согласно принципам Д. Д., существование в себе, существование отрицательное, есть реальность. И действительно, оно только и может быть либо реальностью, либо химерой. Он не станет утверждать, что единственное индивидуальное бытие, - на его взгляд, Ничто - есть химера, оно - бытие, а, по принципам Д. Д., бытие есть реальность. Что до меня, я опять ошибаюсь и в том, что говорю, и в том, что приписываю нашему ученому метафизику.


371


Д. Д.
Г-н Р. несомненно ошибается. Прежде всего из двух существований, устанавливаемых Д. Д., одно - реально, а другое - нереально, и оба они существуют в разумении, которое есть они, которое есть существование, ибо все есть Все. Г-н Р. ошибается и дальше. Он должен был читать и перечитывать, что реальное или реальность - атрибут, существующий лишь через свою противоположность, через видимое или видимости, и что оно, следовательно, чисто относительное, - а это единственный способ быть положительным, единственный способ быть тем, что оно есть, то есть быть реальным (что означает не что иное, как положительное). Отсюда следует, что атрибут этот приложим лишь к существованию относительному, к Целому (включающему понятие о частях), и что он встречает свое отрицание в существовании безотносительном, во Всем (не включающем понятия о частях), в Ничто. Но если он встречает свое отрицание в этом существовании, единственно индивидуальном, в существовании в себе, или отрицательном, то о нем нельзя сказать, что он применим к этому существованию [26*]. Все, Ничто, бесконечное и пр. существует - этим приходится ограничиваться. Если пожелать выразить, как оно существует, то сделать это возможно только путем отрицания, только отрицая положительные атрибуты, применимые к Целому. Если последнее, например, рассматривается в аспекте конечного, или единого, метафизического бытия, то первое должно быть рассматриваемо в аспекте бесконечного, отрицающего метафизическое бытие, существование лишь через то или иное физическое, или чувственно воспринимаемое, бытие, являющееся соотношением, лишь сравнением, как и все, что в нем существует, с той лишь разницей, что существование является первичным объектом отношения; существование - это физическое, взятое вообще и относительно. Ввиду того что физическое, взятое таким образом, является метафизическим, оно есть бытие положительное, или Целое, в котором все есть в большей или меньшей степени, то, что оно есть. Ввиду того что во всех метафизических отношениях большее и меньшее суть оно же, то крайние большее и меньшее суть лишь одно: они ни более ни менее одно, чем другое, и единство их есть их середина. Отсюда вытекает объяснение всех явлений, зависящих от метафизической истины.

26* Г-н P. не должен упускать из виду, что существование отрицательное необходимо утверждает положительное существование тем самым, что оно его отрицает. Именно бесконечное утверждает конечное тем, что оно его отрицает; именно "нет" отрицает и утверждает "да".

372

Г-ну Р. с трудом верится, что Ничто есть бытие. Следовательно, ему с трудом верится и в то, что бесконечное есть бытие, - ведь признает же он, должно быть, то, что я требую и доказываю, а именно что Все и Ничто одно и то же, что они в одинаковой мере являются существованием отрицательным. Как-никак, а должен же я предположить, что он достаточно вчитался в мое сочинение, чтобы это признать, и поэтому я должен избавить себя от труда доказывать ему это положение, не составляющее, впрочем, сути разбираемого в данной связи вопроса.

Ничто есть бытие: оно - Все. Чувственное, взятое в общем, иначе - метафизически, есть бытие: оно - Целое; а обе эти сущности, Все и Целое, суть одно и то же бытие, они лишь существование, рассматриваемое суммарно, в обоих его в основном противоположных друг другу аспектах, в аспекте "нет" и в аспекте "да", в аспекте, не включающем частей, и в аспекте, их включающем; в аспекте, отрицающем иные, кроме него, существа, и в аспекте, их утверждающем. Возможно ли с разумным основанием отрицать за существованием оба эти аспекта, когда очевидно, что его возможно рассматривать, как абстрагируя составляющие его части, так и без такого абстрагирования; когда очевидно, что оно единственно или едино, безотносительно или относительно, бесконечно пли конечно, Все или Целое, смотря по тому, проводится ли подобное абстрагирование или не проводится?

Пусть г-н Р. сколько ему угодно мучает свой ум - смею его заверить, что ему никогда не найти в своем интеллекте какое-либо существование, кроме Всего и Целого, он даже будет ловить себя на том, что только их и видит. Несмотря на все его попытки либо не видеть этого, либо видеть иное, разве существование Целого, которое ему, по-видимому, легче удается переварить, чем существование Всего, которое и само по себе представляет столько объектов первичных отношений как в своих применениях, так и в существенных из него выводах; разве существование это, говорю я, возможно без существования Всего? Неужели возможно конечное без бесконечного, время без вечности, единое без единственного, положительное без отрицательного, относительное без безотносительного, чувственное без Ничто, без того, что его отрицает, отрицая лишь его? [27*] Пусть же г-н Р. больше не говорит, как он это делает в своем ответе: к чему рассматривать мир безотносительно? К чему признавать некое бытие за чистым отрицанием?

27* Ничто отрицает и может отрицать одно только чувственное, оно только для того существует в наших устах, и существование его ошеломляет в моем рассуждении, только потому что мы всегда находились в неведении отрицательного существования, существования, которое мы не признаем, хотя оно часто бывает на наших устах под названием бесконечного, вечного, безмерного, единственного, Всего. Но неужели мы сколько-нибудь лучше познали существование положительное, хотя мы еще чаще употребляем слова, его обозначающие? Идея положительного и отрицательного, претворенная в бога, созданного, впрочем, по нашему образу и подобию, все испортила. В силу ее мы придали положительную идею самому отрицательному, бесконечному, в силу ее стало видимым нашим глазам даже отрицательное существование.


373


Г-н Р.
Я знаю, что, отметая другие системы своим положением об отрицательном существовании, Д. Д. включает их в свою систему. Но является ли это достаточным основанием для его утверждения?

Д. Д.
Нет, если бы отрицательное существование было выдумано мною, это не было бы достаточным основанием для того, чтобы отметать прочие системы и включать их в мою. Но это существование есть, оно есть существование в себе, существование для себя, и поэтому основания мои для утверждения не только достаточны, но полностью и всецело оправданы.

Но каким образом могло все же статься, что существование Целого, столь ясно доказанное в моем сочинении и столь исчерпывающе объясняющее все зависящие от него явления, оставило у г-на Р. некоторое сомнение в существовании Всего? Больше того, как могло статься, что существование Целого, если оно было хорошо усвоено г-ном Р. (который его не оспаривает), не заставило его согласиться с тем, что истина, как метафизическая, так и моральная, открыта? Он полагает, что ему достаточно Целого, и он, по-видимому, признает мою мораль (хотя вместо того, чтобы сказать, что ему достаточно, что он убежден, он по этому поводу отмалчивается). Он мог бы сказать, что останавливает его Все или Ничто, но, по его

374

мнению, существование Ничто в моей системе излишне; в таком случае существование это его не должно бы останавливать. Пусть он соблаговолит наконец объясниться! Не говоря здесь о Ничто, бесплодное существование которого достаточно отметить, действительно ли он признает то, что я утверждаю в порядке метафизическом и моральном? Признает ли он существование моего основного начала, существование Целого? Согласен ли он с тем, что из него вытекает моральная истина? Согласен ли он с тем, что все мои выводы - мое основное начало и что оно в них выявляет все истины, относительно которых обычно господствует согласие? Признает ли он правильность применения моего основного начала к смутным общепринятым представлениям о положительном существовании и что оно дает объяснение всех зависящих от него явлений? Вот о чем я его спрашиваю, если он желает, чтобы я знал, что мне обо всем этом думать! Его, по-видимому, останавливает лишь существование Ничто. Если это так, то настоящего моего ответа должно быть достаточно, чтобы заставить его выразить свое полное согласие со мною. Он не увидел, что нельзя допустить Целое, не допустив Все или Ничто. Он, несомненно, увидит то, что для него будет гораздо более очевидно, - что нельзя допустить Все, если он его допускает, не допустив Целого.


Г-н Р.
Я не вижу того, чтобы существование Ничто было существенно необходимо для установления морали, или состояния нравов Д. Д., ибо основой его является Целое.


Д. Д.
Моральная истина, или состояние нравов, действительно вытекает из метафизической истины, из универсального принципа существования Целого, которое есть первичный объект отношения для всего в нем существующего, есть совершенство со всех метафизических точек зрения. Но аспект Целого необходимо влечет за собою аспект Всего или Ничто. Поэтому я для выполнения поставленной себе цели обязан был раскрыть второй аспект наравне с первым.

375

Представление о боге совершенном и бесконечном заняло место присущей нам всем идеи о Целом и Всем. Отсюда, а также от созданного нами по своему физическому и моральному образу и подобию бога и пошел мир, каким он нам представляется. Поэтому-то, задаваясь целью изобразить его таким, каким он должен быть, а для этого преодолеть человеческое неведение, я должен был совершенно уничтожить представления, рисующие его не таким, каков он есть. Как же я мог сделать это иначе, как дав истинное представление о совершенном и о бесконечном? Если бы я дал идею о совершенном, которое есть конечное, не дав идеи о бесконечном, от меня потребовали бы последней, не в меньшей мере присущей нашему внутреннему сознанию, чем представление о конечном. Я, следовательно, правильно поступил, предварив это требование и дав представление о бесконечном наряду с представлением о конечном, нуждавшемся в первом для полного своего разъяснения. Нельзя было оставлять никакой лазейки, через которую могла бы проникнуть мысль о существовании бога, принимая во внимание, насколько мысль эта укоренилась в человеческом сознании. Оставить же нераскрытым понятие о бесконечном и значило бы оставить открытой такую лазейку. Это и делал до сих пор атеизм, и поэтому-то и были бесплодны все направленные против теизма усилия его. Ведь и представление о совершенном, и даже моральная истина, на которые он мог опираться, не постигая их принципа, оставались для него тайной не меньшей, чем бесконечное.


Г-н Р.
Существование Ничто представляется мне чистым ухищрением, даже противоречием.


Д. Д.
Вот так-так! Г-н Р., уверяющий, что он меня прочитал, заявляет, что существование Ничто ему представляется противоречием. Он, должно быть, забыл, что я на протяжении моего труда неоднократно доказываю, насколько это существование есть то, чем оно ему представляется, что именно бесконечное одновременно и отрицает, и подтверждает конечное, что именно Все, или существо единственное, одновременно и отрицает, и утверждает Целое, или существо единое.

Полагаю, что, прочтя только что сказанное, читатель никак не ожидает следующего возражения г-на Р. Чтобы на него ответить, мне потребовалось призвать все мое долготерпение. Что за философы наши философы! Что за мастера они в логике! И как они читают то, что выходит за обычную сферу их представлений!

376


Г-н Р.
Я признаю универсальное целое, я признаю состояние нравов, но я все же возвращаюсь к вопросу: к чему Ничто? Я не могу решиться признать существование за Всем, за Ничто, за небытием, за бесконечностью, этими чистыми отрицаниями бытия и существования.


Д. Д.
Что мне ответить г-ну Р., как не отослать его к тому, что я ему уже отвечал? Наш общий меценат, удивленный способом его возражений и желая узнать, действительно ли он меня читает, предложил ему собственноручно списать мои ответы и возразить на них по пунктам, подобно тому как он отвечает на его письма. Ожидаю результатов этого предложения, надеясь таким образом добиться от г-на Р. внимания, каким он мне обязан в ответ на оказанное ему мною внимание, и надеюсь, что он соблаговолит и в дальнейшем продолжать в этом духе. До сих пор он ограничивался тем, что говорил, будто Ничто, Все или бесконечное не существует. Подобного отрицания для философа достаточно - пусть он теперь перейдет к доказательствам. А чтобы доказывать, как то подобает уважающему себя и своего противника знатоку логики, он должен оспаривать доводы, выставляемые мною в защиту существования Ничто, а главное, убедиться в том, чего стоят основания, какие, по его мнению, у него имеются для опровержения моих доводов. Для этого требуется одно - возвратиться к моим ответам, а затем с некоторым вниманием прочесть то, что следует дальше. Тогда он ясно увидит, что оспариваемое им он оспаривает, не уразумев его, а стало быть, и не прочитав. Ибо возможно ли, чтобы он прочел, но не уразумел? Он, правда, будет продолжать утверждать, будто прочитал.

Но я стою на своем: одно предуведомление в начале моего труда должно было его заставить насторожиться, чтобы не сказать возмутиться, и он, должно быть, прочел его так, как читают, когда из благопристойности вынуждены это делать.

377


Г-н P.
Можно ли сказать, что не-существование существует?


Д. Д.
Нет, сударь, нельзя, ибо это значило бы высказать абсурд, а я искореняю абсурд, но не высказываю его. Существование, отрицающее существование относительное или чувственное, существует, и существует в себе, хотя и неотделимо от второго; не-существование же означает противоречие. Покуда вы будете ставить подобного рода вопросы, вы не перестанете свидетельствовать о том, что возражаете мне, меня не разумея, и придется уже мне просить вас поразмыслить о том, что я вам говорю, а не вам предлагать мне обдумать ваши слова. Что можете вы на это возразить?


Г-н Р.
Мне кажется, что Целое находится в столь необходимом взаимоотношении с составляющими его частями, что рассматривать его вне этого взаимоотношения - значит допускать химеру; но это не означает придать ему существование.


Д. Д.
Вы правы, сударь, действительно было бы химерой рассматривать Целое вне отношения к его частям. Но неужели, уразумев меня, надобно мне об этом напоминать и вы ли мне это говорите? Где вы видели, чтобы я рассматривал Целое вне отношения к его частям, вы, который утверждаете, будто меня прочитали? Вы смешиваете Все с Целым, и, покуда вы будете продолжать смешивать оба эти бытия, являющиеся - повторяю еще раз - одним и тем же бытием, лишь рассматриваемым в обоих по сути противоположных друг другу аспектах, вы будете продолжать висеть в воздухе, и притом безо всяких оснований приглашать меня пустить в ход сомнение, которому одному я обязан тем, что не сомневаюсь больше. Что вы имеете возразить?


Г-н Р.
Существование безотносительное, которое есть Все и есть Ничто, кажется мне плодом крайнего напряжения ума, привыкшего питаться не имеющими реальности ухищрениями.

378


Д. Д.
Ах, сударь, не доверяйтесь тому, что кажется, и старайтесь видеть то, что есть. Но каким образом вы позволяете себе так восхищаться моим умом, вы, согласный со мною во всем, кроме существования Ничто? И по-вашему, одни лишенные реальности ухищрения, которыми я питаюсь, - это существование Ничто, раз за исключением этого существования все реально или более или менее реально в существовании, каким я его определяю? Что можете вы ответить?


Г-н Р.
Мне кажется, что суть Системы могла бы обойтись без искажающей ее абстракции.


Д. Д.
Как может это вам еще казаться после прочтения последнего моего возражения, к которому я вас и отсылаю? Прочитали ли вы его? Как будто бы нет? Можете ли вы опровергнуть доводы, представляемые мною в доказательство того, что суть Системы не может обойтись без моей абстракции относительно существования Ничто, или бесконечного, существования, рассматриваемого в отвлечении от его частей? Что ответите на это?


Г-н Р.
Утверждать, что Ничто существует, что это Ничто - бог, - значит сохранить название, уничтожив предмет.


Д. Д.
Я не говорю, что Ничто - бог; я говорю, что сделали бога из Всего и Целого, из бесконечного и конечного, из Ничто и из чувственного, из бытия безотносительного и бытия относительного, сделав его, впрочем, по вашему физическому и моральному образу и подобию, представляя его себе разумно-отличающим. Что можете вы ответить?


Г-н Р.
Почему не сказать открыто: non est deus [43]?

379


Д. Д.
Потому, что это значило бы сказать слишком много, и раз бог, если отвлечься от всего того, что мы ему приписали своего и что почти делает его всем для нас, видящих его всего больше со стороны чувственной, на основании абсурдно составленного нами физического и морального о нем представления, - раз бог, говорю я, есть Целое и Все, есть конечное, или совершенное, и бесконечное, я сказал бы: non est deus ad imaginem nostram physicam et moralem [44].

Но больше требовать не следует, ибо за приведенным ограничением я скажу: est deus! [45] Этим я хочу сказать, что есть бытие, являющееся - в зависимости от того, рассматривать ли его относительно или безотносительно, - конечным, бесконечным или совершенным, единым или единственным, Целым или Всем, чувственным в смысле метафизическом или Ничто. Я согласен с тем, что в таком случае слово "бог" неточно и что предпочтительно говорить, как я, "существование". Но тем не менее остается справедливым, что я не могу отрицать бога безоговорочно, я, не отрицающий ни одной системы и все их переплавляющий в горниле Истинной системы. Что можете вы возразить?


Г-н Р.
Я подозреваю, что можно было бы приписать Целому нечто такое, что Д. Д. говорит обо Всем, притом с тем большим основанием, что Целое иной природы, чем составляющие его части.


Д. Д.
Мне очень нравится ваше "нечто такое", слово Все не в равной мере отрицает все, приписываемое мною Целому, словно может быть что-либо общее между обоими этими существами, по самой сути противоположными друг другу в силу двух противоположных друг другу способов их рассмотрения, которые одни составляют между ними различие. Из того, что Целое иной природы, чем его части (само собою разумеется, взятые раздельно), вы выводите заключение, будто ему можно приписать нечто такое, что я говорю обо Всем. Позвольте вам указать, что это значит весьма дурно разглядеть Все и Целое. Неужели из того, что Целое иной природы, чем его части, следует, что ему присуще то, что может быть присуще Всему? Всему, о котором нельзя сказать, что оно иной природы, чем его части, раз оно не заключает в себе никаких частей; Всему, природа которого не допускает никаких

380

сравнений с чем бы то ни было и о котором возможно сказать лишь отрицательно, что оно такое, а не иное? Целое может быть Всем, только если не различать его от его частей, только если рассматривать сумму существ не как Целое, включающее части, а как Все, не включающее частей, являющееся Целым и его частями, взятыми в совокупности, иными словами, совокупностью существ. Что имеете вы ответить на это?


Г-н Р.
Рекомендую Д. Д. поразмыслить о моих доводах, выкинув из головы всяческие научные предрассудки и в особенности убеждение, в котором он находится, будто им открыта истина.


Д. Д.
Как можете вы, сударь, рекомендовать мне побороть в себе это убеждение, укреплению которого вы сами способствуете, признавая мои рассуждения о существовании Целого и о состоянии нравов, иными словами, о метафизической истине и вытекающей из нее моральной истине? Нужно полагать, что вы не принимаете моих принципов вслепую и на веру: вы их как следует прочитали и обдумали перед тем, как их признать. Прочитав мой труд, вы видите все, что в них вложено; и, стало быть, вам, как и мне, должно быть ясно, что метафизическая истина, иначе - Целое, дает нам не только моральную истину, вытекающую, впрочем, из крушения наших лживых нравов и их обоснования, но также и объяснение всех находящихся от нее в зависимости явлений, и что все то, что доселе являлось для людей тайной в области умозрения, не исключая и самого человека, ныне благодаря этой истине раскрывается в моем труде.

Вам, как и мне, должно быть ясно, что Целое есть конечное, совершенное, верховное, порядок, гармония, добро, объект первичного отношения, абсолют, начало и конец, первопричина и первое следствие, принцип и предел, альфа и омега; что оно есть обе метафизические крайности и метафизическая середина, summus, medius et ultimus [46], что оно есть различие Целого и Всего, различие, из которого следует только оно же, и пр. и пр., а следовательно, и то, что это из него мы сделали существо моральное и разумное. А если все это для вас доказано, как для меня, если вы вслед за мной признаете метафи-

381

зическую и моральную истину, как же может вам прийти в голову советовать мне отрешиться прежде всего от убеждения, будто я открыл истину, и сказать, что ум мой привык насыщаться лишенными реальности ухищрениями? Чего мне недостает для того, чтобы вы признали за мной право на подобное убеждение? Вы мне, конечно, не скажете того, что я сам себе с полным основанием говорю, а именно что я ко всему этому должен прибавить познание Всего, Ничто, бесконечного потому, что, по-вашему, отрицания не имеют существования; и я должен их откинуть, как излишние и искажающие мое рассуждение. Вы мне не скажете также и того, что рассуждение мое не объясняет явлений физических, как, например, морской прилив и отлив. Вы чересчур просвещенный человек, чтобы не видеть, что эти явления низшего порядка, познание которых столь бесполезно для нашего благоденствия, нимало не зависят от первичной истины. Что же вы мне скажете? Что вы имеете ответить?

Послушайтесь меня, сударь, согласитесь лучше, что вы меня читали только так себе, лишь для виду, потому, что г-н маркиз де В. желал, чтобы вы это сделали; что вы далеки были от того, чтобы знать, с кем и с чем вы имеете дело, и что то, что вы у меня признаете, вы тоже признаете только так себе. Простите меня за такое суждение. Вы сами видите, что невозможно, в самом деле прочитав меня серьезно, не признать существование Всего, раз признано существование Целого. Даже наш добрейший аббат говорит, что вы непоследовательны и что ваша непоследовательность нескладна и нелепа, особенно после ваших ошибок, которые я до сих пор исправлял, хотя они ясно доказывают, что вы не уловили сущности моих рассуждений. Поэтому я остаюсь при взгляде - и самом решительном взгляде, - что вы меня читали только так себе. Бороться со мной следует на основании здравой логики, если предмет для вас интересен и вы хотите, чтобы было ясно установлено, кто из нас должен признать себя побежденным.





382




Письмо маркиза де В. г-ну Р. [47]

Рассуждения Д. Д. о Ничто, или бесконечном, кажутся вам, сударь, крайним напряжением ума, привыкшего питаться лишенными реальности ухищрениями. Мне же кажется, что Д. Д недостаточно разобрал противоречие, уловленное им в том, что вам по этому поводу кажется. Вы признаете все рассуждения Д. Д., за исключением рассуждения о бесконечном. На чем же таким образом основана привычка его ума питаться не имеющими реальности ухищрениями? Очевидно, она не опирается на то, что вы признаете, - это означало бы, что вы себе чересчур явно противоречите. На чем же она в таком случае основана? - спрашиваю я вас.

Вы согласны с ним во всем, за исключением существования бесконечного, в котором ему, как мне кажется, нельзя отказать, не впадая в противоречие, раз признается, как вы это делаете, существование конечного. Таким образом, если ум его, питаясь существованием бесконечного, питается лишенным реальности ухищрением, вы все же не можете утверждать, будто это происходит оттого, что его ум привык питаться лишенными реальности ухищрениями. Эта привычка его ума, если она и существует, не должна существовать для вас, признающего все его рассуждения, за исключением того, что касается бесконечного, и мне совершенно не ясно, как вам защититься от предъявляемого им вам обвинения в том, что вы себе противоречите. Но это не все. Согласно рассуждениям Д. Д., Целое есть та реальность, каковою не является Все, или бесконечное. Каким же образом можете вы, признавая его рассуждения относительно существования Целого и признавая, следовательно, что реальность - это существование, с которым он вас ознакомил, со всеми его началами и концами, - каким образом можете вы говорить о его рассуждении относительно этого существования, будто оно лишенное реальности ухищрение?

Если вы отказываетесь от такого противоречия и если то, что вы говорите о привычках ума Д. Д., не касается существования Целого, вами признаваемого, - вы явно ошибаетесь. Ибо несомненно, что, за исключением рассуждения о бесконечном, он не вел иных рассуждений, кроме как о существовании Целого и вытекающего из него состояния нравов, - я хочу сказать, что он не вел иных рассуждений, кроме тех, с которыми вы соглашаетесь... Но возвратимся опять к затронутому пункту: каким образом могли вы, признавая за ним метафизическую и моральную истину, то есть те две истины, на

383

которых всецело основан его труд (ибо бесконечное бесплодно, ex nihilo nihil fit [48]), - каким образом могли вы себе позволить утверждать, что его бесконечное - не только вами не признаваемое, но о котором вам даже известно, что оно и в принципе не имеет реальности, - представляется вам крайним напряжением ума, привыкшего питаться лишенными реальности ухищрениями? Далее, как можете вы, признавая то, что вы признали, и отметая бесконечное, как несуществующее и бесполезное для истины рассуждение, рекомендовать ему прежде всего отрешиться от своего убеждения в том, будто им открыта истина? Чего ему не хватает для ее открытия? Какое зависящее от нее явление он посредством ее не объяснил? Скажите это мне! Удовлетворите меня! Берусь за это дело в надежде на то, что вы, может быть, уделите мне внимание, в котором вы ему отказали, как кажется и ему, и мне. Это я вам его выдал - и даже без его ведома; я чувствую себя ответственным перед ним за ваш образ действий, мыслей и рассуждений по отношению к нему...

Замечания по поводу трех последовавших один за другим ответов г-на Р.


Г-н Р.
Как вам угодно, маркиз, но что могу я ответить человеку, который уверяет меня, будто не-существование относительного, или чувственно воспринимаемого, существования существует само по себе, хотя и неотделимо от него? Fiat lux! [49]


Д. Д.
Lux facta est, et tenebrae eam non comprehenderunt [50].
Я сказал и повторяю, что существование, отрицающее существование положительное, относительное или чувственное, существует в себе, хотя и неотделимо от него; я это так пространно доказывал и это должно было уже быть настолько очевидно для г-на Р., что я умолчу об этом.


Г-н Р.
Раз я имею Целое, к чему мне Все, являющееся Ничто?

384


Д. Д.
Г-н Р. разрешит мне в данном случае отослать его к заключению того ответа, который маркиз де В. просил его списать собственноручно, чтобы иметь уверенность в том, что ответ этот прочитан и обдуман. Он там увидит, какая есть надобность во Всем, которое есть Ничто, и тогда он, быть может, согласится с тем, что обращенная к нему просьба списать ответ не лишена была оснований. Вот уж не то второй, не то третий раз мне приходится его отсылать к этому ответу все по одному и тому же поводу...


Г-н Р.
Раз я имею полное существование, зачем мне может понадобиться не-существование?


Д. Д.
Опять повторяю: просто не-существование - бессмыслица, а полного существования нет, если ему недостает существования отрицательного. Бесконечное существует так же, как и конечное. Иметь одно без другого - значит иметь его очень мало, значит иметь не существование, а лишь один из его аспектов. Весьма странно, что слова бесконечное, вечное, безмерное, Все, Ничто, присущие всем временам, всем странам, всем языкам, слова, постоянно слетающие с наших уст, остаются для г-на Р. лишь пустыми звуками. Однако, каким это образом получается, что для г-на Р. не выяснилось, несмотря на мои неоднократные ответы, что мое отрицательное существование не является отрицанием существования (это было бы абсурдно), а лишь отрицанием существования чувственно воспринимаемого? И после этого он удивляется, когда сомневаются в том, читает ли он присылаемые ему ответы.


Г-н Р.
Не могу я разве сказать "да", не говоря "нет"?


Д. Д.
Несомненно можете, и даже, говоря "да", вы не можете сказать в то же время "нет". Но стали ли бы вы говорить "да", если бы не было "нет", если бы не было для него основания? Вы первый посмеетесь над тем, что это от вас ускользнуло. Но скажите мне, как вы можете этому посмеяться, не согласившись с тем, что положительное существование невозможно без отрицательного существования?

385


Г-н Р.
Согласно Д. Д., Целое, рассматриваемое как составляющее со всеми его частями лишь одно и то же бытие, уже не Целое, а Все. Следовательно, он рассматривает Целое вне отношения к его частям?


Д. Д.
Нет, я не рассматриваю Целое вне отношения к его частям, раз я говорю, что Целое, таким образом рассматриваемое, уже больше не Целое, не положительная точка зрения существования, а его отрицательная точка зрения. Я здесь лишь повторяю то, что ответил наш меценат; но, по словам г-на де Вольтера, "повторять надобно" [51].


Г-н Р.
Если я правильно постиг Систему, вот ее ход развития...


Д. Д.
"Ход развития" одобряю, хотя он и слабо очерчен, но система, и хорошо переданная, не есть еще система постигнутая. Рекомендую г-ну Р. постараться ее постичь так же хорошо, как он ее передает.


Г-н Р.
Д. Д. уверяет, будто он не говорит, что Ничто есть бог. Это справедливо, я ошибся: он говорит только, что бог есть Ничто, само небытие.


Д. Д.
Пусть г-н Р. шутит, сколько ему заблагорассудится, тем не менее я все же не говорю ни того ни другого столь решительно, как он мне приписывает это. Предложение бог есть Ничто, само небытие, аргументированное и разъясненное в моем сочинении, где я указываю, что если бог создан из представления обо Всем или о Ничто, то он в той же мере создан из представления о Целом, являющемся совершенным, и о человеке в состоянии законов, - предложение это, я утверждаю, приемлемо для

386

всякого разумного человека, который захочет дать себе труд подумать. Но оно же перестает быть приемлемым и становится даже отвратным, если его представить в обнаженном виде, как то угодно делать г-ну Р. Я утверждал в моем предыдущем ответе, к которому отсылаю по этому вопросу, что я не говорил: Ничто есть бог. Каким же образом г-н Р. считает уместным привязываться к букве, притом весьма некстати, чтобы побить меня моим же оружием, тогда как я в упомянутом ответе объяснился вполне и г-н Р. не может не уловить совпадения между этим ответом и основным моим сочинением?


Г-н Р.
Мир метафизический весьма велик, я согласен, но нам не следует никогда забывать, что создан он все-таки нами...


Д. Д.
На мой взгляд, мир метафизический есть Целое и ничего больше. Г-н Р. признает Целое. Таким образом, признавая Целое, он признает нечто нами созданное - очевидно, он имеет в виду мое создание, ибо это я познакомил его с Целым. Повторяю: г-н Р., признавая Целое, признает бытие, мною созданное. Почему же ему не оказать подобную же честь Всему, которое он также рассматривает как бытие, мною созданное? Вот каков г-н Р., вот как он меня разумеет. Он за сто лье от истины утверждая, что мир метафизический есть бытие, нами созданное.


Г-н Р.
В природе нет ничего, помимо естественного, и отрицание относительного, или чувственно воспринимаемого, существования не может иметь никакого существования.


Д. Д.
Ничто не может быть более справедливо. И сверхъестественное, или метафизическое, не в природе заключается, раз метафизическое и есть сама природа, рассматриваемая относительно, и не в ней же встречается отрицание относительного существования, раз отрицание это само является естественным, будучи рассматриваемо безотносительно.

387


Г-н P.
Мир метафизический чисто идеален или интеллектуален.


Д. Д.
Совершенно верно; но он таков, исходя из первоидеи, которая есть он сам, есть существование, одинаковое как во всех существах, так и в нас, есть интеллект, созданный для того, чтобы быть развиваемым посредством разумения, посредством приобретаемых идей. Судя по тому, как г-н Р. трактует мир метафизический, он признает Целое лишь смеха ради.


Г-н Р.
Отрицательное существование есть отрицание существования, не-существование, не-бытие...


Д. Д.
Как! Отрицательное существование, которое есть просто существование, является отрицанием существования? Должно быть, г-н Р. разумеет, что оно есть отрицание существования, чувственно воспринимаемого, или по меньшей мере это то, что мы желали бы дать ему уразуметь. Уразумел ли он это наконец и уразумел так, чтобы к этому не приходилось более возвращаться? Признаюсь, что возвращаться уж не хотелось бы...


Г-н Р.
Д. Д. сам говорит в своем третьем тезисе: Целое универсальное, единое бытие, единое начало, единая метафизическая истина, дает ключ к моральной истине. Не значит ли это тем самым признать бесполезность и даже небытие Всего или Ничто?


Д. Д.
Нет, г-н Р., не значит, и за доказательством этого разрешите вас отослать к моему труду, если вы его когда-либо перечитаете, а пока что - к ответу, который маркиз де В. просил скопировать. Знайте все же, что если постижение Целого дает посредством того, что оно устанавливает, моральную истину, то постижение это есть и постижение Всего, по-вашему ни на что не пригодное, и что оно дается также путем разрушения основ ложной мо-

388

рали, путем уничтожения представления о боге, каким мы его вообразили. По нашим взглядам и нашим дурно раскрытым представлениям о существовании, вам хорошо известно, что при абсурде, в какой мы ввержены, истина вынуждена черпать свою силу не только из того, что она устанавливает, но также из того, что она разрушает и что Все сообща с Целым разрушает. Оно устанавливает лишь свое собственное существование, существование бесконечности, вечности, безмерности ввиду того, что оно безотносительно. Но, устанавливая, оно вместе с тем разрушает или, если угодно, очищает созданные нами о нем представления. А моральная истина нуждалась в том, чтобы представления были очищены и чтобы ей больше не противопоставляли божество.


Г-н Р.
Универсальное целое, единственное бытие, единственная метафизическая истина дает истину моральную. Я полагаю, что этим и следует ограничиться. Идти дальше - значит ухищряться напрасно и всуе - вот мое последнее слово.


Д. Д.
Мне было бы очень прискорбно этим ограничиться: вот тогда у г-на Р. были бы основания рекомендовать мне - как он это делает, хотя и признавая мои истины, как метафизическую, так и моральную, - прежде всего отрешиться от убеждения в том, что мною открыта истина. Однако по поводу этого совета, показавшегося столь непонятным и маркизу де В., и мне, я должен сказать, что не вижу в возражениях г-на Р. ничего объясняющего нам, как мы его о том просили, почему он этот совет дает. Еще раз прошу его нам это объяснить, равно как и его утверждение, будто моя моральная истина не совсем нова.


Г-н Р.
Д. Д. отсылает меня к доказательству существования Ничто - я ничего подобного не нашел.


Д. Д.
А тем не менее г-н Р. прочитал мое сочинение и все мои дальнейшие ответы. И тем не менее г-н Р. признает существование Целого, неизменно влекущее за собою

389

существование Всего, подобно тому как доказательство существования Всего влечет за собою доказательство существования Целого. Оправдание для него одно: он признает существование Целого, не разобравшись хорошенько в том, что он признает.


Г-н Р.
Что до меня, то, чем больше я размышляю, тем менее я расположен признать существование не-существования, или несуществование существования, - тут явно ощутимое противоречие.


Д. Д.
Не требуется и размышления, чтобы не признавать подобную бессмыслицу, и если г-н Р. именно таким образом представляет себе отрицательное существование, то меня нимало не удивляет, что он его не приемлет.


Г-н Р.
Существование Всего, то есть Ничто, подобно горе без долины.


Д. Д.
Вот уж неожиданное уподобление Всего чувственно воспринимаемому предмету! Но гора необходимо существует в силу долины, а долина - в силу горы, тогда как Все, существующее в силу себя самого, не есть гора.


Г-н Р.
Впрочем, заблуждение Д. Д., если он заблуждается, я считаю ошибкой метафизика весьма глубокого.


Д. Д.
Как! С моей стороны заблуждение установить существование в себе, существование бесконечного, единственного, Всего, установить его способом столь же простым, как и новым? О, г-н Р., подумали ли вы о том, что говорите?


Г-н Р.
Согласиться с тем, что Целое, рассматриваемое вне отношения к его частям, есть противоречие, - значит согласиться с тем, что Все есть противоречие.

390

Д. Д.
Это было бы справедливо, если бы Целое, рассматриваемое вне отношения к его частям, оставалось тем же, что оно есть, будучи рассматриваемо по отношению к ним; но это несправедливо, раз Целое становится Всем, а это-то именно я и говорю. Все не есть противоречие, но оно является таким с точки зрения Целого, так как оно его утверждает, его отрицая, будучи его отрицательным противоположным...

В этом месте своего письма г-н Р. пытается отказаться от сказанного им по поводу того, будто отрицательное существование является крайним напряжением ума, привыкшего питаться лишенными реальности ухищрениями. Но, судя по тому, как он отказывается, лучше бы ему просто высказать осуждение. Вот доказательство, вот точные слова самого г-на Р.: "Абстракция о Целом, рассматриваемом вне отношения к его частям и становящемся тогда Всем, из положительного существования становящемся существованием отрицательным, - абстракция эта, говорю я, заставила Д. Д. допустить еще великое множество других абстракций, вытекающих из нее и составляющих его рассуждение о Ничто, а не из его метафизической и моральной истины. Его ум, привыкший питаться лишенными реальности ухищрениями..." Но ведь эта абстракция нимало не заставила меня признать и множество других абстракций, раз она и мое рассуждение о Ничто суть в точности одно и то же, ведь из этой абстракции никакой другой абстракции не вытекает. Таким образом, г-н Р. неудачно отказывается от слов, в которых мы у него потребовали отчета.


Г-н Р.
Д. Д. привык питаться подобными абстракциями, рассматривать их как истины, тогда как они суть лишь отсутствие истин или истины отсутствия. Существование Ничто, или бытия без бытия, существования без существования, существования отрицательного, есть крайнее усилие, проистекающее из подобного обыкновения, - вот что я хотел сказать.

391


Д. Д.
Надобно полагать, что г-н Р. считает Д. Д. совсем безумным, если думает, что тот допускает существование бытия без бытия, существование без существования. Но хорош, должно быть, и он, если после всего, что было сказано, чтобы разубедить его в том, будто это не-существование и есть отрицательное существование Д. Д., и будто Все или Ничто (которое есть просто бытие) есть не-бытие, - если он после всего этого продолжает так думать. До тех пор, покуда он станет упорствовать в этой мысли, он будет прав, говоря, что Истипа, или отрицательное существование Д. Д., есть лишь отсутствие истины.


Г-н Р.
Рассуждение Д. Д. бесплодно или неплодотворно только потому, что оно всецело противоречиво, что оно - противоречие.


Д. Д.
Маркиз де В. на это возразил так хорошо, что я ограничусь здесь лишь тем, что скажу: мое рассуждение о Ничто подтверждает аксиому "ex nihilo nihil fit" [52]. Но зачем же устанавливать Ничто? Да затем, что Ничто существует и что требовалось доказать его существование для того, чтобы дать полное представление о существовании, чтобы не оставить педосказанным ничего относительно сущности вещей, чтобы ознакомить с бесконечным, с вечным, о котором мы не в меньшей мере имеем представление, чем о конечном, о времени. Ничто, будучи существом безотносительным, неплодотворно, но, как оно ни неплодотворно, оно есть Все. И как не познать Все, хотя, впрочем, все сказано, когда сказано Все.


Г-н Р.
Истина изолированная, несомненно, представляет собой только противо-истину, только лишенное реальности ухищрение.


Д. Д.
Истина отрицательная, несомненно, не представляет собой изолированной истины, раз она неотделима от истины положительной. Впрочем, я согласен с тем, что она - лишенное реальности ухищрение, если только к ней применимо название ухищрения, раз она вместо того, чтобы быть реальной, является отрицанием реальной, или положительной истины.

392


Г-н Р.
Вот упорный человек! - скажете вы, господин маркиз. Но чем больше я вдумываюсь, тем меньше я допускаю, чтобы я когда-либо мог признать отрицательное существование как бытие существующее, a parte rei, - для меня это остается возмутительной несообразностью.



Д. Д.
Вы, стало быть, решительно не хотите - раз вы можете сказать "да", не говоря "нет", - чтобы "нет" было в равной мере и "да", чтобы существование Ничто было зависимо от другого существования вплоть до невозможности существования одного без другого? Очень жаль, ибо иначе вам не труднее было бы признать существование отрицательное, чем положительное, и оба они в одинаковой мере представлялись бы вам существующими a parte rei. Кстати, по поводу этого a parte вы должны припомнить, что я его не отличаю от другого a parte - от a parte mentis, причем mens я разумею не в смысле лично моего ума или вашего, а в смысле ума общего всем существам, представляющего собой все то, что строго общо им всем и что я у человека называю разумом, интеллектом, чувствами согласованности и гармонии. Вы, вероятно, помните и соглашаетесь со мной в том, что оба a parte - одно и то же, раз вы признаете мою метафизическую истину, в которой Целое является a parte rei. Но тут я вынужден остановиться: быть может, вы и не соглашаетесь... Если я в этом усомнился, то потому, что не знаю, что мне думать: то вы эту истину признаете такой, какой я ее устанавливаю, то есть существующей реально, а немного погодя вы видите в ней лишь созданное мною бытие. Как же мне прикажете с вами рассуждать, когда ваши противоречия повергают меня в смятение? Признаете вы эту истину существующей a parte rei - да или нет? Если да, то почему же вы отказываете в таком же a parte истине отрицательной, раз действительно немыслимо, чтобы "да" и "нет", обе истины, являющиеся одной и той же истиной в двух противоположных аспектах, могли существовать одна без другой?

393

Если вы этого не признаете - дело другое, тогда нам с вами надобно начинать с самого начала, точно нами еще ничего не пройдено, и вам придется отступать, покуда вы не признаете, что вы со мной не согласны ни в чем. Вам оно, конечно, нелегко будет после всех ваших признаний, но правда превыше всего...

Познав как следует Целое, вы не могли в равной мере и не признать Всего. И как только я увидел, что вы оспариваете Все, я не колеблясь должен был подумать, что вы признаете Целое, не совсем разобравшись в этом. Но возвратимся к вопросу о parte rei и о различении между существованием положительным и отрицательным. Разве возможно с разумным основанием отказываться составить себе представления, притом различные представления, о Целом и Всем, которые, несомненно, два бытия и два бытия различных?

Что ж, сударь (вы вынуждаете меня возвратиться с вами к азбуке моего рассуждения), неужели столь непреодолимо трудно для такого человека, как вы, сказать себе то, что настолько ясно и само по себе, и на основании моего сочинения, - мне просто совестно вам напоминать: что существа физические, или частные, необходимо суммируются; что сумма их необходимо является суммой универсальной; что универсальная сумма необходимо иной природы, чем то или другое входящее в ее состав частное существо; что все частные существа необходимо она же, подобно тому как она со всеми частями необходимо эквивалентна их Целому, будучи Целым всех этих частей; что сумма эта - Целое, когда она рассматривается раздельно от ее частей, причем и сумма, и части рассматриваются в отношении; что она - Все, когда подобное различение не проводится, когда и она, и ее части рассматриваются как составляющие одно и то же бытие, как бытие единственное, отрицающее всякое иное бытие, бытие, о котором можно лишь отрицать все то, что утверждается по поводу единого бытия; что бытие это утверждает, что упомянутая сумма неотделима от себя самой, рассматриваемой в аспекте Целого; что, следовательно, она утверждает последний аспект тем самым, что является его отрицательным противоположным, тем самым, что она его отрицает; что "нет", или бесконечное, необходимо утверждает "да", или конечное, тем самым, что отрицает его? Бесконечное необходимо влечет за собою представление о конечном, отрицая его, - это-то я и называю утверждением конечного со стороны бесконечного. Но ведь г-н Р. отрицает существование бесконечного... О portentosa negatio! [53]

394

Сочинение мое должно было полностью доказать вам существование такой суммы, очерк которой я вам сейчас набросал. Я доказал вам ее существование как истинными (и единственно истинными) представлениями, какие я связываю с общими собирательными положительными и отрицательными терминами, так и моими выводами, которые все применимы к универсальному опыту. Я доказал вам существование этой суммы как применением познаний о ней ко всем доселе смутно принятым представлениям о боге, о материи, о существовании, так и разъяснением всех явлений не той или иной вещи, а универсальности всех вещей, а также и противоречиями, в которые (как я показываю) неизбежно впадаешь, как только пытаешься отрицать существование названной суммы или утверждать, что нам не дано ее познать. И тем не менее сумма эта все еще остается для вас бытием, созданным мною, порожденным в моем представлении, но не существующим a parte rei, по крайней мере что касается отрицательного его аспекта, против которого вы особенно ополчаетесь. Что же мне сказать вам? И в какие рассуждения можем мы с вами входить?

Перестанем рассуждать, говорите вы маркизу де В. Но это то же, что сказать ему: перестаньте для меня существовать. Ведь он свел меня с вами только в надежде встретить в авторе книги "О природе" любителя рассуждений.


Г-н Р.
Вы весьма искусно играете, господин маркиз, словами Ничто и всеотрицатель, вы добиваетесь того, чтобы мое "всеотрицание" стало верой в Ничто, но вам это покуда еще не удалось. Перед тем, как заставить меня уверовать в Ничто, надобно еще немало потрудиться над обработкой ума, верующего ни во что, чтобы передать его в ум, верующий в Ничто или во Все.

395


Д. Д.
Не так уж все здесь сводится к игре словами, г-н Р., ибо вы согласитесь, что, если нам когда-либо удастся убедить вас в существовании Ничто, вам тем самым будет доказано, что всеотрицание есть вера в это существование, а никак не ваш отказ признать какую-либо из существовавших доселе доктрин. Подобный отказ в признании, правда, свидетельствует о том, что вы не верите ни во что из того, что составляет содержание этих доктрин, но такое неверие никогда не сможет сойти за то, о чем здесь идет речь. В случае отказа от прежних верований вы можете сказать, что вы не верите больше ни во что, но не говорите этого перед тем, как уверовать, ибо это значило бы сказать, что вы не верите больше в то, во что не верили никогда, да никогда и верить не могли, не познав его; и вы сами согласитесь, что такого рода речи не приличествуют философу, привыкшему ставить точки над "и".

Но, однако принимая ваше заявление в нашем смысле - ум ваш не верит ни во что, вы все еще стоите на том же, несмотря на весь наш спор. Ну а то, в чем вы как будто со мной соглашались? Я, правда, так и думал, что вы мою метафизическую истину признавали только для виду, и я не сомневаюсь больше, что она в ваших глазах является лишь бытием, созданным мною, созданным моим частным умом...

Да окажут, однако, настоящие возражения, убедив вас, что вы заблуждаетесь, некоторое влияние на ваш ум, и да заставят они его меньше склоняться к своему всеотрицанию и с некоторым вниманием отнестись к значимости моего понятия небытия.








Письмо маркиза де В. г-ну Р.

Расплывчатый ответ, данный вами, дорогой г-н Р., на последние попытки Д. Д., побудили меня вновь взяться за основы вашей с ним переписки (переписанной им с целью поместить ее в конце его сочинения) и перечитать ее от начала до конца.

Признаюсь, что я, как и Д. Д., и аббат И. [54], и весьма просвещенный автор прилагаемого письма, не постигаю, каким образом вы могли до сих пор устоять против приводимых им доказательств в пользу признания отрицательного существования, а стало быть, и полной и цельной истинности его рассуждения.

396

С вашей стороны (простите, что я это вам говорю) я усматриваю только слова, которым он непрестанно противопоставляет вещи. Вы непрестанно вынуждаете его повторять вам то, что говорилось уже и чего вы якобы не можете уразуметь. Вы отрицаете, и только отрицаете, не приводя соображений более сильного порядка, чем, например: "Я могу сказать "да", не говоря "нет"" или "Все есть гора без долины", "изолированная истина", "возмутительное противоречие, ни к чему не приводящее".

Мне представляется, что вы не можете пройти с ним ни шагу, не споткнувшись; он вас подымает, но вы продолжаете спотыкаться. Ваши ошибки, которые он вас заставляет ощупать рукой и увидеть глазом, должны бы вам доказать, что вы не умеете извлечь пользы ни из них, ни из выводов из них, ни против вас, ни за него, исправляющего их. Вы доходите даже до того, что отрицаете в одном месте то, что признаете в другом, до того, что признаете реальность Целого, а затем говорите, что оно существо, измышленное Д. Д., что оно не существует a parte rei. Если это называется рассуждать, да еще с человеком, с вами рассуждающим, то я, признаюсь, перестаю что бы то ни было понимать...

Сильнейшее ваше заблуждение, по-видимому долго вас ослеплявшее, - это то, что вам казалось, будто отрицательное существование есть не-бытие, или отрицание всякого существования. Но вы должны наконец после всех разъяснений Д. Д. согласиться с тем, что по началам своим отрицательное существование есть лишь отрицание существования чувственно воспринимаемого, или относительного. А раз вы с этим должны согласиться и ваше заблуждение по столь существенному поводу рассеяно - как же вы можете ограничиваться тем, что вместо ответа вы легкомысленно и, быть может, даже иронически пишете мне, что вы не обращены, но, что, быть может, когда несколько зим убелят вашу голову сединой, вы сможете возвыситься до столь величественных рассуждений?

Думаете ли вы решительно - да или нет? - что отрицательное существование Д. Д. является отрицанием всякого существования? Если вы продолжаете так думать, то как это возможно после его ответов по этому вопросу, бесспорно исчерпывающих его? Если же вы этого больше не думаете, как можете вы об этом умолчать и оставить все по-прежнему, тогда как весь ваш спор от этого совершенно видоизменяется? Мне кажется, что вы должны

397

либо сознаться в вашем заблуждении по этому основному вопросу и глубже вдуматься в рассуждения Д. Д., либо, если вы с ним не соглашаетесь, доказать, что вы имеете основания не соглашаться. Вот чего я от вас ожидал, ожидал с тем большей надеждой, что вам известно, насколько я этим вопросом интересуюсь. Ожидал я от вас также доказательства, что истину положительную и истину моральную, и прямо и косвенно из нее вытекающую, вы признали с полным разумением и что напрасно Д. Д. отрицал за вами такое полное сознание на том основании, что вы не признаете истину отрицательную. Но и этого я не дождался...

Судите же, как я должен был быть ошеломлен, читая ваши ответы, видя, что вы решили попросту бросить нас с Д. Д. - вы, выдавший себя нам за искреннего почитателя истины, вы, который по всему должны понимать, насколько мы близко принимаем к сердцу этот вопрос и как желаем выслушать от вас удовлетворительное объяснение вашего упорства, если только для него может найтись удовлетворительное объяснение.

Ваш образ действий с тех пор, как вы вступили с нами в спор, до того невообразим, что я предпочитаю в настоящий момент о нем забыть и помнить лишь о чувствах, с которыми всегда к вам относился.

Передаю перо Д. Д., который желает со своей стороны написать вам несколько строк.

Берусь за перо, сударь, для того, чтобы возразить на следующие слова из переданного мне вашего предшествующего письма к маркизу де В.: "Главнейший аргумент Д. Д. представляется мне лишь паралогизмом, когда он меня серьезно спрашивает, может ли положительное существовать без отрицательного, может ли бытие существовать без не-бытия. С таким же успехом он мог бы спросить меня - могу ли я быть живым, не будучи мертвым?"

Я вас, сударь, не спрашивал, может ли бытие быть без не-бытия, потому что, на мой взгляд, не-бытие есть абсурд, бессмыслица, противоречие. Спрашивал я вас только о том, может ли бытие положительное существовать без отрицательного, без бытия, его отрицающего. Бытие же это, повторяю еще раз, не есть не-бытие, раз оно есть бытие единственное, бытие в себе,

398

просто бытие и раз оно не бытие, им отрицаемое, потому, что оно в таком случае отрицало бы само себя; оно отрицает только бытие чувственное, так как это последнее - чисто относительное. Вот в чем ваша постоянная ошибка, как вам только что заметил маркиз де В., и эта-то ошибка больше всего и невообразима после всего, что мы сделали, чтобы ее вам разъяснить.

Если бы вы меня прочитали и уразумели, вы увидели бы, что в применении к предмету, о котором идет речь, всякое сравнение чувственного порядка совершенно абсурдно. Вы увидели бы, что из него следует, что в смерти нет отрицания жизни, а в жизни нет отрицания смерти; а следовательно, вы и не сказали бы, что я с таким же успехом мог бы вас спросить, можете ли вы быть живы, не будучи мертвым. Есть одно лишь бытие отрицательное - это Все, и искать в Целом материала для сравнения с ним - значит желать сравнивать несравнимое.

Имею честь приветствовать вас.









Ответ г-на Р. маркизу де В.

Милостивый государь,
я тем сильнее огорчен, что вы недовольны мною, что искренне желал бы удовлетворить вас во всех отношениях и что не было бы для меня большего удовольствия, чем если бы я мог преуспеть в этом. Я, очевидно, не могу уразуметь систему Д. Д.; ваши последние письма - ваше и его - убеждают меня в этом больше, чем когда-либо. Я не постигаю его отрицательное существование. Бытие отрицательное есть отрицание бытия положительного, между тем последнее не может существовать без первого, иначе говоря, без отрицания самого себя. Вот чего я не постигаю. Но у меня достаточно высокое мнение о метафизических познаниях Д. Д., как равно и о ваших, чтобы желать полного ознакомления с его рассуждениями и уповать на то, что, когда занятия мои сократятся, я окажусь в состоянии подробнее изучить систему, быть может, даже под непосредственным руководством учителя. Интерес, проявляемый вами к этому вопросу, а также интерес к истине (они в моих глазах нераздельны) заставят меня скорее приблизить этот момент, столь для меня приятный, как бы отдален он ни был.


Ответ маркиза де В. г-ну Р.

Согласитесь, дорогой г-н Р., что ответ ваш на мое последнее послание вовсе не ответ. Таким образом, я прихожу к убеждению (благодаря уловкам, к которым вы прибегли, чтобы меня в этом разубедить), что предмет нашего спора вас нисколько не интересует и что нам с Д. Д. не остается ничего иного, как прекратить его. На этом решении мы и останавливаемся [28*].

28* Желаю, чтобы решение это оказалось бесповоротным, ибо пусть читатель сам судит, что за философ этот господин Р.



Копия письма [29*], полученного мною из Парижа в то время, когда я полагал, что мне не придется больше заниматься г-ном Р.

29* Привожу эту копию для того, чтобы читатель узнал, с карим человеком мы с маркизом, не подозревая того, имели дело.


Вы доставили мне живейшее удовольствие, сообщив мне вести о здоровье милого маркиза. Я уже целый век не имел о нем никаких сведений и очень был этим встревожен: я полагал, что все общество О рассеялось, что вы - в Монт [55], маркиз - в походе, а толстяк аббат - во власти философического бреда и заблуждений собственного воображения. Не могу вам сказать, до какой степени я был восхищен последним письмом г-на де В. Робине, который, как подобает человеку с его именем, повел себя с нами, как бесцветный говорун [56]. По поводу этого господина у меня как раз недавно был любопытнейший разговор с одним литератором, который долгое время прожил с ним, основательно знает его и насквозь видит все его интриги и проделки. Я ему рассказал обо всей нашей переписке. Он нисколько не удивился той роли, какую господин этот разыграл в этом деле, и узнал его поведение, остающееся себе верным и постоянным во всякого рода делах. Он уверен, что (как вы подозревали и нередко высказывали) Р. вашего рассуждения не прочитал, а если и читал, то ровно настолько, сколько требовалось, чтобы нахвататься терминов для беседы с вами, и уж во всяком случае ничего не разобрал.

400

Мой литератор описал мне его как пти-метра от философии, влюбленного в свою внешность, составившего себе жаргон остроумца и дамского угодника на предмет пленения дам обоего пола. Он - великий делец по части рукописных сочинений, которые он обменивает, перекраивает и отдает в печать своему типографскому обществу. Имеются сильные подозрения относительно того, что не он автор трактата "О природе", по поводу которого он претерпел частые нападки, а отвечать на них не мог. Он чрезвычайно скрытен, недобросовестен, опасен вследствие извилистости путей, избираемых им для достижения его целей. Он мелочен и заботится о множестве крохотных подробностей, недостойных ума основательного и сильного. Ни за одно его писание нельзя поручиться, как за сочиненное действительно им самим. Вся работа сводится к подчистке, подкраске и разукрашиванию рукописей, раздаваемых им по сходной цене, на вес и на меру, подручным, которые берутся выуживать разные места из крупных трудов. А теперь нам угрожают семь толстых томов энциклопедических добавлений, заказанных им по столько-то за статью писателям, подобным нашему милому аббату, - последний, говорят, в настоящее время занят пачкотней бумаги для него. О бедная публика, как над тобой издеваются!

Я больше не удивляюсь тому, что философ подобного закала не дерзнул показаться в О, чтобы лицом к лицу сразиться с вами. Дело было для него чересчур рискованное. Он понял, какой опасности подвергает свою репутацию, на которую достаточно дунуть, чтобы она рассеялась как дым. Хвалю его за осторожность, побуждавшую его сначала отказываться от дуэли с пером в руках. Он хорошо бы сделал, если бы при ней оставался и не дал себя вовлечь в бой, в котором не проявил ничего, кроме хитрости, неловкости и недобросовестности. А теперь он может выпутаться из положения только мало-помалу, с теми ужимками, которые называются вежливостью, и избегая ответов по существу.

Скажу, что вам повезло, если он не воспользовался временем, пока ваша работа находилась у него в руках, чтобы по своему обыкновению дать ее списать; этого-то вам и приходится опасаться, если только недостаток понимания не удержал его от подобного намерения [30*].

30* Вот, действительно, чего я имею все основания опасаться. Ничего бы этого не было, знай я г-на Робине до того, как завязать с ним переписку. Моим первым движением по получении приведенного письма было - бросить в огонь все письма; но мое внимание обратили на то, что из них возможно почерпнуть полезные разъяснения, да и, кроме того, самые опасения мои требуют того, чтобы все, что касается сношений г-на Робине со мною, было известно.

401



Переписка с аббатом И., метафизиком Энциклопедии

Начну с передаваемого почти слово в слово собеседования между маркизой де В. [57], аббатом И. п мною, происходившего 7 октября 1772 года вечером. Нужно заметить, что маркизе де В., совмещающей с большим природным и просвещенным умом редкую способность схватывать и понимать, давно уже прожужжали уши нашими с аббатом спорами и она до известной степени была уже в курсе дела.

На следующий день после собеседования аббат публично прочел излагаемое ниже и признал его точно и верно переданным.







Собеседование между маркизой де В., аббатом И. и Д. Д.

Маркиза. Итак, невозможно, чтобы вы опять схватились между собою?

Д. Д. Да с какой стати мне нарушать данное мною обещание!

Мне никак не вбить в голову аббата, как я ни старался это сделать, что в конечном счете, пожалуй, и возможно допустить, что мое рассуждение верно, - а надо же, чтобы он эту возможность признал.

Аббат И. Никогда не признаю.

Д. Д. Поэтому и выходит, что вы постоянно думаете, как бы меня разбить, и никогда не подумаете, как бы уразуметь.

Аббат И. Как же бы я мог вас разбивать, не разумея вас?

Маркиза. Часто встречаются люди, разумеющие по-своему, а не так, как следует разуметь. Но что бы ни говорил Д. Д., я не думаю, чтобы вы принадлежали к числу таких людей.

Аббат И. Вы совершенно правы, маркиза, способность понимания у человека, всю свою жизнь занимавшегося метафизикой, не должна подлежать сомнению.

402

Маркиза. Само собою разумеется, и, если бы мне когда-либо пришла фантазия завести себе метафизика, я бы к вам и обратилась.

Аббат И. Это большая для меня честь, маркиза. Но метафизику свою я строю отнюдь не на сумме всех существ, как то делает Д. Д.

Д. Д. Сумма эта никогда доселе не рассматривалась ни в себе, ни в отношении к существам в частности, а между тем ее одну, уважаемый аббат, и следовало рассматривать для обретения истины.

Автор "Системы природы" и тысяча других авторов говорят, что природа вообще есть великое целое [58], являющееся результатом соединения различных веществ, различных их комбинаций, а также разнообразных движений, наблюдаемых нами во Вселенной. Но что такое это великое целое? Что оно такое в себе и по отношению к составляющим его существам? Одной ли оно природы с ними, взятыми раздельно, или иной? Об этом никем из них не сказано ничего, об этом никто из них даже не помыслил сказать что-либо или задуматься, не сделал этого и никто из тех, кто им возражал...

Я размышлял над тем, над чем они не размышляли; я сказал то, чего они не говорили. Отсюда проистекала вся истинная и неведомая доселе суть - вот чем моя философия разнится от всякой иной.

Аббат И. Все это не доказывает ничего.

Д. Д. Все это - факты, которые я вам отнюдь не выдаю за доказательства, и мне сдается, что тут вам изменяет ваша логика. Кстати, о логике: вы постоянно говорите, что я в логике силен, что логика в моем сочинении великолепна, но, на ваш взгляд, основной мой принцип ложен. Из этого я делаю вывод, что вам ни одно слово во всем моем труде не должно представляться правильным, ибо если основной принцип его ложен, а все выводится силою моей логики из этого принципа, то и все в моем труде поневоле должно быть ложным. Тем не менее, по вашему собственному признанию, там встречается много истин, с которыми вы соглашаетесь.

Аббат И. Я не без ограничений и оговорок признаю вашу силу в логике. Так, например, ваша мораль, или моральная истина, вовсе не вытекает из вашей метафизической истины, откуда вы ее выводите, не подводя под нее никакого другого основания.

403

Маркиза. Мне очень нравится, что вы нападаете на логику Д. Д., - тем больше чести для вашей логики.

Д. Д. Аббату необходимо было напасть, чтобы самому выпутаться: моя аргументация припирала его к стенке. Но как-никак - вот моя логика от меня и уплыла - приходится с этим примириться, раз моя моральная истина не вытекает из метафизической. Ах вы, аббат-предатель! Неужели стоит признавать за человеком логические способности, чтобы затем так немилосердно ему в них отказать? И неужели вы меня уразумели или хотя бы прочитали, раз вы говорите, что я под мою истину моральную подвожу одну только положительную основу - мой метафизический принцип? Неужели от вас ускользнуло, что у нее есть и другая основа - отрицательная, или, вернее говоря, косвенная, в виде того разрушения, какому эта основа подвергает состояние законов - состояние, за которое вы держитесь так цепко и наперекор очевидности?

Маркиза. Смелее, аббат! Он начинает сердиться, а это доказывает, что он неправ.

Аббат И. Вы читали "Систему природы", сударыня. Что ж! Возражения, приводимые Д. Д. против автора этой системы, те же самые, какие следует приводить и против Д. Д., и я не хотел бы побивать его каким-либо иным оружием.

Д. Д. Но ведь я за автором этой "Системы" не признаю никакого основного принципа, а вы сами говорите, что у меня таковой есть.

Аббат И. Иметь ложный основной принцип равносильно тому, чтобы не иметь его вовсе.

Маркиза. Так ли это, господин аббат? Мне это внове! Я бы этого не подумала! А что, если бы, по несчастью, и бог, и религия оказались ложным основанием, - тогда у людей не осталось бы основы ни в боге, ни в религии?

Аббат И. Это возражение я приведу против себя в сочинении, над которым я работаю, и там я на него и отвечу.

Д. Д. Отняв у меня преимущества логической силы, которую вы ранее за мной признавали, вы теперь отказываете мне и в том, что у меня есть основной принцип. Однако - если только вы обратили на это внимание, - утверждая, с одной стороны, что имеется такой принцип,

404

и к тому же весьма плодотворный, я, с другой, утверждаю, что такового нет, и оба эти утверждения взаимно друг друга поддерживают, раз они не могут существовать одно без другого. Неужто вы в такой взаимной опоре, столь ясно доказанной в моем сочинении, не усматриваете ничего в пользу моего принципа?

Аббат И. Я тут ничего в толк не возьму - что вы хотите сказать?

Д. Д. В таком случае не говорите, что вы меня уразумели, и для поддержания вашей чести не говорите даже, что вы меня прочитали.

Аббат И. Как это я вас не разумею? Кто же вас разумеет, если не я? Посмотрите, сударыня: он сам говорит, что истины его не могут ускользнуть даже от ребенка, и утверждает, будто я его не разумею.

Д. Д. Я не говорил, что мои истины не могли бы ускользнуть и от ребенка, я говорил только, что мне легче внедрить их в детскую голову, нежели во многие иные головы, столь решительно отбивающиеся от всякой чуждой им мысли, что они скорее не головы, а настоящие булыжники.

Аббат И. Смею надеяться, что моя голова не из таких.

Д. Д. Отлично! Но вы согласитесь с тем, что вряд ли для нее создано сочинение, вся истинность которого заключается в его целокупности, притом целокупности совершенно нового вида, и беда для этого сочинения, если первое представление о нем, запечатлевшееся в этой голове, не в его пользу.

Аббат И. Я придерживаюсь принципа, и этого с меня достаточно.

Д. Д. Это значит, что, будучи предубежденным против принципа, хотя и не разумея его, вы не желаете видеть ни доказательств его, ни его применений, ни следствий, ни выводов, ни даже сколько-нибудь считаться с другим существом - не-принципом, но доказывающим принцип, подобно тому как оно само им доказуется.

Аббат И. Повторяю еще раз, я придерживаюсь принципа. А при вашем принципе, якобы разъясняющем все явления, я все же не знаю, как в матке образуется плод.

405

Д. Д. Вы рассуждаете подобно Вольтеру и стольким другим, не ведающим пределов, какими мир метафизический отграничен от физического мира, и в доказательство нашего, на их взгляд, непреодолимого неведения ставящим в один ряд явления как физические, так и метафизические. А между тем, господин аббат, принцип мой, будучи не физическим, а метафизическим, может объяснить одни только метафизические явления, как, например: почему все - более или менее, почему все в природе относительно, почему в ней не встречается ни в каком отношении совершенство или абсолют, почему в ней нет ничего в себе? Он, впрочем, доказывает также, что разъяснение физических, или частных, явлений никак не может привести нас ни к чему полезному и что они по своей природе тем менее объяснимы для человека и тем менее подлежат исследованию, чем более они от него отдалены, - как, например, явления, происходящие внутри матки, куда глаз может проникнуть с еще большим трудом, нежели на Луну.

Аббат И. Раскрытая истина должна дать объяснение всему.

Д. Д. Нет, господин аббат, но она должна разъяснить, почему есть вещи, по природе своей не поддающиеся ее разъяснениям; почему подробности строения Вселенной являются предметами познания низшего порядка, выходящими за пределы поставленной ей цели; почему ими возможно овладеть лишь более или менее, в зависимости от большего или меньшего соприкосновения с ними. Наши философы, по этой части знающие не больше нашего, полагают, что открытие истины должно дать объяснение явлений физических. Плюньте на это, как вы делаете по поводу их ярости в разрушении без созидания, по поводу их заблуждения, будто законы человеческие могут остаться в силе без законов божеских, по поводу их непоследовательности, заставляющей их проповедовать веротерпимость и вместе с тем громогласно заявлять, что предметы ее, то есть разного рода культы, лишены здравого смысла.

Аббат И. Извольте, могу на них плюнуть; но у меня все же не лежит душа к вашему принципу.

Маркиза. Держитесь стойко, аббат, и не давайте себя захватить врасплох: вы тут наш общий боец против него.

406

Аббат И. Известно ли вам, сударыня, доказательство - единственное доказательство, приводимое им в защиту его метафизического принципа? Оно состоит вот в чем: мы суть то, что постигаем о сути вещей. Как вам покажется это великолепное доказательство?

Маркиза. Уж очень это мизерно, на мой взгляд.

Д. Д. Неужто вы выносите суждение на этом основании, господин аббат? Ведь не подлежит сомнению, что мое сочинение только целиком может дать доказательство моему метафизическому принципу, и то, что вы выдаете за единственное доказательство, есть не более как применение его к человеку.

Маркиза. Как! Стало быть, его сочинение только целиком доказывает правильность его основного принципа! Вы, значит, просчитались оба!

Аббат И. Да нет же, сударыня! Сочинение его не доказывает ничего. Ведь я сказал вам уже, что основной его принцип ложен!

Маркиза. Выходит, что даже целое сочинение не может защитить ложный принцип? Я этого себе не представляла! Но в чем же состоит принцип Д. Д.?

Аббат И. В том, чтобы создавать бытия метафизические, не существовавшие никогда и нигде, кроме как в его собственной голове.

Д. Д. Господин аббат, я не создаю метафизических видов бытия; я лишь устанавливаю, что есть одно такое бытие, и больше ничего.

Аббат И. Да, одно, это я и хотел сказать.

Маркиза. А это одно бытие - каково оно? Оно - не вы ли, сударь, великий метафизик, уверяющий, что у вас есть ваше я, только ваше, как я от вас слыхала?

Аббат И. Мое я было бы по крайней мере бытием; его же метафизическое бытие - химера, оно - универсал Скота, над которым мы, философы, подсмеиваемся и которое всякая разумная философия давным-давно изгнала.

Маркиза. Так надобно же называть его Скотом, этого великого разумника, убежденного в том, что он знает больше нас всех. А если мы на него рассердимся, мы одну букву выкинем [59].

Аббат И. Такое имя ему весьма бы подошло; но букву выкидывать не следует, так как в его сочинении много ума и остроумия.

Маркиза. Вы слишком добры, господин аббат.

407

Д. Д. Не так уж добр, маркиза. С моим умом произойдет то же, что случилось уже с моей логикой и моим принципом: при первом случае аббат мне в нем откажет. Но я зол на него за то, что он хочет выставить меня скотистом, отлично зная, что я не скотист, - это он либо по злобе, либо в самом деле думает, что я скотист, а тогда это такая слепота в человеке, меня прочитавшем, что его просто побить хочется.

Аббат И. Вы это потому говорите, что Скот не договорился в своих химерах до существования Ничто, как вы это делаете.

Маркиза. Как так? Д. Д. уверяет, что Ничто есть нечто, а вы с этим не соглашаетесь, господин аббат?

Аббат И. Что вы, сударыня, называете нечто? Он уверяет, что Ничто есть Все, что оно - бесконечность, вечность, безмерность и что оно реально существует.

Д. Д. Вы опять заблуждаетесь, господин аббат: я столь мало утверждаю, будто Ничто существует реально, что оно по моей системе является отрицанием реального существования и даже более или менее реального чувственно воспринимаемого существования как в общем, так и в частности.

Аббат И. Оно, стало быть, не существует, если не существует реально?

Д. Д. Вот так вывод! Что мне в нем больше всего нравится, это то, что он делается после того, как вы меня прочитали, даже переписали и утверждаете, будто меня уразумели. Ничто, господин аббат, которое есть Все, на мой взгляд, положительного существования не имеет; существование его чисто отрицательное.

Аббат И. Ну, конечно, оно чисто отрицательное - отрицает всякое существование.

Д. Д. ...кроме своего собственного, господин аббат. Но если вы меня не приняли, читав и перебелив мое сочинение, я вам сегодня никак не разъясню, что Ничто или Все является отрицанием существования лишь чувственно воспринимаемого, лишь существования Целого и его частей, взятых раздельно, и что, употребляя слово "Ничто", столь часто слетающее с наших уст, мы не отрицаем никогда ничего, кроме того или иного чувственно воспринимаемого существования, как, например, наличия вина в пустой бутылке.

Аббат И. Вам становится понятнее, маркиза?

408

Маркиза. Как вам сказать! Но я уже предвижу, как Д. Д. вам возразит, что нам с вами вдвоем с ним не справиться.

Аббат И. Почему так?

Маркиза. По пустякам: вы и читали, и переписали его сочинение, которого вы не читали и не переписывали.

Аббат И. Да, конечно, можно сказать и так. Но согласитесь, что существование Ничто невозможно переварить.

Маркиза. Не труднее, чем кушанье, которого не отведывали, - не так ли, господин аббат?

Аббат И. Именно так, сударыня; это уничтожающее сравнение. Извольте после этого верить его сочинению!

Маркиза. Нет уж, покорно благодарю. Но все же мне кажется, что вы этому сочинению уделили лишь кое-какое внимание; быть может, вы бы лучше сделали, если бы не уделили ему никакого, - меньше бы потеряли даром времени.

Аббат И. Я не жалею о времени, какое я ему уделил; в нем кое-где встречаются дельные вещи, и ими я воспользуюсь. Но пусть Д. Д. не говорит мне о своей моральной истине, о своем состоянии нравов, какое он хочет установить вместо состояния законов. Нет, этого состояния я не хочу, он ставит человека ниже скотины.

Маркиза. Статочное ли это дело! Стало быть, Д. Д. - безумец?

Аббат И. Нисколько, сударыня, и это-то и непостижимо.

Маркиза. Ах! Вижу, что маркиз де В., который долгое время считал его безумцем, напрасно от этого взгляда отказался.

Аббат И. Он даже слишком бьет отбой - да не прогневается Д. Д.

Д. Д. Вы меня давно уже прогневать не можете, господин аббат, и тем не менее вы только что ужасно оклеветали мое состояние нравов, уверяя, будто я ставлю человека ниже скотины. Это не по-христиански, и меня удивляет, что вы, такой добрый человек...

Маркиза. Продолжайте свое, господин аббат, не обращайте внимания на его упреки...

Аббат И. Вход в его состояние нравов будет воспрещен для всех изящных искусств, для всей высшей науки - что скажете вы на это, сударыня?

409

Маркиза. Отвратительно, ужасно, никуда не годится.

Д. Д. Другой человек, который читал бы меня глазами менее предубежденными и более дружескими, сказал бы, что вход в мое состояние нравов возбранялся бы моральному злу. Но г-ну аббату угодно видеть это состояние, при котором существовало бы одно моральное благо, лишь со стороны его лишений, не задумываясь о том, что при нем лишения перестали бы быть лишениями и что преимущества, имеющиеся в нашем злосчастном состоянии законов, являются в нем лишь следствием основных пороков, которые составляют это состояние и одни только породили его и поддерживают его существование; следствием твоего и моего, следствием морального неравенства, которое есть источник всех искусств и всех наук, выходящих за грань необходимого, а в равной мере и источник всех стеснений, всех бедствий и всех преступлений, которыми кишит наше общественное состояние.

Маркиза. Аббат родился со счастливыми наклонностями: в вещах он видит лишь то, что в них следует видеть, чтобы не пожелать повеситься, и это для него благо...

Д. Д. ...но в таком случае незачем путаться в философию или утверждать, что разумеешь то, чего не усвоил.

Аббат И. У всякого своя философия. У меня та же, что и у всех, а ваша философия, утверждающая, что она представит элементарную очевидность и коренным образом преодолеет человеческое неведение, - ничья. Все философы за меня и против вас.

Маркиза. За вас, господин аббат, но вы же не мыслите так, как они.

Аббат И. Нет, сударыня, не мыслю - вот только против Д. Д.

Маркиза. Вы ведь верите в бога, в душу и во все отсюда вытекающее.

Аббат И. Верю ли я? Конечно, так как противопоставить этому нечего. Я верующий, сударыня, хотя и не мыслю, как предписано Сорбонной [60], и я готовлю книгу, которая это докажет. У Д. Д. образ мыслей весьма новый, весьма остроумный и преисполненный логики, но он не разрушает того, что я думаю. Пусть он попробует сразиться с теми доказательствами, какие я представлю в моей книге, - не думаю, чтобы он мог их разбить.

410

Д. Д. Они уже разбиты заранее, дело ваше проиграно, но вы чересчур дорожите вашим пером, чтобы когда-либо это заметить и согласиться с этим.

Маркиза. Вы, конечно, дадите и нечто новое, господин аббат?

Аббат И. Да, конечно, сударыня, у меня способ представления доказательств, совершенно отличный от других.

Маркиза. Это как будто отзывается попугайством.

Аббат И. Что вы хотите этим сказать, сударыня?

Маркиза. Вы разве не видите, что все наши философствующие умники до сих пор все больше друг за другом, как попугаи, повторяли одно и то же?

Аббат И. Понимаю, но я докажу, что все книги, которые в настоящее время расхваливают за способ рассуждения, как, например, эта "Природа", - книги глупые и никчемные. Если б вы только знали, маркиза, как я их презираю.

Д. Д. Однако, господин аббат, этого говорить я вам не позволю, хотя выражения "глупый" и "никчемный" вами и употребляются постоянно. Книги эти вам не по зубам, и хотя я отнюдь и не являюсь их Дон-Кихотом, так как я не люблю атеистов, но все же я сомневаюсь, чтобы вы когда-либо написали книгу, которая могла бы сравниться с ними.

Аббат И. Говорить мне подобные вещи - значит меня обескураживать, и не надо понимать буквально то, что я о них говорю.

Д. Д. Ваше добродушие меня обескураживает, я виноват и прошу вас меня простить.

Маркиза. Что сказали бы вы, однако, господин аббат, если бы г-н Робине, сражающийся с Д. Д., сделался его прозелитом?

А б б а т И. Не станет он им, я в том уверен.

Маркиза. Почему так?

Аббат И. Да потому, что метафизик никогда не в силах отступиться от своей системы!

Д. Д. Вот ценное признание, господин аббат; и, по-вашему, это ведь так и должно быть?

Маркиза. А какова система г-на Робине?

Аббат И. Всеотрицание, сударыня, согласно его собственному признанию, сделанному им маркизу де В.

Маркиза. Всеотрицание? Что такое всеотрицание?

411

Д. Д. ...ни одно из известных доселе учений, господин аббат, ни одно из них. Но это не значит не верить в Ничто, или в отрицательное существование, ибо истинное всеотрицание есть вера в Ничто, или в отрицательное существование. Отсюда следует, что всеотрицание, как вера, как учение (а именно так и следует его рассматривать), состоит не в том, чтобы не верить ни во что, а в том, чтобы верить в Ничто. Говоря, что он не верит более ни во что, г-н Р. ...не имел в виду отрицательное существование, ибо он никогда в него и не верил, не имел никогда о нем ни малейшего представления. Если бы он сперва уверовал в Ничто, а затем в нем разуверился, он имел бы основание говорить, что не верит более в Ничто. Впрочем, однажды в него поверив, приходится в силу очевидности продолжать верить в него и дальше.

Аббат И. Ну и язык! Разумей его кто может; что до меня - я ничего в нем не смыслю.

Маркиза. Этот г-н Р., о котором вы не допускаете, чтобы он когда-либо стал прозелитом Д. Д., признает все же суть его воззрений: он признает истину, как метафизическую, так и моральную; спорит он только по поводу существования Ничто.

Аббат И. Совершенно верно, сударыня, и в этом-то он и непоследователен. Нельзя признать у Д. Д. положительную, или метафизическую, истину, называемую им Целым, не признавая его истины отрицательной, или Всего, иначе говоря, существования Ничто. Зная силу логики Д. Д., я опасался бы согласиться с ним в том, что дважды два - четыре.

Маркиза. А знаете, после вашего признания и признания г-на Р. Д. Д. оказывается победителем! Уступая ему каждый со своей стороны нечто, вы сдаете ему всю крепость! Это меня бесит. Я хочу непременно, чтобы он остался неправ, раз его так называемый здравый смысл не вяжется с общепринятым. Но оставим эту досадную для меня мысль, и признайтесь, возвращаясь к нашей теме, что вы подшучивали надо мной, когда уверяли, будто верите во все это.

Аббат И. Нет, маркиза, я даже уверен, что и вы в это верите.

Маркиза. Но кто же вам сказал, что все это верно?

412

Аббат И. Сердце мое мне это сказало, сударыня. Прочтите мою книгу. Я тем не менее вынужден признать, что за последний месяц, когда я более, чем когда-либо, впитываю в себя сочинение Д. Д., переписывая его для маркиза...

Маркиза. Впитываете в себя сочинение Д. Д., господин аббат? Я не удивляюсь больше тому, что вам на днях пришлось принять слабительное.

Аббат И. Это я пользуюсь лексиконом Д. Д., который уверяет, что тела и души (он их ведь одни от других не различает) непрестанно друг друга впитывают и составляют. Однако, говоря по совести, маркиза, еще месяц тому назад я понятия не имел о том, что представляет собою его сочинение. Я себе не составил тогда о нем надлежащего представления, я был за сто лье от того, чтобы допустить малейшее основание для всего того, что оно предвещает. А теперь, когда я его переписываю и постигаю, я как нельзя более удивлен тем, что Д. Д. мог его написать.

Д. Д. Вы не так еще удивлялись, господин аббат, когда я вам говорил, что вы его не разумеете. Припомните, как вы тогда подскакивали, точно ужаленный, от моих аргументов! Вы и теперь не так еще их постигаете, как вам кажется, ибо, если бы вы действительно уразумели мой труд (позвольте вам высказать мое полное и глубокое убеждение), вы бы с ним вполне и целиком согласились. И вы рассудили бы, что все зависело от этого сочинения, иначе говоря, от преодоления нашего невежества, чтобы мир пошел по надлежащему пути.

Маркиза. Но оно ведь страдает отсутствием ясности, это сочинение, которое вы вдруг вздумали так превозносить? Говорят, оно мало понятно.

Аббат И. Нет, сударыня, оно ясно. Одна только новизна мыслей может сделать его малопонятным на первый взгляд. В нем все трудности предвосхищаются и разрешаются принципиально, притом таким образом, который может ввести в соблазн читателей менее искушенных, чем я. Труд этот чрезвычайно остроумен и последователен: нигде нельзя уличить его в отступлении от принципа. Но принципа-то я не перевариваю, и против него я буду всегда направлять свои тяжелые орудия. Я хочу также взорвать мост, установленный Д. Д. между его принципом и его моральной истиной, и взорвать его так, чтобы сам маркиз, который этот мост считает весьма реальным, согласился с тем, что это воздушный мост, подобный мильтонову мосту [61].

413

Д. Д. Господин аббат, помилосердствуйте, ведь это такой же каменный мост, как наш парижский Новый мост [62].

Маркиза. А теперь пора спать! (После ухода аббата.) Так вот каковы наши сочинители философий, метафизики Энциклопедии, перекрашивающие аббата де Прада [63]?

Д. Д. Именно таковы, маркиза, и по нему можно составить себе суждение о большинстве остальных. Для них философия почти всегда лишь средство существования или путь к тому, чтобы составить себе имя. Считать их философами на основании их писаний - значит заблуждаться. С тех пор как я здесь живу вместе с добрейшим аббатом, мне становится все яснее, что для него истина является предметом познания, любознательности или интереса нисколько не в большей мере, чем для вашего кучера, хотя он как будто только ею одной и занят. Он без конца набрасывает на бумагу мысли, полученные им из книг, и затем переваривает их по-своему, но никогда еще ему не приходило в голову подумать самому или представить себе, что можно рассуждать умнее его. Я мог бы ежечасно ловить его на непонимании моих воззрений, как мне часто и приходится делать у вас на глазах. Я мог бы день и ночь сбивать его моими рассуждениями, но все это отскакивало бы от его растрепанной логики, от его чисто книжных способностей. Всем писакам его пошиба свойственно ожесточаться против воззрений, подрывающих их существование тем, что сводит на нет все их бумагомарание.

Маркиза. Все же он начинает разбираться в ваших идеях...

Д. Д. Он доведен до этого только насильно, и я сомневаюсь, чтобы он когда-либо подвинулся дальше.

Маркиза. Доброй ночи! И не сердитесь на бедного аббата, который действует по крайнему своему разумению.











Ответ аббату И. [64]

В обмен на ответ нашего друга, о котором вы мне сообщаете, я должен вам переслать копию письма его ко мне. Вот она.

414

"Я думал, что пакет, пересланный мне из О, содержит ваш последний ответ г-ну Робине, о чем вы мне сообщили. Но оказалось нечто совершенно иное: сочинение на тридцати страницах, которое аббат И. дал себе труд составить в назидание мне и для того, чтобы стереть в порошок шутки, вырвавшиеся у меня по поводу его неверия. Это лишь повторение всего того, что он говорил и писал вам, как и мне, с тех самых пор, как познакомился с вашим рассуждением. Он видит в нем лишь скотизм, привитый на спинозизме, лишь химеры, лишь огромное злоупотребление словами и логикой, лишь существа отвлеченные, вымышленные, которым вы рассудку вопреки приписали реальность. Целое и Все он просто не переваривает, а все ваше сочинение, столь неоспоримо доказывающее их существование, для него точно не существует. Он лишь совсем поверхностно постигает ваше определение Целого и Всего, и я готов биться об заклад, что во всей веренице принципов, которую я собираюсь швырнуть ему вместо ответа, он даже не заметит метафизические варваризмы, какие я туда всуну нарочно, и примет их за ваше учение, слово в слово. Если он их заметит, вот будет ему лафа против меня! "Что за школьник!" - скажет он.

На это я ему ответил, что нельзя угадать вернее, что его очковтирательство возымело ожидаемое им действие полностью; а в доказательство своих слов выписываю ему следующие ваши слова, помещенные в вашем письме вслед за тем, что вы именуете его катехизисом. Вот они, какими вы их мне отписали!

"В этой тираде вы должны признать ваше учение: невозможно тверже изложить катехизис, нежели сделал это тут ваш верный прозелит; я только нахожу забавным, что он повторил мне слово в слово ваше учение, как будто оно не известно мне столько же и даже более, чем ему".

Что ж, милый аббат, попавшись так безрассудно в ловушку, продолжаете ли вы находить забавным катехизис нашего друга? Что до меня, то я нахожу в нем много забавного, и мне очень нравится, что, по-вашему, вы мепя разумеете не хуже, чем я сам, - и это после того, как вы приняли за часть моего учения, будто "противоположные друг друга взаимно отрицают и утверждают", будто "Целое существует одновременно метафизически, физически и морально". Согласитесь ли вы наконец с тем, что

415

разумеете вы меня меньше, чем могло бы меня понять восьмилетнее дитя, если бы приложены были такие же усилия растолковать ему, как и вам? И неужели вы не устыдитесь учительского тона, который вы по отношению ко мне принимаете? Во всей тираде на тридцати страницах, какую вам угодно было мне прислать, нет ни одного слова, которое не должно было бы вас заставить краснеть, если бы вам паче чаяния удалось когда-нибудь понять меня. Единственное, что я на это могу ответить - и отвечу, оставляя в стороне даже грубейшие ваши ошибки, - это следующее: несмотря на все вами прочитанное и перечитанное в моем труде, вы продолжаете понимать слово "ум" в смысле физическом, в смысле ума частного, который в действительности есть лишь игра фибр в моем мозгу, вместо того, чтобы разуметь его в смысле метафизическом, или духовном, если угодно, в том смысле, что он есть интеллект, каким я его определяю, то есть существование, общее нам со всеми существами. Скажу еще, что вы только затем упорствуете в понимании его в смысле физическом, смысле вашего ума, сочиняющего книгу, или моего ума, раскрывающего, что такое интеллект, чтобы иметь возможность отрицать существование, каким я его устанавливаю, и утверждать, будто создает его один мой ум, чтобы смехотворным образом ставить его в ряд с вергилиевым адом или замком Армиды [65].

Ум человека есть его человеческое существование, его физический ум; интеллект человека есть его существование коренное, его prius est esse quam esse tale [66], его ум метафизический. Уму надлежит раскрыть интеллект, увидеть в нем Целое и Все, чего и вам желаю. По-вашему, аксиома prius est esse quam esse tale сводится к тому, что надобно быть человеком раньше, Нежели быть аббатом; по-моему же, по-простецкому, это значит даже, что раньше, чем быть человеком, надобно быть вообще. И в самом деле, существование предшествует существованию человеческому, необходимо его предполагающему. Истина эта, подобно всем устанавливаемым мною, настолько истина, что становится банальной.

Вы заставляете меня рассуждать об отце и сыне, о причине и следствии, о творце и творении не на мой лад, а на ваш, и хотя я вас и люблю, но охотно надавал бы вам щелчков по носу, когда вы это делаете, и еще больше надавал бы, когда вижу, как вы рассуждаете и ставите ни

416

во что все раскрытое мною по поводу Целого и Всего, все установленное в доказательство их существования, и затем повторяете, как вы делали и до того, как меня прочитали, будто они создания моего воображения; когда я вижу, как вы ни во что не ставите и представляемые мною прямые доказательства их существования, не придавая им ни малейшего значения. Но, собственно, не вам, а мне следовало бы надавать щелчков за мою простоту, за то, что я вам возражаю, особенно после того, как я вам столь бесполезно указал в письме, приложенном к Краткому очерку разрешения загадки, что мною поставлены условия, необходимые для спора со мной, после того, как я вам доказал то, чего вы никак не желали увидеть, а именно что условия эти по самой невозможности их выполнения подтверждают истинность моих воззрений.

Как могло статься, что вы измарали так много бумаги, совершенно не считаясь с моим ответом и с заключающимися в нем условиями; что вы постоянно противопоставляли мне бога теистов, словно этот бог доказуем, подобно моим воззрениям, бог, тем более непонятный для самих теистов, чем они просвещеннее? Вот по этому-то поводу я теперь с полным основанием и требую от вас ответа. Я составил вам план для возражений мне; я двадцать раз повторял вам, чтобы вы с него глаз не спускали, когда у вас разгорается упрямое желание противоречить мне. Одно из двух: вы либо опровергнете меня по этому плану, если найдете возможность это сделать, - по-моему, такая возможность исключается, - либо докажете, что опровергать меня надлежит иначе, чем по моему плану, - на мой взгляд, и это невозможно. Жду встречи с вами, чтобы вновь показать вам отчет о нашей беседе вечером 7 октября. Его достаточно, и вы сами станете судьей между вами и мной, между вашей логикой и моей.

Прощайте, милый аббат, и к черту вашу недобросовестность или вашу тупость по отношению к моим рассуждениям: тут либо одно, либо другое или, пожалуй, одно пополам с другим. Кстати, о недобросовестности: разве не излагалось в пресловутой диссертации, вышедшей под именем Мартена де Прада, что варварское право неравенства потому называется справедливейшим, что оно есть право сильнейшего, - jus illud inaequalitatis barbarum quod vocant aequius, quia validius?

417

Если это действительно так, то передайте перекрашивающему аббата де Прада, что он жулик, - он, правда, не перестанет от этого противоречить мне по поводу морального равенства и его отвергать, но вам тем не менее придется ему передать, что он жулик".

Приведенный ответ вызвал обещание, более чем когда-либо, углубиться в изучение моих воззрений. Но голова милейшего аббата мне чересчур известна, чтобы я мог надеяться на перестройку ее, такую полную, как того требуют мои воззрения.







Ответ тому же аббату И. на его вопрос о том, что я думаю по поводу объявленной Мантуанской академией премии 1773 года за "Изыскание причин преступности и указание средства их искоренения, если последнее возможно"

Думаю, что одни лишь мои воззрения способны полностью исчерпать весьма странный вопрос, поставленный Мантуанской академией. Если бы я пожелал принять участие в конкурсе, то я мог бы это сделать, лишь представив мое сочинение целиком. Но вот как я в немногих словах ответил бы на поставленный вопрос для кого-либо, уже знакомого с моими воззрениями.

Неоспоримо, что преступность существует лишь в силу морального зла, что коренная причина этого зла кроется в человеческом невежестве, что для уничтожения этого зла необходимо преодолеть невежество, а преодолеть последнее возможно лишь, раскрыв как первичную, так и моральную истину, которая доселе оставалась нераскрытою и одна влечет за собою полную очевидность.

Неоспоримо, что дальнейшая причина морального зла кроется в моральном неравенстве и в собственности, этих непреходящих источниках наших искусственно раздуваемых страстей, и что зло пребудет на земле, пока будут существовать указанные основные пороки нашего общественного состояния, пока естественные потребности, освобожденные от всего искусственного, внесенного нами в них под влиянием наших искусственных страстей, не станут единственными нашими страстями.

418

Неоспоримо, что пороки морального неравенства и собственности порождены нашими неизбежными вначале неведением и неопытностью; что общественное состояние, строившееся стихийно, могло развиваться лишь на их основе; что они являются следствием физического неравенства, а стало быть, и непреходящим доказательством существования первоначального нашего состояния, состояния дикости; что состояние законов человеческих и якобы божеских существует единственно для поддержания их и поддержания нашего неведения; что оно одно составляет всю их силу и что, таким образом, людям нужно не состояние законов, а состояние нравов, общественное состояние без законов. (Последнее утверждение, направленное против состояния законов, становится решительно неоспоримым при познании изначальной истины, отметающей все божеские законы и отмеченной печатью очевидности.)

Неоспоримо, повторяю еще раз, что моральное неравенство и собственность, будучи вторичными причинами морального зла, являются также причинами всех систем управления и всех преступлений, которыми кишит наше общественное состояние. Чтобы устранить всякое сомнение в этом, достаточно разобрать причины каждого из указанных недостатков и каждого преступления - тогда не останется в этом ни малейшего сомнения. Я так на этом настаиваю для того, чтобы на это обратили внимание и поняли наконец, что человек зол и дурен лишь из-за нашего поистине отвратительного общественного состояния.

Из сказанного следует, что причины, порождающие преступления, заключаются прежде всего в нашем неведении, а затем в моральном неравенстве и собственности, порожденных неравенством физическим; что одно-единственное средство уничтожить преступность - это уничтожить корень ее, поставив на место упомянутых причин знание, моральное равенство и общность всех благ, к которым направлены наши разумные стремления, каковые одни бы тогда и остались.

Вот, несомненно, те причины и те средства, о каких спрашивает Мантуанская академия. Им недостает только развернутых доказательств, приводимых в сочинении, в котором я излагаю свои воззрения. Но подумала ли Академия, что она ставит вопрос настолько философический, требующий для своего разрешения восхождения к первоначалу вещей? Предвидела ли она ниспровержение основ христианства, которое может повлечь за собою

419

требуемое ею изыскание? Я, пожалуй, склонен думать, что предвидела, раз она не считается с принципами, раз она ставит вопрос независимо от них, раз она не касается первородного греха, спрашивая, какова причина преступности. Но как же возможно, чтобы Академия, пребывающая под игом религии, все же решилась подрывать ее основы по столь существенному вопросу? Предоставляю это вашим размышлениям. Ибо никто не может быть озабочен причинами того или иного противоречия меньше, чем я, представивший общее объяснение для всех человеческих противоречий.

Прощайте! Все написанное вы прочтете, и, если это для вас окажется не одной только словесностью, я буду крайне удивлен. Все же обнимаю ваш добродушный внешний образ, который очень люблю.











Ответы маркиза де В. на два новых выпада аббата И.

Ответ I
Листки ваши я прочитал со вниманием, милый мой аббат, и нахожу их от начала до конца настолько преисполненными ошибок, настолько отдаленными от задачи, которая перед вами стояла, настолько проникнутыми свойственным вам стремлением опровергать вместо того, чтобы выжидать, желанием выставить свою эрудицию и распространяться насчет ваших собственных идей, что я не стал бы на них отвечать, если бы я не взял на себя обязательства это сделать.

1. В предложенной вам схеме вам было представлено нечто крепко сшитое, с тем чтобы вы попытались это распороть, если можете, а вы даже и не приступили к этому, хотя именно это от вас и требовалось и все дело заключалось для вас в такой попытке. Вы в конце концов говорите, что признаете все рассуждение, признаете его шедевром логики, за исключением относительного существования. Нужно было, следовательно, постараться отделить это существование от остального рассуждения - таким образом, вы бы хоть одно усилие совершили из числа столь многих, требовавшихся от вашей логики описанным вокруг вас кругом.

2. Д. Д. отнюдь не притязал на то, чтобы убедить противников чтением одних его Предварительных рассуждений, а этих рассуждений вместе с остальным его сочинением.

420

3. Д. Д. нимало не является алхимиком какой-либо философской системы. Вы совершенно напрасно утверждаете, будто он их плавил в своем горниле. Будь вы лучше осведомлены о его воззрениях, вы увидели бы, что они никак не могли явиться результатом подобного процесса. Он читал в себе, а вы - в других. Вот почему эрудиция оказалась на вашей стороне, а разум - на его. И к чему, скажу еще, эрудиция там, где слово принадлежит одному только разуму?

4. Чтобы как следует вникнуть в рассуждения, о которых у нас идет речь, надобно как следует освоиться не только с обоими противоположными аспектами существования, но и со всем, что из них вытекает. Перечитайте еще раз переданную вам схему.

5. Вы теряете из виду, что воззрения Д. Д. поясняют, каким образом существа физические обладают бытием. Но сколько бы вам это ни говорили, вы все же продолжаете спрашивать, как ни в чем не бывало; вы по-прежнему спрашиваете, не пора ли вставать, когда и полдень миновал. Берегитесь, как бы не оказалось, что источник подобного ослепления кроется в совершенно правильно нащупанной вами причине, а именно в том, что, раз эти воззрения кладут навсегда конец всякой богословской и философской болтовне, вы не можете признать их, не отказывая тем самым вашему уму в пище, которой вы его до сих пор питали.

6. Быть может, порожденные вами детища и могут иметь какую-нибудь ценность, но, однако, не создавайте больше существований, чем Д. Д., который таковых, впрочем, и не создавал: устанавливаемые им оба существования - это именно те, которых недоставало философам, как древним, так и современным, для познания бытия существ, составляющих Вселенную. Вам не приходится сомневаться в том, что их недоставало, так как вы знакомы с учениями этих философов. Обратите наконец толком внимание на оба эти существования и на все, что из этого вытекает; оставьте ваших философов в покое: никто не спорит, что вы их читали, - так не трудитесь это доказывать.

421

7. В обсуждаемом нами вопросе нет речи ни о приоритете существования, ни о приоритете разума. Целое и части всегда существовали и будут существовать вместе, притом совместно со Всем, - вот что говорит нам здравый смысл.

8. Как! Прочитав и переписав сочинение Д. Д., вы все еще спрашиваете: "Кто даровал существам бытие?" Перечитайте заново и перепишите, а если и это окажется недостаточно - еще раз перечитайте и перепишите!

9. Предоставьте Аристотелю догнивать в наших книгохранилищах - здесь ему делать нечего.

10. "Природа предлагает нам трудно распутываемый узел". Опять-таки фразы вместо доводов, и, что еще хуже, доводы, вам представленные, вы не ставите ни во что или, вернее, не обдумываете и даже не рассматриваете! Я склонен был порицать Д. Д. за чрезмерную резкость, но вижу, что было из-за чего выйти из терпения.

11. Ваш второй листок начинается с цитаты из Д. Д., словно дело в том, чтобы разбить на мелкие кусочки то целое, каким является его сочинение. Прочтите еще раз схему с условиями, на которых вы должны были построить свои возражения ему. По этой схеме вы должны были представить письменный ответ - а вы что дали?

12. С точки зрения вашего торжества в споре весьма прискорбно, что вы не считаете себя обязанным разъяснить недоуменные вопросы, поставленные вам относительно бога теистов. Разъяснив их, что не составляло бы ведь для вас никакого труда, вы бы поставили в тупик Д. Д., и тогда наступление перешло бы от него к вам, а не наоборот, как было все время.

13. Сотворение есть время, а вы хотите, чтобы время предшествовало сотворению, ибо, по-вашему, оно существовало до него. Что за нелепость! Вы хотите также, чтобы творец предшествовал творению потому якобы, что отец предшествует сыну. Мне очень досадно за вас, притязающего на то, чтобы никогда не заключать от частного к общему. Целое предшествует своим частям не в большей мере, чем они ему. Оно существует через них, они существуют через него. Вот идея-мать, из которой людям угодно было сфабриковать творца и творения.

14. Если Д. Д. устанавливает отношения между различными существами, то лишь потому, что они настолько относительны по своей природе, что не являются не чем иным, как соотношениями, как сравнениями. Какое с вашей стороны упорство противиться этой истине, столько раз выраженной в сочинении Д. Д., и настойчиво делать две вещи из существа и его относительной сущности! Обратитесь - если вы на это способны - к простому, которого вы никогда не касались.

422

15. Я продолжаю чтение ваших листков и вижу в них одни только заключения от частного к общему, заключения, на языке метафизики составляющие переход от бытия одной природы к бытию другой природы и тем самым являющиеся подлинным абсурдом.

16. Совершенно правильно, аргумент, который вы называете жалким, жалок действительно, и даже очень жалок, но он ваш, а не наш. Вы его нам приписываете, чтобы заставить нас рассуждать на ваш манер.

17. Вы говорите: "Докажите мне, что мир для своего существования нуждается только в самом себе, и вопрос будет исчерпан". Требуйте это доказательство у атеистов, а не у нас. И все же прослушайте, что должно бы быть для вас ясным, если бы вы сумели вчитаться: для своего существования мир нуждался в своих частях, подобно тому как его части в свою очередь для своего существования нуждались в нем. А то, что существует в себе, что для своего существования нуждалось в одном себе, есть этот мир и составляющие его части, взятые собирательно, есть Все. По этому совершенно новому объяснению, которое одно только могло дать решение этого вопроса, вы увидите, каким образом этот мир для своего существования нуждался лишь в себе самом. Нет, впрочем, вы этого не увидите, ибо, по вашему собственному признанию, вопрос будет тогда исчерпан, а вы исчерпывать не любите. Какой, однако, подводной скалой для излагаемых вам простых истин являются столь запутанные мысли, как у вас!

18. "Имеется ли у Д. Д., - говорите вы, - хотя бы одна мысль, поясняющая, почему и каким образом существует этот мир?" Я вам ежеминутно доказываю, что дело совершенно ясно. Нет такого мгновения, когда бы я вам этого не доказывал. Каждый миг я вас отсылаю к полному сочинению Д. Д. Но нет, я вижу, что оно не про вас!

19. Как! Совокупность существ, Вселенная, рассматриваемая метафизически или нет, ничего не дает для объяснения происхождения Вселенной? Добрейший аббат, подумали ли вы о том, что говорите?

423

20. Неужели Д. Д. когда-либо говорил, что мир порожден или образован во времени? Сказать это можно о вас или обо мне, но никак не о мире, который есть время. Позвольте вам заметить, что вы ровным счетом ничего не смыслите в том, что вы, как вам кажется, опровергаете.

21. Вся тирада третьего листка на каждой строке подтверждает то, что я только что сказал. Это все украшения, а мы желаем видеть показ не ваших знаний, а ваших доводов.




Ответ II
Наконец-то вы возражаете на предложенную вам схему, по которой вы так долго избегали ответа, хотя все обещали это сделать. Посмотрим, как вы за это взялись, - несомненно, плохо, если только вашим единственным ответом не является полное согласие.

Приступаю к чтению и вижу прежде всего ваш всегдашний жар завзятого спорщика, вашу неохоту уразуметь, самодовольство, с каким вы постоянно мечете в глаза ваши знания и ваше умение говорить фразы, не видя того, что все это вовсе не доводы, а, наоборот, лишь один балласт, свидетельствующий о вашем плачевном неумении рассуждать. Насколько иначе поступают ваши противники, идущие прямо к делу, к которому вы не подходите никогда! Все ваше вступление, заполняющее целую страницу и даже более из четырех, переданных мне вами, излишне: надобно было дорожить моментом для доказательства, а не для щеголяния. Но и то сказать - вы не могли поступить иначе, отказываясь согласиться с полнейшей очевидностью.

Какое отношение к вопросу имеют геометры и честь, якобы оказанная вами Д. Д. тем, что вы его поставили с ними в один ряд? Учение его, выходящее за пределы прочих наук, неужели подлежало сравнению с ними? Еще раз повторяю: вся ваша задача, раз вы вопреки рассудку желаете сражаться, должна была состоять в том, чтобы постараться распороть крепко сшитую схему, предложенную вам.

424

Спиноза не делал выводов из своего принципа - сделали их другие; он, стало быть, и не устанавливал того, что его следствия то же, что и их начало. Человек этот [67], чтобы заставить вас усвоить его принцип, которого вы не можете оспаривать без того, чтобы не впасть в противоречие, привел свои следствия в доказательство их принципа. Надобно бы, следовательно, доказать, что его следствия - не следствия, а стало быть, и не их принцип. Вот что от вас в первую очередь требовалось, что должно было требоваться и от чего вы уклонились из-за отсутствия склонности у вас ко всему, что называется рассуждением. Это столь ярко выраженное у вас отсутствие склонности, а также доказуемость принципа во всех его началах и концах и побудили Д. Д. отказаться от отдельного рассмотрения этого принципа с тем, чтобы доказать его вам на основании всех его начал и концов, другими словами, иначе, чем методом от обратного, который всегда был и навсегда останется недоступным для мыслителя вашего склада. Не говорите поэтому, что он желал вас отвести от подобного рассмотрения, усомнившись в солидности своего принципа. Такого рода высказывания тем более жалки, что они дают вам повод терять даром строки, которые вам надлежало употребить на рассуждение. Где вы вычитали, что вам возбраняется оспаривать выводы по вашему усмотрению, один за другим? Да возьмите на выбор один или несколько этих выводов; если вы докажете, что они не выводы или не истины, то Д. Д. будет признан виновным, и поле битвы останется за вами. Можно ли иметь лучший повод показать себя? Сравнение ваше со сводом, конечно, не продумано, так как воззрения Д. Д. - это "свод", в котором один только замочный камень. Вы вольны с этим не соглашаться, но это то, что утверждает Д. Д. и на что вы, следовательно, обязаны были возразить, если хотели сделать это ad rem [68] вместо того, чтобы приводить нисколько не относящееся к делу сравнение. Что только у вас за логика!

Вы утверждаете - но по обыкновению не пытаетесь это доказать, - будто абсурдно, чтобы следствия были своим же началом. Бьюсь об заклад, что вы даже не знаете, на чем основывается Д. Д., говоря то, что вы отмечаете, насколько мало вы размышляли, читая его, и мало размышляете, его оспаривая. Приходится вам повторить, что основания у Д. Д. такие: там, где следствия столь же универсальны, как их принцип, надобно сказать все то, что говорит он; а так как универсальное едино, то начало и следствия суть одно и то же.

425

"По воззрениям Д. Д., - говорите вы, - истина метафизическая и истина моральная опираются на относительное существование". Какая ошибка! Неужто вы еще не знаете, что, по этим воззрениям, метафизическая истина и относительное существование одно и то же? Далее: вы говорите "всякий принцип", словно их несколько. Неужто вы еще не знаете, что система Д. Д. устанавливает всего-навсего один принцип? Тирада, в которой эта ошибка заключена, ставит вопрос. Вот вам на него ответ, какой вы были бы должны дать себе сами: принцип невозможен без следствий, а следствия без принципа, раз они unum et idem [69]; различаются они только в развитии. Доказуя сами себя, то есть от обратного, поскольку дело идет о следствиях, они одновременно доказуются и взаимно - принцип посредством следствий и следствия посредством принципа.

Какое значение имеет то, что вы должны были сделать до схемы, на которую вам полагалось ответить? На нее и по ней вы были обязаны отвечать. Задача ее заключалась в том, чтобы позволить вам оставить в стороне положительное и отрицательное существование, раскусить которые вы не могли, и заставить вас их раскусить иными способами, нежели непосредственными, по поводу которых вы выражали сомнения и которые вам были не по зубам. Не удались и эти способы. Остается другое средство. К нему-то я и прибегаю теперь, наглядно вам показывая, что вы и не постигаете и не рассуждаете. Это - вопрос факта, и этим я ограничиваюсь. Дело идет уже не о воззрениях Д. Д., а о том, как вы их разумеете и по поводу их рассуждаете. Если и этот путь окажется недостаточным, чтобы довести вас до их уразумения, если вы дерзнете не согласиться с тем, что вы тут приперты к стенке, - я уж не знаю, что о вас и подумать. Примите к сведению то, что я вам говорю! Тем не менее продолжаю, придерживаясь этого нового пути, который меняет постановку вопроса, но не перестаю все же по-прежнему к нему относиться.

426

В цепи Д. Д. нет ни первого, ни последнего звена; она полностью содержится в каждом из звеньев, и безрассудно было бы полагать, что она разорвана в одном месте, если она остается неприкосновенной в другом. Попробуйте ее рассмотреть то тут то там, согласно преподанной вам схеме, и перестаньте раз навсегда о ней рассуждать так, как возможно это делать по поводу всякой другой цепи, но не по поводу нее, - тогда вы увидите, что понапрасну хвалились, будто рассматриваете систему в общих ее чертах.

Когда Д. Д. открыл, как и почему существует бытие, ему, должно быть, не сразу пришли на ум все вытекающие из его открытия идеи, но он стал искать, что за этим кроется, и нашел все эти идеи, так как они по существу в нем заключались. Схема, преподанная вам, предоставляла вам возможность проверить, действительно ли можно найти в его открытии эти идеи, а вы предпочли этого не делать, но вместо того уклоняться в сторону - я хочу сказать, развернуть перед нами принципы, к данному предмету неприменимые, и побивать нас Ньютоном, великим Ньютоном, который первый бы удивился, увидя себя приплетенным сюда.

Как недостойно вам говорить, что Д. Д. вынужден в свою очередь спуститься, чтобы защитить свои воззрения от тех, кто на них нападает. Неужели изложить вам условия, необходимые для возражений, - значит спуститься? Но насколько недостойнее еще сказать, будто он как бы просит у вас пощады для его метафизической истины в пользу истины моральной и будто вы не можете на это согласиться ввиду того, что истина не допускает компромиссов, что она неумолима и склонить ее нельзя. Нужна поистине глупая гордыня, чтобы писать подобный вздор и любоваться им, точно это убедительные доводы.

Единственное явление, которое вам удается, худо ли, хорошо ли, - объяснить обоими началами манихейства [70], или, что почти то же, системой бога и дьявола, это происхождение добра и зла. Но разве так обстоит дело с обоими началами Д. Д., обоими началами, составляющими лишь одно и дающими подлинное объяснение не только одного явления, но и всех явлений, зависящих от истины? Какое незнакомство с воззрениями, которые вы пытаетесь разнести! Из восьми поставленных условий вам угодно обойти молчанием шесть - и это вы называете возражением! Впрочем, когда возражают так, как вы, то краткость является большой любезностью.

427

Можно только посмеяться по поводу последних ваших строк, в которых вы говорите, что моральная истина столь же ложна, как и метафизическая, и что подтверждать метафизическую истину моральной истиной - значит плохо ее доказывать. Начните-ка опять с того, чтобы изучить обе эти истины, прежде чем судить о них.

Прощайте, милейший мой аббат! И все же, возвращаясь к тому, что я говорил, согласитесь, что вы и не постигаете и не рассуждаете, - иначе я отказываюсь быть глашатаем вашей правдивости и вашей добросовестности, каким я был до сего времени.







Прочие ответы маркиза де В. аббату И.

Ответ I
В последнем моем письме я сказал вам, милый мой аббат, что вы не умеете ни постигать, ни рассуждать и что смешно нам с вами спорить о том, правильно это или нет... Сказанное мною подкрепляется фактами, которые я и привел, и обязанность ваша была из их области не выходить, а моя - их придерживаться. Этого вы не сделали: вы окунулись в гущу предмета и стали отвлекаться по вашему обыкновению и бранить воззрения, в которых не разбираетесь.

Ваша обширная реплика произвела на меня впечатление в том лишь смысле, что сильнее прежнего доказала мне, насколько вы не умеете ни постигать, ни рассуждать, насколько вы совершенно лишены слуха и логических способностей. Я не возьму на себя задачи (и не заставляю Д. Д. брать ее на себя) возражать вам иначе чем при условии, уже вам предложенном: свести вопрос, с моей стороны, к тому, чтобы доказать на основании обстоятельных фактов, что вы не умеете ни постигать, ни рассуждать, а с вашей, - к тому, чтобы на основании этих же фактов убедить меня, если это вам удастся, в том, что я ошибаюсь. Вот, несомненно, жесткие путы для столь расплывчатого человека, как вы, но нам не остается иных средств для наставления вас на путь истины.

Совершенно невозможно предположить, чтобы у вас не хватало логики для признания положения: если хочешь оспаривать, необходимо начать с того, чтобы уразуметь и рассуждать. Следовательно, раз мы взялись доказать вам на основании обстоятельных фактов, что вы не умеете ни того ни другого, вы обязаны оставить в стороне суть вопроса и заняться разбором одних приводимых фактов, стараясь найти почву для возражений.

428

Сочинение Д. Д. не произвело на вас надлежащего действия, схема, составленная им для вас, - также. Как ему, так и мне ясно, что причина тут одна: вы до сих пор не стали постигать и рассуждать. Так давайте же придерживаться этого основанного на фактах положения и ограничимся обсуждением его, как люди разумные, руководимые одной только любовью к истине, причем относительно обсуждаемого вопроса согласиться легче всего. Вы, конечно, понимаете, насколько подобного рода обсуждение необходимо для разрешения наших с вами споров. Если вы согласитесь на предлагаемые условия (да и как могли бы вы, не теряя стыда, от этого отказаться!), я заставлю Д. Д. взяться за составление ответа на вашу реплику. Если вы откажетесь или же, согласившись, хоть сколько-нибудь выйдете за пределы начертанного вам круга, вы останетесь в моих глазах пустым фразером, решительно лишенным всякого слуха и логики. Вам больше, чем кому-либо, необходимо приставить дуло к груди, и вот я его и приставляю, да так, чтобы совершенно отрезать вам отступление.

Раз вопрос будет разрешен не в вашу пользу (а разрешен он в этом смысле несомненно будет, притом не кем иным, как вами же, если только у вас имеется хоть сколько-нибудь здравого смысла и добросовестности), вы научитесь уважать воззрения, которые вашему невежеству угодно третировать как нелепые и экстравагантные и по вопросу, о которых вы по простоте душевной беретесь рассудку вопреки поучать последователя учителя.

Заметьте мимоходом, насколько наш стиль близок к предмету, а ваш от него удален. На темы, писать о которых надобно руководствуясь разумом, не следует писать по воле воображения. Самый способ письма свидетельствует против вас.


429


Ответ II
До того как ответить вам обширным посланием, как вы того желаете, милый аббат, спешу написать вам несколько слов по поводу некоторых возражений в вашем последнем письме, все более убеждающих меня в том, что вы не продумываете того, что пишете. Скажи вы мне только, что я не разумею учителя, я ограничился бы фактической стороной вопроса, состоящей единственно в том, чтобы решить, не приписал ли я Д. Д. учение, чуждое ему. Но раз вы добавляете, что я рассуждаю неточно, то, очевидно, мое рассуждение опирается на какое-то учение. Если это - учение Д. Д., то вы не можете доказать мне, что я сужу о нем ложно, не вдаваясь сами в разбор вопроса по существу. Ваши рассуждения, несомненно, опираются на учение Д. Д., как бы дурно вы его ни усвоили, раз их предметом является это учение. Но неужели из того, что они опираются на это учение, следует, что нельзя к нему вернуться, - даже независимо от ваших ошибок на его счет, - для того чтобы доказать вам, насколько неправильно вы рассуждаете?

Вы ставите себе, например, задачей доказать, что бог существует, и для этого пускаете в ход наихудшую логику. Не оставить ли в стороне вопрос о существовании бога и заняться единственно тем, чтобы доказать вам ложность применяемых вами логических методов? Нельзя ли в таком случае переменить поставленную вами задачу? Вы, несомненно, с подобной возможностью согласитесь, следовательно, вы согласитесь и с тем, что не продумали того, что пишете мне.

Если вы ограничитесь утверждением, будто невозможно доказать вам ошибочность вашей логики, это будет означать уклонение от положения, о котором идет речь, и я не стану больше вами заниматься. Я бы желал, чтобы это небольшое замечание способствовало возникновению у вас сомнений в том, действительно ли вы рассуждаете. Жду вашего ответа на это замечание и надеюсь, что он доставит мне наконец то, чего я никак не мог до сих пор от вас добиться, - признания вашей неправоты.

Позвольте присовокупить к этому, что я заметил весьма нехорошую и несправедливую придирку в следующих словах вашего письма: "А почему же воззрения эти недоступны знаменитым философам, с которыми Д. Д. сделано было столько тщетных попыток связаться?"

Придирка эта напоминает мне еще одну, столь же обидную, сколь и несправедливую, встречающуюся в вашей реплике, - недостойной целью ее является дискредитировать в моих глазах достоинства Д. Д. как пророка в своем отечестве. Но что же это за знаменитые философы,

430

которыми вы козыряете? Неужто Д. [71]? Так ведь он прочел лишь метафизическую часть в труде Д. Д. и высоко оценил то, что читал. Или д'А. [72]? Или Вольт. [73]? Но эти господа не пожелали уделить времени ни на прочтение метафизической части, ни на прочтение морали, поэтому приходится скинуть их со счетов. Или, пожалуй, Роб. [74]? Но ведь то, что он признает в учении Д. Д., будучи добавлено к тому, что признаете вы в противность ему, предоставило бы Д. Д. полное торжество, если бы вы с г-ном Р. могли доставить триумф. Не цепляйтесь же больше за средства, столь жалкие, как те, что я вам с удовлетворением ставлю в стыд и упрек. И посудите сами, как вы в нашем споре открываете свой фланг для нападок на вас и заставляете меня отойти от сути дела, чтобы делать вам формальные указания.




Ответ III
Вы уклонились от ответа на мой вопрос, впрочем, весьма простой, который я вновь ставлю: "Вы ставите себе, например, задачей доказать, что бог существует, и для этого пускаете в ход наихудшую логику. Не оставить ли в стороне вопрос о существовании бога и заняться единственно тем, чтобы показать вам ложность применяемых вами логических методов? Нельзя ли в таком случае переменить поставленную вами задачу?" Никто не может усомниться в том, что вопрос о существовании бога приведен здесь лишь для примера и что я вместо него мог привести любой другой пример. Но этого вы не увидели и видеть не пожелали, чтобы иметь возможность заняться вопросом о существовании бога и таким образом избегнуть ответа ad rem.

Вот слово в слово сущность моего вопроса - в вашем изложении: "Факт тот, что Д. Д. в своем сочинении задался целью уничтожить существование бога теистов; факт тот, что нападающий на меня его сторонник с великим тщанием освещает этот вопрос всеми рассуждениями, какие он применяет, чтобы побить своего противника. Следовательно, одними этими фактами доказано, не входя в рассмотрение вопроса по существу, что упомянутый сторонник его заблуждается относительно доктрины учителя и, следовательно, весьма ложно судит о ней".

431

В этих строках, которые, по-вашему, составляют суть моего вопроса, нет ни одного слова, которое сколько-нибудь относилось бы к моему вопросу. То же самое следует сказать и о строках последующих, в которых вы даете ответ. Задача и тех и других нисколько не та, какую вы должны были себе поставить, раз спор между вами и мной заключался лишь в том, чтобы выяснить, нельзя ли заставить вас убедиться в ложности вашей логики, не входя в рассмотрение сути дела.

Ошибка ваша на этот счет тем более удивительна, что в письме моем сказано: "Если вы ограничитесь утверждением, будто невозможно вам доказать ошибочность вашей логики, это будет с вашей стороны уклонением от ответа на поставленный вопрос, и тогда я посмеюсь над вами". Но вам и этого показалось недостаточно, вы приложили усилия, чтобы представить мне доказательства того, что вы рассуждаете, и, стало быть, чтобы пустить в рассмотрение - расплывчатое, по вашему обыкновению, - суть вопроса вопреки тому, что вам надлежало сделать и к чему вас пригвождал мой вопрос. Скажите, что - если не это - недопустимо в человеке, берущемся рассуждать? И скажите также, возможно ли было показать мне яснее и нагляднее, что я вправе укорять вас за неумение рассуждать?

Вы не удовлетворились и этим, вы приложили еще усилия, чтобы доказать мне, что вы ошибаетесь относительно истинных задач оспариваемого вами учения. А между тем в ответе, который я от вас требовал, не было и не должно было быть речи о том, чтобы установить, умеете ли вы постигать и рассуждать; дело шло единственно о том, чтобы узнать, имели ли вы основания говорить, будто вам нельзя доказать, что вы неправильно рассуждаете об учении Д. Д., не вдаваясь в суть этого учения. Вправе ли вы после столь характерных ошибок в методах рассуждения хвалиться своей логикой?

Вы говорите, будто спор между вами и Д. Д. идет о том, что вы обязуетесь доказать ему существование бога теистов, ибо это именно то, с чем он, как ему кажется, борется. Подобного рода предмет спора никогда не вмещался и не мог вместиться в голову человека, столь убежденного, как он, в истинности своих воззрений и имеющего основания быть в этом убежденным. А когда вы по простоте душевной приписываете ему такие мысли, вы

432

доказываете - яснее, чем все, что я мог бы по этому поводу сказать, - что вы его не понимаете. Вы даже заставляете меня отчаиваться в том, что вам когда-нибудь удастся его понять, несмотря на то что вы, по вашим словам, взялись бы поучить его последователей правилам умозрения.

"Но, - продолжаете вы, - суть моего спора с Д. Д. для меня заключается не в том, чтобы ему доказать, что бог существует" и пр. - засим следует несколько болтливая тирада строк на четырнадцать, отвечать на которую мне нечего: я по ней только вижу, что вы подвергаете себя всяческим мукам, лишь бы избегнуть необходимости доказывать существование бога, о чем вас, впрочем, никто и не просил.

Перейдем к дальнейшему пункту письма.

Я назвал вам четырех философов: Д[идро], Роб[ине], Вольт[ера] и Да[ламбера]. По свойственной вашему уму склонности охотно отметать все, что его стесняет, вы оставляете в стороне первых двух, как для вас неудобных, и цепляетесь за обоих последних. Да еще как цепляетесь! А вот как: "Как же вы оба с Д. Д. не отгадали причины, почему эти два философа отказались прочесть все сочинение целиком? Если все в воззрениях учителя блистает столь неотразимой очевидностью, как же это они не были сразу и навсегда прикованы снопами света, излучающегося из этих воззрений во все стороны?" Эти два философа за чтение и не брались. Правда, один из них, вероятнее всего понаслышке и, может быть, бросив беглый взгляд на сочинение Д. Д., высказался в том смысле, что, по его мнению, в нем видно возрождение скотизма. Вы, стало быть, напрасно ссылаетесь на обоих названных философов. Что касается самого Д. Д., то он и писал, и всегда повторял, что только весь труд в целом способен привести к убеждению в его правильности. Поэтому вы не правы в том, что предположили, будто он находит, что в его труде все сияет неопровержимой очевидностью. Хуже всего то, что предположили вы это единственно затем, чтобы то обстоятельство, что они не отнеслись внимательно к представленному труду, не послужило к умалению авторитета обоих философов, на которых вы ссылаетесь.

433

Все, что в вашем письме следует за отмеченным мной, равно как и объемистая реплика, присланная мне вами месяца два назад, просто обращено в прах в обширном возражении, за составление которого любезно взялся Д. Д. Это возражение сейчас у меня под руками, из него ясно как день следует, что вы не умеете ни постигать, ни рассуждать. Я предполагал вам его показать, но последнее ваше письмо, на которое я теперь отвечаю, оставляет мне мало надежды на то, чтобы вы могли преклониться даже перед самоочевидностью.

Д. Д. присоединяет к моим свои пожелания вам успеха и счастливого возвращения.




Ответ IV
Вы пишете мне, что "нет иного способа вам отвечать, нежели цитируя ваши возражения и давая на них прямой ответ, как постоянно делал Д. Д. в споре с г-ном Робине". Это-то Д. Д. с всегда присущей ему готовностью и сделал: в лежащем у меня перед глазами возражении он дает слово в слово требуемый вами ответ и просит вас придерживаться такого же способа, если вы станете ему отвечать. Вы должны будете согласиться с тем, что, постоянно применяя этот метод, он вправе предъявлять вам подобное требование, тогда как вы, никогда его не применявший, не имеете никаких оснований просить об этом.

Лучше вовсе не извиняться, чем извиняться с таким недостатком прямоты и правдивости, как вы это делаете по вопросу о философах. Но это пустяки. А вот где ваши рассуждения совсем не выдерживают критики и на чем я хотел остановиться. Из того, что я вам в свое время писал по поводу того, что у Д. Д. все в его воззрениях составляет неразрывную цепь, вы заключаете, будто "противоречиво теперь утверждать, что убедить в его воззрениях может лишь вся их совокупность". Потерпите немного, пожалуйста, и мы все выясним. Что, кроме воззрений Д. Д. в целом, может доказать неразрывность их цепи? А если убеждение связано с этой цепью, что способно его дать, кроме воззрений в целом? Вы же аргументируете так: "Либо каждая часть истинна сама по себе, либо же она приобретает истинность лишь в связи со всеми остальными частями". Между тем каждая часть истинна сама по себе, но для того, чтобы не оставаться бесплодной, чтобы на этот счет не оставалось никаких сомнений и чтобы обнаружилось все, что в ней заключается, надобно ее раскрыть невежественным людям, и это-то раскрытие и порождает из одной истины тысячу истин, образует совокупность истин, из которых вытекает полное и цельное убеждение.

434

Извольте после этого еще аргументировать, милый и хилый резонер.





Ответ V
Благодарю вас за присланный мне вами проспект по вопросам воспитания: теория его мудра, учена и человечна, и очень желаю, чтобы ей соответствовала и практика. Сущность воспитания, на мой взгляд, и состоит в том, чем доселе всегда пренебрегали; поэтому-то мы на одну толковую голову и видим обычно с тысячу бестолковых, тысячу образованных людей на один последовательный ум, тысячу одаренных воображением людей на одного человека, обладающего рассудительностью.

Было у меня намерение отвечать на ваше предпоследнее письмо, но охота к тому у меня прошла, когда я прочитал в вашем последнем письме такие слова: "Стоит ли ради такой суетной вещи, как метафизика" и т.д. В высшей степени удивительно, как это вы после всех ваших вопросов можете вынести столь же решительно, как и легкомысленно, суждение о мировоззрении, несомненно наиболее содержательно и наиболее исчерпывающе разъясняющем все, что было доселе загадкой для нашего неведения. Вы заставляете меня все более и более убеждаться в том, что по отношению к вам все мои усилия пропадают даром. Кто это "те, которые охотно видят во Вселенной грубую материю и роковую необходимость, первым слугой которой, все направляющим, является слепой случай"? Кроме скептиков и теистов вы видите лишь "тех" - итак, мы, очевидно, "те"!

Излечите ваше плечо, милый аббат, а голову вашу пусть излечит кто хочет, и при этом пусть даст вам понять огромнейшую разницу между атеистами и нами.


435



Ответ VI
Из вашего сообщения я вижу, милый аббат, что при падении вы отделались ушибом. Смотрите берегитесь дальнейших падении, и пусть ваше тело остерегается уподобиться вашему уму, который, пытаясь подняться после падения, всегда падает еще тяжелее. Ваше последнее письмо и в особенности не оставляющая меня проклятая надежда все же осилить вашу тупую и упрямую голову заставляют меня столь непринужденно рекомендовать ваш ум, как я только что сделал. Возможно ли сдержаться, когда слышишь, как вы заявляете, что "совершенно ясно, схема, составленная Д. Д., обнаруживает робкого человека, старающегося отыскать какую-нибудь лазейку, чтобы спастись".

По его ответу вы увидите - если разберетесь в нем, - с каким трусом вы имеете дело; вы увидите, утаил ли он от самого себя какое-либо из затруднений, якобы вами поставленных; остались ли эти затруднения неразрешенными, как вы в простоте душевной полагаете, и не играет ли он ими, постоянно противопоставляя силу своего суждения слабости вашего. Само собой разумеется, что при овладевшем вами упрямстве вы сделаете все возможное, чтобы этого не увидеть. Но увидеть вам придется, как бы вы ни противились, иначе вы станете для меня самым невообразимым человеком.

Воображаю, как вы себе и представить не можете, откуда у меня подобная решимость, и сваливаете на Д. Д. все, что я утверждаю столь положительно. Но бросьте лучше ваши философические претензии, покоритесь разумным и очевидным доводам, действующим на меня, - и вы представите себе все весьма ясно. Должен вас, впрочем, заверить, что ничто не могло бы так подкрепить мою решимость, если бы я в том нуждался, как ваши с Робине приемы обороны и нападения.

Обнимаю вас, милейший аббат, но оставляю за собою по-прежнему намерение долбить вашу упрямую голову.





Ответ VII
Вы, стало быть, решительно настаиваете на том, будто понимаете те вещи, которых вы, на мой взгляд, не понимаете? Ну, ладно! Я согласен. Но убыток попалам: признайте с вашей стороны, что вы совсем не продумываете то, что якобы понимаете. Последнее ваше письмо, убеждающее меня в том, что вы не размышляете о том, на чем должны бы особливо сосредоточить свои мысли, натолкнуло меня предложить вам такое разделение.

436

Вам известно, до какой степени и в течение скольких лeт я упорствовал против воззрений, которые я ныне приемлю; и, невзирая на это, не желая нимало задуматься, вы называете мою голову "недисциплинированной, доступной всякому предрассудку, по какому вздумается ее перекраивать любому философу". Упоминаю об этом вашем отзыве лишь затем, чтобы яснее дать вам почувствовать, как часто вы не думаете о том, что говорите.

Вы обещаете закончить "наш спор репликой, в которую намерены внести такую степень ясности, что затмить ее возможно будет только злонамеренными придирками". Но совершенно такие же речи я от вас слышал, когда вы предупреждали меня об объемистой реплике, на которую вам уже возразил Д. Д. Очевидно, вы нас не почитали доселе достойными смертоноснейших ваших выпадов и, можно сказать, щадили нас. Если это так, то это великий обман, и вы избавили бы себя от излишнего фехтования, одним ударом пригвоздив нас. Но все же жестоко предвещать смерть людям, которых собираешься отправить на тот свет. Гуманнее было бы, мне кажется, покончить с ними единым махом, не заставляя их томиться ожиданием.

Я вас высмеиваю, скажете вы. И вправду, это вовсе не свойственный мне тон - спешу взять другой и вновь повторить вам уверение в искренних чувствах, какие к вам питаю.







Ответ VIII
Мы прочли с удовольствием, милый мой аббат, то, что вы пишете против современных анаксагоров. Но какого суждения можете вы ждать от нас, постоянно считающихся с разумом, который остается нейтральным перед лицом различных настроений? Вы полагаете, что мы можем устранить их, вынося суждение о доводах атеистов и ваших. Но этого-то мы и не можем сделать именно ввиду того, что мы познали разум. Вам же это представляется иначе, потому что у вас нет этого познания и вы даже не в состоянии его себе представить.

Вы говорите: "Я утверждаю, что Д. Д. атеист в самом подлинном смысле слова". Вы это утверждаете - великолепно! Но для того, чтобы были атеисты в самом подлинном смысле слова, нужно, чтобы были атеисты просто в подлинном смысле, а мы со своей стороны утверждаем

437

(каждому вольно иметь свои притязания), что подлинно верить можно в одну только первичную истину. Если вы спросите - почему, я отвечу вам: потому что нет ничего подлинного, кроме первичной истины, и все выдающее себя за нее, как теизм и атеизм, есть лишь расплывчатая система, да и не может быть ничем иным. То, что я говорю, вполне последовательно в нас, постоянно рассуждающих строго, но должно показаться весьма необычным тому, кто, как вы, такого способа рассуждения не усвоил.

Вы спрашиваете, делают ли различия, проводимые Д. Д. между ним самим и атеистами, более терпимым, более обоснованным, более допустимым его собственный атеизм? Из того, что воззрения Д. Д. представляют собою не теизм и не атеизм, а горнило, в каком очищаются обе эти системы, следует неоспоримо, что воззрения его являются Истиной и, таким образом, нельзя ставить вопрос о том, более ли они приемлемы, обоснованы и допустимы, чем атеизм.

Я не жалею никаких усилий, чтобы обратить вас в приверженца Истины. Я часто терплю поражения, но тем самым научаюсь узнавать различного рода головы, и это меня забавляет.








Ответ IX
Ввиду того, милейший аббат, что ваш последний ответ на мои замечания представляет собою лишь перепев того, что вы за истекшие три года не перестаете мне повторять в различных видах в опровержение непонятых вами воззрений учителя, я не стану больше приводить вам наглядно порядок взаимоотношений и смысл понятий, заключающихся в моих замечаниях, раз вы по своему обыкновению предпочитаете их смешивать и перетасовывать ради того, чтобы обеспечить себе лазейки и не сдаваться.

Ныне я столь же убежден, как и учитель, в том, что ум, преисполненный заботы о всех взглядах, омрачающих и позорящих человеческий разум, не способен овладеть метафизической истиной; ее великая простота должна была бы, однако, обезоружить софистов и софизмы, которые могут возникать лишь на почве недостатков нашего лживого общественного состояния. Этим объясняется невероятная ярость, с которою вы бросаетесь в бой, облекшись, как в кирасу, в доспехи громких имен и многосложных терминов, о которых вы, впрочем, ясного представления не имеете, не умея определить их просто, не связывая с ними никакого точного смысла, в которые вы, наконец, даже не верите и не можете верить.

438

От вас тысячу раз требовали - как необходимого предварительного условия для вдумчивого разбора мировоззрения Д. Д., - чтобы вы сделали над собою усилие, как бы методически оторвав себя от всех представлений, данных вам вашим воспитанием и школьной учебой, от предрассудков, приобретенных из книг или из общения с философами и богословами, знаменитостями или малоизвестными личностями. Ничто на вас не действует! Вы постоянно выступаете в сопровождении ума, духа, верховного существа, первопричины, первичного представления, первичного двигателя, моральных пройдох всякого вида и размера - словом, целой хотя и слабой рати паразитирующих призраков, выставляемых напоказ ради их численности и заполнения пустоты, над которыми вы сами в душе не можете не издеваться!

Нисколько не удивительно, что при подобных настроениях вы безнадежно путаетесь в своих рассуждениях. Вы вносите в них совершенно чуждые понятия, которые они как раз должны побороть. Было бы чудом, если бы с головой, заполненной всякими существующими системами, вы были способны сколько-нибудь разбираться в том, что не есть система, - Истина исключает такое наименование - и не смотрели, подобно всем спесивым философам, пренебрежение которых представляется вам законом, на истину моральную и истину метафизическую как на совершенный бред.

Отсюда и непрестанные декламации против абстракций, "вышедших из мозга Скота", против слова "природа", против бесконечного, против морального как составной части физического, по поводу причины зарождения животных, по поводу основы наших восприятий, по поводу движения, по поводу органов, по поводу разума - все вещи, о которых у вас имеются лишь ничтожные, вульгарные и ложные представления, почерпнутые из книг и из разговоров. В вашем последнем возражении у вас проскользнуло по всем этим предметам еще пять-шесть изрядных нелепостей, отмечать которые было бы столь же долго, сколь и бесполезно. Я, впрочем, решил избегать в дальнейшем всяких споров по вопросам, несозвучность которых с вашим моральным и физическим существом делает для вас невозможным их постичь или одолеть.

439

На основании моих принципов я вижу, милый мой аббат, что у вас способность рассуждения не отличается от способности пищеварительной: для вас это лишь чистая рутина, привычка, производящая свое действие независимо от так называемого вашего я, независимо от всяких соображений.

Приходится мне признаваться в том, что я ошибся, полагая найти в вас искомого мною человека для достижения действительной цели, какую я себе поставил, затевая дискуссии между вами и учителем по поводу его метафизических воззрений.

Я хотел путем дискуссии заставить пролить новый свет на метафизическую истину и сделать ее, так сказать, доступной для всех. Я хотел силой чистого, мощного и правильного изложения вернуть ее к простоте, от которой в течение столетий отклоняются умы, сбиваемые с толку неразрывной цепью иллюзий и заблуждений. Мне для этой цели нужен был антагонист или прозелит, который отнесся бы к делу с живым интересом и внес бы в дискуссию искреннее желание просветиться, который к тому же имел бы достаточно мужества, чтобы на время воздвигнуть плотину поперек бурного потока своих ложных знаний и еще более ложной диалектики. Но вместо таких разумных предпосылок, столь необходимых для выполнения моего задания, вы проявили лишь равнодушие, смешанное с предвзятостью, и хамелеонство, заставившее вас принимать возможные виды и формы (не останавливаясь, впрочем, ни на одной из них), лишь бы спорить, и разделять всевозможнейшие точки зрения, с заранее обдуманным намерением не придерживаться ни одной из них, опасаясь, как бы не связать себя и не умалить оставляемую вами за собой свободу оспаривать все, что бы ни было сказано (quidquid dixeris argumentabor).

Таким образом, в достаточной мере доказано, что не может более воспоследовать ничего полезного из дискуссии, в которую вы со своей стороны не вносите ничего, кроме усилий холодной любезности, и которая сделалась для вас не чем иным, как ребячливой игрой, причем вести эту игру вы согласны до тех пределов, каких требует, на ваш взгляд, желание быть вежливым. План, составленный вами, чтобы никак не оказаться застигнутым врасплох,

440

требует лишь терпения в аранжировке слов, фраз и софизмов. Вы чересчур искушены в подобного рода фехтовании, чтобы вам это не удалось. Учитель разгадал вас задолго до меня, и если бы его господство надо мной простиралось так далеко, как вам угодно предполагать для облегчения вашей совести, то с вашей и с нашей стороны было бы потеряно гораздо меньше времени.

Вы напрасно намекаете на предполагаемое вами у меня мнение о слабости и пустоте воззрений учителя, зато у меня нет мнения более решительно обоснованного, чем убеждение, что вы проявили при разборе этих воззрений большое упорство. Если применять метод, какого вы постоянно придерживались по отношению к учителю, то не окажется ни одного произведения ума, которое нельзя было бы поднять на смех. Вы присваиваете себе право нарушать узы и соотношения, связывающие между собою начала и выводы из них, и выставлять их в искусственном, выгодном для вас освещении. Вы произвольно расширяете или сужаете значение выражений, чтобы свести их к нужному вам смыслу. Вас тысячу раз уличали в таких приемах, но вы по-прежнему продолжаете к ним прибегать. Вы решили ни с чем не соглашаться. По этой причине мы имеем основание утверждать, что вы ничего не разумеете в воззрениях учителя, а никак не по той, какую вы выдвигаете для утверждения, будто вам делают упреки только за то, что вы инакомыслящий. В деле, касающемся чисто логических рассуждений, это было бы просто глупо.

Заканчиваю сообщением, что я получил и лично передал его преосвященству лионскому епископу проспект вашего большого сочинения. Я прочитал его два раза со всем доступным мне вниманием. Хотя я и напуган огромными размерами затеянного вами предприятия и громадностью работы, требуемой для его выполнения, я восхищаюсь вашей счастливой способностью переходить з любой тон и делаться защитником любого взгляда, религиозного или иного. Вижу в этом победу вашей плодовитости, не решаясь сказать вашей искренности, и с трудом воздерживаюсь от того, чтобы не применить в данном случае те два стишка, в которых так удачно подтрунивают над экономической мудростью преподобного Пеллегрина. Да сохранит надолго за вами божество, из недр которого вы столь ловко похитили священный огонь, тот светоч, что позволяет вам видеть множество прекрасных вещей.

441

Прощайте, милый аббат. Забота моя о ваших интересах и ваших удобствах не может возрасти, ибо она равна взятой мною на себя и постоянно продолжаемой заботе о вашем обращении и спасении. Обнимаю вас от всего сердца.






Ответ X
Итак, вот ваше последнее слово, милый мой аббат! Вы решаетесь отложить навеки перо, дабы не злоупотреблять им более против учителя, которому вы говорите последнее прости! Что за трагическое отчаяние! Оно поистине достойно новейшего Герострата [75]. После того как вы предали сожжению храм истины, испепелили и его, и его священнослужителей, возликовали на развалинах по поводу победы, на ваш взгляд вами одержанной, вы, следовательно, покидаете ристалище, внезапно убегаете с арены, испустив несколько громов, напоминающих, по правде вам сказать, всего-навсего лишь оперный гром и молнию Торре.

<<

стр. 4
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

>>