<<

стр. 2
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

181
шие употребительными тропы визуальной коммуникации, которые бывает трудно возвести к словесным.
Г. Бонсиепе 8 приводит много примеров визуальной передачи клас­сических тропов, шина, которая катится по двойному ряду гвоздей и при этом остается целой, это явная гипербола; реклама сигарет, изо­бражающая всего лишь струйку дыма, цепляющуюся за надпись "Мы продаем только это", является литотой (он говорит о "слабом утверж­дении", а можно было бы вести речь о "недоговоренности, реклама бензина Эссо, призывающая "Заправляйтесь повсюду!", на которой изображена колибри, пьющая нектар или воду из чашечки цветка, это метафора . Кроме того, возможны случаи визуализации или букваль­ного воплощения словесной метафоры в зрительном образе: напри­мер, призыв к большей гибкости (словесная метафора) в маркетинге сопровождается изображением вздувающихся полос "Тайм".
Говоря о визуализации метафоры, представляющей собой ее бук­вальное воплощение , мы имеем дело с тем типом тропов, который получил распространение в последнее время в связи с рекламой.
Среди этих тропов укажем на причастность по смежности, на современного молодого человека в рубашке, которую он рекламиру­ет, изображенного возле портрета джентльмена былых времен, рас­пространяется ореол почтенности, мужественности и авторитетнос­ти — а вместе с ним и на рекламируемый товар .
Есть еще один тип фигуры, сходный с этим, обозначим его как иконограмму китч, используемую как доказательство от авторитета, знаменитое произведение искусства, превращенное в этикетку, вовле­кает в сферу влияния и рекламируемый товар, уделяя ему немного от своей славы. Иконограммами китч являются марка масла "Данте", разнообразные товары, названные в честь Джоконды и пр.
8 См., art cit.
9 В издании книги этот пример ошибочно назван "метонимией" Бонсиепе напротив, в нем и англ текстах говорит о "словесно-визуальной-аналогии" Ср. "Ульм", 14-15-16
10 Буквализация метафоры словесному языку, напротив, несвойственна, хотя именно на такой риторической причуде основывается одна из забавных новелл М. Бонтемпелли, в которой тропы словесного языка неожиданно становятся реальностью Реальность подражает языку, рождая совершенно сюрреалистические образы, чего не происходит когда метафора остается не более чем самой собой
11 Ugo Castagnetta в Pubblicita e operativita semantica ("Sipra Due", 9, 1967), цитируя Г. Башляра, говорит о "переоценке метафоризации алхимиками. Свойства и качества объекта приписываются соответствующему лингвистическому знаку" И кажется, что подобного рода операции сейчас вполне в ходу в визуальных коммуникациях
182
Другой типичной визуальной фигурой является двойная метони­мия, имеющая целью идентификацию например, соотнесение мясных консервов с животным, при котором консервы означают животное, а животное — консервы (двойной метонимический перенос), устанав­ливает отношение тождества между ними ("мясо в банке — настоящая говядина") или отношение импликации.
В итоге следует заметить, что почти всякий рекламный визуальный образ представляет собой риторическую фигуру, которая при этом начинает доминировать, т. e. это случай антономасии. Кроме всего прочего, всякая отдельная вещь, всякий изображенный индивид со­гласно антономасии представляет еще и свой род или вид. Девушка, пьющая лимонад, делает то, что "делают все девушки". Можно ска­зать, что указание на какой-то отдельный случай приобретает смысл примера, становится доказательством от авторитета В голове у нас всякая отдельная вещь мысленно предваряется логическим знаком, который называется всеобщим квантификатором и, будучи постав­ленным перед символом "х", значит "все х". Этот механизм, опираю­щийся на психологические идентификациии, стало быть, на процес­сы, не имеющие прямого отношения к семиотике, в котором, однако, процессом идентификации заведует риторика, — благодаря ей част­ное принимается за всеобщее и образцовое (и тут мы снова оказыва­емся в сфере семиотики), — является основополагающим в области рекламной коммуникации.
д) уровень топосов: равно включает как область так называемых предпосылок, так и общих мест аргументации или топосов, т. e. две рубрики, по которым традиционно распределялись аргументы. Уже у Аристотеля деление на предпосылки и аргументы проводилось не­строго; а часть позднейших авторов его вообще не принимает. Нам применительно к целям нашего исследования достаточно признать, что возможны некоторые комплексы усвоенных воззрений, способ­ных служить как предпосылкой энтимемы, так и выступать в качестве общей схемы объединения сходных энтимем. Поэтому мы будем го­ворить об уровне топосов в целом.
Кодификация топосов могла бы превратиться в подробную клас­сификацию способов передачи словесных топосов визуальными образами; но что сразу становится очевидным при первой же попытке анализа языка изображений, так это наличие иконограмм, индуциру­ющих целое поле топосов, привычно ассоциативным путем наводя­щих на ряд неявных предпосылок, как если бы речь шла о некой аббревиатуре.
я Например, изображение молодой женщины, склоняющейся с улыбкой над колыбелью с тянущимся к ней младенцем, на иконо-
183
графическом уровне несомненно означает "кормящая мать", одновре­менно вызывая множество аллюзий типа "матери любят своих детей", "мы вместе", "нет ничего сильнее материнской любви", "матери обо­жают детей", "все дети любят своих мам" и т. д. Но не только это. наряду с этими коннотациями, представляющими собой настоящие предпосылки, в уме выстраиваются цепочки аргументов, "общих мест" в строгом смысле слова. Например, "если все матери таковы, то будь и ты такой же". Нетрудно представить себе, что на подобном поле топосов могут произрастать такие энтимемы, как "все матери стараются порадовать своих детей — все матери покупают своим детям товар X — тот, кто покупает товар X, доставляет радость свое­му ребенку" 12.
Как видим, для образования энтимемы необходима соответствую­щая интерпретация на уровне тропов, та самая подразумеваемая антономасия, по которой "эта мама" оказывается "всеми мамами". Можно также сказать, что во многих случаях антономасия "образцо­во-показательная мать" индуцирует поле топосов, например, "если эталонная мать поступает так, то почему бы тебе не поступить так же?", откуда рождается аргумент: "эта мать — образец матерей — она кормит его продуктом X — почему бы тебе не кормить его этим же продуктом?", в котором, как можно заметить, отсутствует универсальный квантификатор "все".
Наше предположение заключается в том, что большая часть визуальной рекламы рассчитывает не столько на экспликации предпосы­лок и общих мест, сколько на демонстрацию иконограммы, которая сама по себе коннотирует ряд топосов, в свой черед наводящих на ту или иную предпосылку.
e) уровень энтимем: это уровень визуальной аргументации как таковой. Также и здесь, предваряя дальнейшее исследование, мы по­зволим себе предположить, что в связи с характерной многозначнос­тью изображения и необходимостью закрепить за ним одно значение с помощью слов, собственно риторическая аргументация исходит либо только из словесного ряда, либо источником ее является соотне­сение словесного ряда с визуальным. В таком случае, иконограммы, о которых идет речь, аналогично тому, как они вызывают в памяти целые совокупности топосов, должны будут коннотировать совокуп­ности энтимем, отсылая к устоявшимся способам аргументации
12 Для словесной коммуникации это преобразование было проанализировано Мильорини, о нем же напомнил ? Сабатини (ук. статьи, прим. 3 Ср. также замечания Bruno Miglioni, Saggi sulla lingua del Novecento, Firenze, 1963 e Lingua Contemporanea, Firenze, 1963 )
184
IV. Примеры анализа рекламных сообщений
IV.1.
Рассмотрим, например, рекламу мыла Камей (см. вкладку).
А. Визуальный ряд: дискурс явно имеет референтивную функцию.
Денотация. мужчина и женщина, оба молодые, рассматривают картины, выставленные, как можно судить по надписи на каталоге в руках девушки, в лондонском храме антиквариата, именуемом Сотби. Мужчина смотрит на женщину, которая, чувствуя на себе взгляд, отрывает взор от каталога
Отметим значительную роль эстетической функции, особенно оче­видной, если посмотреть на рекламу в цвете и обратить внимание на удачную композицию, навеянную соответствующими образцами хо­рошего кино; а также и некоторые признаки функции металингвисти­ческой (изображение включает в себя другие изображения — карти­ны)
Денотаты иконического уровня· женщина, мужчина, картины и т. д Однако ряд более сильных коннотаций отсылает к уровню иконо­графических сем
Коннотации: (они усложняются, одна порождает другую): женщи­на согласно общепринятым установкам красива, по всей видимости, принадлежит нордическому типу, что подчеркивается английским каталогом у нее в руках, эта коннотация престижа; она богата, иначе, что ей делать на выставке Сотби; образованна (по той же причине), с хорошим вкусом (то же самое) и если не англичанка, то из тех, кто путешествует в люксе. Мужчина мужествен, уверен в себе (иконогра­фический код об этом свидетельствует, весь опыт кинематографии и рекламы подтверждает верность такой интерпретации), поскольку он не похож на англичанина, то, скорее всего, это турист, богатый, со вкусом, образованный. Вероятно, он богаче и образованнее женщи­ны, потому что ей нужен каталог, а он обходится без такового. Это Может быть эксперт, а может быть покупатель, в любом случае сема означает престижность. Композиция кадра, обязанная своим постро­ением урокам кинематографии, изображает не просто мужчину, кото­рый смотрит на женщину, чувствующую на себе его взгляд: мы вос­принимаем изображение как отдельную фотограмму, изъятую из цепи фотограмм, полный просмотр которой показал бы нам, что женщина, почувствовав на себе взгляд, пытается украдкой выяснить, кто же на нее смотрит.
Все это придает сцене легкую эротическую окраску. Внимание, с которым более пожилой персонаж рассматривает картину, кон­трастирует с рассеянностью молодого человека, вызванной именно
185
присутствием женщины, что еще более подчеркивает устанавливаю­щуюся между ними связь. Оба обаятельны, но поскольку именно женщина привлекла внимание мужчины, чары по преимуществу исхо­дят от нее. Поскольку уточняющее смысл изображения словесное сообщение утверждает, что источником очарования является запах мыла Камей, то иконическая сема обогащает словесный ряд при по­мощи двойной метонимии с функцией отождествления: "кусок туалет­ного мыла + флакон духов" означает "кусок мыла = флакону духов".
Предполагается, что оба персонажа обретают антономасическое значение (они представляют собой всех тех, кто молод, элегантен и утончен). Они становятся примерами для подражания, с ними стре­мятся отождествиться, на них проецируют свои желания, потому что они воплощают собой то, что общественное мнение считает престиж­ным и образцовым, а именно красоту, вкус, космополитизм и т.д. Можно сказать, что универсальный квантификатор "все" не предва­ряет эти образы, но когда отождествление с рекламными образами состоялось, тогда оно появляется в неявной форме, "все, кто как вы". Снова и снова действующая подспудно антономасия устанавливает: "то, что пред вами, это все вы или то, чем вы должны и можете стать".
Итак, уровень топосов и энтимем характеризуется тем, что фунда­ментальные коннотации образуют цепочки общих мест примерно такого типа: "людям, занимающим высокое положение, следует под­ражать — если те, кто вращается в высших сферах поступают так, то почему ты должен поступать иначе — неплохо бы разобраться в том, почему они имеют успех — люди с положением показывают нам, как следует себя вести", а то еще может сложиться такая энтимема: "всем людям с положением следует подражать — вот люди с положением — этим людям надо подражать".
И конечно, цепочки общих мест и энтимем складываются и обре­тают более или менее ясные очертания именно тогда, когда визуаль­ный ряд увязывается со словесным. Фактически анализ аргументов словесного ряда подтверждает, что визуальный образ вызывает к жизни цепи общих мест и энтимем, сходные с описаными выше.
Б. Словесный ряд. Первые две строки представляют собой сообще­ние с референтивной функцией, выделенная крупным шрифтом третья строка несет эмотивную функцию. Ниже помещено довольно длинное сообщение, совмещающее референтивную и эмотивную функции, причем соответствующие коннотации навязываются впрямую и от­крыто: "изумительный, притягательный, бесценный, потрясающий, заставляющий оборачиваться".
В. Соотношение обоих регистров. Может показаться, что словес­ный ряд просто однозначно закрепляет смысл визуального ряда, но
186
187
Don't let the low price scare you off.
188
189
190
на самом деле, визуальный регистр предполагает коннотации high brow (культура, космополитизм, ценности искусства, богатство, вкус и т. д.), которые словесный ряд не вызывает (текст говорит не о вкусе и ценностях искусства, а о возможности овладения произведением, переводя коннотации, связанные с культурой, в экономические). В оп­ределенном смысле визуальный ряд обращается к более узкому кругу, в то время как словесное сообщение адресовано более широкой пуб­лике с более примитивными запросами. Может случиться так, что более подготовленного адресата, привлеченного визуальным рядом, оттолкнет грубая навязчивость словесного сообщения (поскольку на самом деле используемые эпитеты и порожденные ими мифы сами по себе в силу сложившейся привычки вызывают ассоциации с middle class). В этом случае перед нами забавное противоречие на уровне отправителя сообщения: в визуальном плане оно опирается на более изощренные образцы рекламы, в то время как в плане словесном используются приемы уже бывшие в ходу как на радио, так и в более примитивной визуальной рекламе. Можно подумать, что у этой рек­ламы плохо определен адресат, но на данном этапе мы не можем выносить таких вердиктов, потому что они нуждаются в специальном исследовании круга вопросов, связанных с получением сообщения.
С точки зрения риторики рассмотренный пример не отличается сложностью. Эстетическая функция сообщения сведена к минимуму, использованы самые ходовые риторические фигуры, референтивная функция максимально задействована, и все коннотации опираются на вполне однозначные денотаты (чтобы риторическая фигура получи­лась неожиданной, нужно, чтобы связь означающего и означаемого не была однозначной, употребить метафору, сказав вместо "луна" "бледная дева ночи", значит заставить усомниться в отождествлении референта). Разумеется, если бы нам пришлось рассматривать более сложные случаи, нам удалось бы по крайней мере установить, что существуют такие убеждающие сообщения, которые скупо используя традиционные риторические примеры, также не ставят себе целью поколебать существующие идеологические установки. В общем виде эту идеологию можно охарактеризовать так — и об этом мы уже говорили, разбирая спровоцированные сообщением топосы: жизнен­ный успех — это общий успех в делах у женщин и мужчин, при этом произведение искусства представляет собой коммерческую ценность и обладание им признак успешности и тот, кто добивается успеха в этих сферах, достоин зависти и подражания.
Перед нами типичный пример избыточного сообщения как в плане риторики, так и в плане идеологии.
191
Однако возможны другие комбинации и другие способы ритори­ческого убеждения, в которых по иному соотносятся избыточность и информативность на уровне риторики и на уровне идеологии
Итак, рассмотрев рекламное сообщение
а) риторически и идеологически избыточное,
мы можем идентифицировать три других типа сообщений
б) риторически информативное и идеологически избыточное,
в) риторически избыточное и идеологически информативное,
г) риторически и идеологически информативное.
IV.2.
Хорошо иллюстрирует пункт "б" реклама, которую у нас в последние годы можно было встретить повсюду. В средней части рекламу пересекала снабженная надписью широкая черная полоса. Эта лента по размерам и по отношению к выступающей из-за нее сверху и снизу женской фигуре смахивала на загородку или на занаве­сочку. Но чем бы она ни была, она прикрывала от сосков до бедер изящную девицу. Другими словами, девица выглядела обнаженной, впрочем, предусмотрительно прикрытой черной полосой
За первой неожиданностью, настигающей бросившего случайный взгляд на рекламу прохожего, следует вторая, когда он обнаруживает, что рекламируется не что иное, как купальный костюм
Отметим наличие четырех коммуникативных моментов
1) денотат иконического знака — обнаженная женщина,
2) денотат словесного сообщения — купальный костюм,
3) взаимодействие двух рядов порождает коннотацию, женщина, рекламирующая купальный костюм (наготу надо чем-то прикрывать),
4) внимание снова переключается на визуальный ряд, выявляя дополнительный смысл: почему бы и в самом деле женщине не надеть такой купальник с черной полосой.
Прикрывающая наготу черная полоса может вполне оказаться полосой на ткани. Удача графического решения заключается в том, что полосой прикрывается то, чему надлежит быть прикрытым кос­тюмом.
Когда первое удивление проходит и впечатление новизны — впро­чем, чисто референтивного порядка — исчезает, более подготовлен­ный потребитель может задуматься об эстетической ценности рекла­мы: художник нашел способ сделать рекламу костюму, не изображая его, ловко использовав его значащее отсутствие Уловка оказалась такой удачной, что почти все прохожие удерживали шаг, чтобы про­читать собственно рекламный текст, который как раз и рекламировал вышеозначенный костюм, и стало быть, и рекламодателя.
192
В этой связи в рекламном сообщении проступает еще один доселе скрытый, вербально не выраженный смысл, улавливаемый бессозна­тельно надев этот костюм, вы окружите себя тем же ореолом соблаз­нительности, которым обычно окружена обнаженная женщина, ведь, как сказал Гюго, нагота женщины — ее оружие. В свою очередь этот скрытый смысл отсылает к различным энтимемам и общим местам
Если три первых вышеуказанных момента коммуникации ( а имен­но обнаженная женщина, реклама такого-то костюма, приобретите такой костюм) поражали чем-то неожиданным, говорили что-то новое, то четвертый пункт (наш костюм сделает вас соблазнительной) на самом деле сообщает то, что мы прекрасно знаем дело не в том, хорош или нехорош костюм, но в том, что рекламодатель вынужден рекламировать именно такие его свойства, как изящество и соблазни­тельность, играя на определенных струнах, на чувствах, отлично зна­комых потребителю.
Мы бы не ошиблись, если бы посчитали, что реклама демонстри­рует новизну в плане означающих, в то время как план означаемых пребывает неизменным, потому что тот факт, что женщина обнажена, и то, что она рекламирует костюм, выступают вместе как одно внут­ренне противоречивое значение, отсюда неоднозначность сообщения и его эстетические качества Точнее было бы сказать, что информа­тивность рекламы напрямую зависит от переосмысления риторичес­ких приемов (за счет столкновения плана означающих и плана озна­чаемых), что же касается идеологической составляющей, то она явля­ется частью общей идеологии общества потребления
IV.3.
В качестве примера, иллюстрирующего пункт "в", мы могли бы предложить обошедшую американские журналы рекламу автомо­биля "фольксваген 1200".
Три четверти пространства рекламы занимает визуальный ряд, и четвертую часть внизу занимает словесный ряд. Визуальный ряд со­ставляет одну-единственную картинку, где на ровном белесом фоне, в котором ни горизонтальная, ни вертикальная — будь это стена или забор — плоскости не обозначены, в верхней части, и стало быть очень маленьких размеров, изображен в перспективном сокращении авто­мобиль "фольксваген" Референтивная функция сообщения намерен­но неочевидна, по крайней мере, незначительность размеров изобра­женного объекта может быть истолкована на манер визуальной лито­ты, как если бы кто-то сказал "моя тачечка". Но литота "minus dicit quam significat"* и, следовательно, стремится уменьшить объект для того, чтобы его возвеличить, в нашем же случае изображение заявляет без обиняков. "Эта машина — образец скромности". Если здесь и
193
используется какая-либо риторическая фигура, то это эпитропа или уступка (синкорезис или паромология), которая выражает согласие с доводом противной стороны то ли в качестве captatio benevolentiae*, то ли для того, чтобы заблаговременно обезоружить противника.
И некоторые особенности словесного текста закрепляют это реше­ние, типичное для рекламы "фольксвагена" в Америке вообще: попыт­ку превратить в достоинство то, что американский потребитель счи­тает недостатком.
Словесный текст сообщает:
"ПУСТЬ НИЗКАЯ ЦЕНА ВАС НЕ ПУГАЕТ.
1652 доллара. Такова цена нового "фольксвагена". Но многие не желают его приобретать. Они полагают, что достойны чего-нибудь более стоящего. Вот как мы расплачиваемся за цену, которую назна­чаем. А кое-кто побаивается покупать, полагая, что за хорошую вещь выкладывают хорошие денежки. А дело вот в чем: раз наш "майский жучок" не меняет год от года формы, нам нет нужды менять оборудо­вание. А сэкономленное на том, чтобы пускать пыль в глаза, мы отдаем вам. Массовое производство сокращает стоимость. И ФВ производятся в таком количестве (десять и более миллионов до сего дня), в каком не производилась никакая другая машина. Наша систе­ма воздушного охлаждения при заднем расположении двигателя сни­жает стоимость, так как упраздняет радиатор, водяной насос и рас­пределительную ось. Вы не найдете здесь кнопочных супермеханиз­мов, кнопки только на дверцах, которые, к тому же, открывать надо самим. Когда вы покупаете ФВ, вы получаете то, за что заплатили. А бирюлек у нас нет. И вы не платите за то, чего не получили".
В этом тексте, редком примере хорошей убеждающей аргумента­ции, качества машины не выпаливаются залпом, но постепенно выри­совываются, благодаря продуманной литоте, рождающейся в резуль­тате опровержения ряда эпитроп. Предусмотрительное опровержение возможных нападок выглядит как опровержение привычных пред­ставлений, ведь, по существу, реклама говорит. "Вы думаете, что предпочтение должно отдаваться бирюлькам, всякого рода автомати­ческим кнопкам, оригинальному и постоянно обновляющемуся ди­зайну, и вся автомобильная реклама всегда видела в этих качествах бесспорные достоинства; так вот, эти достоинства не бесспорны, и ими можно пренебречь во имя других качеств, таких как экономич­ность и удовольствие управлять самому, не прибегая при этом к разного рода автоматическим посредникам". Разумеется, такая аргу­ментация стимулирует развертывание целого поля энтимем, напри­мер, "неверно, что обновленный дизайн и разного рода технические новинки столь престижны, что стыдно не иметь их, мы не стыдимся,
194
нам хватает смелости обходиться без них" (и в таком ключе незаметно оспориваются многие распространенные предрассудки). В итоге по­зитивная аргументация основывается на двух подспудных предпосыл­ках ("низкая цена это хорошо" и "благоразумный человек платит реальную стоимость" и отсылает к общему месту количества ("то, что делается в больших количествах — массовое производство — проще воспроизвести").
Одно из отличий творческой риторики от риторики охранитель­ной состоит в изначальном решении подвергать критике сложившие­ся установки. Несомненно — и из этого кружения риторика выбраться не может — отказ от одних предпосылок ведет к принятию других, до поры до времени не подлежащих оспариванию, но в любом случае адресат убеждающего сообщения, не отдавая себе отчета, автомати­чески, бессознательно подталкивается к переоценке собственных ус­тановок, к критическому их пересмотру, при этом бывает так, что пересмотр какой-то одной позиции вызывает цепную реакцию, кото­рая выходит далеко за рамки авторских намерений. Мы вовсе не хотим сказать, что компания "Фольксваген" сознательно ставила перед собой высокие этические задачи, фирма просто была вынужде­на использовать приемы, совершенно отличные от тех, которые в ходу у американских фирм, для того чтобы навязать покупателю товар с качествами, противоположными тем, что рекламируются и имеют успех в Америке.
Но не подлежит сомнению, что сообщение, даже использующее привычный арсенал риторических средств (визуальный образ интер­претируется однозначно, избыточность текста обусловлена повторя­емостью эпитроп), все равно преобразует идеологические установки адресата: он перестает смотреть на автомобиль как на фетиш и status symbol. Сообщение предполагает смену кодов, с помощью которых оно интерпретируется. Оно провоцирует перестройку идеологичес­ких позиций, которые не могут не принимать иное риторическое обличье (gadget больше уже не значит "высокое качество", "удобст­во", "престиж", но "пустая трата", "ненужная финтифлюшка").
Таково сообщение, которое, будучи избыточным с точки зрения риторики, является информативным с точки зрения идеологии. Разу­меется, такие понятия как "избыточность" и "информативность" употребляются здесь как относительные: не вызывает сомнения, что именно устарелые архаизированные риторические формы вдруг оказыватся новыми и неожиданными и тем самым, увлекая потребителя, становятся информативными. Как бы то ни было, очевидно, что зна­комство с этой рекламой обогащает нас больше по части идей, чем по части опыта восприятия визуальных и словесных сообщений. Вместе
195
с тем, это не тот случай, когда "идеологии" стоит приписывать некую глобальность, никто не притязает на то, чтобы реклама, призванная стимулировать потребление, перестраивала всю систему жизненных ценностей и ориентиров, достаточно того, что это происходит где-то на периферии.
IV.4.
Нам остается посмотреть, могут ли быть убеждающие сообще­ния одновременно информативными как в плане риторики, так и в плане идеологии. Пример, который мы хотим привести, из области идеологи­ческой пропаганды, а не рекламы, но его вполне можно считать убежда­ющим сообщением. Имеется в виду листовка, распространяемая в Ита­лии издательством ED.912 и помещенная в четвертом номере журнала "Квиндичи", но задуманная в Соединенных Штатах.
Большая, несколько засвеченная фотография, выполненная в тех­нике розовой туши, позволяющей получить неясное расплывчатое изображение, представляет американского солдата, сидящего на кор­точках то ли в яме, то ли за кустом. Изображение служит фоном для текста, содержащего ряд словесных сообщений, который при более внимательном рассмотрении оказывается сильно увеличенным, за­полнившим все пространство листа пустым канцелярским бланком. Это бланк для телеграмм, рассылаемых Государственным департа­ментом для того, чтобы известить семью погибшего во Вьетнаме о смерти родственника. В строке, где указывается место смерти, уже заранее напечатано "Вьетнам".
Листовка кажется "непривычной" по следующим причинам:
— она не похожа на обычную листовку;
— увеличенный пустой канцелярский бланк выглядит странно;
— форма бланка подчеркивает, что такая деликатная вещь, как смерть человека и извещение родственников, превращается в бюро­кратическую процедуру;
— набор штампованных фраз и канцелярских оборотов произво­дит впечатление сугубого формализма;
— этот канцелярит оказывается жестоким, если принять во внима­ние, что речь идет о смерти человека и скорби родственников;
— абстрактный характер бланка контрастирует с живой конкрет­ностью солдатской фигуры;
— сам факт существования такого бланка наводит на мысль о том, что смерть во Вьетнаме — явление массового порядка, событие, про­ходящее по ведомству канцелярий, в оных же и регистрируемое;
— такие формулы, как "We regret to inform you that your son/hus­band/father" создают впечатление, что для определенных инстанций все люди абсолютно взаимозаменяемы;
196
— такие обороты, как "We regret", предназначенные для тиражи­рованного выражения соболезнования, звучат едва ли не как насмеш­ка; в устах бюрократа, многократно увеличенные и выставленные напоказ, они обретают такие дополнительные коннотации, как иро­ния, сарказм и т. п.;
— общее впечатление, которое производит это сообщение, это впечатление ужаса от трагедии войны и от того, как ее осваивает и штампует бюрократия; оно доводит до сознания читателя тот факт, что война идет и что она есть объект самого заурядного администри­рования;
— хотя и непонятно, можно ли в этих условиях действовать иначе, чем в соответствии с установленной бюрократической процедурой оформлять гибель солдат, от общего впечатления цинизма не уйти, и это в свою очередь продуцирует целые поля легко опознаваемых энтимем. В этом смысле простая и незамысловатая демонстрация бланка становится сильным и действенным аргументом против войны вообще и данной войны в частности;
— итак, в целом сообщение обретает ту же тональность, что и речь Антония над трупом Цезаря, когда он объясняет римскому народу то, что тот и так уже знает, указывая на ножевые ранения на теле дикта­тора и перетолковывая значение того, что выставлено напоказ.
Этот анализ можно было бы продолжить, но и так ясно, что в данном случае перед нами сообщение, которое при помощи ориги­нальных риторических приемов и будучи на риторическом уровне высоко информативным, вместе с тем перекраивает поле идеологичес­ких коннотаций. Вероятно, неслучайно нам удалось найти пример, иллюстрирующий пункт "г", не в области коммерческой рекламы, но в сфере политической пропаганды, в которой главной целью убежда­ющего сообщения является цель идеологическая (перестройка идео­логических воззрений), в то время как коммерческая реклама имеет своей основной целью вовлечь в стихию потребления, воздействуя на сложившиеся ранее идеологические установки, причем не столько ставя их под сомнение, сколько упрочивая (в случае рекламы "фольк­свагена", как мы видели, идеологическая перестройка происходила где-то на периферии, тогда как призыв к экономному хозяйствова­нию, бережливости, рачительности и деловитости апеллировал к ве­ковым буржуазным добродетелям, хотя и с несколько иной стороны).
Однако эти соображения вовсе не исключают возможности того, что более обстоятельное исследование может обнаружить примеры торговой рекламы, которые бы подпадали под пункт "г".
Кроме того, мы не касались обширной сферы пропаганды, затра­гивающей проблемы общего благосостояния (такие как защита дет­ства, борьба с курением, кампания за безопасность дорожного движе-
197
ния и т. д.), которая также направлена в первую очередь на изменение устоявшихся идеологических схем. Остались вне рассмотрения и ожи­дают своего часа убеждающие сообщения, информативные в идеоло­гическом плане, но опирающиеся на явно спорные предпосылки, ар­гументы, топосы и энтимемы (типа post hoc ergo propter hoc).
Нужно напомнить (если вообще об этом нужно напоминать), что понятие идеологической информации — нейтральное понятие и не имеет смысла оценки. Действительно, информативным с идеологичес­кой точки зрения — противоречащим всему набору ожиданий, кото­рый есть на этот счет у большинства, был бы плакат, призывающий сегодня, в контексте нашей сегодняшней жизни, уничтожать евреев и преследовать негров, стерилизовать противников существующего ре­жима или вводить в школах уроки гомосексуализма и сексуального самоудовлетворения и т. д. Риторика рекламы может устанавливать условия, при которых сообщение становится высокоинформативным, и определять средства, которыми это достигается. Отношение к тем или иным сообщениям в известной мере зависит от степени семиоти­ческой осведомленности, но в итоге определяется системами ценнос­тей, складывающимися вне сферы семиотики. И здесь это сказано не для того, чтобы лишний раз похвалить пресловутую нейтральность научной дисциплины, но именно для того, чтобы напомнить, что у этой дисциплины свой специфический инструментарий и что она не несет ответственности за то, что не находится в ее ведении.
IV.5.
Переходим к последнему нашему разбору, посвященному на первый взгляд вполне обычной рекламе, лишенной каких-либо осо­бых эстетических достоинств. Речь идет о рекламе супов Кнорр, в которой референтивная и эмотивная функции реализуются вполне тривиальным образом, обеспечивая абсолютную понятность сообще­ния.
Воспроизведенная на вкладке реклама состоит из трех групп визу­альных образов и словесного текста, который завершает slogan. По­пробуем исходить из следующего предположения: поскольку текст достаточно длинный, легко можно себе представить, что тот, кто небрежно перелистывает журнал, содержащий эту рекламу, в первую очередь обратит внимание на картинки в ней. И поскольку на изобра­жении пакетика с супом указана марка и наименование продукта, тот, кто видит рекламу, получает достаточно сведений о том, что, собст­венно, ему предлагается. А так как изображенные вверху справа в уменьшенном виде пакетики с супом явно вторят нижней картинке, мы можем ограничиться рассмотрением двух основных групп.
198
Всякий читатель журнала, бросив беглый взгляд на рекламную вкладку, мог бы передать свое впечатление приблизительно так: "Здесь рекламируется спаржевая смесь в пакетике, полученная из настоящей спаржи, и из нее приготовляют аппетитный суп, вкусный суп, именно таким супом угощает любящая жена своего мужа".
Как видим, мы обошлись без дополнительной информации, содер­жащейся в диалоге, а именно, что супы Кнорр позволяют разнообра­зить меню, радуя мужа. Рассмотрим первую картинку.
Денотация: на уровне иконических знаков мы имеем изображение женщины, обращающейся к стоящему на стремянке мужчине. Иконо­графический код подсказывает нам, что речь идет о молодоженах. Мужчина, к которому обращается женщина, не маляр ( маляр был бы в рабочей одежде) и не посторонний (она бы не улыбалась ему так радостно). Также исключается предположение, что речь идет о любов­никах, согласно существующим иконографическим кодам, любовни­ки изображаются по-другому. В действие вступают топосы, поначалу спровоцированные иконограммой и позже закрепляющие ее. Напри­мер: "молодожены нежно любят друг друга — молодые мужья благо­устраивают жилища, в то время как их жены стоят у плиты — жена заботится о том, чтобы муж вкусно поел, если они поженились недав­но и любят друг друга". К этому можно добавить, что одежда женщи­ны наводит на мысли о молодости, свежести, моде и одновременно скромности. Перед нами обычная девушка, а вовсе не женщина-вамп, это стройная девушка, а не располневшая домохозяйка, она сведуща в кулинарии, но не кухарка и т. д. Кроме того, работа, которой занят муж, подходит молодому человеку со вкусом ко всему новому, это современный дом, в котором все функционально, иначе его бы загро­мождали лишние вещи. Изображение может порождать и другие це­почки энтимем: "славные люди — славный суп, современный, удоб­ный в приготовлении, годится таким современным из среднего класса людям, как мы с вами (реклама помещена в женском журнале «Гра­ция»)".
Займемся теперь нижними картинками. Здесь подчеркнута рефе­рентивная функция, осложненная эмотивной: визуальный, т. н. "гас­трономический" знак свидетельствует о превосходном качестве пищи, разжигая аппетит и вызывая желание ее попробовать. Отметим также металингвистическую функцию: изображение на упаковке вторит изображенным рядом спарже и супу.
На иконографическом уровне пучок зелени, перевязанный ленточ­кой, коннотирует высококачественный продукт, изготовленный из зеле­ни отборных сортов. Также и глиняная миска вместо фаянсовой тарелки означает вкус и современный стиль, напоминая антураж деревенского
199
ресторанчика. Любопытно, что на пакетике изображена обычная та­релка, упаковка обращена к разной публике, включающей такие со­циальные слои, для которых глиняная миска синоним бедности, ску­дости, кухни дедушек и бабушек, деревенских бедняков. Реклама же, в отличие от упаковки, адресована предсказуемому читателю, чита­тельницам журнала "Грация", чьи вкусы вполне просчитываемы.
Но картинка говорит не только о том, что супы Кнорр хороши и нравятся современным людям со вкусом. Она говорит прежде всего и больше всего о том, что они изготовляются из самой настоящей от­борной зелени высшего качества. И если каждый из нас легко пони­мает это сообщение, то нелишне все же посмотреть, какие за этим скрываются риторические процессы.
Реальная миска рядом с реальной спаржей представляет собой случай двойной метонимии, построенной на принципе импликации (метод убеждения типа post hoc ergo propter hoc, процедура чисто эристическая, и только устоявшаяся языковая конвенция может сде­лать его приемлемым для любого адресата). Итак, скажем, что
— "если Суп, то из СПаржи" и, следовательно,
(С --> СП)
— На упаковке спаржа СП рядом с супом С' дают:
(С' --> СП" )
— Но спаржа СП" рядом с упаковкой дают:
[(С'--> СП') --> СП"]
— С другой стороны, миска рядом с упаковкой дает:
[С --> (С' --> СП')]
— В то время как ряд иконических подобий дает:
[(СП = СП') ? (СП' = СП") А (СП = СП")]
— Откуда можно вывести:
(С --> СП) ? [(С --> (С' --> СП')] --> [СП = (С --> СП')],
а также сделать многие другие выводы.
Но даже если не делать всех этих выкладок, любая читательница журнала — мы почему-то в этом уверены — прекрасно поймет все эти значения, выведенные нами с такими усилиями.
Следовательно, приходится думать, что эти значения заведомо были известны. Если какое-то рекламное сообщение необходимо предполагает осуществление целого ряда логических ходов, а уразу­мевается внезапно и сразу, это означает, что приводимые в нем аргу­менты и предпосылки, на которые эти аргументы опираются, настоль­ко кодифицированы и так устоялись, причем именно в той форме,
200
которую они здесь имеют, что они легко опознаются при одном их упоминании. В итоге рекламное сообщение служит условным знаком каких-то уже знакомых аргументов, как в известной шутке о сума­сшедших, которые, рассказывая друг другу анекдоты, называют толь­ко номер анекдота, и поскольку все их наперечет знают, то называние только номера вызывает всеобщий смех.
Этот случай свидетельствует о том, что очень часто в рекламной коммуникации говорятся уже говоренные вещи и именно так, как о них было говорено. И именно поэтому сообщение оказывается совер­шенно понятным. Таким образом, поскольку реклама говорит на привычном языке вещи, которые соответствуют ожиданиям потреби­теля, основной функцией рекламного сообщения является функция фатическая, как и в случае других сообщений, цель которых — уста­новить контакт. Так, фраза "Какой сегодня хороший день" не стре­мится передать никакой метеорологической информации и потому не может быть оценена как истинная или ложная, но призвана служить установлению контактов между говорящими, подтверждая факт при­сутствия как адресата, так и отправителя. В нашем случае фирма-производитель просто-напросто возвещает: "А вот и я". Все прочие типы рекламной коммуникации тяготеют к этому случаю.
V. Заключение
Если не брать в расчет некоторых особо курьезных случаев, то наше исследование риторики рекламы можно суммировать следую­щим образом:
1) Все топосы и тропы укладываются в жесткую систему кодифи­кации, и всякое сообщение, по сути дела, говорит то, чего ожидал потребитель и что он прекрасно знал.
2) Предпосылки, даже и ложные, в большинстве случаев принима­ются без обсуждения и, как правило, в отличие от того, что происхо­дит при творческом подходе к риторике, не колеблются сомнением и не подвергаются ревизии.
3) Идеология, которая стоит за этим типом коммуникации, это идеология потребления: мы призываем потреблять товар X, потому что это в порядке вещей, так или иначе, вы что-то потребляете, а мы предлагаем вам нашу продукцию вместо чужой и делаем это тем способом, который вам хорошо известен.
4) Поскольку поля энтимем порой столь усложнены, что трудно себе представить, что адресат всякий раз их улавливает, в связи с жесткой кодификацией сообщений аргументация тоже, надо думать, воспринимается как знак самой себя, как чистая конвенция. В этих
201
случаях мы имеем дело с переходом от аргументации к эмблематике. Реклама не объясняет, почему надо вести себя так, а не эдак, но всего лишь "выбрасывает флаг", совершая действие, на которое полагается отвечать одним-единственным способом.
Эти выводы могут заставить усомниться в эффективности реклам­ного дискурса. И действительно, при том что доминирует определен­ный тип рекламы, все же уместен вопрос, какова в том или ином случае роль собственно аргументации и каков вес других, экстракоммуника­тивных факторов, обычно не заметных тому, кто думает только об эффективности сообщения. Иными словами, остается открытым во­прос: потому ли приобретают ту или иную вещь, что она хорошо разрекламирована, или с аргументацией рекламы соглашаются по той причине, что вещь уже хотели приобрести? То обстоятельство, что убедительными оказываются уже известные аргументы, склоняет ко второму варианту ответа.
В нашем предварительном исследовании мы руководствовались предположением, что рекламная коммуникация, так сильно повязан­ная необходимостью опираться на усвоенное и хорошо знакомое, пользуется, как правило, проверенными ходами и проверенными при­емами. В таком случае возможная "карга" риторики рекламы могла бы помочь достаточно точно определить область, в которой произво­дитель рекламы, почитающий себя создателем новых выразительных средств, на самом деле руководствуется привычными штампами, при­надлежа говорящему через него языку.
Итак, "мораль", которую можно извлечь из данных семиотических штудий, состоит в том, чтобы поубавить возвышенных иллюзий и революционной самонадеянности у разработчика рекламы, находя­щего эстетическое оправдание собственному конформизму, полагаю­щего себя призванным модифицировать человеческое восприятие, усовершенствовать вкусы и преобразовать системы ожиданий публи­ки, тем самым развивая ее интеллект и воображение. При этом стоило бы отдать себе отчет в том, что сама по себе реклама не имеет инфор­мативной ценности. Ведь ее возможности определяются не возмож­ностями риторического дискурса как такового, чьи средства можно использовать достаточно творчески, но экономическими реалиями, регулирующими жизнь рекламы.
202
В. Функция и знак (Семиология архитектуры)
1. Архитектура и коммуникация
I. Семиология и архитектура
I.1.
Если семиология является наукой не только о знаковых систе­мах как таковых, но изучает все феномены культуры, как если бы они были системами знаков, основываясь на предположении, что и на самом деле все явления культуры суть системы знаков и что, стало быть, культура есть по преимуществу коммуникация, то одной из областей, в которых семиология более всего востребована временем и жизнью, является архитектура.
Следует сказать, что впредь мы будем употреблять термин "архи­тектура" для обозначения архитектуры в собственном смысле слова, дизайна и планирования градостроительства. Оставим пока откры­тым вопрос о том, могут ли выработанные нами определения быть приложимы к любому типу проектирования и модификации реального трехмерного пространства с целью его приспособления к той или иной функции совместной жизни (определение, охватывающее моделирова­ние одежды как одного из способов социальной идентификации и адаптации в обществе; кулинарное планирование не в смысле приго­товления пищи, но как организацию определенных контекстов, соци­ально значимых и наделенных символическими коннотациями, таких как меню праздничных столов и т. п.; но напротив, не распространяю­щееся на трехмерные объекты, созданные не для потребления, но в
203
первую очередь для созерцания, например, произведения изобрази­тельного искусства или театральные постановки, зато в него включа­ется сценография, носящая инструментальный характер в отличие от прочих аспектов постановочного дела, и т. д.)
I.2.
Но почему именно архитектура бросает вызов семиологии? Потому что архитектурные сооружения, как кажется, ничего не сооб­щают, во всяком случае, они задуманы для того, чтобы исполнять свое назначение. Никто не сомневается в том, что главное назначение крыши укрывать, как назначение стакана вмещать жидкость для питья. Это утверждение столь очевидно и неоспоримо, что покажется странным желание во что бы то ни стало сыскать коммуникацию там, где вещи вполне однозначно и без особых сложностей характеризуют­ся исполняемой ими функцией. Стало быть, первый и самый главный вопрос, который встает перед семиологией, если она хочет подобрать ключи к самым разнообразным явлениям культуры, это вопрос о том, поддаются ли функции истолкованию также и с точки зрения комму­никации и, кроме того, не позволит ли рассмотрение функций в плане коммуникации лучше понять и определить, что они собой представ­ляют именно как функции, и выявить иные, не менее важные аспекты функционирования, которые ускользают от собственно функцио­нального анализа l.
II. Архитектура как коммуникация
II.1.
Уже простое рассмотрение наших отношений с архитектурой убеждает в том, что, как правило, имея с ней дело, мы оказываемся вовлеченными в акт коммуникации, что вовсе не исключает функцио­нальности.
Попытаемся встать на точку зрения человека каменного века, эпохи, с которой, как мы полагаем, началась история архитектуры. Этот "первый", как говорит Вико, "грубый и свирепый" человек, гонимый холодом и дождем, повинуясь смутному инстинкту самосо­хранения, укрывается по примеру зверей в расщелинах, среди камней и в пещерах. Спасшись от ветра и дождя, при свете дня или мерцании
l Christian Norberg-Schulz, Intenzioni in architettura, Milano, Lerici, 1967, cap. 5. См. Gillo Dorfles, Il divenire delle arti, Torino, 1959 (II часть), а также Simbolo, comunicazione, consumo, Torino, 1962 (особенно гл. V); Susan Langer, Sentimento e forma, Milano, Feltrinelli, 1965 (главы о виртуальном пространстве); Cesare Brandi, Elianle o dell'Architettura, Torino, 1956; Segno e Immagine, Milano, Saggiatore, 1960; Struttura e architettura, Torino, 1968; Sergio Bettini, Critica semantica e continuita storica dell 'architettura, in "Zodiac", 2, 1958, Francoise Choay, L'urbanisme, Paris, 1965.
204
огня (если он этот огонь уже открыл) наш предок принимается разгля­дывать укрывающую "его пещеру. Он оценивает ее размеры, соотнося их с внешним миром за ее пределами, в котором льет дождь и свищет ветер, и начинает отличать внешнее пространство от внутреннего, напоминающего ему пребывание в утробе матери, рождающего у него ощущение защищенности, пространство с его неопределенными теня­ми и едва брезжущим светом. Когда утихает непогода, он выходит из пещеры и оглядывает ее снаружи, замечая углубление входа, "отверс­тие, через которое можно попасть внутрь", и дыра входа напоминает ему о пространстве внутри, о сводах пещеры, о стенках, ограничива­ющих это внутреннее пространство. Так складывается "идея пещеры" как памятка на случай дождя (место, где можно укрыться от непого­ды), но также идея, позволяющая увидеть в любой другой пещере возможности, открытые в первой. Опыт знакомства со второй пеще­рой приводит к тому, что представление о конкретной пещере сменя­ется представлением о пещере вообще. Возникает модель, образуется структура, нечто само по себе не существующее, но позволяющее различить в какой-то совокупности явлений "пещеру".
Модель (или понятие) позволяет издали узнать как чужую пещеру, так и пещеру, в которой человек не собирается укрываться. Человек замечает, что пещера может выглядеть по-разному, но речь всегда идет о конкретной реализации абстрактной модели, признанной в качестве таковой, т. e. уже кодифицированной, если и не на социальном уровне, то в голове отдельного человека, вырабатывающего ее и общающегося с самим собой с ее помощью. На этой стадии не состав­ляет большого труда с помощью графических знаков передать модель пещеры себе подобным. Иконический код порождается архитектур­ным, и "принцип пещеры" становится предметом коммуникативного обмена.
Таким образом, рисунок или приблизительное изображение пеще­ры выступает как сообщение о ее возможном использовании и оста­ется таковым независимо от того, пользуются пещерой на самом деле или нет.
II.2.
И тогда происходит то, что имеет в виду Р. Барт, когда пишет, что "с того мига, как возникает общество, всякое использование чего-либо становится знаком этого использования" 2.
Использовать ложку для того, чтобы донести до рта пищу, значит, кроме всего прочего, реализовать некую функцию при помощи ору­дия, которое позволяет ее осуществить, но сказать, что данное орудие
2 Elementi di semiologia, cit., II.1.4.
205
позволяет осуществить эту функцию, значит указать на коммуника­тивную функцию самого орудия, — орудие сообщает об исполняемой им функции; тогда как тот факт, что некто пользуется ложкой, в глазах общества разворачивается в сообщение об имеющемся навыке поль­зования данным орудием в отличие от других способов принятия пищи, как-то: еда руками или прямо из любой содержащей пищу емкости.
Ложка обусловливает и развивает определенные навыки принятия пищи и означает сам данный способ принятия пищи, а пещера обуслов­ливает и стимулирует способность находить убежище, сообщая о возможности использования ее в качестве убежища. Причем и ложка, и пещера сообщают это о себе вне зависимости от того, пользуются ими или нет.
III. Стимул и коммуникация
III.1.
Следует задаться вопросом, а не является ли то, что мы именуем коммуникацией, просто совокупностью каких-то побужде­ний, стимуляцией.
Стимул представляет собой комплекс ощущений, вызывающих ту или иную реакцию. Реакция может быть непосредственной (ослеплен­ный светом, я зажмуриваю глаза; стимул это еще не восприятие, в нем еще не задействован интеллект, это моторная реакция) или опосредо­ванной: я вижу приближающийся на большой скорости автомобиль и отскакиваю в сторону. Но в действительности, в тот момент, когда начинает работать восприятие (я воспринимаю появление автомоби­ля, я оцениваю скорость его движения, разделяющее нас расстояние, уточняю место, где он на меня наедет, если я не прерву движения), совершается переход от простого отношения стимул-реакция к интел­лектуальной операции, в которой имеют место процессы означива­ния: действительно, автомобиль отождествлен с опасностью только потому, что воспринят в качестве знака "автомобиль, движущийся с большой скоростью", и знака, который я могу понять только на основе имеющегося опыта, который мне говорит, что когда машина, двигаясь на меня, достигает определенной скорости, она становится опасной. И с другой стороны, если бы я опознал движущийся автомо­биль по шуму на автостраде, этот шум следовало бы определить как индекс, и сам Пирс относил индексы к таким знакам, которые безот­четным образом сосредоточивают внимание на объекте, функциони­руя, тем не менее, на основе кодов и коммуникативных конвенций.
Вместе с тем бывают стимулы, которые трудно истолковать как знаки; свалившийся мне на голову кирпич побуждает меня — при
206
условии, что я не потерял сознания, — к ряду действий (я хватаюсь за голову, кричу, разражаюсь проклятиями, отскакиваю в сторону, чтобы еще чего-нибудь не свалилось), хотя и не знаю, что именно на меня упало; следовательно, это стимул, не являющийся знаком. Не дает ли и архитектура примеры подобных стимулов?
III.2.
Несомненно, какая-нибудь лестница воздействует на меня как обязывающий стимул: если мне надо воспользоваться ей, я вынуж­ден соответствующим образом по очереди поднимать ноги, даже если мне не хочется этого делать. Лестница стимулирует подъем даже в том случае, когда, не видя в темноте первой ступеньки, я спотыкаюсь об нее. С другой стороны, следует не упускать из виду две вещи: во-пер­вых, чтобы подняться по лестнице, я должен заранее знать, что такое лестница. Ходить по лестнице учатся и, стало быть, учатся реагиро­вать на стимул, иначе стимул ничего бы не стимулировал. И во вто­рых, только усвоив, что лестница понуждает меня подниматься (пере­ходить с одного горизонтального уровня на другой), я признаю воз­можность такового ее использования и числю за ней соответствую­щую функцию.
С того момента, как я признаю в лестнице лестницу и прописываю ее по ведомству "лестниц", всякая встреченная лестница мне сообщает о своей функции и делает это с такой степенью подробности, что по типу лестницы (мраморная, винтовая, крутая, пожарная) я понимаю, легко или трудно будет по ней подниматься.
III.3.
В этом смысле возможности, предоставляемые архитектурой (проходить, входить, останавливаться, подниматься, садиться, выгля­дывать в окно, опираться и т. д.), суть не только функции, но и прежде всего соответствующие значения, располагающие к определенному поведению. А что это так, подтверждается тем, что в случае trompe-l'oeil ("обманки"), я готов совершить полагающееся действие, в дан­ном случае невозможное.
Я могу не уразуметь назначения некоторых архитектурных функций (функциональных свойств), если я не различаю их в качестве стимулов (когда они перекрыты другой стимуляцией, подвал как убежище от бури), что не мешает мне оценить их эффективность с точки зрения коммуникации (значения безопасности, свободного места и т. д.).
207
2. Знак в архитектуре
I. Характеристики архитектурного знака
I.1.
Раз установлено, что архитектуру можно рассматривать как систему знаков, в первую очередь следует охарактеризовать эти знаки.
Сказанное в предыдущих главах располагает к тому, чтобы про­должать использовать те семиологические схемы, которых мы до сих пор придерживались, однако имело бы смысл проверить, насколько к феномену архитектуры приложимы другие типы семиологических схем. Например, пожелав использовать применительно к архитектуре категории семантики Ричардса, мы столкнемся с труднопреодолимы­ми препятствиями. Если к примеру рассматривать дверь в качестве символа, которому в вершине известного треугольника будет соответ­ствовать референция "возможность войти", мы окажемся в затрудне­нии с определением референта, той предполагаемой физической ре­альности, с которой должен соотноситься символ. Разве что придется сказать, что дверь соотносится сама с собой, обозначая реальность дверь, или же соотносится с собственной функцией, и в таком случае треугольник перестает быть треугольником, лишившись одной из сторон из-за совпадения референции и референта. В этом плане было бы затруднительно определить, к чему отсылает символ "триумфаль­ная арка", несомненно означающий возможность прохода, но в то же самое время явно соозначающий "победу", "триумф", "торжество". Ведь тогда мы получим напластование референций на референт, к тому же совпадающий то ли со знаком, то ли с референцией
I.2.
Другая попытка, принесшая небезынтересные результаты, при­надлежит Джованни Клаусу Кенигу, который стремился описать "язык архитектуры", опираясь на семиотику Морриса 3 Кениг вернул­ся к определению знака, согласно которому "если А является стиму­лом, который (в отсутствие иных объектов, способных стимулировать ответную реакцию) при определенных условиях вызывает в опреде­ленном организме побуждение ответить рядом последовательных действий, принадлежащих одному и тому же типу поведения, тогда А это знак".
3 Giovanni Klaus Koenig, Analisi del linguaggio architettonico (I? ), Firenze, Libreria Ed Fiorentina, 1964
208
В другом месте Моррис повторяет: "Если некое А ориентирует поведение на достижение какой-либо цели сходным образом, но не­обязательно точно так, как некое Б, будучи наблюдаемым, могло бы направить поведение на достижение той же самой цели, тогда А явля­ется знаком" 4.
Исходя из предложенных Моррисом определений, Кениг замечает: "Если я заселяю спроектированный мной квартал десятью тысячами жителей, нет никакого сомнения, что я оказываю более длительное и существенное влияние на десять тысяч людей, чем когда даю словес­ные указания типа "садитесь!", и подводит итог: "Архитектура состо­ит из целых совокупностей знаков, побуждающих к определенному поведению". Но из моррисовского понимания знака это-то как раз и трудно вывести. Потому что, если предписание "садитесь!" это имен­но стимул, который в отсутствие иных стимулирующих объектов может спровоцировать ряд последовательных ответных действий, если это предписание является тем самым А, ориентирующим поведе­ние сходным образом с тем, как это могла бы сделать, оказавшись в поле зрения, какая-то другая вещь Б, то архитектурный объект это никакой не стимул, заменяющий отсутствующий реальный стимуля­тор, но сам по себе стимулирующий объект как таковой. Наш пример с лестницей хорошо иллюстрирует сказанное, ведь именно рассмотре­ние лестницы в качестве знака трудноосуществимо в рамках моррисовской семиотики. Эта семиотика, напомним, выдвигает свой вари­ант семантического треугольника, сходного с треугольником Ричардса, в котором символ, или цепочка знаков, косвенно отсылает к дено­тату и непосредственно к сигнификату, который Моррис в другом месте более определенно называет десигнатом. Денотат это объект, "который существует в реальности или в том, что под этим словом понимается,, тогда как сигнификат это "то, к чему относится знак" (в том смысле, что он является условием, превращающим любую удов­летворяющую этому условию вещь, в денотат). Как объясняет Макс Бензе 5 , который воспроизводит терминологию Морриса в общем русле семиотики Пирса, в электронном осциляторе спектральная линия означает частоту (десигнат, или сигнификат), но необязательно (хотя могла бы) говорит о наличии атома (денотат). Иными словами, у знака может быть сигнификат и может не быть денотата ("сущест­вующего в реальности или в том, что имеют в виду, когда говорят это слово"). Кениг приводит пример: некто останавливает машину и,
4 Комментарий к этим определениям из книги Segni, linguaggio e comportamento см указанный труд F Rossi-Landi, Charles Morris, cap IV
5 Bense М Aesthetica, cit
209
проехав два километра, замечает впереди оползень Его слова, адре­сованные водителю, суть знаки денотата, каковым является оползень Сигнификатом же в данном случае будет то обстоятельство, что этот оползень мешает движению. Ясно, однако, что тот, кто говорит, может говорить неправду, и тогда у знаков будет сигнификат и не будет денотата. Так что же происходит с архитектурными знаками? Они, если у знака действительно есть реальный денотат, должны денотировать не что иное, как самих себя, равным образом, они, не подменяя собой стимула, им являются Кениг, усомнившийся в эффек­тивности понятия сигнификата, предпочитает считать, что архитек­турные знаки денотируют что-то (и ясно, что, используя понятие "денотации" в моррисовском смысле, он понимает его иначе, чем мы в предыдущих параграфах и в будущем), но соглашаясь с тем, что отношение денотации подразумевает физическое наличие некоего де­нотата (то же самое происходит со знаком Ричардса, который харак­теризуется отношением к реальному референту), он лишает смысла попытки применения семиологических методов в области архитекту­ры, поскольку в этом случае ему пришлось бы признать, что архитек­турные факты денотируют только собственное физическое наличие6.
I.3.
Сомнительность этой позиции проистекает, как мы показали во вводных главах, из того, что принимаются предпосылки семиотики бихевиористского толка, в которой значение знака верифицируется при помощи ряда ответных действий или путем указания на соответ­ствующий предмет.
Тот семиологический подход, который мы излагали на предшест­вующих страницах, не предполагает описания знака, ни исходя из поведенческих реакций, которые он стимулирует, ни отсылая к реаль­ным объектам, которые его верифицировали бы; характеризуя знак, мы берем в расчет только кодифицированное значение, которое опре­деленный культурный контекст приписывает тому или иному означа­ющему
6 См с 63, на которой Кениг определяет архитектурный знак как иконический, однако, на с 64, дополнив определение характеристикой архитектурного знака как предписывающего, он возвращается к понятию иконичности, описывая ее как пространственное выражение функции Так вводится такая небезопасная с семиотической точки зрения категория, как "выражение", используемая для характеристики иконичности, понимаемой также как наличие-тождество Тогда уж лучше согласиться с Чезаре Бранди, строго различившим semiosis и aslanza, согласно этому различению имеются такие эстетические реалии, которые не могут быть сведены к сигнификации, их следует рассматривать просто как наличные ( Le due vie Ban, Laterza, 1966)
210
Разумеется, и процессы кодификации это тоже формы социального поведения, но их никак не верифицировать эмпирически в отдельных случаях, потому что коды складываются как структурные модели в качестве теоретических гипотез, хотя и на основе некоторых констант, выявляющихся в ходе наблюдения за коммуникативной практикой.
То, что лестница стимулирует желание подняться по ней, это еще не теория коммуникации, но то, что она, обладая известными фор­мальными характеристиками, делающими ее тем или иным означаю­щим (так, в итальянском языке означающее сапе (собака) представля­ет собой набор тех, а не иных смыслоразличительных признаков), сообщает, как надлежит ею пользоваться, это факт культуры, кото­рый я могу зафиксировать независимо от моего поведения и моих намерений Иными словами, в той культурной ситуации, в которой мы живем (для некоторых наиболее устойчивых кодов эта культурная ситуация может измеряться тысячелетиями), предполагается сущест­вование некой структуры, описываемой так параллелепипеды, нало­женные друг на друга таким образом, что их основания не совпадают, при этом их смещение в одном и том же направлении образует ряд поверхностей, последовательно уходящих вверх. Эта структура денотирует означаемое "лестница как возможность подъема" на основе кода, который я вырабатываю и удостоверяю всякий раз, когда вижу лестницу, хотя бы в этот миг по лестнице никто не шел и предположи­тельно вообще никто никогда не ходил, как если бы человечество вообще перестало пользоваться лестницами, как оно больше не ис­пользует пирамид для астрономических наблюдений.
Таким образом, наш подход к семиологии позволяет увидеть в архитектурном знаке означающее, означаемым которого является его собственное функциональное назначение
I.4.
Когда Кениг замечает, что денотаты архитектурного знака являются экзистенциалами (это кванты человеческого существова­ния), говоря, "если строится школа, то денотатом этого знакового комплекса являются дети, которые будут в ней учиться, и сигнифика­том — факт хождения детей в школу", что "денотатом жилого дома будут члены проживающей в нем семьи, а сигнификатом — тот факт, что люди имеют обыкновение объединяться в семьи для проживания под одной крышей", этот лингвистический ключ оказывается непри­меним к сооружениям прошлого, утратившим свое функциональное назначение (храмы и арены, лишившиеся своего денотата — публики, которая их больше не посещает, между тем денотат должен быть реальным), нам также не удается применить его по отношению к тем сооружениям прошлого, первоначальное назначение которых нам
211
неясно (мегалитические постройки, чей сигнификат для нас темен, ведь не можем же мы принимать за таковой то обстоятельство, что здесь кто-то делал неведомо что).
Понятно, что бихевиористский подход предполагает характеризо­вать знак через соответствующее поведение, которое можно наблю­дать, но при таком подходе теряется вот что: можно ли определить как знак то, чему более нет соответствия в наблюдаемом поведении и о чем нельзя сказать, какое поведение ему соответствовало. В таком случае пришлось бы не считать знаками этрусские надписи, статуи с острова Пасхи или граффити какой-нибудь таинственной цивилиза­ции, и это при том что: 1) эти знаковые элементы существуют по крайней мере в качестве наблюдаемых физических фактов; 2) история только и делает, что толкует то так то эдак эти очевидные физические факты, последовательно приписывая им какие-то новые смыслы, про­должая считать их знаками как раз потому, что они двусмысленны и таинственны.
I.5.
Занятая нами позиция в семиологии (с ее различением означа­ющих и означаемых, причем первые можно наблюдать и описывать, не принимая в расчет, по крайней мере в принципе, приписываемых им значений, вторые же видоизменяются в зависимости от того, в свете какого кода мы прочитываем означающие), напротив, позволя­ет находить у архитектурных знаков описуемые и классифицируемые означающие, которые, будучи истолкованы в свете определенных кодов, могут означать и какие-то конкретные функции; и эти означаю­щие могут последовательно исполняться различных значений не толь­ко через денотацию, но и с помощью коннотации, на основе иных кодов.
I.6.
Значащие формы, коды, формирующиеся под влиянием узуса и выдвигающиеся в качестве структурной модели коммуникации, де­нотативные и коннотативные значения — таков семиологический универсум, в котором интерпретация архитектуры как коммуникации может осуществляться на законных правах и основаниях. В этом универсуме не предполагается отсылок к реальным объектам, будь то денотаты или референты, а равно и к наблюдаемым актам поведения. Единственные конкретные объекты, которыми в нем можно опериро­вать, это архитектурные объекты в качестве значащих форм. В этих пределах и следует вести речь о коммуникативных возможностях ар­хитектуры.
212
II. Денотация в архитектуре
II.1.
Объект пользования с точки зрения коммуникации представ­ляет собой означающее того конвенциально означенного означаемого, каковым является его функция. В более широком смысле здесь гово­рится, что основное значение какого-то здания это совокупность дей­ствий, предполагаемых проживанием в нем (архитектурный объект означает определенную форму проживания). Однако совершенно ясно, что денотация имеет место, даже если в доме никто не живет и — шире — независимо от того, используется вообще данный объект или нет. Когда я смотрю на окно на фасаде дома, я вовсе не думаю о его функции, я понимаю, что передо мною окно, значение которого опре­делено его функцией, но она до такой степени размыта, что я о ней и не очень-то помню и могу воспринимать окно вкупе с другими окнами как ритмообразующий элемент, примерно так читают стихи, не останавливаясь на значениях отдельных слов, сосредоточиваясь на контекстуальной перекличке означающих. Архитектор даже может сделать ложные окна, которые не могут служить окнами, и все равно окна, обозначая функцию, которая не выполняется, но сообщается, в целом архитектурного сооружения выступают как окна и именно в качестве окон рождают ощущение удовольствия в той мере, в кото­рой в сообщении доминирует эстетическая функция 7.
Сама форма этих окон, их количество, их расположение на фасаде (иллюминаторы, бойницы, окна крепостных стен и т. д.) означают не только некую функцию, они отсылают к определенной идее прожива­ния и пользования, соозначая некую общую идеологию, которой при­надлежал архитектор еще до того, как начал работать. Круглая арка, стрельчатый свод, арка с выступом несут нагрузку и означают эту функцию; соозначая разные ее толкования, они начинают обретать символическую функцию.
7 Эстетическая функция архитектурного сообщения в данном случае очевидна. При этом другие функции тоже имеют место: например, императивная функция (архитектура принуждает к определенному модусу проживания), эмотивная функция (ощущение покоя, исходящее от греческого храма, и тревоги — от церкви в стиле барокко), фатическая функция (особенно важная в городской среде как обеспечивающая связность ее компонентов), металигвистическая функция (музей или площадь как способ экспонировать окружающие ее здания); казалось бы, в связи со сказанным выше, что референтивную функцию следовало бы исключить из числа функций архитектурного сообщения, коль скоро архитектурный объект является референтом самого себя, если бы на этих страницах вопрос о референте не обсуждался именно как проблема значения.
213
II.2.
Но вернемся к вопросу о денотации первичной утилитарной функции. Мы уже говорили о том, что объект пользования означает свою функцию конвенционально, согласно коду.
Более подробно об этих кодах см. Б.4., здесь же мы ограничимся тем, что попытаемся выяснить, в каком смысле можно говорить о том, что какой-то объект конвенционально означает собственную функ­цию.
Согласно насчитывающим тысячелетия архитектурным кодам, лестница или наклонная плоскость означают возможность подъема: что бы мы ни взяли, лестницу с тумбами, парадную лестницу Ванвителли, винтовую лестницу Эйфелевой башни или наклонную спирале­видную плоскость Райта в музее Гуггенгейма, перед нами неизменно формы, представляющие собой определенные, обусловленные кодом решения практической задачи. Но можно подниматься также и в лифте, однако функциональные характеристики лифта не предпола­гают стимуляции моторных актов: для того чтобы пользоваться лиф­том, не нужно передвигать ноги особым образом, они подразумевают доступность, владение определенными навыками обращения с меха­низмами, приводимыми в действие посредством команд, которые легко "прочитываются", благодаря понятным обозначениям и соот­ветствующему дизайну. И само собой разумеется, что представитель цивилизации, которой известны только лестницы и наклонные плос­кости, остановится в недоумении перед лифтом, ему не помогут упра­виться с ним самые лучшие намерения проектировщика. Проектиров­щик может предусмотреть специальные кнопки, указатели подъема и спуска, сложную поэтажную систему отметок, но дикарю неведомо, что определенные формы означают определенные функции. Он не владеет кодом лифта. Точно так же он может не владеть кодом вертя­щейся двери и пытаться пройти через нее, как через обычную. Отме­тим в связи с этим, что пресловутая "функциональность формы" так бы и осталась чем-то таинственным, если бы мы не брали в расчет процессов кодификации.
В понятиях теории коммуникации принцип функциональной формы означает, что форма не только должна делать возможным осущест­вление соответствующей функции, но должна означать ее так очевид­но, чтобы ее осуществление было делом не только исполнимым, но и желательным, ориентируя в плане наиболее адекватного обращения с предметом.
II.3.
Но никакой самый одаренный архитектор или дизайнер не сможет сделать функциональной новую форму (а равно придать
214
форму новой функции), если не будет опираться на реальные процессы кодификации.
Вот забавный и убедительный пример, приведенный Кенигом. Речь идет о домиках для сельской местности, поставляемых Касса дель Меццоджорно. Став владельцами современных домиков, снабженных ванной и туалетом, крестьяне, привыкшие отправлять естественные надобности на природе и не информированные по части того, что представляют собой и чему служат некие таинствен­ные гигиенические сосуды, использовали сантехнику для мытья оливок; они клали оливки на специальную решетку и, спуская воду, их мыли. Конечно, всякий знает, что форма унитаза наилучшим образом соответствует той функции, которую он означает и делает осуществимой И тем не менее форма означает функцию только на основе сложившейся системы ожиданий и навыков и, стало быть, на основе кода. Если применительно к объекту используется другой код, случайный, но не ошибочный, вот тогда унитаз начинает озна­чать другую функцию.
Может статься, какой-нибудь архитектор возьмет и построит дом, не укладывающийся ни в один из существующих архитектурных кодов, и может статься, жизнь в этом доме окажется приятной и "функциональной", но совершенно ясно, что в этот дом нельзя будет и въехать, если прежде не разобраться, что в нем и для чего служит, если в нем не опознать некий комплекс знаков, соотносимых со зна­комым кодом. Никто не должен объяснять мне, как обращаться с вилкой, но если мне дали какой-то новый миксер, взбивающий много лучше прежних, но не так, как я привык это делать, мне необходимо "руководство по эксплуатации", иначе неведомая форма укажет на неведомую функцию.
Из этого не следует, что при учреждении новых функций всегда нужно опираться только на старые, хорошо известные формы. Здесь снова вступает в действие фундаментальный семиологический прин­цип, который мы уже описали, когда речь шла об эстетической функ­ции художественного сообщения, и который был, как уже говорилось, исчерпывающе проанализирован в "Поэтике" Аристотеля: добиться высокой информативности можно, только опираясь на избыточность, невероятное открывается только через артикуляцию вероятного.
II.4.
Как всякое произведение искусства предстает новым и инфор­мативным в той мере, в какой его элементы артикулируются в соот­ветствии с его собственным идиолектом, а не согласно предшествую­щим кодам, и оно сообщает этот новый, возникший в нем код только потому, что формирует его из предшествующих кодов, вызванных
215
к жизни и отвергнутых, так и предмет, который намереваются исполь­зовать в новом качестве, может содержать в самом себе, в своей собственной форме указания на дешифровку новой, ранее неизвест­ной функции только при том условии, что он опирается на какие-то элементы предшествующих кодов, т. e. только тогда, когда он посте­пенно меняет свои функции и формы, конвенционально соотносимые с этими функциями. В противном случае архитектурный объект пере­стает быть архитектурным объектом и становится произведением ис­кусства, неоднозначной формой, могущей быть интерпретированной в свете различных кодов. Таков удел "кинезических" объектов, под­ражающих внешнему виду предметов потребления, но на деле не являющихся таковыми, из-за их сущностной двусмысленности, кото­рая позволяет использовать их как угодно и никак. (Здесь следует отметить, что по-разному обстоят дела с объектом, допускающим любое и, значит, никакое использование, и объектом, допускающим различные, но всегда определенные употребления, но к этой важной теме мы вернемся позже).
О денотативных кодах (описанных здесь в общих чертах без дета­лизации) сказано достаточно.
Но применительно к архитектурному сообщению мы говорили также о возможностях коннотации, которые следует описать подробнее.
III. Коннотация в архитектуре
III.1.
Выше мы говорили о том, что архитектурный объект может означать определенную функцию или соозначать какую-то идеоло­гию функции. Но разумеется, он может коннотировать и другие вещи. Пещера, о которой шла речь в нашем историческом экскурсе, получила значение убежища, но конечно, со временем она начала означать "семья", "коллектив", "безопасность" и т. д. И трудно сказать, является ли эта ее символическая "функция" менее "функ­циональной", чем первая. Другими словами, если пещера означа­ет — воспользуемся удачным выражением Кенига — некую utilitas, то следует еще задаться вопросом о том, не более ли полезна для жизни в обществе коннотация близости и семейственности, входя­щая в символику пещеры. Коннотации "безопасность" и "убежи­ще" коренятся в основной денотации utilitas, при этом они пред­ставляются не менее важными.
Стул говорит мне прежде всего о том, что на него можно сесть. Но когда это трон, то на нем не просто сидят, но восседают с достоин­ством. Можно сказать, что трон превращает сидение в "восседание" с помощью ряда вспомогательных знаков (орлов на подлокотниках,
216
высокой, увенчанной короной спинки и т д.), соозначающих королев­ское достоинство. Эти коннотации королевского достоинства на­столько важны, что, коль скоро они есть, они оставляют далеко поза­ди основную функцию—вещи, на которой удобно сидеть. Более того, часто трон, коннотируя королевское достоинство, принуждает сидеть неестественно прямо и неподвижно и, следовательно, с точки зрения основной функции utilitas — неудобно (с короной на голове, скипет­ром в правой и державой в левой руке). Сидение это только одна из функций трона, только одно из его значений, самое непосредственное и не самое важное
III.2.
В этой связи функцией может быть названо любое коммуни­кативное назначение объекта, коль скоро в общественной жизни "символические" коннотации утилитарной вещи не менее утилитар­ны, чем ее "функциональные" денотации. Следует подчеркнуть, что символические коннотации именуются функциональными не метафо­рически, поскольку они сообщают о возможности пользования пред­метом, выходящей за рамки его узкого назначения. Ясно, что у трона символическая функция, и ясно, что в сравнении с одеждой на каждый день (которая служит тому, чтобы прикрывать тело) вечерний туалет, который женщин плохо прикрывает, а мужчин плохо скрывает, пото­му что, раздваиваясь сзади ласточкиным хвостом, подчеркивает живот, функционален, так как благодаря совокупности конвенций, которые он соозначает, вечерний костюм позволяет поддерживать определенные социальные связи, свидетельствуя, что тот, кто его на­девает, подтверждает и сообщает свой социальный статус, что он согласен с определенными нормами и т. д. .
8 С другой стороны, символическое значение форм не являлось тайной и для теоретиков функционализма см Л. Салливан (L Sullivan, Considerazioni sull'arte degli edifici alti per uffici, in "Casabella", n 204), y P. Де Фуско (R De Fusco, L'idea di architettura, Milano, 1964) можно найти подобные замечания не только относительно Салливана, но и Ле Корбюзье (с 170 и 245) О коннотативном значении урбанистических образов (здесь в центре рассмотрения оказываются формы, обеспечивающие связность архитектурной ткани крупных городов) см Kevin Lynch, The Image of the City, Harvard Un Press, 1960, в частности с 91 архитектурные формы должны стать символами городской жизни
217
3. Коммуникация в архитектуре и история
I. Первичные и вторичные функции
В дальнейшем нам представляется все более затруднительным го­ворить о функциях применительно к денотациям utihtas и "символи­ческим" коннотациям во всех остальных случаях, как будто эти пос­ледние не такие же полновесные функции; поэтому мы будем говорить о первичной — денотируемой — функции и о комплексе вторичных — коннотируемых — функций. При этом подразумевается (и это выте­кает из сказанного выше), что выражения "первичная" и "вторичная" лишены оценочного значения, речь идет не о том, какая из функций важнее, но о том, как они соотносятся внутри семиотического меха­низма в том смысле, что вторичные функции опираются на денотацию первичных (так, коннотация "фальшивое пение" в связи со словом "петух" возможна только на основе первичной денотации).
I.1.
Приведем один исторический пример, зафиксированный не­когда документально, который поможет нам лучше понять взаимо­связь первичных и вторичных функций. Историки архитектуры дол­гое время спорили о коде, лежащем в основе готики, и в частности, о структурном значении стрельчатого свода и остроконечной арки. Были выдвинуты три главных гипотезы: 1) стрельчатый свод выпол­няет функцию несущей конструкции, и на этом архитектурном прин­ципе, благодаря создаваемому им чуду равновесия, держится строй­ное и высокое здание собора; 2) у стрельчатого свода нет функции несущей конструкции, хотя такое впечатление и складывается, функ­цию несущей конструкции, скорее, выполняют стены; 3) стрельчатый свод исполнял функцию несущей конструкции в процессе строитель­ства, служа чем-то вроде временного перекрытия, в дальнейшем эту функцию брали на себя стены и другие элементы конструкции, а стрельчатый неф теоретически мог быть упразднен 9.
Какое бы объяснение ни оказалось правильным, никто не подвер­гал сомнению тот факт, что стрельчатый свод означает несущую функцию, редуцированную исключительно к системе сдержек и про­тивовесов. Полемика касается прежде всего референта этой денота-
9 Библиографию по теме см Paul Frankl, The Gothic — Literary Sources and Interpretations through Eight Centuries, Princeton Un Press, 1960
218
ции· есть ли у свода такая функция? Если нет, все равно очевиден коммуникативный смысл стрельчатого нефа, тем более значимый, что неф, возможно, и задуман как свидетельствующий эту функцию, но не реализующий ее; ведь нельзя же, например, отрицать, что слово "еди­норог" является знаком, хотя никаких единорогов не бывает, о чем вполне мог догадываться тот, кто употреблял это слово.
I.2.
Однако споря о функциональном назначении стрельчатого нефа, все историки и искусствоведы сходились в том, что код, лежа­щий в основе готики, имеет также "символическое" значение (т. e. знаки сообщения "собор" соозначают также комплексы вторичных функций). Другими словами, все отлично знали, что стрельчатый свод или ажурные стены с витражами стремятся что-то сообщить. А что именно они сообщают, каждый раз определялось конкретными кон­нотативными лексикодами, базирующимися на культурных конвен­циях и культурном наследии той или иной социальной группы или эпохи.
Таково, например, типично романтическое и предромантическое толкование, согласно которому структура готического собора воссо­здает своды кельтских лесов и, следовательно, дикий, варварский доримский мир верований друидов.
Но в средние века множество комментаторов и экзегетов изо всех сил старались в соответствии с на редкость тщательно разработанны­ми кодами сыскать смысл каждого отдельного архитектурного эле­мента, в этой связи стоит напомнить читателю о каталоге, составлен­ном столетия спустя Гюисмансом в его книге "Собор".
I.3.
И наконец, мы располагаем документом, некой попыткой оформления кода, среди самых почтенных, и это то оправдание собо­ра, которое в XII веке дал аббат Сюжер10 в своей книге Liber de administratione sua gestis 10, где он в стихах и прозе, следуя при этом неопла­тоникам, а также на основе традиционного отождествления света с причастностью божественной сущности 11 объясняет, что льющийся из окон в темноту нефа свет (конструкция стен дает широкий доступ потокам света) должен олицетворять само истечение божественной творческой энергии.
10 См Richard Albert Lecoy de la Marche, Oeuvres Completes de Suger, Paris, 1796, Эрвин Панофский Аббат Сюжер и аббатство Сен-Дени Богословие в культуре средневековья Киев 1992
11 См Umberto Eco, Il problema estetico in San Tommaso, Torino, Edizioni di "Filosofia", 1956, a также Sviluppo dell'estetica medievale, in AAVV, Momenti e problemi di storia dell'estetica, Milano, 1959
219
Итак, с достаточной степенью уверенности можно сказать, что для человека XII века готические витражи и окна (и в целом все пронизан­ное световыми потоками пространство нефа) обозначали "причаст­ность" в том техническом смысле, который указанный термин приоб­ретает в средневековом платонизме, но вся история толкований готи­ки убедительно показывает, что в течение веков одно и то же означаю­щее в свете различных подкодов коннотировало разные вещи.
I.4.
Напротив, в прошлом веке историки искусства склонны были считать, что всякий код (художественный стиль, творческий почерк, "способ формосозидания", независимо от того, какие коннотации рождены отдельными его манифестациями) есть проявление опреде­ленной идеологии, органичной частью которой он является во време­на ее становления и расцвета. И тогда готический стиль приравнива­ется к религиозности, отождествление, опирающееся на ранее сложив­шиеся коннотативные системы, такие как "устремленность ввысь = восхождение души к Богу" или "свет, вливающийся в полутемное пространство нефа = мистицизм". И эти коннотации укоренились настолько, что и сегодня требуется усилие, чтобы припомнить, что соразмерный по своим пропорциям и гармоничный греческий храм в соответствии с другим лексикодом тоже мог соозначать восхождение души к Богу и что жертвоприношение Авраама на вершине горы тоже способно было вызывать мистические переживания. И это, разумеет­ся, не отменяет того, что с течением времени одни коннотативные лексикоды наслаиваются на другие и что игра светотени в конечном счете более всего соотносится с мистическими состояниями души.
Известно, что такой мегаполис, как Нью-Йорк, изобилует неого­тическими церквями, чей стиль или "язык" призван передавать боже­ственное присутствие. И любопытно, что и в наши дни актуальна конвенция, благодаря которой верующие видят в них тот же самый смысл, между тем как стискивающие их со всех сторон небоскребы, из-за которых они выглядят крохотными, препятствуют восприятию устремленных вверх вертикалей. Этого примера достаточно, чтобы понять, что не существует никаких необъяснимых "экспрессивных" значений, якобы коренящихся в самой природе форм, но экспрессивоность рождается во взаимодействии означающих и интерпретацион­ных кодов, в ином случае готические церкви Нью-Йорка, которые больше не стремятся ввысь, ничего бы не выражали, тогда как на самом деле они продолжают передавать религиозный порыв, потому что "прочитываются" на основе кодов, позволяющих узреть их верти­кали, несмотря на новый контекст, рожденный засильем небоскребов.
220
II. Архитектурные означаемые и история
II.1.
Было бы ошибкой полагать, что означающее в архитектуре самой своей природой призвано означать устойчивую первичную функцию, в то время как вторичные функции претерпевают изменения в ходе исторического процесса. Уже пример со стрельчатым сводом продемонстрировал, что первичная функция также может испыты­вать любопытные трансформации из-за несовпадения денотируемой и реально выполняемой функций и что с течением времени некоторые первичные функции, утрачивая свою реальную значимость в глазах адресата, не владеющего адекватным кодом, перестают что-либо зна­чить.
Поэтому в ходе истории первичные и вторичные функции могут подвергаться разного рода изменениям, исчезать и восстанавливать­ся, что вообще отличает жизнь форм, будучи обычным делом и нор­мой восприятия произведений искусства. Это особенно бросается в глаза в архитектуре, области, относительно которой общественное мнение полагает, что она имеет дело с функциональными объектами, однозначно сообщающими о своей функции. Чтобы опровергнуть это мнение, достаточно напомнить распространенную шутку (так широ­ко распространенную, что вряд ли ей можно верить, но если это и ложь, то по крайней мере правдоподобная) насчет дикаря, повесивше­го на шею будильник, поскольку он счел его украшением (сегодня мы сказали бы кинетическим кулоном) и не понял, что перед ним хроно­метр, ведь идея измерения времени, как и само понятие времени, "времени часов" (Бергсон), суть продукты кодификации и вне опреде­ленного кода лишены смысла.
Одна из типичных модификаций объектов потребления во времени и в пространстве — это непрекращающееся преобразование первич­ных функций во вторичные и наоборот. Не претендуя на полноту, попытаемся набросать возможную классификацию такого рода слу­чаев.
II.2.
Некий объект потребления в разные исторические эпохи и в разных социальных группах может пониматься по-разному:
1. А) Первичная функция утрачивает смысл. Б) Вторичные функции в известной мере сохраняются.
(Это случай с Парфеноном, который больше не культовое соору­жение, при том что значительная часть символических коннотаций сохраняется благодаря достаточной осведомленности о характере ми­роощущения древних греков).
221
2. А) Первичная функция сохраняется
Б) Вторичные функции утрачиваются.
(Старинные кресло или лампа, взятые вне своего исходного кода и помещенные в другой контекст — например, крестьянская лампа в городской квартире — и сохраняющие свою прямую функцию, по­скольку ими пользуются для сидения или освещения.)
3. А) Первичная функция утрачивается.
Б) Вторичные функции утрачиваются почти полностью.
В) Вторичные функции подменяются обогащающими субкодами. (Типичный пример — пирамиды. Ныне как царские могилы они не воспринимаются, но и символический, астролого-геометрический код, в значительной мере определявший реальную коннотативную значимость пирамид для древних египтян, также большей частью утрачивается. Зато пирамиды соозначают множество других вещей, от пресловутых "сорока веков" Наполеона до литературных коннота­ций разной степени весомости.)
4. А) Первичная функция преобразуется во вторичную.
(Это случай ready made: предмет потребления превращается в объект созерцания, чтобы иронически соозначать собственную преж­нюю функцию. Таковы увеличенные комиксы Лихтенштейна: изобра­жение плачущей женщины не изображает более плачущей женщины, означая "картинку из комикса", но, помимо прочего, оно изображает "женщину, плачущую так, как обычно плачут женщины в комиксах").
5. А) Первичная функция утрачивается
Б) Устанавливается другая первичная функция
В) Вторичные функции модифицируются под влиянием обогащаю­щих субкодов с дополнительными оттенками значений
(Например, деревенская люлька, превращенная в газетницу. Кон­нотации, связанные с декором люльки, преобразуются в иные, обре­тая смысл близости к народному искусству, экзотичности, напоминая некоторые тенденции современного искусства.)
6. А) Первичные функции не вполне ясны с самого начала.
Б) Вторичные функции выражены неотчетливо и могу т изменяться. (Таков случай с площадью Трех властей в Бразилиа. Выпуклые и вогнутые формы амфитеатров обеих Палат, вертикаль центрального здания не указывают впрямую ни на какую определенную функцию — амфитеатры больше похожи на скульптуры — и не вызывают ассоциаций конкретно ни с чем. Горожане сразу решили, что вогнутая форма Палаты депутатов символизирует огромную миску, из которой народные избранники хлебают народные денежки.)
222
III. Потребление и воспроизводство форм
III.1.
Прихотливое взаимоотношение устойчивых форм и динами­ки истории — это одновременно и прихотливое взаимоотношение структур и реальных событий, закрепленных физически конфигура­ций, объективно описываемых как значащие формы, и изменчивых процессов, сообщающих этим формам новые смыслы.
Ясно, что на всем этом держится феномен потребления форм и устаревания эстетических ценностей 12. И так же ясно, что во времена, когда события следуют одно за другим с головокружительной бы­стротой, когда технический прогресс, социальная подвижность и рас­пространение средств массовой коммуникации способствует более быстрой и глубокой трансформации кодов, это явление делается все­проникающим и вездесущим. Вот почему, несмотря на то что так было во все времена, коль скоро потребление форм проистекает из самой природы коммуникации, только в нашем веке оно начало теоретичес­ки осмысляться.
Вся эта описанная выше механика формообразования свидетель­ствует о том, что условия потребления являются также условиями воспроизводства и преобразования смыслов.
III.2.
Один из парадоксов современного вкуса состоит в том, что, несмотря на то что наше время кажется временем быстрого потребле­ния форм, потому что никогда прежде коды вкупе с их идеологической подоплекой не осваивались так быстро, как сейчас, на самом деле, мы живем в тот исторический период, когда формы восстанавливаются с неслыханной быстротой, сохраняясь невзирая на кажущееся устаре­вание. Мы живем во времена филологии, которая со свойственным ей ощущением историчности и относительности всякой культуры вы­нуждает всякого быть филологом. Например, популярность либе­ральной идеи означает лишь то, что потребители сообщений за какой-нибудь десяток лет выучиваются подбирать коды к вышедшим из употребления формам, открывая для себя стоявшие за ними и отжив­шие свой век идеологии, актуализируя их в тот момент, когда требу­ется истолковать объект, произведенный соответствующей культу­рой. Современный потребитель отмерших форм приспосабливается к прочтению сообщения, ибо он уже не может читать его с той непосред­ственностью, с которой оно читалось некогда, но вынужден искать и находить для него точный ключ. Культурная осведомленность под-
12 См в этой связи уже упоминавшиеся работы Джилло Дорфлеса, а также "Превратности вкуса" (Le oscillazioni del gusto, Milano, 1958)
223
талкивает его подыскивать соответствующие филологические коды, восстанавливая их, но легкость, с которой он ими манипулирует, оказывается часто причиной смыслового шума.
Если в прошлом нормальное развитие и отмирание коммуникатив­ных систем (риторических устройств) происходило по синусоиде (из-за чего Данте оказался радикально недоступен читателю рационалис­тического XVIII века), то в наше время оно осуществляется по спира­ли, в том смысле что всякое открытие наново расширяет возможности прочтения, обогащая их. И обращение к эстетике Art Nouveau опира­ется не только на коды и буржуазную идеологию начала века, но и на коды и воззрения, характерные для нашего времени (обогащающие коды), которые позволяют включить предмет антиквариата в иной контекст, не только уловив в нем дух прошлого, но и привнеся новые коннотации нашего сегодняшнего дня. Это трудное и рискованное предприятие возвращения форм, исконных контекстов и их пересо­творения. Как и техника поп-арта, та самая сюрреалистическая ready made, которую Леви-Строс определял как семантическое слияние, за­ключается в деконтекстуализации знака, изъятии его из первоначаль­ного контекста и внедрении в новый контекст, наделяющий его иными значениями. Но это обновление есть вместе с тем сохранение, откры­тие наново прошлых смыслов. Точно так Лихтенштейн, наделяя об­разы комиксов новыми значениями, еще и восстанавливает прежние — те самые денотации и коннотации, которые столь привычны про­стодушному читателю комиксов.
III.3.
При всем том нет никаких гарантий, что этот симбиоз фило­логии и сотворчества принесет однозначно положительные результа­ты. Ведь и в прошлом ученым случалось реконструировать риторики и идеологии былых времен, оживляемые при помощи микстуры из филологических штудий и семантического слияния. Да и чем иным был ренессансный гуманизм, чем иным были беспорядочные и вольнолю­бивые ростки раннего гуманизма, открывшего для себя античность во времена каролингского средневековья и схоластики XII века?
Разве что тогда открытие наново стародавних кодов и идеологий влекло за собой — и надолго — полную реструктурацию риторик и идеологий того времени. Тогда как ныне энергия такого рода откры­тий и переоценок растрачивается на поверхности, не затрагивая куль­турных основ, но напротив, само стремление к открыванию вылива­ется в созидание некой риторической техники, сильно формализован­ной, находящей себе опору в стабильной идеологии свободного рынка и обмена культурными ценностями.
224
Наша эпоха это не только эпоха забвения, но и эпоха восстановле­ния памяти. Но приятие и отвержение, систола и диастола нашей памяти, не переворачивают основ культуры. Воскрешение забытых риторик и идеологий в итоге представляет собой налаживание огром­ной машины риторики, которая соозначает и управляется одной и той же идеологией, а именно идеологией "современности", которая может быть охарактеризована толерантным отношением к ценностям про­шлого.
Это достаточно гибкая идеология, позволяющая прочитывать самые разнообразные формы, не заражаясь при этом какой-либо идеологией конкретно, но воспринимая все идеологии дней минувших как шифр к прочтению, которое фактически уже больше не информи­рует, потому что все значения уже усвоены, предсказаны, апробиро­ваны.
III.4.
Мы уже видели: история с ее жизнестойкостью и прожорливос­тью опустошает и вновь наполняет формы, лишает их значения и напол­няет новыми смыслами, и перед лицом этой неизбежности не остается ничего другого, как довериться интуиции групп и культур, способных шаг за шагом восстанавливать значащие формы и системы. И все же испытываешь какую-то печаль, когда понимаешь, какие великие формы утратили для нас свою исконную мощную способность означивать и предстают слишком громоздкими и усложненными относительно тех вялых значений, которыми мы их наделяем, и той незначительной информациии, которую мы из них вычитываем. Жизнь форм кипит в этих огромных пустотах смысла или огромных вместилищах слишком ма­ленького смысла, слишком маленького для этих огромных тел, о кото­рых мы судим с помощью несоразмерных им понятий, в лучшем случае, опираясь на коды обогащения, никого, впрочем, не обогащающие (тогда-то и рождается та риторика—в дурном смысле слова,—которой мы обязаны "сорока веками" Наполеона).
В иных случаях — и это характерно для наших дней — вторичные функции потребляются легче первичной, известные подкоды отмира­ют быстрее, чем меняются идеологические позиции, а также базовые коды. Это случай автомобиля, который еще передвигается, но чья форма уже не коннотирует скорость, комфорт, престижность. Тогда приходится заниматься styling, или перепроектировкой внешнего вида при сохранении функций, все это для того, чтобы сообщить новые коннотации (в соответствии с поверхностными идеологически­ми веяниями) неизменному денотату, который столь же неизменен, сколь неизменны глубинные основы культуры, базирующейся на про­изводстве механизмов и их эффективном использовании.
225
Наше время, которое с головокружительной быстротой наполняет формы новыми значениями и опустошает их, пересотворяет коды и отправляет их в небытие, представляет собой не что иное, как растя­нутую во времени операцию styling. Восстановимы — и вполне фило­логически корректно — почти все коннотативные субкоды такого сообщения, как "стол в монастырской трапезной", к ним присоединя­ются дополнительные коды обогащения, происходят семантические слияния, стол помещается в несвойственный ему контекст, в другую обстановку, отправляется в небытие главная коннотация, сопутст­вующая монастырскому столу, — простая пища, утрачивается его первичная функция — принимать пищу в простоте и строгости. Мо­настырский стол есть, но идеология принятия пищи утрачена.
Таким образом, мы возвращаемся к тому, о чем говорилось в В.3.III.1.: "филологические" склонности нашего времени помогают восстановлению форм, лишая их весомости. И возможно, это явление следует соотнести с тем, что Ницше называл "болеть историей ", по­нимая болезнь как избыток культурной осведомленности, не претво­ряющейся в новое качество и действующей на манер наркотика.
И стало быть, чтобы смена риторик могла поистине означать обновление самих основ идеологии, не следует искать выхода в не­скончаемом открывании забытых форм и забывании открытых, опе­рируя всегда уже готовыми формами, столь ценимыми в мире моды, коммерции, игр и развлечений (вовсе необязательно дурных, разве плохо сосать карамельку или читать на ночь книжку, чтобы поскорее уснуть?). Дело в другом. Ныне уже все осознают, что сообщения быстро теряют смысл, равно как и обретают новый (неважно, ложный или истинный: узус узаконивает разные стадии этого цикла; если бы казакам пришло в голову поить своих лошадей из кропильниц собора Св. Петра, несомненно, это был бы случай, подпадающий под п. 5 нашей таблицы, — подмена первичной функции, обогащение и под­мена вторичных функций; но для казачьего атамана он явился бы вполне естественной ресемантизацией, тогда как ризничий собора несомненно оценил бы его как кощунство. Кто из них прав — предо­ставим судить истории), как бы то ни было, с того момента когда создатель предметов потребления начинает догадываться о том, что, созидая означающие, он не в состоянии предусмотреть появления тех или иных значений, ибо история может их изменить, в тот миг когда проектировщик начинает замечать возможное расхождение означаю­щих и означаемых, скрытую работу механизмов подмены значений, перед ним встает задача проектирования предметов, чьи первичные функции были бы варьирующимися, а вторичные — "открытыми".
226
Сказанное означает, что предмет потребления не будет в одночасье потреблен и похоронен и не станет жертвой восстановительных мани­пуляций, но явится стимулом, будет информировать о собственных возможностях адаптации в меняющемся мире. Речь идет об операци­ях, предполагающих ответственное решение, оценку форм и всех их конститутивных элементов, очертаний, которые они могут обрести, а равно и их идеологического обоснования.
Эти способные к изменениям, открытые объекты предполагают, чтобы вместе с изменением риторического устройства реструктуриро­валось бы и идеологическое устройство и с изменением форм потреб­ления менялись бы и формы мышления, способы видения в расширя­ющемся контексте человеческой деятельности.
В этой смысле ученая игра в воскрешение значений вещей, вместо того чтобы быть обращенной в прошлое филологической забавой, подразумевает изобретение новых, а не воскрешение старых кодов. Прыжок в прошлое оказывается прыжком в будущее. Циклическая ловушка истории уступает место проектированию будущего .
Проблема такова: при "возрождении" мертвого города неизбежно восстанавливаются утраченные риторические коды и канувшая в про­шлое идеология, но, как было сказано, игры с возрождением откры-
13 См. Giulio Carlo Argan, Progetto e destino, Milano, 1965 (в частности, статью под тем же названием, где обсуждаются вопросы открытости произведения в области архитектурного проектирования). Свое собственное видение этой "открытости" архитектурных градостроительных объектов предложил Р. Барт в Semiologia e urbanistica, in "Op. Cit.", 10, 1967. Барт, воспроизводя точку зрения Лакана, разбираемую нами в Г.5., замечает, что применительно к городу проблема означаемого отходит на второй план по сравнению с вопросом "дистрибуции означающих". Потому что "в этом усилии освоить город как семантику мы должны понять игру знаков, понять, что всякий город это структура, и не пытаться заполнить эту структуру". И это по той причине, что "семиология не предполагает последних значений" и "во всяком культурном, а также психологическом феномене мы имеем дело с бесконечной цепью метафор, означаемое которых все время расщепляется или само становится означающим". Разумеется, в случае города мы сталкиваемся с подвижкой и пополнением значений, но семантика города постигается не тем, кто смотрит на него как на порождающую означаемые структуру, но тем, кто в нем живет, участвуя в конкретных процессах означивания. Противопоставлять движению означивания, с учетом которого и проектируется город, свободную игру означающих значило бы лишить архитектурную деятельность всякого творческого стимула. Ведь если бы город жил диктатом означающих, говорящих через человека, который был бы их игрушкой, то проектирование утратило бы всякий смысл, так как тогда во всяком старом городе всегда можно было бы найти элементы, сочетание которых обеспечило бы самые разнообразные формы жизни. Но проблема архитектуры как раз в том и состоит, чтобы определить границу, за которой использовавшаяся в прошлом форма уже не годится для любого типа жизни и вереница архитектурных означающих ассоциируется уже не со свободой, но. с властью, с определенной идеологией, которая средствами порождаемых ею риторик закабаляет.
227
вают свободу действий и при этом вовсе не требуют изменения идео­логических схем, внутри которых живешь.
Но если налицо некая новая городская макроструктура, не укла­дывающаяся в рамки привычных представлений о городе, и ее надле­жит освоить и приспособить к жизни, неизбежно встают два вопроса: это вопрос о том, как перестроить собственные базовые коды, чтобы сообразить, что делать, и вопрос о собственных идеологических воз­можностях, о способности вести себя принципиально по-иному.
Проектирование новых форм, разработка риторик, которые могли бы обеспечить трансформацию и перестройку идеологических пер­спектив, — это совсем не то, что филологические утехи, которым предаются, разыскивая и восстанавливая отмершие формы, с тем чтобы вместить в них (семантическое слияние) собственные трафаре­ты В одном случае восстанавливаются бывшие в употреблении формы, в другом — поставляются новые значения формам, рожден­ным для преображения, но могущим преобразиться только при том условии, что будет принято решение и избрано направление преобра­жения.
Так, динамика отмирания и возрождения форм — болезненная и животворная в случае ренессансного гуманизма, мирно-игровая в современной идеологии либертарианства — открывает возможность созидания новых риторик, в свою очередь предполагающих измене­ние идеологических установок, неустанное творение знаков и кон­текстов, в которых они обретают значение.
4. Архитектурные коды
I. Что такое код в архитектуре
I.1.
Архитектурный знак с его денотатом и коннотациями, архитек­турные коды и возможности их исторического "прочтения", поведе­ние архитектора в связи с разнообразием прочтений и превратностя­ми коммуникации, имеющее целью проектирование способных к трансформации первичных функций и открытых вторичных, естест­венно, открытых непредсказуемым кодам .. Все вышеперечисленное предполагает, что нам уже известно, что такое код в архитектуре. Все было ясно, пока мы говорили о словесной коммуникации: суще­ствует язык-код и определенные коннотативные лексикоды. Когда мы заговорили о визуальных кодах, нам пришлось разграничить уровни кодификации от иконического до иконологического, но для этого понадобилось внести целый ряд уточнений в понятие кода и тех типов коммуникации, которые он предусматривает. Мы также пришли к фундаментальному выводу о том, что элементами артикуляции того или иного кода могут быть синтагмы кода более аналитического или же синтагмы того или иного кода суть не что иное, как элементы первого или второго членения кода более синтетического
Говоря об архитектурных кодах, все это следует иметь в виду, потому что иначе мы можем приписать архитектурному коду артику­ляции, свойственные более аналитическим кодам.
I.2.
Тот, кто занимался архитектурой с точки зрения коммуникации, пересматривая выделенные архитектурные коды, непременно задастся вопросом, о каких, собственно, кодах идет речь, синтаксических или семантических, иными словами, имеются ли в виду правила артикуляции означающих независимо от того, какие означаемые могут быть с ними соотнесены, или правила артикуляции определенных структур означаю­щих, которым уже соответствуют те, а не иные означаемые. Далее, такие выражения, как "семантика архитектуры", побуждают некоторых ви­деть в архитектурном знаке эквивалент слову словесного языка, наделен­ному точным значением, т e соотносимому с неким референтом, тогда как, нам известно, что код зачастую может предписывать только правила синтаксической артикуляции
229
Таким образом, следует выяснить, допускает ли архитектура чисто синтаксическую кодификацию (это необходимо, в частности, для опи­сания объектов, функция которых остается для нас неясной, таких как менгиры, дольмены, Стоунхендж и пр.).
I.3.
Наконец, в архитектуре мы будем отличать коды прочтения (и строительства) от кодов прочтения и разработки проекта, занима­ясь в данном случае правилами прочтения объекта архитектуры, но не архитектурного проекта. И действительно, коль скоро установле­ны правила интерпретации объекта, правила фиксации проекта из них вытекают, будучи конвенциональными правилами записи некоего языка (точно так транскрипция словесного языка разрабатывается на основе правил письменной фиксации таких элементов слова, как фо­немы и монемы). Это не означает, что семиология проекта совсем не представляет интереса для исследования, ведь проект использует раз­ные системы записи (план здания и его разрез кодируются по-разно­му) 14, кроме того, в этих разных системах записи одновременно пред­ставлены иконические знаки, диаграммы, индексы, символы, квали­сигнумы, синсигнумы и т. д., т. e. фактически вся Пирсова классифи­кация знаков.
I.4.
Когда речь заходит об архитектурных кодах, чаще всего имеют в виду типологические коды (откровенно семантические), подчерки­вая, что в архитектуре есть такие конфигурации, которые открыто указывают на свое значение: церковь, вокзал и т.д. О типологических кодах нам еще предстоит вести речь, но совершенно ясно, что они представляют собой только одну, причем наиболее очевидную, из используемых систем кодификации.
I.5.
Пытаясь подальше отойти от столь очевидно историзирующего кода (ясно, что архитектурный образ церкви обретает конкретные очертания в конкретную историческую эпоху), мы вынуждены искать базовые составляющие архитектуры, фигуры ее "второго членения" в элементах геометрии Евклида.
Если архитектура это искусство организации пространства 15, то кодификация архитектурного пространства может быть той, что раз-
14 При неправильном применении кода можно перепутать план с разрезом и наоборот, см на этот счет забавные случаи, описанные у Кенига, Koenig, invecchiamento dell'architettura moderna, Firenze, 2a ed , 1967, pag 107, nota 17 См также Analisi del linguaggio architettonico, cit, capitolo 8
15 Последовательное и документированное углубление в тему см Bruno Zevi, Architettura in Nuce, Venezia—Roma, 1960, a также более раннее Saper vedere l'architettura, Torino, 948
230
работал Евклид в своей геометрии. В таком случае, единицами перво­го членения будут пространственные единицы, или хоремы16, а едини­цами второго членения евклидовские stoicheia (элементы классичес­кой геометрии), складывающиеся в более или менее сложные синтаг­мы. Например, единицами второго членения, лишенными собствен­ного значения, но наделенными дифференциальным значением, будут: угол, прямая, кривая, единицами же первого членения будут: квадрат, треугольник, параллелепипед, эллипсис вплоть до более сложных неправильных фигур, поддающихся описанию с помощью различных уравнений, тогда как совмещение двух прямоугольников, при котором один помещается внутри другого, будет явно синтагма­тическим образованием (например, окно в стене), что же касается более сложных синтагматических образований, то таковыми можно считать куб (трехмерное пространство) или различные типы зданий, в основании которых заложена форма греческого креста. Разумеется, соотношение планиметрии и пространственной геометрии наводит на мысль о возможности выделения единиц третьего членения. Соответ­ственно подключение неевклидовой геометрии сильно усложнило бы кодификацию.
Само собой разумеется, геометрический код свойствен не только архитектуре, без него не обойтись при анализе живописи, причем не только геометрической (Мондриан), но также и фигуративной, в которой любое изображение в конечном счете может быть сведено к сочетанию, пусть достаточно сложному, элементарных геометри­ческих фигур. Но тот же самый код используется при письменной фиксации или устном описании геометрических феноменов в ис­конном смысле понятия (землемерие) и других съемках местности (топографической, геодезической и т. д.). И наконец, в принципе он должен был бы совпасть с гештальт-кодом, основополагающим кодом восприятия элементарных форм. А это значит, что мы имеем дело с типичным случаем кода, который вырисовывается и обрета­ет очертания, когда мы задаемся целью описать элементарные еди­ницы (первого и второго членения) какого-то другого "языка", и способен служить метаязыком для более синтетических кодов.
I.6.
Стало быть, нам следует оставить без внимания такого рода коды, наподобие того как словесный язык оставляет без внимания возможность описания отдельных фонем в позиционных терминах,
16 От "хора" (пространство, место) О стойхея как элементах пространственных искусств, включая архитектуру, см наблюдения Мондриана и комментиарий P. Де Фуско, cit, с 143—145
231
свойственных более аналитическому коду, например коду морской сигнализации. Впрочем, не следует пренебрегать и этой возможнос­тью анализа в тех случаях, когда необходимо соотнести архитектур­ный феномен с чем-то, что кодируется по-иному, находя метаязык, пригодный для описания обоих явлений. Это тот случай, когда нужно подыскать код, предположим, для какого-нибудь пейзажа, чтобы затем вписать в него соответствующее архитектурное решение. То обстоятельство, что для выявления структуры пейзажа используют устойчивые элементы геометрического кода (пирамида, конус и т. д.), указывает на то, что, решая проблему вписывания архитектурных сооружений в соответствующий контекст, имеет смысл описывать эти сооружения при помощи того же геометрического кода, используемо­го как метаязык17. Но тот факт, что архитектура описываема по­средством геометрического кода, вовсе не означает, что архитектура как таковая базируется на геометрическом коде.
Точно так же, если мы соглашаемся с тем, что идеограмма китай­ского языка и состоящее из фонем слово итальянского языка при радиопередаче равно могут быть переведены в категории децибеллов, частот или бороздок на диске, то отсюда вовсе не следует, что китайский и итальянский языки базируются на одном и том же коде. Отсюда следует лишь то, что при необходимости перекодировки фонетичес­ких явлений в целях передачи и записи, оба языка могут быть проанализированы в одной системе транскрипции. В конце концов, любое физическое явление может быть сведено к молекулярному или атом­ному кодам, но это никоим образом не отменяет необходимости ис­пользовать разные средства при анализе какого-нибудь минерала и "Джоконды".
Итак, посмотрим, что представляет собой собственно архитектурный код, отталкиваясь от разных "семантических" или "семиологических" прочтений архитектуры.
II. Классификация архитектурных кодов
II. 1.
На основе вышеизложенного можно составить следующую таблицу:
1. Синтаксические коды:
1. Синтаксические коды: характерен в этом смысле код, отсылающий к технике строительства. Архитектурная форма может включать:
17 Christian Norberg Schulz, Il paesaggio e l'opera dell'uomo, in "Edilizia moderna", n 87—88 Впрочем, вся уже упоминавшаяся работа Шульца (Intenzioni in Architettura, cit.) представляется важной для наших исследований См , в частности, главы о восприятии, символизации и технике
232
балки, потолки, перекрытия, консоли, арки, пилястры, бетонные клет­ки. Здесь нет ни указания на функцию, ни отнесения к денотируемому пространству, действует только структурная логика, создающая усло­вия для последующей пространственной денотации. Точно так в дру­гих кодах на уровне второго членения создаются условия для после­дующего означивания. Так, в музыке частота характеризует звучание, рождая интервалы, носители музыкальных значений 18.
2. Семантические коды
2. Семантические коды а) артикуляция архитектурных элементов
1) элементов, означающих первичные функции: крыша, балкон, слу­ховое окно, купол, лестница, окно...
2) элементов, соозначающих вторичные "символические" функ­ции: метопа, фронтон, колонна, тимпан...
3) элементов, означающих функциональное назлачение и соозна­чающих "идеологию проживания": салон, часть жилища, где проводит­ся день, проводится ночь, гостиная, столовая,...
б) артикуляция по типам сооружений
1) социальным: больница, дача, школа, замок, дворец, вокзал...
2) пространственным: храм на круглом основании, с основанием в виде греческого креста, "открытый" план, лабиринт 19 ...
Естественно, перечень может быть продолжен, можно разработать такие типы, как город-сад, город романской планировки и т. д., или использовать недавние разработки, вдохновленные поэтикой авангарда, который уже создал собственную традицию и стиль.
II.2.
Но всем этим кодификациям свойственно то, что они офор­мляют уже готовые решения. Иначе говоря, это кодификации типов сообщения. Код-язык не таков: он придает форму системе возможных отношений, порождающей бесконечное множество сообщений. И коль скоро это так, представляется невозможным выявить общие идеологические коннотации какого-либо языка. Язык формирует любые сообщения, соотносимые с самыми разнообразными идеоло­гиями; в конечном счете, он не есть ни форма классового сознания, ни орудие классовой борьбы, ни надстройка над каким-либо экономи­ческим базисом 20. С этим вполне можно было бы согласиться, если бы
18 Об этих кодах и последующих см Koenig, op cit., cap 4, "L'articolazione del linguaggio architettonico", G Dorfles, Simbolo, comunicazione, consumo, cit., cap V
19 O понятии "тип" помимо работ Дорфлеса и Кенига см "Sul concetto di tipologia architettonica" in G C Argan, Progetto e destino, cit., где обоснованно проводится параллель между типологией в архитектуре и иконографией и дается определение типа как "проекта формы", близкое нашему определению риторической фигуры как "умышленной неожиданности" (см А 4 II 2 ) См также Sergio Bettini, in "Zodiac" n 5, и Vittorio Gregotti, Il territorio dell'architettura, Milano, 1966
20 Таков известный тезис Сталина, см Сталин И Марксизм и вопросы языкознания М, 1950
233
не существовали исследования, убедительно доказывающие, что сама языковая артикуляция уже вынуждает говорящего на том или ином языке видеть мир так, а не иначе (и стало быть, язык предшествует всем возможным идеологическим коннотациям) 21. В любом случае, оставляя в стороне вопрос об этих глобальных коннотациях, можно было бы определить язык как поле почти абсолютной свободы, в кото­ром говорящий строит сообщения, отвечающие задаче объяснения неизвестной ситуации. Напротив, в архитектуре, если ее коды соот­ветствуют указанным нами, складывается другая ситуация.
Если архитектурный код указывает, как следует построить цер­ковь, чтобы она была церковью (типологический код), то, разумеется, учитывая сложные противоречивые отношения информативности и избыточности (мы об этом уже говорили), можно попытаться постро­ить церковь, которая, будучи церковью, отличалась бы от всех до сих пор построенных, обеспечив тем самым некоторое остранение ситуа­ции, но это никоим образом не означает, что преодолены социокуль­турные детерминации, предписывающие строить церкви и ходить в них. Если архитектурные коды не содействуют тому, чтобы эта граница преодолевалась, то архитектура это не способ преобразова­ния истории и общества, но совокупность норм, позволяющих отда­вать обществу именно то, что оно хочет получить от архитектуры.
В таком случае архитектура это служба, но не в смысле служения высоким идеалам культуры, но в смысле принадлежности к городской сфере обслуживания, водоснабжения, транспорта... служба, чьи тех­нические средства все время совершенствуются с целью удовлетворе­ния программируемого спроса. И тогда архитектура никакое не ис­кусство, потому что отличительная черта искусства (см. по этому поводу раздел "эстетическое сообщение") в том и заключается, что оно предлагает потребителю то, чего тот от него не ждет.
II.3.
В таком случае коды, о которых шла речь, суть не что иное, как иконологические, стилистические или риторические лексикоды. Они не открывают возможности порождения чего-то нового, но толь­ко воспроизводят готовые схемы, учреждают не открытые формы, способные генерировать высказывания, но формы окостеневшие, во
21 О том, что язык предопределяет видение реальности, см Benjamin Lee Whorf, Language, Thought and Reality, Cambridge, New York, 1956 Популярное изложение теории Уорфа см Stuart Chase, Il potere delle parole, Milano, 1966 (глава "Слова и видение мира"), обсуждение этого вопроса: Herbert Landar, Language and Culture, Oxford Un Press, ? ?, 1966, часть V, "Культура".
234
всяком случае, не правила организации сообщений, то ли избыточ­ных, то ли информативных в зависимости от намерений говорящего, но структуры, информативная способность которых уравновешива­ется стабильными, привычными системами ожиданий, которые ни­когда и ни при каких условиях не подвергаются переоценке. И тогда архитектура — это риторика в том смысле, на который указано в A.4.II.2.
В ту же самую рубрику риторической кодификации попадут также перечисленные выше синтаксические коды, потому что неверно, что любая пустая архитектурная форма, наделенная чисто дифференци­альным значением (пилястр или балка), может нести любую коммуни­кативную нагрузку: они, эти формы, допускают передачу только такой коммуникации, к которой привыкла западная цивилизация, усвоившая определенные представления о статике и динамике, евкли­довой геометрии, и, выглядя устойчивыми и неподверженными влия­ниям времени, живут по правилам одной-единственной граммати­ки — грамматики строительства, и потому по праву могут быть прописаны по ведомству науки о строительстве.
5. Архитектура: вид массовой коммуникации?
I. Риторика в архитектуре
I.1.
Если архитектура представляет собой систему риторических правил, призванную выдавать потребителю те решения, которых он от нее ожидает, пусть слегка приправленные новизной и неожидан­ностью, то чем тогда архитектура отличается от других видов массо­вой коммуникации? Мысль о том, что архитектура является одной из форм массовой коммуникации, распространена достаточно широ­ко 22. Деятельность, обращенная к разным общественным группам с целью удовлетворения их потребностей и с намерением убедить их жить так, а не иначе, может быть определена как массовая коммуника­ция даже и в самом расхожем обыденном смысле слова без привлече­ния соответствующей социологической проблематики.
I.2.
Но даже если привлечь эту самую проблематику, все равно архитектура предстанет наделенной теми же характеристиками, что и массовая коммуникация 23 . Попробуем указать на некоторые из них.
1) Архитектурный дискурс является побудительным, он исходит из устойчивых предпосылок, связывает их в общепринятые аргументы и побуждает к определенному типу консенсуса (я согласен организовать свое пространство проживания так, как ты мне это советуешь сделать, потому что эти новые формы мне понятны и потому что твой пример убеждает меня, что живя так, как ты, я буду жить еще удобнее и комфортабельнее).
2) Архитектурный дискурс является психогогическим; с мягкой на­стойчивостью, хотя я и не отдаю себе отчета в том, что это насилие, мне внушают, что я должен следовать указаниям архитектора, кото­рый не только разрабатывает соответствующие функции, но и навя­зывает их (в этом смысле можно говорить о скрытых внушениях, эротических ассоциациях и т. п.).
22 См. G С Argan, R Assunto, В Munari, F Menna, Design e mass media, in "Op Cit.", n 2, Architettura e cultura di massa, in "Op Cit. ", n 3, Filiberto Menna, Design, comunicazione estetica e mass media, in "Edilizia moderna", n 85
23 Недавнее и наиболее полное исследование на эту тему Renato De Fusco, L'architettura come mass-medium, Bari, 1967
236
3) Архитектурный дискурс не требует углубленной сосредоточен­ности, потребляясь так, как обычно потребляются фильмы, телевизи­онные программы, комиксы и детективы (так, как никогда не потреб­ляется искусство в собственном смысле слова, которое предполагает поглощенность, напряженное внимание, благоговение перед произве­дением, без которого нет понимания, уважения к авторскому замыслу) 24
4) Архитектурное сообщение может получать чуждые ему значе­ния, при этом получатель не отдает себе отчета в совершившейся подмене. Тот, кто видит в Венере Милосской возбуждающий эроти­ческий объект, понимает, что подменяет ее исходную эстетическую функцию, но тот, кто пользуется венецианским дворцом дожей как укрытием от дождя или размещает солдат в заброшенной церкви, не осознает свершенной им подмены.
5) И в этом смысле архитектурное сообщение предполагает как максимум принуждения (ты должен жить так), так и максимум безот­ветственности (ты можешь использовать это сооружение, как тебе вздумается).
6) Архитектура подвержена быстрому старению и меняет свои значения; чтобы это заметить, не надо быть филологом, иная судьба у поэзии и живописи, а вот с модами и шлягерами происходит то же самое.
7) Архитектура живет в мире товаров 25 и подвержена всем влияниям рынка гораздо больше, чем любой другой вид художественной деятельности, но именно так, как им подвержены продукты массовой культуры. Тот факт, что художник связан с галерейщиками, а поэт — с издателями, влияет практически на их работу, но никогда не предопределяет сути того, чем они занимаются. Действительно, художник-график может рисовать для себя и своих друзей, поэт — написать свои стихи в единственном экземпляре и посвятить их своей возлюбленной, напротив, архитектор, если только он не занимается проектировани­ем утопий, не может не подчиняться технологическим и экономичес­ким требованиям рынка даже в том случае, если он намерен им что-то противопоставить.
24 "Рассредоточенность и собранность настолько противополагаются друг другу, что можно сказать тот, кто внутренне собирается перед произведением искусства, тому оно раскрывается и напротив, расслабленная масса вбирает его в себя и перемалывает И больше всего это видно на примере строений Архитектура всегда была таким искусством, которое потребляется коллективно и бездумно" (Walter Benjamin, L'opera d'arte nell epoca della sua riproducibilita tecnica, Torino, 1966
25 См. "Edilizia moderna" 85, в частности Введение Весь номер посвящен проблемам дизайна
237
II. Информация в архитектуре
II.1.
Однако тот, кто взглянет на архитектуру без предубеждения, обязательно почувствует, что она все же что-то большее, чем форма массовой коммуникации (таковы некоторые явления, родившиеся в сфере массовой коммуникации, но покинувшие ее благодаря содержа­щемуся в них заряду идеологического несогласия).
Конечно, архитектура представляет собой убеждающее сообщение конформистского толка, и в то же время она обладает неким познава­тельно-творческим потенциалом. Она всегда держит в поле зрения общество, в котором живет, но подвергает его критике, и всякое подлинное произведение архитектуры привносит что-то новое, буду­чи не просто хорошо отлаженным механизмом для проживания, соозначающим соответствующую идеологию, но самим фактом своего существования ставя это общество, способы проживания и обосновы­вающую их идеологию под вопрос.
В архитектуре используемая в целях убеждения архитектурная тех­ника в той мере, в которой она денотирует определенные функции, и в той мере, в которой формы сообщения составляют единое целое с материалом, в котором они воплощаются, начинает означать самое себя именно так, как это происходит с эстетическим сообщением. Означая самое себя, она в то же самое время информирует не только о функциях, которые она означает и осуществляет, но и о способе, кото­рым она намерена их денотировать и осуществлять.
Цепная реакция семиозиса превращает стимул в денотацию, дено­тацию в коннотацию (а систему денотаций и коннотаций в автореф­лексивное сообщение, в свою очередь соозначивающее намерения архитектора), — так в архитектуре стимулы, оставаясь стимулами, в то же время оказываются идеологически насыщенными. Архитектура соозначивает ту или иную идеологию проживания, и, следовательно, убеждая в чем-то, она тем самым открывается интерпретирующему прочтению, расширяющему ее информационные возможности.
Она говорит что-то новое в той мере, в которой пытается заставить жить по-новому, и чем более она стремится заставить жить по новому, тем более убеждает сделать это, артикулируя вторичные коннотированные функции.
II.2.
В этой перспективе и следует рассматривать проблему styling. Styling, как мы в этом уже убедились, может представлять собой — и в большинстве случаев представляет — наложение новых вторичных функций на неизменные первичные. С виду он информативен, но на самом деле всего лишь подтверждает давно известное при помощи
238
новой тактики убеждения. Все это чистой воды пропаганда, осторож­ная стратегия обработки общественного мнения.
Но в некоторых случаях ресемантизация объекта, которая и осу­ществляется при помощи styling, может предстать как попытка при­писать ему при помощи обновленных вторичных функций новое идео­логическое содержание. При этом, как нам известно, функция остает­ся неизменной, но сам способ рассмотрения объекта в системе других объектов, во взаимосвязи их значений и в соотнесении с повседневной жизнью меняется.
Автомобиль с обновленным дизайном, отныне предназначающий­ся всем и каждому и на самом деле располагающий все тем же мото­ром, все теми же неизменными первичными функциями, который ранее выступал как символ классовой принадлежности, и вправду становится чем-то иным. Styling перекодифицировал первичную функцию, изменив назначение объекта.
Напротив, если речь идет об откровенном повторе, сменившем всего лишь коннотативные одеяния сообщения, денотирующего то же самое, что и прежде, тогда styling не более чем избыточная пропаган­дистская риторика. Сообщая что-то в системе наших риторических ожиданий, этот дискурс ничего не меняет в системе наших идеологи­ческих ожиданий
6.Внешние коды
I. Архитектура обходится без собственных кодов
I.1.
Перед нами встает целый ряд вопросов:
а) казалось, что архитектура, для того чтобы сообщать и осущест­влять собственные функции, должна располагать собственным кодом;
б) мы убедились в том, что архитектурные коды в собственном смысле слова открывают некоторые возможности развития, впрочем ограниченные, и что они ассоциируются не столько с языком, сколько с риторическими лексикодами, классифицирующими уже готовые со­общения-решения;
в) следовательно, опираясь на эти коды, архитектурное сообщение обретает пропагандистский и охранительный характер, не несет но­визны, но поставляет ту информацию, которой от него ждут;
г) и все же архитектура разомкнута в сторону информативности, нарушая в известной мере системы риторических и идеологических ожиданий;
д) впрочем, не следует считать, что она может достигнуть этого, обходясь вообще без каких-либо наличных кодов, поскольку без более или менее устойчивого кода не бывает эффективной коммуни­кации, как не бывает информации, которая не была бы в какой-то мере избыточной.
I.2.
В этом плане более перспективной представляется другая ко­дификация, а именно предложение Итало Гамберини выделять в ар­хитектуре некие "конститутивные знаки", своеобразные матрицы ор­ганизации внутреннего пространства.
Эти знаки, согласно классификации Гамберини 26 , бывают: 1) зна­ками планиметрической детерминации (задающие нижний горизон-
26 Italo Gamberini, "Gli elementi dell'architettura come parole del linguaggio architettonico", Introduzione al primo corso di elementi di architettura, Coppini, 1959, Per una analisi degli elementi di architettura, Editrice Universitaria, 1953, Analisi degli elementi costitutivi dell'architettura, Coppini, 1961 См изложение этой позиции Кенигом op cit., глава V О флорентийской школе и ее внимании к проблемам семантики см Dorfles, Simbolo, cit., ? 175—176 О других исследованиях флорентийской группы Кениг об опытах Пьерлуиджи Спадолини (ор. cit. p. 111), а также Spadolini, Dispense del corso di progettazione artistica per industrie, Firenze, 1960 Под редакцией Итало Гамберини n. 8—9 "Quaderni dell'istituto de elementi diarchitettura e rilievo dei monumenti della Facolta di Architettura di Firenze", содержащие статьи Гамберини, Ч. Луччи и Дж.Л. Джанелли по проблемам архитектурной семантики
240
тальный предел архитектурному объему); 2) знаками соединения эле­ментов планиметрической детерминации различных уровней, они могут означать как континуальные, так и дискретные — ступеньки лестницы — соединительные элементы; 3) знаками бокового сдержи­вания (лишенные нагрузки элементы — неподвижные или мобиль­ные — а также несущие конструкции), 4) знаками сопряжения элемен­тов бокового сдерживания; 5) знаками покрытия (с опорой и без нее); 6) знаками автономных опор (вертикальных, горизонтальных, наклон­ных); 7) знаками квалификативной акцентуации и т. д.
Несомненно, подобная кодификация, более открытая реальности, выгодно отличается от прежних риторико-типологических классифи­каций своей гибкостью. Эти знаки можно считать элементами второго членения, выделяемыми в соответствии с их дифференциальной и позициональной значимостью и лишенными собственных значений, но способствующими формированию таковых. Однако некоторые из этих знаков обозначают функции и, следовательно, могут быть поня­ты как элементы первого членения
Еще более открытой и гибкой была бы кодификация, основанная на чисто математической комбинаторике, изучаемой метадизайном 27, который решительно не интересуется тем, что именно проектируется, но только созданием порождающих матриц, могущих составить осно­ву всякого проектирования, созданием условий для проектирования, максимально открытого вариативности первичных и вторичных функций. Тем не менее, и в этом случае мы имели бы дело с кодом, принадлежащим не только архитектуре, хотя бы и чрезвычайно полез­ным для целей собственно архитектурных.
Возвращаясь к конститутивным знакам архитектуры и признавая за ними свободу артикуляции, независимость от риторических пред­писаний и заблаговременно уготованных решений, укажем на то, что вопрос — встающий перед архитектором не как производителем оз­начающих, опирающимся на код, подобный предложенному выше, но как разработчиком значений, денотируемых и коннотируемых созда­ваемыми им означающими формами, — вопрос о том, какими прави­лами следует руководствоваться, соединяя эти конститутивные знаки, остается открытым. Если он откажется от правил, которые ему предлагают традиционные риторические лексикоды, на какие новые павила ему опираться? Если считать конститутивные знаки словами,
27 Andries van Onck, Metadesign, in "Edilizia Moderna", n 85
241
то складывается парадоксальная ситуация, при которой архитектор, располагая парадигмой, не знает, как привязать ее к оси синтагмати­ки. Имеется некий словарь и, стало быть, логика, но грамматику и синтаксис надо еще создать. И очень похоже на то, что архитектура сама по себе не в состоянии снабдить его искомыми правилами.
Не остается, следовательно, ничего другого, как заключить: архи­тектура исходит из наличных архитектурных кодов, но в действи­тельности опирается на другие коды, не являющиеся собственно архи­тектурными, и, отправляясь от которых, потребитель понимает смысл архитектурного сообщения.
I.3.
Постараемся лучше понять: вполне очевидно, что любой гра­достроитель в состоянии спланировать улицу в городе, опираясь на существующий лексикод, который расписывает все имеющиеся на этот счет варианты, и, разумеется, учитывая взаимоотношения между информативностью и избыточностью, он может несколько уклонить­ся от предписывающей модели, но столь же очевидно, что, поступая так, он не выйдет за рамки традиционных градостроительных реше­ний, предполагающих, что улицы прокладываются по земле. Но когда Ле Корбюзье предлагает поднять их 28, так что улица может скорее кодироваться как "мост", чем как "улица", он решительно отходит от устоявшейся типологии, и в контексте его идеального города потре­битель прекрасно опознает функцию, обозначаемую знаком "улица, поднятая на такую-то высоту". Это происходит потому, что Ле Кор­бюзье, прежде чем начать собственно архитектурные разработки, взялся за рассмотрение насущных требований, предъявляемых архи­тектору современной жизнью, уловил скрытые тенденции развития индустриального города, очертил совокупность требований, которые ему будут предъявлены впоследствии, но вытекают из наличной си­туации, и на этой основе смог установить новые функции и изобрести новые архитектурные формы.
Иначе говоря, сначала он закодировал возможные и еще только смутно различаемые традиционной архитектурой функции и только затем приступил к разработке и кодификации форм, долженствующих этим функциям соответствовать. Он искал систему отношений, на основе которой можно было бы разработать код архитектурных оз­начающих, и нашел ее вне архитектуры. Для того чтобы создать архитектурный язык, он сделался социологом и политиком, знатоком проблем общественной гигиены и этики.
28 LeCorbusier, Urbanistica, Milano, 1967
242
I.4.
Если взять словесный язык, то его означающие принадлежат языковой сфере, тогда как референты могут относиться к физической природе, пребывающей вне языка. Но, как мы уже убедились, язык не занимается проблемами взаимоотношений означающих и референ­тов, но только отношениями означающих и означаемых, и означае­мые при этом принадлежат языковой сфере, будучи феноменами куль­туры, учрежденными языком с помощью системы кодов и лексикодов. Именно язык придает реальности форму.
Напротив, архитектор артикулирует архитектурные означающие, чтобы обозначить функции; функции суть означаемые архитектурных означающих, однако система функций не принадлежит языку архитек­туры, находясь вне его. Система функций относится к другим сферам культуры, она также факт культуры, но конституирована другими системами коммуникации, которые придают реальности форму дру­гими средствами (жесты, пространственные отношения, социальное поведение), изучаемыми культурной антропологией, социологией, кинезикой и проссемикой.
Реальность, облаченная в одеяния словесного языка, это вся реаль­ность. Вполне позволительно думать, что она существует и вне языка, но мы ее знаем и придаем ей форму только через посредство языка. Следовательно, все то, что мы через посредство языка определяем как реальность, подлежит изучению как продукт языка, формирующийся в процессе непрерывного семиозиса (A.2.I.7.).
Напротив, то, чему придает форму архитектура (системы соци­альных связей, формы совместного проживания), собственно архи­тектуре не принадлежит, потому что все это могло иметь место и как-то называться, даже если бы не было никакой архитектуры. Сис­тема пространственных связей, изучаемая проссемикой, система род­ственных связей, изучаемая культурной антропологией, находятся вне архитектуры. Вполне возможно, что они не вне словесного языка, потому что я могу определять их, называть их и думать о них только в категориях словесного языка (что позволяет Ролану Барту утверж­дать, что не лингвистика является частью общей семиологии, но вся­кое ответвление семиологии представляет собой раздел лингвистики), однако они находятся вне архитектуры. И поэтому архитектура Может обнаружить искомую систему отношений (код, систему функ­ций, которые она затем будет разрабатывать и означивать собствен­ными средствами) только там, где она сама приведена к форме.
243
II. Антропологические коды
II.1.
Известно, что антропология изучает код языка того или иного сообщества, находящегося на ранней стадии развития, редуцируя его к более общему коду, заведующему всеми лингвистическими структу­рами разных языков; она также изучает отношения родства в этом сообществе, редуцируя их к более общему коду отношений родства в любом обществе; наконец, она обращается к структуре селения, в котором живет изучаемое сообщество, и выявляет "код поселения"... Затем она пытается привести в соответствие — в рамках все того же изучаемого сообщества — формы языка, формы родственных связей и формы расположения жилищ, сводя все эти коммуникативные факты в одну общую диаграмму, в одну фундаментальную структуру, связы­вающую все эти формы, определяющую и унифицирующую их 29.
И если бы какому-нибудь архитектору пришлось строить для та­кого сообщества, перед ним открывались бы три пути:
1) Полное и безоговорочное подчинение существующим в данном обществе нормам. Принятие норм совместного проживания, регули­рующих данное сообщество. Подчинение нормам социальной жизни в том виде, в каком они имеют место. Строительство жилищ, обеспе­чивающих традиционные нормы жизни без каких-либо нововведений. В этом случае архитектор, возможно, полагает, что он воспроизводит типологический культурный код, действующий в данном сообществе вкупе с соответствующими лексикодами, но на самом деле, пусть он этого и не осознает, он следует нормам того самого более общего кода, что находится вне сферы собственно архитектуры.
2) В авангардистском запале архитектор решает заставить людей жить совершенно по-другому. Он изобретает такие формы строений, которые делают невозможной реализацию традиционных отноше­ний, обязывая людей жить так, что при этом разрушаются традици­онные родственные связи. Однако нет сомнения в том, что данное сообщество не опознает новых функций, означенных новыми форма­ми, поскольку указанные функции не заложены в основном коде, который заведует отношениями совместного проживания, родствен­ными связями, языковыми отношениями, художественными и проч.
3) Архитектор принимает во внимание существующий базовый код, изучает его неиспользованные возможности. Он прикидывает, как технологические новшества, включая изобретенные им самим конструкции и формы, могут повлиять на сообщество, заставляя пере-
29 Леви-Строс К. Элементарные структуры родства, раздел "Язык и родство" в "Структурной антропологии".
244
сматривать укоренившиеся привычки. Основываясь на полученных данных, он разрабатывает иную систему отношений, которую и пред­полагает воплотить в жизнь. И только после того как установлен новый код, внятный потребителям благодаря его родству с предыду­щим и все же отличающийся от прежнего в той мере, в какой он позволяет формулировать другие сообщения, отвечающие новым ис­торическим и технологическим потребностям общества, — только тогда архитектор принимается разрабатывать код архитектурных оз­начающих, который позволил бы ему денотировать новую систему функций. В этом смысле архитектура принадлежит сфере обслужива­ния, но это не значит, что она дает то, чего от нее ждут, а значит, что она именно для того, чтобы дать то, чего от нее не ждут, изучает систему наших предполагаемых ожиданий, возможности их осущест­вления, их приемлемость и внятность, возможность их увязки с други­ми системами общественной жизни 30.
II.2.
Если столько говорят о сотрудничестве различных дисциплин как основе труда архитектора, то это происходит именно потому, что архитектор должен выработать собственные означающие, исходя из систем значений, которым не он придает форму, хотя, может стать­ся, что именно ему дано означить их впервые, сделав тем самым внят­ными. Но в таком случае работа архитектора заключается в том, чтобы, подвергнув предварительной переоценке все существовавшие прежде коды, отказаться от тех из них, что исчерпали себя, поскольку
30 В своей рецензии на первую публикацию этого текста Бруно Дзеви (Alla ricerca di un "codice" per l'architettura, in "L'architettura", 145, 1967) замечает, что из трех выдвинутых выше версий только вторая, описанная здесь, по его мнению, как абсурдная и невозможная, представляет собой творческий акт, ту утопию, которая и созидает историю. Он полагает, что третью версию следует "записать по ведомству архитектурной беллетристики, хотя и вполне умеренной". Кажется, следует объясниться по поводу понимания диалектики следования-нарушения кода (формы и открытости, о которых мы писали в "Открытом произведении"). Следует припомнить сказанное в A.3.I 3. по поводу поэтики Аристотеля: в эстетическом сообщении должно внезапно обнаруживаться что-то такое, чего публика не ждет, но для того чтобы это обнаружение состоялось, оно должно опираться на что-то хорошо знакомое — отсылать к знакомым кодам. Во второй версии речь идет о перевороте, при котором свободное формотворчество, не принимающее во внимание совершающиеся в жизни общества конкретные коммуникативные процессы, превращает архитектуру в чистое изобретательство предназначенных для созерцания форм, т.е. в скульптуру или живопись Напротив, в третьей версии имеется в виду некоторое преобразование исходного материала, причем преобразование свершается в миг узнавания и вовлечения его в новый проект. Противоречивая взаимосвязь признанного и отвергнутого как раз и составляет нерв того "кода утопии", который Дзеви по праву признает заслуживающим обсуждения.
245
кодифицируют уже состоявшиеся решения-сообщения и не способны порождать новые сообщения 31.
II.3.
И все же обращение к антропологическому коду угрожает — во всяком случае так может показаться — методологической чистоте семиологического подхода, которого мы до сих пор старались при­держиваться.
Что в самом деле означают слова о том, что архитектуре надлежит вырабатывать собственные коды, соотнося их с чем-то, что находится вне eel Значит ли это, что знаки, которые она должна привести в сис­тему, упорядочиваются чем-то извне, тем, к чему они относятся, и стало быть, референтом?
Мы уже высказывались (A.2.I.4.) в пользу того, что семиологичес­кий дискурс должен ограничиваться только левой стороной треуголь­ника Огдена — Ричардса, потому что семиология изучает коды как феномены культуры и — независимо от той верифицируемой реаль­ности, к которой эти знаки относятся, — призвана исследовать то, как внутри некоего социального организма устанавливаются правила соответствия означающих и означаемых (и здесь никак не обойтись без интерпретанта, который их означивает при помощи других означа­ющих), а также правила артикуляции элементов на парадигматичес­кой оси. Из этого не следует, что референта "вообще нет", но только то, что им занимаются другие науки (физика, биология и др.), в то время как изучение знаковых систем может и должно осуществляться в универсуме культурных конвенций, регулирующих коммуникатив­ный обмен. Правила, которые управляют миром знаков, сами принад­лежат миру знаков: они зависят от коммуникативных конвенций, которые — если принимается чисто оперативистский подход к иссле­дованию — просто постулируются или (в онтологической перспекти­ве) определяются предполагаемой универсальной структурой челове­ческого разума, согласно которой законы любого возможного языка говорят посредством нас (см. весь раздел Г 3, а также 5)
Если применительно к архитектуре и любой другой знаковой сис­теме мы утверждаем, что правила кода зависят от чего-то, что не принадлежит миру кодов, то тем самым мы снова вводим в обращение референт и все, что с ним связано, в качестве единственно способного верифицировать коммуникацию 32. В конце концов, и такая точка
31 Ср. вопросы, поднятые Б Дзеви ("L'Architettura", 146—147)
32 Мы, таким образом, снова превращаем референт в элемент сигнификации, такова была позиция Сартра в его полемике со структурализмом и таков же тезис "защитников" реальности, таких как Резников (Semiotica e marxismo, cit.) или Ласло Антал с его семантическими штудиями (Problemi di significato, Milano, 1967), в которых весь груз проблем, связанных со сложной организацией кодов и лексикодов, переадресуется денотату.
246
зрения имеет право на существование, но в таком случае архитектура представляла бы собой феномен, подрывающий все семиологические установки, она оказалась бы тем подводным камнем, о который раз­бились бы и все наши изыскания33.
И мы не случайно заговорили об антропологическом "коде", т. e. о фактах, относящихся к миру социальных связей и условий обитания, но рассматриваемых лишь постольку, поскольку они уже оказываются кодифицированными и, следовательно, сведенными к феноменам куль­туры
II.4.
Ясный пример того, что представляет собой антропологичес­кий код, мы можем получить, обратившись к проссемике 34. Для про­ссемики пространство является "говорящим". Расстояние, на котором я нахожусь от человека, вступающего со мной в отношения любого рода, наделяется значениями, варьирующимися от культуры к культу­ре. Занимаясь вопросами пространственных отношений между людь­ми, нельзя не принимать в расчет различных смыслов, которые эти отношения приобретают в разных социокультурных контекстах.
Люди различных культур живут в различных чувственных универ­сумах, расстояние между говорящими, запахи, тактильные ощущения, ощущение тепла, исходящего от чужого тела, — все это обретает культурное значение.
То, что пространство "значит", явствует уже из наблюдения за животными, для каждого вида животных существует своя дистанция безопасности (если расстояние меньше, надо спасаться бегством: для антилопы это 500 ярдов, для некоторых ящериц — 6 футов), своя критическая дистанция (промежуточная зона между дистанцией без­опасности и дистанцией нападения) и дистанция нападения, когда
33 С большой проницательностью рецензируя первый вариант этого текста, Мария Корти ("Strumenti critici", 4, 1967) замечала, что введение антропологического кода применительно к архитектуре представляет собой сознательно расставленную ловушку, которая вновь возвращает нас к проблеме самостоятельности семиологии как науки Охотно признаваясь в мошенничестве, заметим все же 1) на этих страницах мы как раз и пытаемся решить вопрос, который так или иначе обойти невозможно, 2) замечания Марии Корти вкупе с целым рядом сомнений, высказанных в личной беседе Витторио Греготти, помогли нам лучше разобраться в этой проблеме
34 Дальнейшее изложение представляет собой комментарий к Эдварду Холлу (Edward Hall, The Hidden Dimension, New York, 1966, см того же автора The Silent Language, NY 1959 См также Warren Brodey, Human Enhancement, сообщение на конгрессе "Vision 67", New York University, 1967
247
животное атакует. Если затем рассматривать виды животных, допус­кающих контакт между особями одного и того же вида, и те виды животных, которые такого контакта не допускают, можно установить личные дистанции (животное находится на определенном расстоянии от собрата, с которым не желает общаться) и дистанции сообщества, превышение которых приводит к потере контакта с группой (это расстояние сильно варьируется от одного вида к другому от очень короткого до очень длинного). Короче говоря, каждое животное как бы окутано облаком, обособляющим его от других и соединяющим его с ними, причем размеры облака поддаются достаточно точному измерению, что дает возможность кодифицировать типы пространст­венных отношений.
То же самое можно сказать о человеке, у которого есть своя визу­альная сфера, сфера восприятия запахов, тактильная сфера, в сущест­вовании которых никто, как правило, не отдает себе отчета. Доста­точно обратить внимание на тот несомненный факт, что расстояние друг от друга, на котором случается находиться беседующим обита­телям романских стран, не связанных между собой никакими личны­ми интимными отношениями, считается в США откровенным втор­жением в частную жизнь. Проблема, однако, заключается в том, на­сколько поддаются кодификации эти расстояния.
Проссемика между тем различает: 1) Манифестации инфракультурного порядка, коренящиеся в биологическим прошлом индивида,
2) Манифестации прекультурного порядка, физиологические,
3) Манифестации микрокультурные, составляющие собственно предмет проссемики и подразделяющиеся на. а) фиксированные кон­фигурации; б) полуфиксированные и в) нефиксированные
II.5.
Фиксированные конфигурации: к ним относятся те, которые мы привыкли считать кодифицированными; например, планы городской застройки с указанием типов сооружений и их размеров, скажем, план Нью-Йорка. Хотя и здесь можно отметить существенные культурные различия. Холл приводит пример японских городов, в которых обозна­чаются не улицы, а кварталы, причем нумерация домов соответствует положению не в пространстве, но во времени, времени постройки, впро­чем, можно было бы привести примеры из антропологических исследо­ваний структуры поселений, в частности из работ Леви-Строса.35
35 Леви-Строс К Структурная антропология ук соч.гл VII—VIII, см также Paolo Caruso, Analisi antropologica del paesaggio, in "Edilizia Moderna", 87—88 ("Форма территории", в частности, сопроводительный текст В Греготти)
248
Полуфиксированные конфигурации имеют отношение к представле­нию о внутреннем и внешнем пространстве как пространствах цент­ростремительном и центробежном Зал ожидания на вокзале пред­ставляет собой центробежное пространство, центростремительным будет расположение столов и стульев в итальянском или французском барах, к тому же типу конфигураций относятся конфигурации, взяв­шие за образец main street, вдоль которой тянутся дома, а также площадь с окружающими ее домами, образующими иное социальное пространство (Холл рассказывает об одном строительном замысле с целью обеспечения более комфортабельным жильем некоторых этни­ческих групп — негров и пуэрториканцев — проживающих в Америке. Предприятие провалилось, поскольку их предполагалось поселить в прямолинейном пространстве, между тем как общественная жизнь этих групп всегда ориентировалась на центростремительное про­странство и "тепло", источаемое центром.)
Нефиксированные конфигурации наименование связано с тем, что, как правило, они кодифицируются бессознательно, но это не значит, что они не поддаются определению. Труд Холла тем и ценен, что ему удалось ввести величины для измерения этих расстояний.
Мы различаем: дистанцию публичности, дистанцию социальных отношений, личную и интимную. Например, ощущение тепла, исхо­дящего от тела другого человека, отграничивает интимное простран­ство от неинтимного.
Интимные дистанции:
а) фаза близости;
это такая фаза эротического сближения, которая подразумевает полное слияние. Восприятие физических свойств другого затруднено, преобладают тактильные ощущения и обоняние.
б) фаза удаления (от шести до восьми дюймов),
также и здесь зрительное восприятие неадекватно, и обычно взрос­лый американец почитает такую дистанцию нежелательной, более молодые склонны ее принимать, это расстояние, на котором находят­ся друг от друга подростки на пляже или к которому принуждены пассажиры автобуса в часы пик. В некоторых обществах, в арабском мире например, оно считается расстоянием конфиденциальности. Это расстояние, считающееся вполне приемлемым на пирушке в каком-нибудь средиземноморском ресторанчике, но кажущееся слишком конфиденциальным на американском coctail party
Личные дистанции:
а) фаза близости (от полутора до двух с половиной футов);
это расстояние повседневного общения супружеской пары, но не между двумя людьми, обсуждающими дела
249
б) фаза удаления (от двух с половиной до четырех футов);
это расстояние, на котором два человека могут прикоснуться друг к другу пальцами вытянутых рук. Это граница физических контактов в строгом смысле слова. Это также граница, в пределах которой еще можно физически контролировать поведение другого Это расстояние определяет зону, внутри которой цивилизованное население допуска­ет если не личный запах, то запах косметики, духов, лосьона. В неко­торых обществах в этих пределах запахи из обращения уже изъяты (у американцев). На этом расстоянии еще чувствуется чужое дыхание, в некоторых сообществах его запах является сообщением, в других считается приличным дышать в сторону.
Дистанции социальных отношений:
а) фаза близости (от четырех до семи футов);
это расстояние внеличных отношений, деловых и т. д.
б) фаза удаления (от семи до двенадцати футов),
это расстояние, разделяющее чиновника и посетителя, короче го­воря, это ширина письменного стола; в некоторых случаях оно рас­считывается вполне сознательно. Холл упоминает об экспериментах, в которых изменение этого расстояния затрудняло или облегчало работу служащего в окошечке, приемщицы, которой незачем входить в конфиденциальные отношения с посетителем.
Дистанции публичности:
а) фаза близости (от двенадцати до двадцати пяти футов); дистанция официального сообщения (речь на банкете);
б) фаза удаления (больше двадцати пяти футов)
делает фигуру общественного деятеля недоступной. Холл изучал эту фазу по расстояниям, на которых находился от публики Кеннеди во время предвыборной кампании. Упомянем также неизмеримые расстояния, отделяющие диктаторов (Гитлер на стадионе в Нюрнбер­ге и Муссолини на балконе Палаццо Венеция) или деспотов, восседав­ших на своих высоких тронах.
Для каждого из этих расстояний при помощи скрупулезно разра­ботанной таблицы Холл предусматривает определенные вариации в зависимости от силы голоса, сопровождающей жестикуляции, вос­приятия тепла и запахов, от того, как выглядят в перспективном сокращении отдельные части тела оратора и т. д.
II.6.
Нетрудно понять, что если эти "сферы интимности", приват­ной и публичной, устанавливаются с достаточной точностью, то тем самым предрешается и вопрос об архитектурном пространстве. Из кое-каких проницательных суждений Холла следует, что, "как и в случае с гравитацией, влияние двух тел друг на друга обратно пропор-
250
ционально не только квадрату, но, возможно, также и кубу расстоя­ния". С другой стороны, различия культур гораздо более существен­ны, чем обычно принято думать. Многие пространственные детерми­нации, имеющие значение для американца, ничего не говорят немцу. Представление о личном пространстве, свойственное немцу и отра­жающее национальную тоску по жизненному пространству, по иному определяют границы его privacy, которой угрожает чужое присутст­вие; значение открытой или закрытой двери радикально меняется в зависимости от того, находишься ты в Нью-Йорке или Берлине. В Америке заглянуть в дверь означает все еще "быть вне", в то время как в Германии это значит "уже войти". Передвинуть стул поближе к хозяину, будучи в чужом доме, в Америке, да и в Италии, может быть воспринято благосклонно, в то время как в Германии это будет про­явлением невоспитанности (стулья Миса ван дер Рое так тяжелы, что их с места не сдвинешь, тогда как стулья архитекторов и дизайнеров не немцев много легче Вместе с тем, у нас диваны обычно стоят на своих местах, зато в японском доме мебелью распоряжаются иначе). Люди Запада воспринимают пространство как пустоту между предме­тами, тогда как для японца — припомним их садовое искусство — пространство это форма среди других форм, наделенная собственной конфигурацией. Вместе с тем, в словаре японцев нет понятия privacy, и для араба "быть одному" вовсе не означает "уединиться физически", но только "перестать разговаривать" и т. д. Определение количества квадратных метров жилплощади на человека имеет смысл только внутри конкретной культурной модели, механическое перенесение пространственных культурных норм с одной культурной модели на другую ведет к разрушительным последствиям. Холл различает куль­туры "монохронные" (принадлежащие этой культуре склонны брать­ся за одно какое-то дело и доводить его до конца, таковы, например, немцы) и культуры "полихронные", как, например, романская, пере­менчивость и непостоянство ее представителей часто интерпретиру­ются северянами как неупорядоченность и неспособность закончить начатое дело Любопытно отметить, что монохронная культура ха­рактеризуется низким уровнем физического соприкосновения, в то время как для полихронной характерно противоположное, естествен­но, что при таком положении дел один и тот же феномен будет толко­ваться в этих культурах совершенно по-разному и вызывать разные реакции. Отсюда целый ряд вопросов, которые проссемика ставит перед градостроительством и архитектурой в целом, какова макси­мальная, минимальная и оптимальная плотность населения в сель­ской, городской или смешанной местности в каждой конкретной куль­туре? Какие "биотопосы" сосуществуют в многонациональной куль-
251
туре? Каковы терапевтические функции пространства в деле смягче­ния социальной напряженности и усиления интеграции разных групп? К трем пространственным измерениям проссемика добавляет чет­вертое — культурное, которое если и недостаточно измерено, все же от этого не менее измеряемо, кроме того, не будем забывать, что внутри этого пространства существуют сильные и слабые коды 36.
II.7.
Какие выводы следует сделать из сказанного применительно к нашему исследованию? Расстояние в X метров, разделяющее двух индивидов, состоящих в каких-то отношениях, является физическим фактом и количественно исчисляемо. Но тот факт, что это расстояние в различных социальных ситуациях и контекстах обретает различные значения, приводит к тому, что измерение перестает быть измерением только физического события (расстояния), становясь измерением зна­чений, приписываемых этому физическому событию. Измеренное рас­стояние становится смыслоразличительным признаком проссемического кода, и архитектура, которая при созидании собственного кода берет это расстояние в качестве параметра, рассматривает его как культурный факт, как систему значений. И при всем при этом мы не выходим за пределы левой стороны треугольника Огдена — Ричардса Физический референт, с которым имеет дело архитектура, всегда уже опосредован системой конвенций, включившей его в коммуникатив­ный код. Архитектурный знак в этом случае соотносится уже не с физическим референтом, а с культурным значением. Или, скажем томнее, архитектурный знак превращается в означающее, денотирующее про­странственное значение, которое есть функция (возможность установ­ления определенного расстояния), в свою очередь становящаяся озна­чающим, коннотирующим проссемическое значение (социальное значение этого расстояния).
Последнее сомнение могло бы возникнуть в связи с тем, что в таком случае архитектура предстает неким паразитическим языком, который может говорить, только опираясь на другие языки. Подобное утверждение никоим образом не умаляет достоинств архитектурного кода, поскольку, как мы убедились в Б.3.II.1., существует множество кодов, разработанных для того, чтобы в собственных терминах и оз­начающих передавать значения другого языка (так, код морских флажков означивает означающие азбуки Морзе, словесного алфавита или другой конвенциональный код). И сам словесный язык в различ­ных коммуникативных процессах часто выступает в этой своей защщающей функции.
36 Kevin Lynch, op at См. также La poetica urbanistica di Lynch, in "Op Cit.", n 2 См. A View from the Road, М ? ? , 1966
252
Известно, что в каком-нибудь романе или в эпической поэме язык в качестве кода означивает определенные нарративные функции, яв­ляющиеся смыслоразличителями некоего нарративного кода, кото­рый существует вне языка (столь же верно и то, что одну и ту же сказку можно рассказать на разных языках или экранизировать роман, не изменив при этом — имеется в виду сюжетный код — нарративного дискурса). И даже бывает так, что конституирование какого-то кон­кретного нарративного кода может повлиять на способ артикуляции более аналитического замещающего кода. То обстоятельство, что нарративный код оказывает очень слабое влияние на код типа лин­гвистического (хотя в современном экспериментальном романе это влияние иногда весьма ощутимо), объясняется тем, что, с одной сто­роны, лингвистический код достаточно пластичен, чтобы выдержать аналитический расклад самых разнообразных кодов, с другой, нарра­тивные коды, судя по всему, обладают такой многовековой устойчи­востью, стабильностью и целостностью, что до сих пор не возникало никакой нужды в артикуляции неведомых нарративных функций, для которых лингвистический код заблаговременно с незапамятных вре­мен не уготовил бы правил трансформации. Но допустим, что суще­ствует некий код, во многих отношениях более слабый и подвержен­ный непрерывной реструктурации, например, архитектурный код, а наравне с ним целые ряды еще не учтенных антропологических кодов, постоянно развивающихся и меняющихся от общества к обществу; тогда нам откроется код, который непрерывно вынужден пересматри­вать свои собственные правила для того, чтобы соответствовать функ­ции означивания означающих других кодов. Код такого типа по большому счету уже не должен больше заботиться о постоянной адап­тации собственных правил к требованиям антропологических кодов, которые он проговаривает, но в его задачи входит выработка порож­дающих схем, которые ему позволят предвидеть появление таких кодов, о которых пока что нет и речи (как будет разъяснено в В.6.III. и как об этом говорилось в В.3.III.4.).
II.8.
Напомним, впрочем, о том, что было сказано в A.2.IV.1.
Код — это структура, а структура — это система отношений, выяв­ляемая путем последовательных упрощений, проводимых с определен­ной целью и с определенной точки зрения. Следовательно, общий код ситуации, с которой архитектор имеет дело, вырисовывается в свете именно тех действий, которые он намерен предпринять, а не каких-то других.
Так, при желании провести реконструкцию городской застройки или какой-либо территории с точки зрения непосредственной опозна-
253
ваемости тех или иных конфигураций архитектор имеет возможность опереться на правила, установленные кодом узнавания и ориентации (базирующимся на исследованиях восприятия, статистических дан­ных, требованиях торговли и уличного движения, выведенных врача­ми кривых напряжения и релаксации), но все его действия будут иметь смысл и оцениваться только в свете его главной задачи. Но если однажды ему понадобится инкорпорировать эту задачу в иную систе­му социальных функций, ему придется привести код узнавания в со­ответствие с прочими задействованными кодами, сведя их все к некое­му основополагающему Пра-коду, общему для всех, и на его основе разработать новые архитектурные решения 37.
II.9.
Таким образом, архитектор, чтобы строить, постоянно обязан быть чем-то другим, чем он есть. Ему приходится быть социологом, политиком, психологом, антропологом, семиологом... И то, что он работает в команде, в компании семиологов, антропологов, социоло­гов или политиков, не особенно меняет положение дел, хотя и помо­гает принять более адекватные решения Вынужденный искать и на­ходить формы, смысл которых в том, чтобы в свою очередь придавать форму системам, на которые его власть не распространяется, вынуж­денный выстраивать такой язык, как язык архитектуры, который всегда будет говорить что-то, непредусмотренное собственным кодом (чего не происходит со словесным языком, который на эстетическом уровне может проговаривать свои собственные формы, чего нет в живописи, которая в случае абстрактной живописи изображает свои собственные законы, и чего подавно нет в музыке, поглощенной по­стоянной реорганизацией синтаксических отношений внутри своей собственной системы), самим характером своего труда архитектор осужден быть последним и единственным гуманистом нашего време­ни, ибо как раз для того, чтобы быть узким специалистом, професси­оналом, а не мудрствовать вообще, он должен мыслить глобально
37 О том, как осуществляются процессы кодификации на уровне "последних" структур, см , например, Christopher Alexander, Note sulla sintesi della forma, Milano, 1967 Сопоставление метода Александера со структуралистскими процедурами см Maria Bollero, Lo strutturalismo funzionale di C Alexander, in "Comunita", 148-149, 1967
254
III. Заключение
III.1.
Все сказанное наводит на мысль о том, что архитектура склонна изобретать "слова" для означивания "функций", не ею уста­новленных
Но можно придти и к прямо противоположной мысли архитекту­ра, коль скоро выделен вне ее существующий код функций, которые она осуществляет и означивает, опираясь на систему стимулов-озна­чающих и предписывая законы событиям, заставит, наконец, челове­чество жить по-другому.
Перед нами два противоположных мнения, и оба ошибочных, ибо они фальсифицируют представление о миссии архитектора В первом случае архитектор всего лишь исполнитель решений социологов и политиков, которые решают где-то там за него, а он всего лишь поставляет "слова" для говорения "вещей", ход которых не он пред­определяет
Во втором случае архитектор (известно, насколько эта иллюзия сильна в современной архитектуре) становится демиургом, творцом истории 38.
Ответ на это уже содержался в выводах, к которым мы пришли в B.3.III 4. архитектор проектирует первичные подвижные функции и вторичные открытые.
III.2.
Вопрос прояснится, если мы обратимся к прекрасному при­меру — Бразилиа.
Рожденная в исключительно благоприятных обстоятельствах с точки зрения архитектурного проектирования, максимально свобод­ного в принятии решений, Бразилиа была затеяна по решению поли­тиков буквально с нуля и задумана как город, призванный воплотить новый стиль жизни и одновременно сделаться посланием человечест­ву, городом, в котором осуществятся идеалы демократии, городом-первопроходцем, прокладывающим пути в неведомое, победой наци­онального самосознания молодой страны, пребывающей в поисках своего собственного лица.
Бразилиа должна была стать городом равных, городом будущего.
Спроектированная в форме самолета или птицы, простирающей свои крылья над приютившим ее плоскогорьем, она сосредоточила в своем фюзеляже, или туловище, все то, что относится к осуществле­нию вторичных функций, преобладающих по отношению к первич-
38 Решительно опровергает эту иллюзию Витторио Греготти, Il territorio dell architettura, cit.
255
ным: расположенные в центральной части административные здания были призваны коннотировать прежде всего символические ценнос­ти, вдохновленные стремлением молодой Бразилии к самоопределе­нию. Напротив, два крыла, сосредоточившие в себе жилые массивы, должны были обеспечить преобладание первичных функций над вто­ричными. Огромные блоки жилых массивов, вдохновленные Ле Кор­бюзье суперкварталы должны были позволить как министру, так и курьеру (Бразилиа город чиновников) проживать бок о бок и пользо­ваться одними и теми же службами, которые каждый блок, состоящий из четырех зданий, предоставлял своим жильцам (от супермаркета до церкви, школы, клуба, больницы и полицейского участка).
Вокруг этих блоков пролегают автострады Бразилиа, такие, каки­ми их хотел видеть Ле Корбюзье — без перекрестков с широкими развязками в форме четырехлистника.
Архитекторы тщательно изучили системы функций, потребных образцовому городу будущего (они согласовали биологические, соци­ологические, политические, эстетические данные, коды узнавания и ориентации, принципы организации движения транспорта и т. д.), и перевели их в архитектурные коды, изобретя системы означающих, легко укладывающиеся в традиционные представления (избыточные, насколько это допустимо) и все же артикулирующие новые возмож­ности, хотя и в разумных пределах. Символы, архетипы (птица, обе­лиск) инкорпорировались в новую образную систему (копьевидные пилоны и четырехлистники); собор, выстроенный не по традицион­ным типологическим схемам, все же чем-то напоминал архаические иконографические кодификации (цветок, раскрывшиеся лепестки, пальцы, сложенные в крестном знамении, и даже фасция как символ единства штатов).
III.3.
И все же архитекторы не избежали ни одной из двух ошибок, упомянутых в начале этого параграфа: они некритически подошли к социологическим выкладкам, означив и коннотировав их так, как это им было удобно, полагая, что самого факта, что Бразилиа построена именно так, а не иначе, будет достаточно для того, чтобы история ей покорилась.
Но по отношению к структуре, именуемой Бразилиа, события стали развиваться независимо, в своем собственном направлении, творя при этом свои собственные социо-исторические контексты, в которых одни функции упразднялись, а другие, непредвиденные, за­нимали их место.
А) Строителей Бразилиа, которые должны были в нем проживать, оказалось много больше, чем предназначенных для них мест. И таким
256
образом вокруг города возник район Бандейранте, убогая фавелла, огромный slum из бараков, притонов, злачных мест.
Б) Южные суперкварталы построены раньше и лучше, чем север­ные, последние сооружены на скорую руку и, хотя они и моложе, уже выказывают признакми обветшания. И как следствие, занимающие высокие должности чиновники предпочитают жить в южной части, а не в северной.
В) Число переселенцев превысило запланированное, и Бразилиа не смогла вместить всех, кто в ней работает. Так возникли города-спут­ники, которые в считанное число лет увеличили количество населения в десять раз.
Г) Промышленные боссы и крупные частные предприниматели, не ставшие жителями суперкварталов и тем паче не поселившиеся в городах-спутниках, расположились на авеню параллельно двум кры­льям суперкварталов в коттеджах, тем самым обеспечив себе непри­косновенность частной жизни в отличие от коммунитарной и социализованной жизни суперкварталов.
Д) Чтобы поселить всех прочих, на больших пространствах на краю города были выстроены маленькие домики, в которых обитате­ли slum не очень-то хотели селиться из-за боязни регламентации их жизни.
E) Упразднение перекрестков и удлинение пешеходных путей при­вело к тому, что улицы оказались предназначенными только для тех, кто передвигается в автомобиле. Расстояния между суперкварталами, а равно между суперкварталами и "туловищем" затрудняют поддер­жание связей и подчеркивают неравноценность зон обитания.
Таким образом, как и показывают исследования по проссемике, размещение в пространстве становится фактом коммуникаций, и больше, чем в каком-либо другом городе, в Бразилиа социальный статус индивида зависит от места, в котором он проживает и из которого ему не так просто выбраться.
III.4.
В результате Бразилиа из социалистического города, каким она должна была быть, сделалась образцом социального неравенства. Первичные функции стали вторичными, а последние изменили значе­ние. Общежительная идеология, которую должен был источать весь облик города и даже вид отдельных зданий, уступила место другому облику совместной жизни. И это при том, что архитектор ни в чем не отошел от своего первоначального замысла. Однако первоначальный проект опирался на систему социальных связей, принятую оконча­тельно, раз и навсегда, в то время как события, развиваясь, изменили обстоятельства, в которых происходит интерпретация архитектур-
257
ных знаков, и, следовательно, общий смысл этого города как факта коммуникации. Между временем, когда означающие формы были за­думаны, и мигом, когда они стали восприниматься, протекло время, вполне достаточное, чтобы изменить социально-исторический кон­текст. И никакая созданная архитектором форма никогда не сможет воспрепятствовать тому, чтобы события пошли как-то иначе, чем предполагалось; равным образом изобретение форм, отвечающих тре­бованиям, предъявляемым социологами и политиками, превращает архитектора в их пассивное орудие.
Но в отличие от социолога и политика, которые трудятся во имя изменения мира в пределах вполне обозримого будущего, архитектор необязательно призван изменять мир, однако он должен уметь пред­видеть — за пределами непосредственно обозримого будущего — изменчивый ход событий вокруг его творения.
Рассуждая теоретически и, быть может, несколько парадоксально, скажем, что будь Бразилиа городом будущего, ее следовало бы поста­вить на колеса или построить из заготовок, которые можно было бы монтировать по-разному, а то еще использовать такие пластичные формы, которые бы меняли свое значение в зависимости от ситуации; но она воздвигнута на века, как монумент из бронзы, и разделяет судьбу всех великих памятников прошлого, которые история переос­мысляет, преображая их, меж тем как они сами намеревались преоб­разить историю.
III.5.
В тот миг, когда архитектор ищет код архитектуры вне архи­тектуры, он должен уметь находить такие означивающие формы, которые могли бы удержаться во времени, удовлетворяя разным кодам прочтения. Потому что исторические обстоятельства, в которых он живет и творит, выявляя соответствующие коды, гораздо менее дол­говечны, чем значащие формы, на которые его вдохновляет открытый им код. Архитектор принимает во внимание советы социологов, фи­зиологов, политиков, антропологов, но, располагая формы в соответ­ствии с их требованиями, он должен предвидеть возможную несосто­ятельность их теорий, учитывая в своей работе возможную погреш­ность. И при этом он должен понимать, что его задача состоит в том, чтобы предвидеть и учитывать движения истории, а не двигать ее.
Конечно, архитектурная коммуникация содействует изменению жизненных обстоятельств, но это не единственная форма праксиса.
258
Г. Отсутствующая структура (Эпистемология структурных моделей)
1. Структуры, структура и структурализм
При исследовании коммуникативных моделей не обойтись без ис­пользования структурных решеток для определения как формы со­общений, так и системной природы кодов, при этом синхронное рас­смотрение, полезное с точки зрения приведения некоего кода к форме и соотнесения его с другими, противопоставленными ему или допол­нительными кодами, вовсе не исключает последующего диахроничес­кого анализа, позволяющего составить представление об эволюции кодов под влиянием сообщений и различных их прочтений в ходе исторического процесса.
Нужда в этих структурных решетках возникает тогда, когда появ­ляется потребность описания различных явлений при помощи одного и того же инструментария, иначе говоря, выявления гомологичных структур в сообщениях, кодах, культурных контекстах, в которых они функционируют, одним словом, в механизмах риторики и идео­логий. Задачи структурного метода как раз и сводятся к тому, чтобы выявить гомогенные структуры на разных культурных уровнях. И это задачи чисто оперативного порядка, имеющие целью генерализовать дискурс. Но рамки этой проблемы должны быть изначально вывере­ны, потому что зачастую термин структура употребляется как придет­ся и в самых несхожих философских и научных концепциях.
259
Неумеренное использование структуралистской терминологии в последние годы уже побудило многих объявить сам термин не более чем данью моде и постараться очистить его от преходящих коннота­ций 1. Но даже и те, кто старается использовать этот термин предельно корректно, часто ограничиваются допущением существования некой "ничейной земли", широкого поля, в котором применение термина представляется оправданным.
I. Понятие "структуры" в истории мысли
I.1.
Речь идет о термине, который определяет одновременно целое, части этого целого и отношения частей между собой 2, об "автономной целостности внутренних зависимостей" 3, о некоем целом, образован­ном слитыми воедино частями, причем все они зависят друг от друга и каждая из них может быть тем, что она есть, только во взаимосвязи со всеми остальными 4.
Заметим, однако, что если структуру понимать как некую систему внутренних органичных связей ou tout se tient (где все "держит" друг друга), то в таком случае придется признать, что структуралистский подход характерен для всей истории философии, начиная, по крайней мере, с аристотелевского понятия субстанции (а в "Поэтике" со срав­нения драмы с "большим зверем"), он характерен также для различ­ных биоорганизмических теорий формы и для разных средневековых теорий, вплоть до организмических философий девятнадцатого века (достаточно вспомнить Колриджа, чьи взгляды предопределили мно­гие положения современной англосаксонской эстетики, а также гётев­скую морфологию )
Известно, что современную философию населяют всевозможные "формы", от "жизненных форм" (Lebensformen) Шпрангера до "пра-форм" (Urformen) Крика, от "основных форм"(Grundformen) Дильтея
1 Здесь я считаю себя обязанным сослаться на Кребера, поскольку умолчание выглядело бы некорректным "Понятие «структуры», возможно, не что иное, как уступка моде Термин со строго конкретным смыслом вдруг и на целые десять лет оказывается в центре всеобщего внимания, как например, эпитет «аэродинамический» он благозвучен и его начинают применять, где нужно и где не нужно Любая вещь, если она не совершенно аморфна, наделена структурой И сам по себе термин структура, видимо, решительно ничего не добавляет к тому, что нам уже известно, служа пикантной приправой" (Anthropology, pag. 35) Ср. AAVV, Ust e significafi del termine struttura, Milano, 1965
2 Usi e significafi, cit., pag. 6
3 Luis Hjelmslev, Essais linguistiques Copenhagen, 1959
4 Andre Lalande, Vocabulaire de philosophie, III, "structure
260
до "сущностных форм" (Wesenformen) Гуссерля и "форм чувствова­ния" (Gefuhlsformen) Шелера, каждая из которых предстает как некое структурное упорядочение исторической, онтологической или психо­логической реальности 5. И далее в этом направлении укажем на то, что современная эстетика насыщена структуралистскими мотивами от символических форм в духе Кассирера и Лангер до стратегий новой критики, от форм Фосийона до теории формосозидания Парейсона, таковы же структуралистские установки реляционизма Пачи, находя­щегося под влиянием Уайтхеда, и то же можно сказать о формальном характере "систем систем" (любопытна аналогия с линией русские формалисты — Пражский лингвистический кружок — Уэллек) Шарля Лало, который в своих социально-эстетических исследованиях исхо­дил из положений "структурной" эстетики 6 ...
И наконец, с самого начала о структуре говорила психология форм, оказывая очевидное влияние на многие направления современ­ного структурализма, и в духе той же психологии форм вырабатывал свои достаточно глубокие структурные дефиниции Мерло-Понти7.
Но ведь такое выуживание структуралистов, которые "не ведают, что они структуралисты", или "структуралистов, предшественников структурализма", или "единственных доподлинных структуралис­тов" может продолжаться ко всеобщему удовольствию до бесконеч­ности Как же можно отказать в структурном подходе Марксу и мно­гим марксистам 8? И разве не тот же структурализм определяет общее направление современных исследований в области психопатологии, работ Минковского, Штрауса и Гебзаттеля, трудов Гольдштейна, анализа наличного бытия у Бинсвангера 9, и самого фрейдизма, поня­того Лаканом как раз в структуралистском ключе 10?
1.2.
В заключение можно было бы сказать, что идея структуры пронизала многовековую философскую мысль не только как идея всеобщности, связанная с представлениями о цельности мира, космо-
5 Ср. Luigi Stefanini, Metafisica della forma Padova 1949
6 Charles Lalo, Methodes et objets de l esthetique sociologique, in "Revue internationale de philosophie", 7, 1949
7 La struttura del comportamento, Milano, 1963
8 Cp. Henri Lefebvre, Il concetto di struttura in Marx, in Usi e significati, cir , Lucien Sebag, Marxisme et structuralisme, Paris, 1965, и, конечно, структуралистскую интерпретацию Маркса у Луи Альтюссера и др., Lire le Capital, Paris, 1964
9 Cp. J. Н. Van Den Berg, Fenomenologia e psichiatria, Milano, 1961, Danilo Cargnello, Alterita e allenita, Milano, 1967, Il caso Ellen West e altri saggi, см также Minkowsky, Gebsattel, Straus, Antropologia e psicopatologia, Milano, 1967
10 O Лакане и лаканизме отсылаем к 5 гл этого раздела
261
ca, движимого формой форм, но и в приложении к частным "целым", к ней прибегают, дабы располагать критериями упорядочения в си­туации, когда кризис метафизики не позволяет высказываться о все­общем целом как о Порядке. В современном мышлении этот подход одержал верх, при этом внимание сместилось на упорядочение обо­собленных явлений, рассматриваемых в синхронном плане, отодвигая на второй план вопросы причинности, исторического развития, гене­зиса; все это свидетельствует о весьма неопределенной озабоченности проблемами формы, структуры, органичной целостности, а не о "структурализме" как монолитном направлении мысли
Итак, для того чтобы быть структуралистом, явно мало рассуж­дать о структурах, признавать их и использовать структуралистскую методологию Поэтому, быть может, стоило бы оставить наименова­ние "структурализм" за гипотетическим ортодоксальным структура­лизмом, который в какой-то мере совпадает с линией Де Соссюр — Москва—Прага—Копенгаген—Леви-Строс — Лакан — советские и французские семиотики, посмотреть, что отличает точное использо­вание термина структура, и после этого считать вопрос исчерпан­ным. Но как только мы произведем такую терминологическую редук­цию, обособляя магистральное направление и рассматривая все бо­ковые ответвления только в непосредственной связи с ним, как толь­ко мы установим, в каких случаях надлежит пользоваться термином структура, мы сразу столкнемся с таким разнообразием философских позиций, обуславливающих это употребление, что придется конста­тировать, что внутри магистрального направления ортодоксального структурализма (того, что мы приняли за таковой, чтобы упростить проблему) действуют разнонаправленные силы, превращающие ма­гистраль в перекресток, а структурализм — в отправной пункт, отку­да можно проследовать куда угодно 11. И стало быть, надо согласить­ся с тем, что существуют, а) "общий" структурализм (результат оши­бочного именования или самоименования); б) "методический" струк­турализм, чьи особенности нам еще надлежит уточнить; в) "онтоло­гический" структурализм, спорную проблематику которого мы обсу­дим.
11 "Структура это не столько результат мышления, сколько его отправной пункт" Enzo Paci, "Strutture", in "Aut Aut", 73, 1963
262
II. Уроки Аристотеля: теория структуры как конкретной формы и как формальной модели
II.1.
Примем в качестве основы — и это устроит всех, — что струк­тура это некое целое, его части и их взаимоотношения между собой; что это система, в которой все взаимосвязано, взаимоувязанное целое вкупе с системой увязок, но вот тут-то, собственно говоря, и встает вопрос, а что такое структура, это структурированный объект или система отношений, структурирующих объект, но могущая рассмат­риваться обособленно 12?
Выше мы уже говорили об Аристотеле как об отце структуралист­ского мышления. Ведь именно у Аристотеля мы находим три понятия, при помощи которых характеризуется форма, некая органическая упорядоченность: морфе (morfe), эйдос (eidos) и усия (ousia). Морфе (?????) определяется в "Физике", это схема, внешняя физическая форма объекта, та самая, которую схоласты называли terminatio, это ?? ????? ??? ?????.
Эйдос (?????) это идея. Она не "вне" вещей, как у Платона, для которого она большая реальность, чем конкретная вещь; это ????? ???? ????, и следовательно, она вместе с материей образует синолон, субстанцию, и, стало быть, усию (?????). То ?? ?? ????? соединяется в ???????, с ???, а это и есть ?????, ???? ??, индивидуум.
Но эйдос не существует отдельно от усии, это — акт сущности. Эйдос слиян с вещью, но не причастен ни становлению, ни порожде­нию. Он существует только вместе с субстанцией и в ней: это интел­лигибельная структура субстанции. Это понятие можно пояснить с помощью современной эпистемологии, сказав, например, что модель атома Н. Бора (которая не могла возникнуть раньше, чем во Вселен­ной появился первый атом, — если не брать в расчет ее существование в божественном уме в качестве ratio seminalis — и является результа­том процессов абстрагирования, описание которых не входит сейчас в наши задачи) это эйдос любого возможного атома. Правда, с той оговоркой — которую мы сразу же и сделаем — что 1) атомной эйдос-модели Бора не было до Бора, что не означает, что и самих атомов не было, и 2) мы не хотим сказать, что атомы непременно должны струк­турироваться согласно гипотезе Бора; меж тем у Аристотеля эйдос животворит усию, и выявляя, абстрагируя его, мы выводим на свет некую интеллигибильность, существовавшую до нашего познания.
12 Ср. Usi e significati, cif., особенно заключительную дискуссию между Леви-Стросом, Мерло-Понти и др.
263
Эти отличия необходимо было подчеркнуть, потому что именно их и придется иметь в виду, обсуждая в дальнейшем термин "структура". Тем не менее, отложив на время — но только на время — это различение "данного" и "постулированного" эйдосов, продолжим рассмотрение статуса структуры в аристотелевской философии.
II.2.
Если эйдос это рациональная и рационально постижимая структура конкретной субстанции, он должен представлять собой систему отношений, которая управляет вещью, но не саму вещь. Од­нако, по Аристотелю, эйдос не поддается определению вне материй, которую он актуализует, и, следовательно, вне "усии", в которой он воплощается. Так что, когда Аристотель ведет речь об идее некой сотворяемой вещи (например, архитектор продумывает устройство дома), то такую оперативную идею он называет не эйдосом, но "????? ?????" ("первая сущность"); форма изначально не может быть отде­лена от вещи, формой которой она является 13. Итак, Аристотель очевидным образом колеблется между структурной моделью (умст­венная схема) и структурированным объектом; эта дилемма возникает всякий раз, когда речь заходит о структуре, и от ее решения зависит корректное понимание того, что есть "структуралистская" методоло­гия. Впрочем, как можно убедиться, сомнения вызваны двумя момен­тами: одно касается онтологического и эпистемологического аспектов эйдоса (эйдос "данность" или "установка", я нахожу его в вещи или я прилагаю его к вещи для того, чтобы она сделалась умопостигаемой); другое касается конкретного и абстрактного аспектов (эйдос — это объект или модель объекта, индивид или универсалия?). Если мы обратимся ко второй оппозиции (между структурой, понимаемой как субстанция — вещью, построенной по закону связей — и структурой как сетью, отношений, совокупностью связей, порядком, который ос­тается неизменным даже при замене упорядочиваемых элементов), мы увидим, что это сомнение будет воспроизводиться во всех случаях восприятия объекта и суждения о нем.
Ведь модели как раз и разрабатываются для того, чтобы опреде­лять объекты, и когда говорят об объектах, их определяют посредст­вом моделей. И потому уместен вопрос, нет ли среди стольких точек зрения на структуру, такой, которая, отдавая себе отчет в наличии
13 См Аристотель, Физика, Метафизика Об аристотелизме и дальнейшей судьбе этих понятий см. Eco, II problema estetico in San Тоттаsо, Torino, 1956, гл. IV, 2 Более глубоко вопрос об искусственных формах у Аристотеля, а также о содержании понятия prote ousia рассматривается Gianni Vattimo, Il cancetto di 'fare' in Aristotele, Torino, 1961 гл. V
264
этой дихотомии, представляла бы собой сознательный выбор одной из двух позиций. Из последующей главы станет ясно, что "не-общий" структурализм как раз и делает этот выбор, разрешая сомнение, но одновременно он остается открытым для другой альтернативы, ука­занной выше, для выбора между онтологическим и эпистемологичес­ким пониманием структуры (речь об этом пойдет в 3 и последующих главах), оказываясь на развилке между методологическим и онтоло­гическим структурализмом.
2. Сомнение первое: объект или модель?
I. Структурная модель как система различий, приложимая к разным феноменам
I.1.
Рассмотрим ряд высказываний, связанных общими установка­ми и ни у кого не вызывающим сомнения взаимным влиянием друг на друга, из которых следует, что
а) структура — это модель, представляющая собой систему разли­чий,
б) свойством этой модели является возможность ее приложения к разным явлениям и совокупностям явлений,
в) "структурная" методология имеет смысл только в том случае, если принимаются оба вышеупомянутых положения, только при этом условии она может осуществлять междисциплинарный анализ, от­крывая дорогу унификации знания и способствуя развитию отноше­ний между разными науками
I.2.
Соссюр (у которого почти не встречается термина "структура" и который говорит о языке как о системе, понимая термин система точно так, как рассматриваемые далее авторы понимают термин структура) решительно настаивает на системной природе языка "Язык — это система, все части которой могут и должны рассматри­ваться в их синхронной взаимосвязи" 14. И значит, большая ошибка считать слово соединением какого-то звука с каким-то смыслом, по­тому что это означало бы вырвать его из контекста, в котором оно существует и частью которого является, а равно думать, что можно прийти к системе, отталкиваясь от отдельных частичек и прибавляя их друг к другу, вместо того чтобы исходить из целого и в процессе анализа выявить составляющие его элементы Но исходить из целого для того, чтобы выявить отношения между его элементами, например, определяя какое-то значение через противопоставление другому зна­чению, это и есть не что иное, как обнаруживать систему различий
"В языке нет ничего, кроме различий Вообще говоря, различие предполагает наличие положительных членов отношения, между ко-
14 Соссюр ? Курс общей лингвистики / Соссюр ? Труды по языкознанию М , 1977 С 152—153
266
торыми оно устанавливается Однако в языке имеются только разли­чия без положительных членов системы Какую бы сторону знака мы ни взяли, означающее или означаемое, всюду наблюдается одна и та же картина в языке нет ни понятий, ни звуков, которые существовали бы независимо от языковой системы, а есть только смысловые и звуковые различия, проистекающие из этой системы" 15.
I.3.
Известно, какую роль сыграла эта идея в постсоссюрианском структурализме вся семантика Ельмслева основывается на принципе значимости, устанавливающем возможность коммутации означаю­щих (при подстановке означающих соответственно меняется или не меняется означаемое), значение знака носит чисто дифференциаль­ный характер линия раздела между французскими bois и foret стано­вится еще более отчетливой в итальянском, проходя между legno и bosco, с одной стороны, и foresta, с другой. Внелингвистическое представление о небольших деревьях, растущих на ограниченном пространстве, в соотнесении с представлением о бревнах, в свою очередь соотнесенным с представлением о больших деревьях, расту­щих на значительном пространстве, не предшествует системе, но рож­дается из языковой структуры, сообщающей позициональную значи­мость своим элементам и наделяющей их значением в зависимости от системных различий, которые выявляются при сравнении с системой другого языка "Не только все относительное, но и все соотноситель­ное и дифференциальное имеет отношение к форме и не имеет отно­шения к материалу"16
I.4.
Прячущееся за соссюровской "системой" понятие структуры появляется, как уже отмечалось, в "Тезисах Пражского лингвистичес­кого кружка" 1929 года, в которых концепция языка как системы предполагает "структурное сопоставление", обязательное также и для диахронического исследования и заставляющее признать, в частности на фонологическом уровне, приоритет внутрисистемных взаимоотно­шений перед собственно материалом 17.
Следовательно, также и здесь утверждается представление о струк­турной модели как о системе различий, которая не имеет ничего общего с физическими качествами изучаемого объекта, или, как гово-
15 Соссюр ? Cours, pag. 166
16 L. Hjelmslev, Essais linguistiques, cit., pag. 104
17 Пражский лингвистический кружок Le tesi del 29 Milano 1966 pagg. 43-46 Критику взглядов пражских лингвистов в свете не индуктивно-функционального, но теоретико-дедуктивного понимания системы (Ельмслев) см Giorgio Sandri, Note sui concetti di struttura e funzione in linguistica, in "Rendiconti", 15-16, 1967
267
рит Ельмслев, форма выражения никак не связана с субстанцией вы­ражения, точно так же, как форма содержания — позициональное значение — никак не связана с субстанцией содержания, или собствен­но значением.
Система различий — это система абстрагируемых отношений, и таковы фонологические законы, которые Трубецкой пытается выде­лить в разных языках; применяя принципы своей фонологии к самым несхожим языкам и изучая структуру этих фонологических систем, он делает вывод о том, что некоторые комбинации отношений встреча­ются в самых разных языках, в то время как другие нигде не встреча­ются. И это и есть структурные законы фонологических систем 18.
I.5.
Но здесь становится совершенно ясно, что сведение структуры к схеме или модели, представляющей собой исключительно отноше­ния различения, свидетельствует об ее оперативном характере в том смысле, что она может быть применена в качестве дескриптивной и интерпретационной решетки к самым различным феноменам Струк­тура имеет значение, если она функционирует как код, способный порождать различные сообщения. И тогда становятся понятными вы­воды, сделанные Леви-Стросом в его вводной лекции к курсу, прочи­танному в 1960 году в Коллеж де Франс "Ни одна наука сегодня не может рассматривать изучаемые ею структуры как любое расположе­ние каких-угодно частей. Структурированным может считаться толь­ко расположение, отвечающее двум условиям: оно должно быть сис­темой, наделенной внутренней связью, и эта связность, незаметная при наблюдении одной-единственной системы, обнаруживается при изучении ее трансформаций, благодаря которым в несхожих с виду системах выявляются общие черты" 19.
Это утверждение Леви-Строса возвращает нас к представлению о системе различий, которая ценна тем, что может быть приложена к разным явлениям, и тем самым подтверждается сказанное в начале параграфа.
18 Ср. Трубецкой Н. С. Principes de phonologie Paris, 1949 Иными словами "Все системы могут быть сведены к небольшому числу видов и всегда могут быть представлены симметричными схемами Многие законы формирования систем довольно легко обнаруживаются Они должны быть приложимы ко всем языкам, как теоретически реконструированным материнским языкам (Ursprachen), так и к различным стадиям развития исторически засвидельствованных языков" (этот отрывок от 19 09 1928 из автобиографических заметок Трубецкого приводит P.Якобсон во введении к французскому изданию книги, XXVII)
19 См. С Levi-Strauss, Razza e storia, Torino, 1967 (см. Введение Паоло Карузо)
268
Понимание структуры как системы различий оказывается плодо­творным, только если структура понимается также как возможность транспозиции, на основе которой и становится возможным постро­ение системы трансформаций 20.
I.6.
Здесь же становится очевидным, что эта "структура" не имеет ничего общего с "организмами" или "формами", постулируемыми философиями и критическими методологиями; они по своим характе­ристикам тяготеют к каким-то конкретным образованиям, чей кон­структивный рисунок и составляющие неразрывно связаны воедино, между тем как "не-общий" структурализм тяготеет к тому, чтобы в различных содержаниях искать инвариантные формы. Это не озна­чает, что ни в каких других случаях нельзя говорить о структуре, однако, надо полностью отдавать себе отчет в том, что тогда речь идет о структурированных объектах и, следовательно, о формах, а не о транспонируемых структурных моделях. А это значит, выражаясь на языке "не-общего" структурализма, что на законных основаниях о структуре можно вести речь только тогда, когда какие-то феномены подводятся под константную модель Строго говоря, анализ отдель­ных форм, столь характерный, скажем, для большинства работ по эстетике, может воспользоваться структуралистским инструментари­ем, но поистине структуралистским он будет только тогда, когда он соотнесет различные формы, чтобы вывести на этом основании сис­тему правил, которым они все подчиняются (или которым они все противятся, как в случае сообщений с малой степенью вероятности).
20 "Объектом сравнительного структурного анализа являются не французский или английский языки, но некоторое количество структур, выявляемых лингвистом в таких эмпирических объектах, как, например, фонологическая структура французского языка, его грамматическая структура или лексическая Французское общество я с ним не сопоставляю, но я с ними сравниваю некоторое количество текстов, которые ищу там, где их только и можно найти в системе родства, в политической идеологии, в мифологии, в ритуале, в искусстве, в "кодах" вежливости и — почему бы и нет? — на кухне Только у этих структур, представляющих собой частное, хотя и предпочтительное для научного изучения выражение той целостности, которая именуется французским, английским и
любым другим обществом, только среди этих структур мне позволено искать и находить общие свойства Но и здесь проблема состоит не в том, чтобы подменить одно первоначальное содержание другим или сводить одно к другому, н,о в том, чтобы выяснить, согласуются между собой эти формальные свойства и какие расхождения или же диалектические отношения могут быть выражены в форме преобразований" (Antropologia strutturale, Milano, 1966, pagg.102—103)
269
II. Структурализм и генетический структурализм
II.1.
Например, следует отличать некоторые исследования, счи­тающие себя структуралистскими, от той модели структурного иссле­дования, которую мы здесь выстраиваем.
Типичный случай — работы Люсьена Гольдмана На самом деле Гольдман никогда не говорил, ч го он структуралист в строгом смысле слова Он всегда подчеркивал, что его метод называется "генетичес­ким структурализмом" 21, и для всех совершенно очевидно, что опре­деление "генетический" все расставляет по своим местам «Метод генетического структурализма заключается в том, что выделяются группы эмпирических данных, которые представляют собой структу­рированные установившиеся целостности, и затем в качестве элемен­тов они встраиваются в более обширные структуры той же природы и т.д. Этот метод ко всему имеет еще и то двойное преимущество, что позволяет с самого начала представить факты культуры единым целым — таким, которое, охватывая эти факты, вместе с тем экспли­цирует их, т. к выявить значащую структуру это и есть охватить какую-то совокупность фактов, тогда как помещение ее в структуру более обширную есть процесс разворачивания-экспликации. Напри­мер, выявить трагическую структуру "Мыслей" Паскаля и театра Расина — это значит схватить их, но введение их в контекст радикаль­ного янсенизма, выявляющее структуру последнего, будет актом схватывания по отношению к янсенизму, но по отношению к творче­ству Паскаля и Расина это будет экспликация, поместить радикальный янсенизм в общую историю янсенизма означает эксплицировать пер­вый и "схватить" второй. Ввести янсенизм как идеологическое движе­ние в историю жизни высших слоев духовенства XII века означает эксплицировать янсенизм и схватить и выявить историю этих слоев духовенства Вписать историю высших слоев духовенства в общую историю французского общества означает эксплицировать первую и "ухватить" вторую и т. д.» 22.
II.2.
В этом методе структура не представляет собой инвариантной системы значащих оппозиций это некое целое смысла, описываемое при помощи меняющегося набора характеристик, структура — не мо­дель на все времена, но она представляет собой характерную форму,
21 I. Goldmann, Recherches dialectiques, Paris, 1959
22 I. Goldmann Per une sociologie del romanzo, Milano, 1967, pagg. 220, 221
270
которую обретает система культурных детерминаций в конкретный исторический период времени, система отношений не отделима от суб­станции, которая в ней обретает форму, например, структура романов Роб-Грийе сравнима с формой производственных отношений в эпоху неокапиталистического производства, но не с формой производствен­ных отношений раннекапиталистического общества, которой, напро­тив, соответствуют романы XIX века. В этом смысле тот, кто запишет Гольдмана в структуралисты, окажет дурную услугу структурализ­му 23, но еще худшую услугу он окажет Гольдману, чей метод, заслу­живающий критики или нет, отличен от структуралистского. Самое большее, что можно спросить у Гольдмана, так это вот что, как это он приводит к единой форме, используя один и тот же семантический инструментарий (а в ином случае его просто не поймут), различные исторические образования?
II.3.
Проблема кода (что, как мы увидим, не означает кода универ­сального, но "предположительно взятого в качестве всеобъемлюще­го") вновь возникает на другом уровне Вполне очевидно, что Паскаля можно соотносить с радикальным янсенизмом, но можно ли соотно­сить, как это делает Гольдман, Паскаля и радикальный янсенизм, с одной стороны, и Роб-Грийе и современный капитализм, с другой? Тема увлекательная, но напомним еще раз о том, что здесь мы всего лишь выясняем смысл, которым наделяются некоторые термины И на этом ставим точку
III. Структурализм и структуралисты
III.1.
Еще более, нежели неразличение генетического и "синхрон­ного структурализма", за которым мы пока еще сохраним название "общего", уводят в сторону от сути дела разговоры о пресловутом структуралистском движении, которое якобы проникло во все уголки современной культурной жизни. Особого внимания заслуживает тот факт, что ответственность за подобное обобщение лежит на таком критике, как Ролан Барт, сделавшем столько для выработки коррект­ной структуралистской методологии 24. Разумеется, это было написа­но во время дискуссий 1963 года, когда структуралистский пыл еще не
23 Во всяком случае, если различать историцизм и структурализм так, как это делает Луиджи Розиелло на с XLIX своей статьи в Strutturalismo e critica, под ред. Чезаре Сегре в Catalogo Generale de Il Saggiatore, 1965 (далее в ссылках сокращение SеС)
24 L'attivila strutturalista, in "Lettres Nouvelles", 1963, ныне в Saggi critici, Torino, 1966 (pagg. 245—250)
271
был охлажден последующим опытом и повсеместной суровой крити­кой: но отголоски этого энтузиазма чувствуются и по сей день и заслуживают взвешенной оценки.
Любой из нас был бы потрясен, встретив художника, который прослушав лекцию Пиаже о восприятии объектов, принялся бы изо­бражать их а ля Пиаже. Мы бы ему сказали, что если теория Пиаже верна, то она верна для всякого восприятия, и, стало быть, Рафаэль тоже писал а ля Пиаже. Иначе говоря, никогда не следует превращать какую-либо теоретическую концепцию в модель практического пове­дения, не должно делать из эстетики поэтику, а из метафизики бытия руководство по автомобилевождению (хотя бы и автомобили и наше их вождение были бы не чем иным, как самообнаружением бытия)
Тем не менее не так уж редки художники, объявляющие структура­лизм источником собственного вдохновения. Ведь сказал же Барт, что есть художники, для которых "упражнения в структурах", выявление структур (а не использование собственных идей) составляет основную пружину их творчества. Цель теоретического структурализма — кон­струирование объекта, который в конечном счете есть не что иное, как теоретическое подобие (симулякр) одного или многих реальных объ­ектов Структуралист фабрикует мир подобий, для того чтобы сде­лать внятным мир реальный. Деятельность структуралиста предпола­гает две характерные операции: выделение и соотнесение. Следова­тельно, утверждает Барт, то, что проделывают Леви-Строс, Пропп, Трубецкой или Дюмезиль, ничем не отличается от того, что делают Мондриан, Булез или Бютор. Тот факт, что для первых сконструиро­ванный объект воспроизводит некий наличный опыт, который следу­ет постичь, а для вторых это, по сути дела, творение, так сказать, из ничего, не имеет никакого значения. Уравнивает эти оба способа созидания лежащая в их основе одна и та же техническая операция.
III.2.
Было бы непростительной слепотой не замечать того, что разные художественные техники часто заряжаются и питаются совре­менной теоретической мыслью; и, подобно тому как были установле­ны аналогии между структурой средневековых "Сумм" и конструк­цией готического собора, между кеплеровской вселенной и барокко, между физикой и метафизикой относительности и современным от­крытым произведением, точно так же на законных основаниях можно сказать, что многое в современном искусстве обусловлено тяготением к изначальному, элементарному, к игре противопоставлениями, урав­новешиванию различий, ко всему тому, что так свойственно структу­ралистскому дискурсу. Но установление таких параллелей входит в задачи истории культуры и феноменологии форм, а не эпистемологи-
272
ческого анализа структурной методологии. Иными словами, выявле­ние родства между кеплеровскими эллиптическими орбитами и ба­рокко не меняет смысла и значения кеплеровских расчетов, и кеплеровское открытие с определенной точки зрения характеризует эпоху барокко, но именно так, только с других точек зрения, ее характери­зуют образ всепобеждающей церкви и возрождение риторики. Соот­нести метод Соссюра с методом Ельмслева значит очертить общее поле — поле структурализма, — вне границ которого оба метода поменяли бы свой смысл, по крайней мере, он был бы более ограни­ченным, тогда как очертить общее поле деятельности Соссюра и Бютора значит охарактеризовать не столько сделанное тем и другим, сколько это самое общее поле, очерчиваемое феноменологией культу­ры для того, чтобы составить единое представление о лице эпохи. Иначе говоря, сказать, что у Соссюра и Бютора одинаковый образ действия, значит применить структуралистскую методологию, но это не равнозначно утверждению, что Бютор применяет структуралист­скую методологию.
Соссюр + Леви-Строс + Ельмслев + Пропп вырабатывают метод, который пытается предстать как единый, и это и есть структурализм; напротив, Соссюр + Булез + Бютор это перекличка влияний, исходящих из разных областей и с трудом сводимых в единую систему. Если можно сказать, "когда Пуле утверждает это, он не структуралист", то никак нельзя сказать: "когда Булез так пишет музыку, он не структуралист"; а если что-нибудь такое и скажут, то у этого высказывания будет другой смысл. В первом случае мы утверждаем: тот, кто желает считаться струк­туралистом, не должен отклоняться от соответствующего modus oper­andi; во втором случае, только после того как соответствующий modus operandi свободно сложился тем или иным образом, мы вправе устанав­ливать параллели, находить родство и говорить о причинных связях. В первом случае налицо эпистемологический выбор, во втором, выра­ботка форм, фиксируемых историей идей (которую Мишель Фуко по праву отличает от своей "археологии", потому что в его исследовании "эпистем" разных исторических периодов аналоги устанавливаются на уровне спекулятивных процедур, а не между спекулятивными процеду­рами и творческой деятельностью).
III.3.
Если структуралистский метод помогает разобраться в том, как функционируют некоторые коммуникативные механизмы (по крайней мере, так это в семиологии), тогда, как в примере с Пиаже, Рафаэль также структуралист, потому что его творчество можно изу­чать, выявляя в произведениях одни и те же структурные модели.
273
Упомянем еще одно обстоятельство, которое позже 25 нам предсто­ит рассмотреть более развернуто, негибкое понимание структура­листского метода, превращающегося в некую философскую доктрину и, в конце концов, в метафизику, ведет к неразличению структурализма и современного искусства. Итак, в заключение укажем, что вполне допустимо говорить о "структуралистском движении" при условии ясного понимания того, что это движение не имеет никакого отноше­ния к проблемам структуралистской методологии, но конституирует­ся в процессе сравнивания собственно методологии исследования объектов с технологиями их производства, имеющими свои особен­ности (хотя, конечно, эти объекты в качестве явлений культуры могут изучаться структуралистскими методами, ведь можно изучать с точки зрения теории эволюции, онтогенеза и филогенеза самого ярого про­тивника эволюционистских воззрений).
IV. Структурализм и феноменология
IV.1.
А теперь посмотрим, в каких отношениях состоят структура­лизм и феноменология. Это дело не столь срочное, потому что наибо­лее грубые ошибки в этой области как правило допускаются только людьми мало подготовленными и поверхностными. Но даже и подго­товленным теоретикам случается в своих умственных лабораториях допускать ошибки, связанные с тем, что, воодушевившись кажущимся сходством методологий структурализма и феноменологии, они впада­ют в отчаяние, вслед за тем обнаруживая их серьезные различия
Поверхностный наблюдатель может прийти к выводу, что там, где структуралист ищет в объекте систему отношений, структуру, форму, там феноменолог ищет эйдос (в самом начале этого раздела нам уже доводилось говорить об аристотелевском различении эйдоса и усии в связи с проблемами структуры).
Но структуралистский эйдос, продукт последовательного абстра­гирования, представляет собой намеренное обеднение индивидуаль­ного и конкретного ради разработки универсальной модели Напро­тив, феноменологический эйдос нацелен на схватывание переживае­мого, докатегориального, которое выявляется тогда, когда абстракт­ные категории, обедняющие наш опыт конкретного, отходят в сторо­ну. Различие между структурализмом и феноменологией это различие между универсумом абстракций и опытом конкретного.
IV.2.
Обратимся к проблемам, затронутым Энцо Пачи в его работе "Структурная антропология и феноменология"26 . "Переживаемый
25 См. Г. 4.
26 В "Aut Aut", 88, 1965 Весь номер посвящен Леви-Стросу
274
опыт для него (Леви-Строса) не исходная точка, но точка, полярная объективности. Феноменология, как известно, исходит из пережива­емого опыта и очевидности .. В этом смысле она исходит из конкрет­ного и как раз на конкретном она основывает абстрактное". Напро­тив, структурализм Леви-Строса старается этого избежать, потому что "если диалектика исторична, она не научна, а если научна, то не исторична" Конечно, и для Леви-Строса актуальна проблема кон­кретного, и в этом плане Пачи считает главным вопрос о субъектив­ном и интерсубъективном обосновании опыта, исходя из настоящего: "Леви-Строс не переходит на феноменологические позиции, потому что это предполагало бы, что между переживаемым опытом и объек­тивной реальностью нет разрыва. Он не замечает, что сам исходит из собственной субъективности, которая уже всегда заранее есть в мире, из субъективности, которая открывает возможность интерсубъектив­ного обоснования наук и которая уже всегда заранее присутствует во всяком генетико-историческом сцеплении событий". Эти вопросы нам вскоре предстоит обсудить в главе 3 нашего исследования, хотя наше несогласие со структурализмом Леви-Строса и сделанные в связи с этим возражения покоятся на предпосылках, отличных от феноменологических Как бы то ни было, вопросов субъективного и интерсубъективного обоснования объективности наук не обойти, хотя бы в виде признания неизбежной относительности их границ. Напротив, Пачи продолжает отыскивать другие точки соприкоснове­ния и расхождения со структуралистской мыслью. Он утверждает, что у докатегориального мира есть своя собственная структура, в кото­рую и помещается всякий субъект. Но мы знаем, что эта структура обосновывает возможность познания объектов, которые необязатель­но ей однородны, в то время как для структуралиста, как мы убедимся позже, гипотеза психофизического параллелизма существеннее любой попытки мыслить трансцендентально. Когда Пачи говорит о докатегориальных структурах, он рассматривает деятельность субъ­екта как задачу наделения событий смыслом, в то время как Леви-Строс сказал бы на это, что субъект открывает значащие структуры, которые ему предшествуют и по крайней мере обеспечивают струк­турную однородность субъекта открываемым им структурам. Леви-Строс, напоминает Пачи, решает проблему, прибегая к понятию бес­сознательного, и, таким образом, обходит вопрос о конституирова­нии объекта" 27. Разумеется Леви-Строс также занят поисками зако­нов конкретного мышления, но он их ищет в формальной логике. Замечание Пачи справедливо именно потому, что Леви-Строс зани-
27 В том же номере "Aut Aut" см. работу Эмилио Ренци "О бессознательном у Леви-Строса"
275
мается конкретным мышлением и, стало быть, "естественным". И напротив, в той мере, в какой структуралистские гипотезы предназна­чены описывать феномены культуры (и такова задача нашего собст­венного исследования), вопрос теряет свою остроту; но в той мере, в какой Леви-Строс стремится к созиданию онтологии культуры (ретрансформация культуры в природу составит тему последующих глав), критика Пачи попадает в самую точку. Ссылка Пачи на трансценден­тальный схематизм Канта вплоть до его переложения на язык неопо­зитивизма и операционизма наряду с обращением к транцендентальному обоснованию любой познавательной модели наводит на целый ряд вопросов, без решения которых никакая структурная эпистемоло­гия невозможна и игнорирование которых, как мы увидим, превраща­ет структурализм в онтологию, или мистику Бытия.
V. Структурализм и критика
V.l.
Все, кто более или менее разбираются в проблемах современ­ной эстетики, разделяют точку зрения, которая суммарно выражена во фразе Жана Старобиньски: "Система не есть сумма составляющих ее частей, ощущение целого присутствует в каждом ее конститутив­ном элементе, — такова первая и главная установка структурализ­ма"28. Утверждение верное, если взять его в том смысле, в котором мы говорили о структуре во введении к нашему исследованию. Но в таком случае, эта "первая и главная установка структурализма" достаточно стара и существовала задолго до лингвистического структурализма. То, что выявил лингвистический структурализм, как мы в этом убеди­лись со всей очевидностью, это вовсе не то, что структура представля­ет собой систему спаянных и взаимозависимых частей, но что указан­ная структура может быть представлена в терминах оппозиций и различий независимо от того, какие именно элементы заполняют валентности, образовавшиеся в системе оппозиций и различий. В итоге, структуралистская методология оказывается более пригод­ной к тому, чтобы связывать разные объекты, приводя их к констант­ным моделям, чем анализировать структурированные целостности. Таким образом, когда Чезаре Сегре утверждает, что "главное требо­вание, которому, кажется, удовлетворяет структурализм (и в этом он конкурирует со стилистикой), это быть такой критикой текста, кото­рая не связана сиюминутными оценками и отвечает на ряд весьма нехитрых вопросов, например: как произведение функционирует и, особенно, где же в нем скрыта поэзия"(Авалле)29 ; мы снова оказыва-
28 SeC, pag. XIX.
29 SeC, pag. LXXIV.
276
емся лицом к лицу с требованием органичного прочтения индивиду­альных структур художественного произведения, но мы, по-видимо­му, еще далеки от метода, который (отвлекаясь в данном случае от проблемы поэтичности) выделял бы в данном произведении то, что оно имеет общего с другими произведениями. Но ведь тогда многое в исследованиях Проппа, скажем, не устроило бы структуралистскую методологию, поскольку Пропп ничего не говорит о ценности кон­кретной, отдельно взятой сказки, зато говорит, и очень много, о дви­жении сюжета, который эту ценность созидает, и о функциональных оппозициях, с которыми это развитие связано 30.
Когда Джулио Карло Арган 31, описывая предположительный "структуралистский" разбор критиком картины Паоло Учелло, го­ворит: "Я замечаю, что знаки расположены согласно общей схеме, которая сообщает каждому из них, а также их совокупности, опре­деленное пространственное значение. Передо мной, стало быть, некая структура перспективистского изображения", он выявляет в разбираемом произведении "его особенную форму", акцентируя ее отличия от по видимости сходных решений в картинах других художников и пытаясь определить "угол расхождения". Это оче­видное различие между методологией Проппа и тем, что делает, например, Арган; поможет ли оно нам оценить вклад структурализ­ма в художественную критику?
V.2.
Вместе с тем, известные работы Якобсона, исследования рус­ских формалистов и советских последователей формальной школы, а также всех школ, заявляющих о своей приверженности структурным методам 32, являют собой достаточно убедительные примеры одновре­менного решения двух противоположных задач: выявления оператив­ных моделей, с одной стороны, а с другой — всего неповторимого,
30 Мария Корти (в SeC, pag. XXXI) замечает, что Пропп "далек от лингвистического представления о структуре, в его структурной типологии оппозиции не играют той фундаментальной роли, которой они наделены в лингвистической структуре"; если бы мы взялись рассматривать пропповские функции как вид оппозиций, то, несомненно, оказалось бы, что Пропп находится за пределами собственно структурализма, но метод Проппа был переосмыслен в подлинно структуралистском ключе в комментариях Леви-Строса, переведшего простую последовательность функций в более масштабную комбинаторную матрицу. (См. С. Levi-Strauss, Структура и форма in V. J. Propp, Morfologia della fiaba, Torino, 1966, под ред. Дж. Л. Браво), См. также работу Клода Бремона в Le message narratif, in "Communications", n 4, и также A. J. Greimas, Sematique structurale, Paris, 1966.
31 SeC, pag. LVII.
32 Cp. раздела Д. (Границы семиологии).
277
особенного, описания той самой операции замещения валентностей, которая превращает отдельное художественное произведение в глав­ный и последний предмет анализа.
Тогда можно было бы сказать, что поиски инвариантных форм в разных контекстах и разных форм в одних и тех же контекстах это два взаимосвязанных момента, но это утверждение еще нисколько не про­ясняет вопроса о том, можно ли говорить о структуре в том и в другом случае и в каком смысле. Если это терминологическая двусмыслен­ность, ее надо выявить, если это полисемия в пределах разумного, то ее надо иметь в виду, если же это тип структуры, который следует рассматривать как диалектическое отрицание какой-то другой струк­туры с целью их последующего опосредования, то такой случай тоже должен быть подробно оговорен 32.
V.3.
Все указанные противоречия структуралистской критики, по­казавшиеся нам наиболее характерными, хорошо проанализированы Марией Корти 33, подчеркнувшей то, что стало центральной темой нашего исследования: есть два понимания структуры, как структури­рованного объекта и как обобщающей модели. Во втором смысле идея структуры предполагает описание языка как системы, а приме­нительно к отдельному произведению заставляет критика сосредото­чиваться на отклонениях, которые вырисовываются при сравнении с нормой; при этом остается открытым вопрос о том, чем мы, собст­венно, занимаемся, лингвистикой или критикой. В первом случае структуралистский инструментарий помогает определить то, что Джанфранко Контини назвал "целостностью" произведения, объеди­ненного авторским замыслом, единым видением со своей особенной игрой светотени, видением целостного и завершенного. И тогда, про­должает Корти, получается, что, "занимаясь сугубо формальными значимостями применительно к индивидуальному художественному
32 Иначе прав Леви-Строс, утверждающий (SeC), что "фундаментальный недостаток литературной критики структуралистского толка связан с тем, что она часто сводится к игре отражений, при этом невозможно отличить сам предмет от его символического отблеска в сознании субъекта Исследуемое произведение и мысль исследователя так переплетаются, что не поймешь, что отчего и откуда" С этим можно было бы согласиться, если бы не следующие соображения 1) как мы убедимся в ходе изложения, опасность, которую усматривает Леви-Строс в действиях критики, та же самая, которая возникает всякий раз, когда речь заходит о какой-то структуре с той оговоркой, что это никакая не опасность, но фундаментальная характеристика любой речи о структурах, утверждающей их наличие, 2) неясно, чем, собственно говоря, занимался сам Леви-Строс, когда вместе с Якобсоном выявлял структуры "Кошек" Бодлера
33 SeC, pagg. XXVII—XXXI
278
языку или литературному языку определенного периода или сопо­ставляя различные феномены литературного языка, исследование, хотя и не становится собственно лингвистическим, тем не менее опи­рается на сходное представление о структуре как о некоем присущем объекту систематическом единстве".
Итак, в этом отрывке еще нет ответа на поставленный нами вопрос, но есть все необходимое для того, чтобы на него ответить.
V.4.
Есть примеры использования структурных методов, вовсе не с целью выявления уникальных особенностей отдельного произведе­ния искусства, но с целью выявления константных моделей. Таковы исследования Проппа, работы по изобразительному искусству Э. Панофского, исследования продукции массовой культуры. Эти исследо­вания носят семиологический или социологический характер и не имеют ничего общего с литературной критикой, хотя и могут предо­ставлять в ее распоряжение кое-какой ценный материал.
V.5.
Но также существует и лингвистическая критика произведе­ний искусства. Именно ее имеет в виду Луиджи Розиелло 35, предлагая свое оперативное и функциональное определение поэтического сооб­щения Оперативное в той мере, в какой оно опирается на принципы современной эпистемологии (разделяемые также и нами), и функцио­нальное в той мере, в какой "поэтическое сообщение идентифициру­ется с определенными функциями, выявляемыми с помощью оппози­ций внутри языковой системы". Оппозиция, о которой говорит Рози­елло, это оппозиция коммуникативной (референтивной) и поэтической (эстетической) функции сообщения. Изучение языка это изучение сис­темы норм, закрепленных узусом и обеспечивающих автоматический Характер речевой коммуникации. Изучение поэтической речи это изу­чение "альтернативных вариантов поэтической речи, в которых осу­ществляются возможности, скрытые в языковой структуре", в конеч­ном счете, оно призвано не столько очерчивать неповторимый облик произведения, сколько выявлять скрытые в языке возможности ком­муникации Лингвистика поглощает стилистику, что не мешает струк­турному методу оставаться самим собой. Но, прибегая к наиболее распространенным структуралистским приемам, Розиелло пользует­ся ими не для того, чтобы открывать уникальность и неповторимость произведений. Изучение поэтической речи становится ответвлением лин­гвистики и соответственно социологии и культурной антропологии.
35 SeC pagg. XLVII. См. также Struttura uso e funzioni della lingua, Firenze, 1965 (гл. образом первые три главы)
279
V.6.
Существует, однако, и третья возможность В этом случае также изучаются отношения нормы и авторских нарушений, но норма предполагает системность: это может быть литературный язык како­го-то времени (Корти), язык какого-то автора (см понятие "кон­текст", которое Д'Арко Сильвио Авалле относит не только к отдель­ному произведению, но и к целому ряду произведений какого-либо автора) 36, в любом случае, это всегда система, с которой соотносят отдельное произведение, выявляя совпадения и отличия.
V.7.
И вот, наконец, еще один, последний вариант. Критик погру­жается в глубины произведения, упорядочивая его изнутри, задавая произведению искусства вопросы, адресуя их не случайному набору чувственных раздражителей, но органическому целому, порождаю­щему цепочку ответов. Вправе ли мы все еще говорить о структуре как модели? Жорж Пуле, критик, которого многие охотно сочли бы струк­туралистом, замечает, что "целью критики является интимное пости­жение критикуемой реальности. Подобное постижение возможно лишь в той мере, в какой критическая мысль становится критикуе­мой, про-чувствовав, п??-думав, во-образив последнюю изнутри. Нет ничего менее объективного, чем это движение духа. В противополож­ность тому, что обычно думают, критика должна избегать каких бы то ни было объектов (автор, рассматриваемый как другой, или его произведение, рассматриваемое как вещь); то, что должно быть улов­лено, это субъективность, деятельность духа, которой не понять со стороны, не испытав в себе самом действия этой субъективности" 37. Комментируя этот отрывок, Жерар Женетт38 спешит напомнить, что все это нечто прямо противоположное тому, что называют структура­листской критикой, и, напротив, очень похоже на то, что Поль Рикер распространяет во Франции под именем герменевтики. Вполне оче­видно, что с точки зрения структурализма структуры не "пережива­ются", как раз наоборот, как мы подчеркивали, сопоставляя структу­ралистский и феноменологический методы, структура тем лучше функционирует, чем успешнее замораживает объект, превращая его в некую окаменелость. С другой стороны, как не согласиться с тем, что произведение искусства располагает к герменевтической интерпрета­ции гораздо более, нежели к структурному анализу? Женетт, увлечен­ный обеими открывающимися возможностями, выдвигает предполо-
36 См. выступление в SеС как пример этого метода, "Gli orecchini 'di Montale, Milano, 1965
37 In "Les lettres Nouvelles", 24 giugno 1959
38 Figures, Paris, 1966, pag 158 (и вся глава "Структурализм и литературная критика")
280
жение, впрочем, уже сделанное Рикёром 39, об их дополнительности, герменевтическому прочтению подлежат великие произведения, близ­кие нашему мироощущению, многоплановые и неоднозначные; структурный же метод оказывается более эффективным при анализе типовых произведений (массовая культура) или когда мы сталкиваем­ся с далекими и чуждыми нам культурными контекстами, непостижи­мыми изнутри и потому редуцируемыми к неким константным, характеризующим их структурам.
V.8.
Но на самом деле, можно выделить еще и пятый способ про­чтения, различимый и у Женетта, и у других упоминаемых в этом параграфе авторов Корректна ли структуралистская процедура вы­деления общей модели, которая в качестве кода способна порождать различные сообщения? Предположим, корректна. Но выше, в главе об эстетическом сообщении 40, уже было определено понятие эстети­ческого идиолекта. В основе всех уровней сообщения лежит единая структурная кривая, однотипная модель. Если у произведения есть собственный код, то он должен проявляться как на фонематическом, так и на идеологическом уровнях, как на уровне персонажей, так и на уровне синтаксических структур и т д. "Если в течение долгого вре­мени литература считалась сообщением без кода, то почему вдруг не возникнуть потребности взглянуть на нее как на код без сообщения", и это, по Женетту, недостаток лингвистической критики, о которой мы говорили в п. 2 А теперь надо снова в коде найти сообщение, — говорит Женетт. Или же, скажем мы, надо попытаться разобраться с процедурой выявления в сообщении, рассматриваемом в свете всех используемых в нем кодов, его собственного индивидуального кода. Если даже произведение представляло бы собой простую последова­тельность звуков или означающих без означаемого (как в "конкрет­ной" поэзии), то выявление характерного кода этого произведения, значимого только в данном случае, не было бы с точки зрения струк­турализма бессмыслицей, мы имели бы дело с кодом "стихотворение X" (структурной моделью "стихотворения X"), позволяющим строить гомологичные высказывания относительно всех объектов, охватываемых классом "стихотворение X", а то, что этот класс состоит из одного члена, логически иррелевантно. Однако эта аномалия очень Даже интересует ту критику и эстетику, которые занимаются как раз одночленными классами, каковы суть произведения искусства.
39 Structure et hermeneutique, in "Esprit", novembre 1963
40 A 3 II
281
V.9.
Но в действительности произведение искусства предствляет собой систему систем 41, и выстроенная модель как раз и сводит вместе разные планы произведения, соотнося системы форм с системами значений. При этом сам материал, сама субстанция означающих на­чинает формировать систему различий, приводимую к той же модели Так складывается единый код, который управляет как формой и суб­станцией плана выражения, так и формой и субстанцией плана содер­жания. Назовем ли мы эту модель "навязчивой идеей" (но не в смысле критики, которая занимается структурным моделированием исклю­чительно на уровне тем)42 или мы ее назовем на манер Шпитцера "этимон", всякий раз мы все равно имеем дело со структурным мето­дом, потому что (при этом то, что все это направлено на понимание отдельного конкретного произведения, никак не влияет на чистоту метода) речь идет о константах, об их воспроизведении на всех уров­нях, взаимодействии и взаимовлиянии в процессе нескончаемого de-calages. И становится ясно, что чем больше произведение стандарти­зовано и стилизовано, тем более модель неизменна и узнаваема на всех уровнях 43; и чем более произведение подчинено авторской субъек­тивности или требованиям рынка, тем более оно отвечает набору готовых клише 44; и напротив, чем больше новизны в произведении, тем более модель, которая только в итоге обретает свои очертания, растворена во множестве вариаций, воспроизводясь всякий раз с еле заметными отклонениями, за которыми все еще различимо правило, лежащий в основании код
V.10.
В этом смысле критика вполне может быть структуралист­ской и при этом не ограничиваться изучением произведения исключи-
41 Ср. тезисы формалистов, а также Уэллека, цит., см. также Cesare Segre in SeC, pagg. LXXVII—LXXVIII
42 О различии между тематической и структуралистской критикой см пятый ответ P.Барта "Letteratura e significazione", cit. O том, как пересекаются эти два направления в "новой критике", см дискуссию в Les chemins actuels de la critique, Paris, 1967 В качестве примера тематической критики укажем на Charles Mauron, Dalle metafore ossessive al mito personale, Milano 1966, Jean-Pierre Richard, L univers imaginaire de Mallarme, Paris, 1961, не говоря уже о Georges Poulet, Etudes sur le temps humain, Paris, 1950, или Les metamorphoses du cercle, Paris, 1961 и Jean Starobmski, J -J Rousseau — La transparence et l obstacle. Paris, 1957, однако нам не кажется, что Старобиньски можно безоговорочно зачислить в сторонники тематической критики (см след прим ) С другой стороны, границы между тематической, стилистической, психоаналитической или формальной критикой часто трудноопределимы
43 См образцовое исследование Старобиньски La doppietta di Voltaire, in "Strumenti critici", 1, 1966
44 Отсюда польза подобных исследований массовой литературы (см нашу работу "La struttura del cattivo gusto", in Apocalittici e integrati, cit.)
282
тельно в синхронном плане, потому что выявление идиолекта (напри­мер, того особенного способа трактовать перспективу, о котором говорил Арган) перерастает в исследование изменений этого идиолек­та (здесь-то и рождается история форм и стилей) или в исследование того, как этот идиолект складывается (так структурный подход спо­собствует возвращению к изучению генезиса произведения), в пере­чень способов реализации идиолекта, который может складываться в общем контексте произведений какого-то одного автора (Авалле), в контексте литературного языка какого-то периода (Корти), в кон­тексте школы, которой данное произведение положило начало, — и тогда это изучение "стиля", в контексте феноменологии "жанров"45.
V.11.
Необходимо, однако, сделать ту же оговорку, что и Женетт в своих рассуждениях о взаимодополнительности структурализма и герменевтики этот метод не годится для произведений повышенной сложности 46. Конечно, есть множество примеров, которые доказыва­ют если не обратное, то по крайней мере возможность его применения. Во всяком случае, мы говорили не о фактической, но о принципиаль­ной возможности структуралистской критики. Речь шла о том, чтобы разобраться, чем является, чем может быть и чем, по-видимому, долж­на быть структуралистская критика
VI. Художественное произведение как структура и как возможность
VI.1.
Но сказать, что собой представляет структуралистская кри­тика, еще не значит исключить возможность всякой другой критики. Жак Деррида в своем кратком выступлении против критического структурализма Жана Руссе47 указывает на то, что эксцессы структу-
45 См Luciano Anceschi "Dei generi letterari" in Progetto di una sistematica dell arte, Milano, 1962, "Dei generi, delle categorie, della storiografia" in Fenomenologia della critica, Bologna, 1966
46 Cp. Cesare Segre in SeC, pag. LXXXIV. O возможных "измерениях" структуралистского анализа см , например, Paolo Valesio, Strutturalismo e critica letteraria, in "Il Verri", giugno 1960, Ezio Raimondi, Tecniche della critica letteraria, Torino, 1967, Guido Guglielmi, La letteratura come sistema e come funzione, Torino, 1967, Marcello Pagnini Struttura letteraria e metodo critico, Messina, 1967, D'Arco Silvio Avalle, L ultimo viaggio di Ulisse, in "Studi Danteschi", XLIII, La critica delle strutture formali in Italia, in "Strumenti Critici", 4, 1967 (где в свете нынешних проблем переоценивается вклад в литературоведение Де Робертиса и Контини) Наконец, как пример полемики, G Della Volpe, Critica dell ideologia, Milano, 1967
47 Jacques Derrida, "Force et signification" in L'ecriture et la difference, Paris, 1967 Работа Ж Руссе, о которой идет речь, это Forte et signification, Paris, 1962
283
ралистского анализа являются свидетельством кризиса, сумерек куль­туры. Произведение искусства в качестве формы статично, это некая окончательность, но также оно представляет собой механизм, порож­дающий некую силу, которую акт критики призван постоянно высво­бождать. Когда критик неспособен почувствовать эту силу, он уходит в изучение форм, превращая произведение искусства в схему или схему схем, причем все это (и в этом Деррида достаточно проницателен, хотя можно подумать, что он не опровергает, а оправдывает метод) про­странственные схемы: пирамиды, круги, спирали, треугольники и сетки отношений становятся способом описания структуры произве­дения, редуцируя его к собственной пространственной метафоре: "Когда пространственная модель открыта и когда она работает, кри­тика уже ни о чем другом не думает, предпочитая опираться на нее" 48. Поступая так, критик обрекает себя на то, чтобы всегда видеть только сухую графику линий вместо подспудной мощи движений.
На эти замечания следовало бы возразить, что структурная крити­ка сводит то, что было движением (генезис) и что станет движением, (бесконечной возможностью прочтений), в пространственную мо­дель, потому что только так можно удержать то неизреченное, чем было художественное произведение (как сообщение) в его становле­нии (источник информации) и в его пересотворении (истолкование получателем). Структуралист призван к тому, чтобы справляться с тяготами неизреченности, которая всегда создавала трудности для критического суждения и описания поэтических механизмов.
Критику-структуралисту прекрасно известно, что художественное произведение не сводимо ни к схеме, ни к ряду схем, из него извлечен­ных, но он загоняет его в схему для того, чтобы разобраться в меха­низмах, которые обеспечивают богатство прочтений и, стало быть, непрестанное наделение смыслом произведения-сообщения.
VI.2.
По сути дела, когда Деррида противопоставляет представле­ние о произведении искусства как неисчерпаемой энергии (и стало быть, всегда "открытого" сообщения) представлению о нем как о предельно чистом воплощении пространственных отношений, он ока­зывается неожиданно близок Чезаре Бранди 49, который, занимая по­зицию, по всей видимости, несходную с позицией Деррида, не прием­лет изучения произведения искусства как сообщения и, следователь­но, как системы означаемых, предпочитая говорить о "присутствии" или "пребывании" (astanza), которого семиотическое исследование не
48 Derrida, cit., pag. 30
49 Le due vie, Bari, 1967
284
может постичь в принципе. Но если Деррида требует от критика признать художественное произведение скорее дискурсом, чем фор­мой, то Бранди, кажется, требует от него противоположного — при­знания произведения формой, а не дискурсом, но в действительности это одно и то же: призыв не сводить художественное произведение к совокупности структурированных знаков во имя того, чтобы позво­лить ему самоопределяться по собственному усмотрению.
Если для всей истории эстетики характерно стойкое противостоя­ние двух начал (мимесиса и катарсиса, формы и содержания, автор­ской и зрительской точек зрения), то Бранди толкует эту антитезу, фундаментальную изначальную оппозицию, лежащую в основе всяко­го произведения искусства, следующим образом: художественное произведение рассматривается или само по себе (в себе и для себя), или же в тот миг, когда его воспринимает чье-то сознание. Бранди слиш­ком проникся кантианским критицизмом, во-первых, и феноменоло­гической культурой, во-вторых, чтобы не понимать, что эта антитеза не так уж безупречна, что мы не можем познать сущности какой-либо вещи иначе, чем воспринимая ее в сознании, и что, следовательно, любая речь о существующем независимо от нас объекте всегда есть речь об объекте, видимом в определенной перспективе, личной, исто­рической, укорененной в какой-то культуре. И все же на этих страни­цах Бранди ясно ощущается какая-то заданность, стремление узако­нить некий метафизический "остаток", нечто (quid), не улавливаемое восприятием, находящееся за пределами личной перспективы, некую "сущность", которая и делает художественное произведение чистым присутствием, "чистой реальностью", не схватываемой сознанием. Ту самую сущность, благодаря которой произведение искусства "на­личествует", просто "есть" без того, чтобы что-нибудь кому-нибудь "говорить".
Но что это за присутствие, которое отказывается что-либо сооб­щать и только само по себе есть? Если сегодня теория и практика коммуникации стремится превращать все на свете в знаковые систе­мы, то это потому, что невозможно мыслить какое-либо "присутст­вие", тем самым не превращая его в знак. Культура (которая начина­ется с самых элементарных процессов восприятия) в том и состоит, чтобы наделять значениями природный мир, состоящий из "присут­ствий", т. e. превращать присутствия в значения. Так что, когда жела­ют спасти этот самый не укладывающийся в смыслы, несомые произ­ведением, не поддающийся коммуникации "остаток", неизбежно "присутствие" оборачивается "отсутствием", неким засасывающим водоворотом, у которого мы непрестанно испрашиваем новых смы­слов и "присутствие" которого было бы не более чем импульсом к
285
непрекращающемуся, бесконечному процессу семиозиса. Такова по­зиция "новой критики", к которой мы еще вернемся.
Но в действительности, и эстетика присутствия, и эстетика отсут­ствия сводятся к попытке спасти в конкретных исторических обстоя­тельствах человеческого общения "чистую реальность" искусства, с помощью которой можно было бы обосновать пресловутую невыра­зимость, богатство истолкований, которые художественное произве­дение сохраняет вопреки всем структурным препарированиям и пози­тивистскому насилию. Однако попытки интерпретировать произведе­ние искусства как сообщение, как факт коммуникации как раз тому и служат, чтобы изречь "неизреченный остаток". Оттого что произве­дение искусства является сообщением, в нем не убывает "присутст­вия", его можно рассматривать как систему знаков, которая прежде всего сообщает собственную структуру. Но одновременное рассмот­рение произведения искусства как сообщения, как системы означаю­щих, коннотирующих возможные значения, позволяет понять всякий "остаток" именно как вклад конкретных людей, живущих в опреде­ленное время и в определенном обществе, которые вынуждают при­сутствие, само по себе немое, говорить, населяя его значениями, с тем чтобы потом свести их в систему, изменчивую и стабильную в одно и то же время, чьи структуры не только служат передатчиком сообще­ний, но и оказываются главным их содержанием.
VI.3.
Якобсон разбирает речь Антония над трупом Цезаря, он устанавливает правила, регулирующие отношения на всех уровнях коммуникации, от синтаксического до фонематического, игру мета­фор и метонимий, при этом не отрицается, что результатом этой работы может быть та кристаллизация структур, которая заключается в приведении в соответствие означающих и означаемых, рождающая единый эстетический идиолект. Не следует забывать о том, что по отношению к этой эстетической машине читатели вольны пускаться (в той мере, в какой они дадут вовлечь себя в игру с этим устройством, призванным порождать смыслы, причем смыслы нестандартные) в самые рискованные герменевтические авантюры. Структуралист­ская критика предполагает определенный подход к произведению. И тот факт, что мы полагаем, что этот подход наиболее адекватен, вовсе не лишает прав гражданства все прочие подходы к произведе­нию искусства. По-прежнему открыта дорога для историко-эволюционных исследований. И если критик сумеет удачно рассказать о своей интерпретации художественного произведения, пусть она будет сколько угодно смелой, разве мы не простим ему, что он не структуралист?
286
VI.4.
В одном, однако, Деррида попадает в точку, касаясь уязвимо­го места структурной критики или, по крайней мере, критики, таковой себя считающей: происходит это, когда он упрекает Руссе за то, что тот, выявив некоторые основополагающие пространственные по­строения у Пруста и Клоделя, упраздняет те эпизоды и тех персона­жей, которые не вписываются в его замысел, в "общую организацию произведения" (по крайней мере в то, что критик такой организацией считает). Возражая против такого обращения с произведением, Дер­рида указывает на то, что если структурализм чему-то и научил и о чем-то напомнил, так это о том, что "быть структуралистом это, в первую очередь, противостоять всякой заорганизованности смысла, суверенности и равновесию всякой ставшей формы; это значит отка­зываться считать неуместным и случайным все то, что не вмещается в рамки выстраивающейся конструкции. Ведь и отклонения это не про­стое отсутствие структуры. Они как-то организованы" 49. Это верно. Причем настолько, что, обсуждая проблему эстетического идиолекта, мы говорили не только об общем правиле, выявляющемся на разных уровнях произведения, но также о совокупности более частных пра­вил, состоящих с ним в определенном родстве и обуславливающих те отступления от нормы, те сознательные нарушения, которые он закла­дывает в самые основы законов, творимых им исключительно для данного произведения (и которые, в свою очередь, нарушают ранее сложившиеся системы норм, выявляемые в исследованиях истории стилей, языка литературы и изобразительного искусства определен­ных групп в определенные эпохи). Подвергнуть художественное про­изведение структурному анализу вовсе не значит обнаружить в нем какой-то один главный код и отбросить все то, что к нему не относится (этого, как мы видели, достаточно только для анализа стандартизо­ванной продукции Яна Флеминга50 ), но значит заняться исследовани­ем идиолектов в поисках той системы систем, нахождение которой составляет последнюю и, следовательно, недостижимую цель струк­турной критики вообще.
VI.5.
Но замечания Деррида в адрес структурной критики связаны с опасением, что загнанное в структуры и окостеневшее произведение искусства уже не откроется навстречу разнообразным прочтениям. Это проблема "открытости" структур, которую он описывает на языке феноменологии в работе "Genese et structures" et la pheno-
49 Derrida, cit., pag 40
50 Cp. нашу работу Le strutture narrative in Flemming, in Il caso Bond, Milano, 1965 (a также в "Comminications", 8)
287
menologie («"Генезис и структуры" и феноменология») Это вопрос о структуре самой открытости, как он выражается, которая есть беско­нечная открытость навстречу истине любого опыта (а значит, и фило­софского), "структурная невозможность подвести черту под структур­ной феноменологией" , та бесконечная открытость миру как гори­зонту возможностей, о котором нам известно из феноменологии вос­приятия Мерло-Понти, та многоликость, в которой вещь является нашему восприятию и нашему суждению в качестве вечно новой, о чем знали и Гуссерль, и Сартр в "Бытии и ничто" 53
Итак, об этой открытости структурного исследования (которая предполагает внесение принципа историзма в саму предикацию структур) знали многие из тех, кто пользуется структурными метода­ми в критике Выслушаем, например, Старобиньски "Структуры это не инертные вещи и не устойчивые объекты. Они возникают на основе отношений, связавших наблюдателя и объект, они рождаются как ответ на некий запрос, и именно это вопрошание произведения пред­определяет порядок следования их элементов Именно в связи с моими вопросами оживают и обретают плоть структуры, — уже давным-давно закрепленные страницами книжного текста. Всякий тип прочте­ния выбирает свои структуры ... При этом нетрудно заметить, что само художественное произведение допускает в зависимости от запроса выбор нескольких равно приемлемых структур или что это произве­дение выступает частью более обширной системы, которая, превос­ходя ее, ее объемлет И здесь решающее слово не за структурализмом, напротив, структурный анализ может быть только следствием пред­варительно принятого решения, которое устанавливает пределы и
52 Derrida, cit., pag. 241
53 «Этот смысл, il cogitatum qua cogitatimi, никогда не предстает как окончательная данность, он впервые проясняется только как последовательность открывающихся друг за другом новых горизонтов Это "оставление открытым" является — еще до всяких последующих определений, которые, возможно, никогда не будут иметь места, — моментом релятивной природы самого сознания, как раз тем, что создает горизонт. Объект есть, так сказать, полюс идентичности, он всегда предстает перед нами в определенной смысловой перспективе, как требующий каких-то действий или объяснения » (E. Husserl, Meditazioni cartesiane, Milano, 1950, Размышление 2, 19—20 ) У Сартра читаем «Но если трансцендентность объекта есть неизменная нужда самопревосхождения, то из этого следует, что объект, в принципе, составляет бесконечный ряд явлений самого себя Таким образом, конечное явление указывает на свою собственную конечность, но одновременно оно нуждается в том, чтобы его рассматривали как явление-того-что-является, в непрестанном преодолении Некая "сила" вселяется в феномен, наделяя его способностью самопревосхождения, способностью разворачиваться в бесконечный ряд реальных или возможных явлений» (J.?. Sartre, L essere e il nulla, Milano, 1958, pagg. 11-12)
288
задачи исследования. Несомненно, стремление к глобальности будет подталкивать к координации результатов отдельных прочтений и к попыткам представить их в виде элементов некой большой структуры, в которой окончательным и исчерпывающим образом воплотился бы смысл произведения. Все, однако, наводит на мысль о том, что эта большая структура есть предел, к которому можно приближаться вечно"54.
Поскольку мы также исходим из того, что вопрошание структур о смысле должно раз за разом возобновляться, то эти выводы на данный момент нас вполне удовлетворяют, и, как убедится читатель, к тем же самым выводам, хотя и сформулированным по-другому, мы придем в конце нашей книги. Но не будем торопить события и забегать вперед. Но если бы мы это сделали, мы бы увидели, что выявление структур представляет собой выбор, связанный с разного рода детерминация­ми точки зрения во имя обнаружения критериев смыслоразличения. Для семиологии проблема была бы решена. И тогда феноменологу осталось бы только разбираться с тем, как конституируются те объ­екты, каковыми являются найденные структуры 55.
VI.6.
Но как раз утверждения, подобные тем, что сделал Старобиньски. при более глубоком прочтении текстов многих "ортодок­сальных" структуралистов (самые крупные Леви-Строс и Лакан) на­чинают вызывать определенные сомнения. До сих пор мы занимались той первой дилеммой, о которой говорили в начале: структура — модель или конкретный объект? Мы выяснили, что структурное ис­следование имеет место всегда, когда удается свести конкретный объект к модели. Но мы оставили открытым другой вопрос: структу­ра — орудие метода или онтологическая реальность? Если структура это орудие, которое я изготавливаю для того, чтобы обосновать тот или иной подход к объекту, то отрывок из Старобиньски завершает наше исследование. Но что если структура представляет собой онто­логическую реальность, которую я открываю как окончательную и неизменную? Вот вопрос, который теперь встает перед нами.
54 SeC, pag XX
55 Речь о схватывании, изначальном акте, "изначально конституирующем объект" (E. Husserl, Idee per una fenomenologia pura, Torino, 1965, 2a ed , pag 422 )
289

3. Второе сомнение: онтологическая реальность или оперативная модель?
I. Структура как оперативная модель
I.1.
От первых структурных изысканий в лингвистике до исследо­ваний систем родства Леви-Стросом структурная модель использует­ся для того, чтобы свести к однородному дискурсу несходный опыт. В этом смысле модель выступает как оперативная, как единственно возможный способ сведения к однородному дискурсу живого опыта несходных объектов, и следовательно, как некая логическая истина, истина разума, а не факта, некая металингвистическая конструкция, позволяющая говорить о различных феноменах как о знаковых систе­мах.
В этом случае понятие структурной модели рассматривается в свете операционистской методологии, не предполагая утверждений онтологического порядка; и если вернуться к аристотелевской суб­станции и колебаниям между онтологическим и эпистемологическим полюсами, го выбор будет сделан в пользу последнего. Ученый, ис­пользующий модели в своих исследованиях, неизбежно вынужден согласиться с позицией Бриджмена: "Я считаю модель полезным и необходимым инструментом мышления, поскольку она позволяет мыслить вещи, не объединенные родством, в терминах родства" 56.
Таким образом, с точки зрения "методологического" структура­лизма нижеприведенное высказывание Ельмслева, кажется, не подле­жит обсуждению: "Под структурной лингвистикой понимается сово­купность исследований, основывающихся на некой гипотезе, соглас­но которой с научной точки зрения вполне правомерно описывать язык так, словно он — некая структура в принятом выше смысле... Мы также настаиваем... на гипотетическом характере структуральной лингвистики... Всякое научное описание предполагает, что объект описания мыслится как некая структура (и следовательно, анализиру­ется с помощью структуральных методов, позволяющих выявить от­ношения между составляющими ее частями) или как часть некой структуры (и стало быть, как присоединяющийся (синтез) к другим объектам, с которыми он находится в каких-то отношениях, позволя­ющих выявить более масштабный объект, включающий в качестве
56 Percy Bridgman, La logica della fisica moderna, Torino, 1965, pag 75
290
составных частей как первый, так и вторые)... Нам могут заметить, что если это так, то принятие структурального метода не навязывается объектом исследования, но представляет собой свободный выбор ис­следователя. И если это так, то перед нами старая проблема, обсуж­давшаяся в средние века, вытекают ли выявляющиеся в процессе ана­лиза понятия (концепты, классы) из самой природы объекта (реализм) или же из метода (номинализм). Вопрос этот явно эпистемологическо­го свойства и выходит по крайней мере за рамки нашего сообщения, если не за рамки компетенции лингвиста в принципе"57.
Ельмслев говорит, что эпистемология помогает глубже поставить эту проблему, при этом лингвистика наравне с физикой поставляет для этого материал, но само решение проблемы лежит вне компетен­ции лингвиста. Другими словами, для корректного использования структурных моделей не обязательно быть убежденным в том, что их выбор предопределен объектом, достаточно знать, что это вопрос метода 58. Научно обоснованный метод — это, в конечном счете, эмпи­рически адекватный метод Если ученому хочется думать, что он от­крывает неизменные структуры, присущие всем языкам (или, добавим мы, всем феноменам), и если эта уверенность помогает ему в работе, тем лучше для него, и даже, как говорит Бриджмен, "удача поворачи­вается к тем, кто, выявляя связи между явлениями, заранее уверен, что они есть" 59.
1.2.
С другой стороны, попытка выявления однородных структур в различных явлениях (и тем более, если речь идет о переходе от языков к системам коммуникации, а от них — ко всем возможным системам, рассматриваемым как системы коммуникации) и признания их устойчивыми, "объективными" — это нечто большее, чем просто попытка, это непременное соскальзывание от "как если бы" к "если" и от "если" к "следовательно". Да и как требовать от ученого, чтобы он пускался на поиски структур и при этом не позволять ему хотя бы на минуту допустить, что он занимается реальными вещами? В луч­шем случае, если он и начинает как законченный эмпирик, то по завершении трудов он непременно убежден, что вывел некую констан­ту человеческого ума.
57 L. Hjelmslev, Essais linguistiques, cit., pagg.100—101
58 «Начальная гипотеза, отметим себе это, ничего не говорит о "природе" изучаемого объекта Она весьма далека от философских или метафизических глубин вещи-в-себе» (ор. сit., pag. 22)
59 Bridgman, oр cit., pag. 197
291
I.3.
Опасность такого рода, впрочем вполне контролируемую, можно ощутить в работах Хомского. Как признает сам Хомский, исходным пунктом его воззрений является картезианский рациона­лизм 60, он тяготеет к гумбольдтовскому идеалу языка как "underlying competence as a system of generatives processes"*, порождающей грам­матики как "system of rules that can iterate to generate an indefinitely large number of structures"* 61 . Однако — в то время как искомые константы носят сугубо общий и формальный характер и не участвуют в опреде­лении типов структурных моделей, соотносимых с конкретными язы­ками 62, — он настаивает на том, что предпочтение одной модели порождающей грамматики другой ее модели носит условный и опера­тивный характер и верифицируется функционированием самой моде­ли 63. Так, даже выставляя себя сторонником рационализма (в класси­ческом смысле слова, т e признавая существование языковых универ­салий, а также врожденных предрасположений человеческого ума) Хомский напоминает, что "Общая лингвистическая теория наподо­бие той, что вкратце была описана выше, должна поэтому рассматри­ваться в качестве специфической гипотезы (курсив наш), по существу
рационалистического толка в том, что касается природы мыслительных структур и процессов"64
60 Noam Chomsky, De quelques constantes de la theorie linguistique, in Problemes du langage, Paris, 1966 О проблеме языковых универсалий ср. (J.Н. Greenberg, ed) Universals of Language, MIT, 1963
61 Cp. Aspects of Theory of Syntax, М ? ? 1965, cap 1 Методологическое введение Хомский Н Аспекты теории синтаксиса М , 1972
62 "В настоящее время мы не можем подойти вплотную к построению такой гипотезы о врожденных схемах, которая была бы достаточно обширной, подробной и определенной, чтобы объяснить факт усвоения языка Следовательно, главной задачей лингвистической теории должно стать развитие представлений о языковых универсалиях, которые, с одной стороны, не будут опровергнуты действительными различиями, существующими между языками, и, с другой стороны, будут достаточно содержательными и эксплицитными, чтобы объяснить быстроту и единообразие процесса овладения языком" (ор cit., pagg. 27—28, ук соч., с 30) "Существование формальных универсалий глубинного уровня в смысле приведенных примеров предполагает, что все языки строятся по одному образцу, но не предполагает, что имеется какое-то взаимнооднозначное соответствие между конкретными языками" (ор cit., pag.30, ук соч., с 32)
63 Хомский неоднократно подчеркивает сугубо предположительный характер "генеративного метода, при том что речь идет о гипотезе разума" (ср. ор сit. pag. 53) См также введение к Syntactic Structures (Aja, 1964) и на с 51 акцент на методологическом характере генеративистского подхода В Aspects, cit, pag.163 он настаивает на том, что синтаксическая и семантическая структура естественного языка по сю пору остается "глубокой тайной" и всякая попытка определения их неизбежно должна рассматриваться как временная и ограниченная
64 Aspects, cit., pag. 53
292
В известном смысле, Хомский, воспитанный на эмпиризме совре­менной науки, относится к философии как к импульсу, как к некоему психологическому обеспечению, и результаты его исследований (как и исследований Ельмслева) могут быть использованы также и теми, кто вовсе не разделяет его философских воззрений. Ведь можно же не разделять вполне философской гипотезы Якобсона о том, что весь универсум коммуникации подпадает под принцип дихотомии, прояв­ляющийся как в бинаризме смыслоразличителей в лингвистике, так и в бинаризме теории информации, и все же признавать, что бинарные оппозиции чрезвычайно эффективны при описании коммуникатив­ных систем и сведении их к однородным структурам.
Уместен вопрос, а возможно ли, занимаясь научной деятельнос­тью, не отдавать себе отчета в рискованности таких эпистемологичес­ких обобщений и, выдвигая осторожные гипотезы, не испытывать недоверия к глобальным философским ответам, тем более тяжеловес­ным и сковывающим, что они заданы с самого начала. И, однако, чтение некоторых текстов Леви-Строса после всего того, что нами говорилось выше, вовсе не настраивает на мирный лад.
II. Методология Леви-Строса: от оперативной модели к объективной структуре
II.1.
Такой показательный текст, как вступительная лекция к курсу в Коллеж де Франс, позволяет проследить, как принципы методоло­гического структурализма постепенно преобразуются в структура­лизм онтологический. В примитивных обществах различные техники, взятые сами по себе, предстают сырыми фактами, между тем, поме­щенные в общей контекст жизни общества, они оказываются эквива­лентами серии значащих выборов; так, каменный топор превращается в знак, потому что занимает то место в общем целом, которое в каком-нибудь другом обществе принадлежало бы другому орудию, используемому в тех же целях (как видим, и здесь значение является позициональным и дифференциальным). Установив символическую природу своего предмета, антропология вменяет себе в обязанность описывать системы знаков и описывать их согласно структурным моделям Антропология получает свой материал уже упорядоченным, уже данным, но по этой самой причине неуправляемым, потому и приходится ей работать с моделями, "c'est adire des systemes de symboles qui sauvegardent les proprietes caracteristiques de l'experience, mais qu'a difference de l'esperience, nous avons le pouvoir de manipuler" ("т. e. с системами символов, которые воспроизводят отличительные черты опыта, но которыми в отличие от него можно манипулировать").
293
В уме ученого, моделирующего опыт, разыгрывается умственное действо созидания моделей, обеспечивающих продолжение исследова­тельской деятельности.
Следовательно, структура не схватывается простым эмпирическим наблюдением: "elle se situe au dela" ("она расположена по ту сторону"). И, как уже говорилось, она представляет собой систему, держащуюся внутренней связанностью, связанностью, недоступной при наблюде­нии изолированной системы и выявляемой в процессе ее преобразо­ваний, благодаря которым в по видимости несходных системах обна­руживаются сходные свойства
Но чтобы допустить возможность этих преобразований, возмож­ность транспозиции моделей, необходимо некое обеспечение в виде разработки системы систем. Другими словами, если существует сис­тема правил, делающая возможной артикуляцию языка (лингвисти­ческий код), а также система правил, делающая возможным артику­ляцию брачных обменов как формы коммуникации (код родства), то должна существовать система правил, устанавливающая отношения эквивалентности между лингвистическим знаком и знаком родства, эквивалентность формальную, точное позициональное соответствие одного термина другому, эта система и будет представлять собой то, что, употребляя термин, не используемый нашим автором, мы назо­вем метакодом, позволяющим определить и назвать подведомствен­ные ему коды 65 .
II.2.
Проблема, которая незамедлительно встает перед Леви-Стро­сом, состоит в следующем, универсальны ли эти правила (правила кодов и метакодов)? И если это так, то что это за универсальность? Понимать ли ее в том смысле, что речь идет о неких правилах, кото­рые, будучи однажды сформулированы, пригодны для объяснения самых различных феноменов, или в том смысле, что это реальность, глубоко упрятанная в каждом из изучаемых явлений? В рассматрива­емом тексте ответа Леви-Строса сквозит явное предпочтение опера-
65 В "Сыро» и вареном" Леви-Строс пишет "Коль скоро сами мифы базируются на кодах второй степени (коды первой степени составляют язык), эта книга представляет собой код третьей степени, призванный обеспечить взаимную переводимость разных мифов" Другими словами, "по мере продвижения вперед структурного анализа изучаемое мышление все более обнаруживает свое внутреннее единство, связность и исчерпывающий характер Структуры все более удаляются от начальной конкретности, становятся все более общими и простыми, покрывая все более широкую сферу явлений и тем самым обеспечивая их интеллегибильность" (ит. перевод Andrea Bonomi, Implicazioni filosofiche nell antropologia di Claude Levi-Strauss, in "Aut Aut", 96—97, 1967)
294
тивного подхода, эти структуры являются универсальными, посколь­ку в задачи антрополога как раз входит разработка трансформацион­ных моделей, все более усложняющихся по мере того, как они охваты­вают все более разнородные явления (сводя, например, к одной моде­ли примитивное и современное общество); но это процедура, осущест­вляемая в лабораторных условиях, — построение исследующего ума: не имея истины факта мы довольствуемся истиной разума 66.
Вывод безупречен и вполне соответствует требованиям, которые можно предъявить ученому. Но вот тут-то в ученом и возвышает голос философ: если мы убедились операционально в применимости инва­риантных кодов к различным феноменам, разве это не доказывает сразу и со всей очевидностью существование универсальных механиз­мов мышления и, следовательно, универсальность человеческой при­роды?
Конечно, может вкрасться вполне методологически оправданное сомнение: а не поворачиваемся ли мы спиной к человеческой природе, когда выявляем наши инвариантные схемы, подменяя данные опыта моделями, и вверяемся абстракциям, как какой-нибудь математик своим уравнениям? Но ссылаясь на Дюркгейма и Мосса, Леви-Строс сразу же напоминает, что только обращение к абстрактному делает возможным выявление логики самого разнородного опыта, открытие "потаенных глубин психологии", глубинного слоя социальной реаль­ности, чего-то "присущего без исключения всем людям"67.
Трудно не заметить совершающегося здесь быстрого перехода от оперативистского к субстанционалистскому пониманию моделей разработанные в качестве универсальных, они применимы универ­сально и, стало быть, свидетельствуют об универсальной субстанции, гарантирующей возможность их применения. Можно было бы возра­зить, что модели универсально применимы, потому что построены так, чтобы применяться везде и повсюду, и это наибольшая "истина", к которой может привести методологическая корректность. Нет со­мнения, что определенные скрытые константы обеспечивают возмож­ность их применения (и это подозрение будит исследовательскую
66 "В сущности, мы занимаемся не чем иным, как разработкой языка, достоинства которого, как и всякого языка, заключаются исключительно в его связности и в том, что с помощью очень небольшого количества правил отдается отчет в очень большом количестве самых разнообразных явлений в отсутствие недоступной истины факта мы постигаем истину разума" (Похвала антропологии, in Razza e storia, cit., pag. 69 )
67 Ibidem, pag. 73—74 Процитируем также Мосса "Люди общаются с помощью символов но они могут располагать этими символами и вступать с их помощью в общение только потому, что у них одни и те же инстинкты"
295
мысль), но разве есть какие-нибудь основания утверждать, что то, что обеспечивает функционирование модели, имеет форму модели?
II.3.
Смысл нашего последнего вопроса ясен: тот факт, что нечто обосновывает функционирование данной модели, нисколько не ис­ключает того, что это самое нечто обеспечивает функционирование и других (и самых разнообразных) моделей; с другой стороны, если нечто имеет ту же самую форму, что и модель, тогда получается, что предложенная модель исчерпывающе описывает реальность и нет никакой необходимости продолжать строить уточняющие модели.
Было бы несправедливо сказать, что Леви-Строс так уж легко соскальзывает от одного утверждения к другому, но нельзя не сказать, что в конце концов он это делает.
Предполагался ли такой переход заранее? Позволительно спро­сить: утверждение универсальных механизмов мышления это западня, фатально уготованная Леви-Стросу, или это установка, которой он придерживался с самого начала? Конечно, сходные идеи возникают всякий раз, когда ученый оказывается перед необходимостью ввести в какие-то рамки процесс прогрессирующего разрастания артикули­руемых структур.
Семья — это конкретная реализация, сообщение, построенное на основе того кода, каковым является система родства какого-то племе­ни; но этот код в свою очередь становится сообщением, построенным на основе того более общего кода, каковым является система родства, общая для всех племен, и этот новый код есть не что иное, как частная реализация более фундаментального кода, позволяющего свести к общему знаменателю (на основе одних и тех же структурных законов) код родства, языковой код, кулинарный, мифологический и т. д.
Спрашивается, как следует понимать этот код, разработанный с тем, чтобы обосновать все прочие? Поскольку уже никакого более общего кода не выделить (как мы увидим позже, обратный ход неиз­бежен, однако мы ограничимся предположением, что ученый удовле­творен полученными результатами, позволяющими ему описать все рассмотренные до сих пор явления), то что это — предел, кладущийся конструированию оперативных моделей, или же основополагающий комбинаторный принцип, которому подчиняются все коды, изначаль­ное устройство человеческого ума, в котором законы природы пред­стают как конституирующие законы культуры 68?
68 Андреа Бономи в упомянутой статье, представительствуя от имени феноменологии, старается подчеркнуть у Леви-Строса моменты, несомненно имеющие место, он видит в структурном бессознательном — о чем речь позже — не столько хранилище содержаний, сколько "активное артикулирующее начало", хорошо понимая, что оно-то и гипостазируется под именем бессознательного. На самом деле, у Леви-Строса оба эти момента то противопоставляются, то смешиваются, в то время как второй очевидно присутствует в текстах, которые мы обсудим в Г.4, имеются и другие пассажи, в которых подчеркивается, что целое, исследуемое структурным анализом (например, мифы), никогда не предстанет завершенным. Сырое и вареное. Cit. pag.19—21. В Г 5.VIII.1 мы увидим, что Деррида вскрывает это противоречие (см., также ниже ?.3.??? 2).
296
II.4.
Неоднократно Леви-Строс достаточно двусмысленно опреде­ляет код. В "Неприрученной мысли" очевидны колебания между идеей множественности кодов и постулатом единого кода, обосновы­вающего правила универсальной перекодировки: говорится, напри­мер, что тотемические понятия составляют коды для выработавшего и принявшего их общества 69; говорится, что коды являются средством фиксации определенных значений и их транспозиции в другие системы (и следовательно, имеются в виду средства, которые воздействуя на системы Значений, тем самым воздействуют на коды, переводя их в термины других кодов с помощью чего-то такого, именуемого "кодом", являющегося метаязыком по отношению к предыдущим)70 ; говорится
также, что системы значения представляют собой более или менее
удачно разработанные коды 71, или даже выдвигается гипотеза, как,
например, на заключительных страницах, посвященных историогра­фии, согласно которой различные исторические эпохи следует изучать, прилагая к ним не только общий хронологический код, но и в свете частных хронологических кодов (события, значимые для кода, опериру­ющего тысячелетиями, не являются таковыми для кода, измеряющего время месяцами, и наоборот)72 ... Итак, разработка правил трансфор­мации одного кода в другой представляется возможной, но вместе с тем не полагается никаких пределов индивидуации различных социаль­ных и исторических кодов всякий раз, когда построение определенной модели проясняет механизм той или иной знаковой системы.
II.5.
Если бы дело ограничилось этим, никаких вопросов бы не возникло. Структура-код могла бы выводиться исследователем на основе среднестатистического узуса (так, код "язык X" был бы только совокупностью условий использования данного языка определенным сообществом) и рассматриваться как зависящая от него структура, которая по мере выявления обретает характер нормы (с той оговор-
69 La pensee sauvage, Paris, 1962, pag. 120. Леви-Строс К. Неприрученная мысль В кн. Леви-Строс К Первобытное мышление, М., 1994. С. 111—336
70 Ibidem, pag. 183, ср также pag.197 и особенно 228.
71 Ibidem, pag. 302.
72 Ibidem, pag.344
297
кой, что впоследствии она претерпевает изменения под влиянием узуса, когда отклонения от нормы перестают рассматриваться как отклонения).
С другой стороны, если структуры разворачиваются в целях понима­ния различных сообщений, то и сообщения, в свою очередь, ориентиру­ют на выявление определенной структуры. Необходимость понимания сообщения побуждает соотносить его с определенным кодом: всякая декодификация начинается с дешифровки: чтобы понять знаковую форму, я соотношу ее с системой знаков и, стало быть, с кодом, значимым именно в этом его качестве. Это нетрудно сделать по отношению к сообщениям с легко узнаваемыми кодами, социальная и конвенциональная природа которых достаточно очевидна, как, например, в случае словесного сооб­щения. Но как быть в случае системы родства? Но как быть если я еще не располагаю кодом, но должен распознать его в сообщении, дешифро­вать его? В этом случае я полагаю код (умственную конструкцию, опера­тивную модель) и тем самым придаю смысл структуре сообщения. Код полагается как модель для разных сообщений (точно так атомная модель Бора представляет собой модель структуры атомов отдельных элемен­тов, как, например, модель атома водорода, которая, в свою очередь, моделирует феномен, в противном случае остающийся вне сферы нашего опыта). Но каковы критерии оценки значимости кода, вложенного мною в сообщение? Он оценивается на основе своей способности упорядочи­вать это и другие сообщения, предоставляя возможность говорить о них в однородных терминах (т. e. используя один и тот же инструментарий определения). Выявить унитарные структуры (т. e. коды) в различных сообщениях (чтобы затем, в свою очередь, соотнести унитарный код-структуру с частным сообщением, построенным на основе более общего кода, позволяющего соотнести его с другими, более частными кодами) значит понять разнородные феномены с помощью одного и того же концептуального инструментария. То, что разные языки (различные коды, понятые как сообщения-реализации некоего кода лингвистичес­ких кодов) сводимы к ограниченному числу оппозиций, свидетельствует только о том, что, прибегая к этой умозрительной конструкции, мы получаем возможность определить их в совокупности, причем наиболее экономно. Опыт отлился и окостенел в модели, но ничто с эпистемоло­гической точки зрения не дает нам основания утверждать или отрицать, что мы обнаружили в нем нечто более окончательное, нежели бесконеч­ную возможность других корреляций.
II.6.
Таким мог быть вывод. Но у Леви-Строса этот намечающийся на многих страницах вывод сталкивается с другим, более настойчи­вым, более окончательным, который постепенно берет верх: всякое
298
сообщение интерпретируется на основе кода, все коды взаимопреобра­зуемы, потому что все они соотносимы с неким Пра-кодом, Структурой Структур, отождествляемой с Универсальными Механизмами Ума, с Духом или — если угодно — с Бессознательным. Материя структурно­го исследования та же, что и материя всякого коммуникативного пове­дения, будь то поведение представителя примитивного или цивилизо­ванного общества, это само наличное объективное мышление
Проблема восхождения от кода к метакоду, обсуждавшаяся нами в оперативистских терминах, предстает у Леви-Строса как в опреде­ленной степени уже решенная на путях некоего философского верова­ния в объективность законов мышления. "Вне зависимости от того, будет ли исследование ограничиваться изучением одного общества, или же оно будет охватывать несколько обществ, все равно придется проводить глубокий анализ различных сторон социальной жизни для достижения уровня, на котором станет возможным переход от одного круга явлений к другому; это значит, что нужно разработать некий всеобщий код, способный выразить общие свойства, присущие каж­дой из специфических структур, соответствующих отдельным облас­тям. Применение этого кода может стать правомерным как для каж­дой системы, взятой в отдельности, так и для всех систем при их сравнении. Таким образом, исследователь окажется в состоянии вы­яснить, удалось ли наиболее полно постичь их природу, а также опре­делить, состоят ли они из реалий одного и того же типа ... Произведя подобное предварительное приведение к простейшему виду (сопо­ставление систем родства и лингвистических систем), лингвист и ан­трополог смогут поставить перед собой вопрос, не связаны ли раз­личные разновидности средств общения ... в том виде, в котором они могут наблюдаться в одном и том же обществе, с аналогичными бессознательными структурами. При положительном решении этого вопроса мы были бы уверены в том, что нам удалось прийти к дейст­вительному выражению основных отношений" 73.
III. Философия Леви-Строса: неизменные законы Духа
III. 1.
Тут-то и выходит на сцену структурного мышления некий персонаж, которого бы не стерпела никакая методология, ибо принад­лежит он миру спекулятивной философии, а именуется Человеческим Духом.
73 Леви-Строс К Структурная антропология М , 1985 С 59—60
299
"Мы еще недостаточно отдаем себе отчет в том, что язык и куль­тура являются двумя параллельными разновидностями деятельности, относящейся к более глубокому слою. Я полагаю, что этот гость был среди нас, хотя никто не подумал пригласить его на наши дебаты это человеческий дух" 74.
Разумеется, структурные модели явились как удобные истины ра­зума, с помощью которых можно о разных явлениях говорить в одних и тех же категориях. Но чем обеспечивается функционирование этих истин разума? Очевидно, неким изоморфизмом законов мышления исследователя и законов поведения исследуемого объекта "Этот принцип направляет нас в сторону, противоположную прагматизму, формализму и неопозитивизму, поскольку утверждение о том, что наиболее экономным объяснением является то, которое ближе к исти­не, основано в конечном счете на постулируемом тождестве мировых законов и законов мышления"75
Что значит, в таком случае, изучать мифы? Это означает выявлять систему взаимных трансформаций мифов, каждый из которых вос­производит наезженные пути мышления независимо от того, знают об этом их создатели или нет. О чем бы ни рассказывали мифы, они всегда рассказывали и рассказывают одну и ту же историю И эта история есть экспозиция законов духа, их обосновывающего Не человек мыс­лит мифы, но мифы мыслят людьми, более того, взаимно трансформи­руясь, мифы мыслят друг друга "Многоуровневая структура мифа позволяет видеть в нем некую матрицу значений, упорядоченных горизонтально и вертикально, но как ни читать, всякий план неизмен­но отсылает к другому плану. Аналогичным образом всякая матрица значений отсылает к другой матрице и всякий миф к другим мифам И если задаться вопросом, к какому последнему значению отсылают все эти значения, которые ведь должны же все вместе к чему-то отно­ситься, то единственный ответ, который может подсказать эта книга, состоит в том, что мифы означают дух, их созидающий с помощью того самого мира, частью которого он является. Таким образом, могут порождаться одновременно как сами мифы, созидаемые учреж­дающим их духом, так и созидаемый мифами образ мира, уже нашед­ший себе место в устроении духа"76.
III.2.
Эта концовка "Сырого и вареного" приводит Леви-Строса к некоему допущению, за которое и стараются ухватиться самые вы-
74 Леви-Строс К Структурная антропология М., 1985 С. 67
75 Там же, с 83—84 Об изоморфизме см также Bonomi, art cit.
76 С Levi-Strauss, Il crudo e il cotto, cit., pag. 446
300
дающиеся его комментаторы 77: мир мифа и языка — это спектакль, действие которого разворачивается за спиной зрителя и в Котором человек выступает в роли послушного исполнителя, жертвы неких комбинаций, упраздняющих его как самостоятельное лицо. Но, как мы увидим, останавливаясь на пороге такого вывода, Леви-Строс не сбрасывает со счетов две возможности, которые хотя и кажутся до­полняющими первое заключение, на деле ему противостоят с одной стороны, выявляя комбинаторную матрицу, разрешающую структу­ры, он продолжает пользоваться объясняющими структурами как инструментальными моделями, с другой стороны, он продолжает мыслить в категориях субъективности, сводя ее (по ту сторону при­зрачной игры межличностной коммуникации) к структурам бессо­знательного, которые мыслят посредством людей Получается что-то вроде трансцендентальной матрицы, которую имел в виду Поль Рикер 78, когда замечал, что концепция Леви-Строса это кантианство без трансцендентального субъекта, отвечая на это, Леви-Строс апел­лировал к понятию бессознательного, некоего хранилища архетипов, отличных, однако, от юнгианских, поскольку те формальны, а не содержательны. В этих приключениях мысли, которая, впрочем, по­чему-то робеет на пороге крайних выводов, решающее слово так и не было сказано.
III.3.
На замечания типа рикеровских (перед нами законы объек­тивного мышления Согласен Но если оно исходит не от трансценден­тального субъекта и к тому же наделено категориальными и комбина­торными свойствами бессознательного, то что оно собой представля­ет? Оно изоморфно природе? Может быть, это сама природа? Личное бессознательное? Коллективное бессознательное?) ответ был уже за­ранее дан в предисловии Леви-Строса к изданию трудов Мосса79
"Действительно, лингвистика, и в особенности структурная лин­гвистика, давно уже свыклась с идеей о том, что фундаментальные феномены жизни духа, те, что обуславливают ее наиболее общие формы, помещаются в план бессознательного". Перед нами некая активность, предстающая как наша и чужая, "удел всякой умственной жизни всех людей во все времена"
77 Ср. J. Derrida, "La structure, le signe et le jeu dans le discours des sciences humaines", in L ecriture et la difference, cit.
78 Paul Ricoeur, Symbole et temporalite, in "Archivio di filosofia", l—2, 1963, и Structure et hermeneutique, in "Esprit", 11, 1963, в част pag. 618 Ответ Леви-Строса Рикёру в "Сыром и вареном", "Увертюра"
79 С. Levi-Strauss, Introduzione a Marcel Mauss, Teoria generale della magia, Torino, 1965 (фр. изд.1950 г.)
301
Здесь Леви-Строс выходит за рамки воззрений Соссюра, говорив­шего, что язык это социальная функция, усвояемая субъектом пассив­но и воспроизводимая им безотчетно Потому что, определяя так язык, Соссюр понимал его как форму соглашения, устанавливающе­гося посредством отдельных актов речевой деятельности и существу­ющего виртуально, как совокупность речевых практик субъектов И это не метафизическое утверждение, но методологический прин­цип, обосновывающий социальную природу языка, происхождение которого не заботит структурную лингвистику (устрашенную абсурд­ной идеей поисков Пра-кода), и чье бессознательное кристаллизуется в процессе осуществления различных практик, в постоянной выработ­ке навыков, которые суть окультуривание Напротив, Леви-Строс го­ворит о метаисторическом и метасоциальном началах. Он указывает именно на архетипические корни всякого структурирования. Леви-Строс стремится развести эти всеобщие начала с юнгинианским кол­лективным бессознательным 80. во всяком случае, он настолько убеж­ден в том, что в основе структурирования общественных отношений и лингвистических навыков лежит некая универсальная бессознатель­ная деятельность, единая для всех (та самая, которая позволяет струк­туралисту созидать изоморфные дескриптивные системы), что рас­сматривает ее как некую основополагающую и предопределяющую насущную потребность, в сравнении с которой всякое теоретизирова­ние природы нравов и обычаев выступает как род идеологии (в отри­цательном смысле слова), как проявление ложного сознания, надстро-
80 "Итак, этнологическая проблема, в конечном счете, это проблема коммуникации, и этого утверждения достаточно, чтобы радикально противопоставить Мосса, отождествляющего коллективное и бессознательное, Юнгу, с которым у него часто находят сходство На самом деле, совсем не одно и то же определять бессознательное как категорию коллективного мышления или подразделять его на сектора в соответствии с индивидуальным или коллективным характером приписываемого ему содержания И в том и в другом случае бессознательное понимается как символическая система, но для Юнга бессознательное не сводится к системе, оно исполнено символов и чуть ли не самих символизируемых вещей, образующих что-то вроде субстрата Или этот субстрат врожден, но тогда без ссылки на Провидение не понять, как содержание опыта может предшествовать опыту, или он благоприобретен, в таком случае проблема наследования приобретенного бессознательного внушала бы не больше страха, чем проблема наследования приобретенных биологических признаков Но на деле, речь не идет о том, чтобы сделать какую-то вещь символом, но о том, чтобы вернуть символическую природу вещам, которые ее лишились только потому, что стали некоммуникабельными Как и язык, социальный фактор это независимая реальность (в конце концов, та же самая символы реальнее представляемых ими вещей, означающие предшествуют означаемым и предопределяют их" (с XXXVI)
302
ечное явление, с помощью которого упрятываются поглубже их глу­бинные основания.
III.4.
Вполне очевидным это становится, если взять анализ Леви-Строса эссе Мосса "О дарах". Что заставляет индейцев маори обме­ниваться дарами согласно строгой системе соответствий? Хау, — от­вечает Мосс, потому что индейцы этому выучились. Но Леви-Строс исправляет эту предполагаемую наивность этнолога: "Хау не является истинной причиной обмена. Эта осознанная форма, в которой люди определенного общества, где проблема стояла особенно остро, улови­ли бессознательную потребность, причины которой лежат в другом месте... Обнаружив это представление у индейцев, следовало бы кри­тически в нем разобраться, что позволило бы выявить его подлинные причины. Итак, вполне возможно, что эти последние следует искать в неосознанных структурах мышления, которые удается распознать, только анализируя институции или, еще лучше, язык, а не собственные представления индейцев о себе" 81.
III.5.
И здесь возникает опасность "заднего хода", возврата в лоно антропологических наук С начала века и по сей день их усилия были направлены на то, чтобы постепенно преодолевать исследователь­ский этноцентризм, выявляя системы мышления и поведения, отлич­ные от западной модели и все же эффективные в иных исторических и социальных ситуациях. Выявляя неявный системный характер обмена дарами, разбираясь в представлениях, которые на этот счет имеются у самих индейцев, мы расширяем наши познания в области умствен­ной деятельности человека и убеждаемся в наличии" логик, дополни­тельных по отношению друг к другу. Структурное сравнение как раз бы и могло быть полезным, потому что оно позволяет — в целях понимания — свести к гомогенным моделям эти самые комплементар­ные логики, не умаляя при выявлении возможных изоморфизмов фак­тического различия. Но методика Леви-Строса подспудно возвраща­ет нас к этноцентризму Отмести учение о хау, сведя его к объективной логике универсального мышления, — разве это не значит в очередной
81 Ibidem, pag. XLII Этот анализ мог бы состоять в приведении фактов общественной жизни к системе отношений, отражающей циркулирование даров, нельзя отрицать того, что при чтении работы Мосса возникает желание привести излагаемые им факты к точным структурным отношениям Но Мосс описывает также обычай разрушения богатства из соображений общественного престижа, напоминающий сходные случаи престижного поведения в индустриальном западном обществе (leisure class Веблена), и тут становится очевидным, что поведение индейцев лучше объясняет привычки нашей цивилизации, чем последние — обычаи индейцев
303
раз свести непохожее мышление к единственному, к той исторической модели, от которой отправляется исследователь?
Леви-Строс слишком проницателен, чтобы не понимать этого Он разделяет и обосновывает эту мысль как раз в Сыром и вареном "Действительно, если последняя цель антропологии состоит в том, чтобы содействовать лучшему пониманию объективированного мышления и его механизмов, то, в конечном счете, нет никакой раз­ницы, под воздействием ли моей мысли в этой книге мышление южно­американских индейцев обретает некую форму или же моя мысль обретает форму под воздействием их мышления Что важно, так это то, что человеческий дух, не принимая во внимание многообразия случайных воплощений, выявляет некую все более внятную и пости­жимую структуру по мере того, как развертывается процесс обоюдно­го мышления, двух мышлений, влияющих друг на друга, каждое из которых может оказаться тем фитилем и искрой, сближение которых может спровоцировать вспышку света. И если этот свет вырвет из тьмы сокровище, то не будет никакой нужды в судебных исполнителях для дележа имущества, ведь с самого начала наследство было призна­но неотчуждаемым и не подлежащим разделу" 82.
Так Леви-Строс пытается избежать опасности этноцентризма, какой бы ни была интерпретационная сетка, которую исследователь набрасывает на представления индейцев, она будет принадлежать ему в той же мере, что и индейцам, потому что она итог работы исследо­вателя, находящегося внутри изучаемой системы, удостоверившегося в том, что механизмы его мышления в конечном счете те же самые, что и у индейца.
Но если проект внушителен, то результаты спорны. Действитель­но, Леви-Строс формулирует свой метод так, что это кажется вызовом самому духу научного исследования, резюмируя в следующем выска­зывании. "Метод настолько строг, что если в результат и вкрадывает­ся какая-то ошибка, то ее следовало бы скорее приписать недостаточ­ному знанию индейских институций, чем неправильности расче­тов"83.
Что все это значит? Конечно, прежде чем посчитать ошибочным свой метод, ученый должен перепроверить противоречивые данные: не закралась ли в них ошибка. Однако после этого ему придется
82 Il crudo e il cotto, cit., pagg. 29-30
83 Introduzione a Mauss, cit., pag. XXXVIII О "метафизике" Леви-Строса cm Carlo Tullio-Altan, Lo strutturalismo di L-S e la ricerca antropologica, in "Studi di sociologia", III, 1966, a также I гл. Antropologia funzionale, Milano, 1968 Более полемическое, мы бы сказали и политическое, опровержение метафизической ошибки Леви-Строса Franco Fortini, La реnsee sauvage, in "Questo e altro", 2 1962
304
подвергнуть сомнению и сам метод Впрочем, это возможно, если речь идет о каком-то методе. Ну а если взятый на вооружение метод — это сама объективная логика, отражающая всеобщие структурные законы? Тогда прав Леви-Строс, как был прав средневековый фило­лог, который, сталкиваясь с противоречиями на страницах Священ­ного Писания или с расхождениями Писания и текста какого-либо auctoritas*, решал, что либо он не понял текста, либо это ошибка переписчика Единственная недопустимая вещь с точки зрения уни­версальной логики это реальная возможность противоречия.
Кроме того, также и этот вывод верен только в том случае, если Пра-код представляет собой структуру, которая диктует определен­ные правила комбинации и исключает все остальные.
Но что если Пра-код это вовсе никакая не структура, если он, напротив, представляет собой некий смутный источник всевозмож­ных конфигураций, включая и те, что друг с другом не согласуются?
III.6.
И вот, когда мы задумываемся об этом, впору задаться вопро­сом: а не подразумевает ли такое допущение как деятельность духа, предопределяющего всякое человеческое поведение, отказ от самой идеи структуры? Как мы увидим, другие мыслители, абсолютно пос­ледовательно приходят именно к такому выводу. То, что делает рабо­ты Леви-Строса увлекательными, захватывающими, вселяющими на­дежды и интересными даже для тех, кто стоит на противоположных позициях, это как раз то, что он остерегается делать крайние выводы. И это колебания между позитивистским идеалом, базирующимся на стремлении объяснить все и вся, исходя из определяемых и определя­ющих структур, и призраком структуры, понимаемой как "отсутст­вие" и абсолютная свобода, которые расщепляют изнутри философ­ский структурализм, раскалывают его (таков Лакан и его последова­тели) и наконец взрывают. Иными словами, можно сказать, что при помощи идеи Духа — источника, предопределяющего всякое культур­ное поведение, Леви-Строс преобразует мир Культуры в мир Приро­ды (Natura). Ho описав эту Природу как Natura Naturans, он продол­жает манипулировать ею и описывать ее с помощью тех же самых формальных характеристик так, как будто это Natura Naturata.
Так, если в рамки какой-то выстроенной исследователем структу­ры никак не вмещается новое явление и если он не решается отказаться от идеи о том, что выявленная им структура последняя и окончатель­ная (а то, что окончательно — всегда структура), то ему ничего не остается, как признать невмещающееся явление ошибочным.
Именно так Леви-Строс хочет поступить и считает нужным посту­пать в случае с первобытными сообществами. И точно так же ему
305
случается поступать, когда он сталкивается с явлениями современной культуры Неподвижная и вечная, покоящаяся в самих истоках куль­туры, Структура, превращенная из рабочего инструмента в некий гипостазированный Принцип, предопределяет также и наше видение исторического процесса.
Следовать перипетиям этого структурного мышления в тот миг, когда оно сталкивается с "мышлением серийным" (обосновывающим принцип движения и развертывания структур), значит пролить свет на противоречия всякого структурализма с философскими претензия­ми и подойти вплотную к пониманию краха самой идеи структуры
4. Структурное и серийное мышление
I. Структура и "серия"
I.1.
В "Увертюре" к "Сырому и вареному" Леви-Строс разбирает, в чем заключаются отличия двух культурных установок, называемых им "структурное мышление" и "серийное мышление" Говоря о струк­турном мышлении, он имеет в виду философскую позицию, которая неявно обосновывает применение структуралистских методов в гума­нитарных науках, но говоря о "серийном мышлении", он имеет в виду философию, которая неявно обосновывает поэтику поствебернианской музыки и, в частности, поэтику Пьера Булеза
Это противопоставление заслуживает рассмотрения по двум при­чинам
а) прежде всего, когда Леви-Строс говорит о серийном мышлении, объектом его полемических выступлений является не только музыка, но все установки авангарда и современного экспериментального ис­кусства в принципе В действительности, его критика серийности примыкает к критике абстрактной и нефигуративной живописи, ко­торая получила отчетливое выражение уже в "Беседах", и обнаружи­вает недоверие Леви-Cтроса к формам искусства, которые ставят себе целью пересмотр тех привычных систем ожиданий и сложившихся канонов, которые с конца средневековья и по наши дни считаются в современной западной культуре архетипическими и "естественными",
б) во-вторых, говоря о структурном мышлении и о серийном мыш­лении, Леви-Строс дает понять, что эти две установки не следует путать с обыкновенным выбором методологии, ибо они поистине представляют собой способы видения мира Внимательный разбор этого текста был бы полезен для понимания того, куда заходит струк­туралистская методология, когда она представляется философией
I.2.
Но что собой представляет серийное мышление? Дадим слово Булезу, процитировав его работу, на которую ссылается и Леви-Строс
"Серийность становится формой поливалентного мышления Это категорическое отвержение классического мышления, желающего, чтобы форма была, с одной стороны, предзадана и в то же время представляла собой общую морфологию Здесь (в серийном мышле­нии) вы не найдете предуготованных ступеней, т e общих структур,
307
в которые должна укладываться конкретная мысль; напротив, мысль композитора, применяя определенную методологию, творит нужные ей объекты и организующие их формы всякий раз, как желает выра­зиться. Классическое тональное мышление существует в завершенном мире, в котором все держится силами притяжения и отталкивания, в то время как серийное мышление, напротив, живет в непрестанно расширяющейся Вселенной" 84.
Именно на такого рода гипотезе искусства, способного к самоори­ентации, к постоянному выбору, к непрестанному пересмотру уста­навливающихся грамматик, и основывается всякая теория открытого произведения как в музыке, так и в любом другом виде искусства, при этом теория открытого произведения, по сути дела, является не чем иным, как поэтикой серийного мышления.
Серийность представляет собой производство открытых полива­лентных структур как в музыке, так и в живописи, в романе, поэзии и театре. Но само выражение "открытое произведение", понимаемое, хотя и не без известных натяжек, как "открытая структура", рождает некоторые вопросы: совместим ли инструментарий, которым пользу­ется структурализм при анализе открытой структуры, с понятиями поливалентности и серийности? Иными словами, можно ли мыслить серийность структурно? Можно ли считать гомогенным структурное и серийное мышление?
I.3.
Не случайно Леви-Строс говорит о "структуральном", а не "структурном" мышлении, хотя французский язык допускает оба сло­воупотребления. В одном из своих эссе Жан Пуйон останавливается на этом смысловом оттенке; помогая понять, в каком смысле проблема открытой структуры и проблематика структурализма вещи разные.
В указанной работе Жан Пуйон увязывает прилагательное "струк­турный" (structurel) с реальным строением анализируемого объекта, а прилагательное "структуральный" (structural) с теми законами вари­ативности "структурированных" реальностей, с тем общим синтакси­сом, который позволяет выявлять относительную однородность раз­личных объектов. "Связь является структурной, когда она определяет изнутри некое организованное целое; и та же самая связь оказывается структуральной, когда рассматривается как способная по-разному предопределять различно организованные целостности" 85. Итак, раз­личие очевидно: в то время как серийное мышление призвано сози-
84 Pierre Boulez, Releves d'apprenti, Paris, 1966, pag. 297.
85 Jean Pouillon, Presentation к номеру "Les Temps Modernes" (ноябрь 1966), Problemes du slructuralisme.
308
дать открытые структурированные реальности, структуралистское мышление имеет дело со структуральными реальностями. Как можно убедиться, речь идет о двух разных областях, хотя в итоге результаты, полученные в одной области, подлежат преобразованию в термины другой. Но внешнее созвучие привело к тому, что авангардистское созидание структур напрямую соотносится с исследовательской дея­тельностью ученых-структуралистов. Так что многие легкомыслен­ные толкователи (и это большая часть образованных журналистов и все невежественные) видят в структурализме некую транспозицию авангардистского формотворчества. Иногда речь идет об откровенно наивных рассуждениях типа: структурализм это передовая методоло­гия и, следовательно, это авангардистская методология. Итак, часто мы имеем дело с непродуманным перенесением категорий структура­лизма на деятельность авангарда, приносящим сомнительные резуль­таты.
Наша задача вовсе не в том, чтобы отделить сферу интересов структурализма от сферы художественных поисков авангарда, но в том, чтобы разделить сферы ответственности, подчеркнув тот факт, что перед нами два разных уровня опыта. Только когда это различе­ние станет очевидным, можно будет говорить о некоем языке, общем для обоих уровней опыта.
С другой стороны, если эта путаница и происходит, то только потому, что на это есть свои причины, и именно Леви-Строс (пусть его выводы не совпадают с нашими) на страницах упоминавшихся работ говорит о том, что серийное мышление представляет собой целое течение современной культуры, которое тем важнее отличать от структурализма, чем больше у них общих черт.
I.4.
Итак, посмотрим, чем отличается серийное мышление от структурального, в каком смысле структуральное мышление проти­востоит серийному и является ли противопоставленное серийному структуральное мышление структуральным во всем или частным слу­чаем серийного и, стало быть, должно ли серийное мышление зада­вать структуральному мышлению в целом его пределы, общие очер­тания и другие параметры (одновременно: может ли структуральное мышление в самом строгом смысле этого слова задавать серийному мышлению пределы и прочие параметры).
Каковы наиболее важные понятия структурального метода в свете достижений лингвистики и в более общем плане теории коммуникации?
1) Отношение код-сообщение. Всякая коммуникация осуществляет­ся в той мере, в какой сообщение может быть декодифицировано на
309
в которые должна укладываться конкретная мысль, напротив, мысль композитора, применяя определенную методологию, творит нужные ей объекты и организующие их формы всякий раз, как желает выра­зиться. Классическое тональное мышление существует в завершенном мире, в котором все держится силами притяжения и отталкивания, в то время как серийное мышление, напротив, живет в непрестанно расширяющейся Вселенной" 84.
Именно на такого рода гипотезе искусства, способного к самоори­ентации, к постоянному выбору, к непрестанному пересмотру уста­навливающихся грамматик, и основывается всякая теория открытого произведения как в музыке, так и в любом другом виде искусства, при этом теория открытого произведения, по сути дела, является не чем иным, как поэтикой серийного мышления.
Серийность представляет собой производство открытых полива­лентных структур как в музыке, так и в живописи, в романе, поэзии и театре. Но само выражение "открытое произведение", понимаемое, хотя и не без известных натяжек, как "открытая структура", рождает некоторые вопросы, совместим ли инструментарий, которым пользу­ется структурализм при анализе открытой структуры, с понятиями поливалентности и серийности? Иными словами, можно ли мыслить серийность структурно? Можно ли считать гомогенным структурное и серийное мышление?
I.3.
Не случайно Леви-Строс говорит о "структуральном", а не "структурном" мышлении, хотя французский язык допускает оба сло­воупотребления. В одном из своих эссе Жан Пуйон останавливается на этом смысловом оттенке; помогая понять, в каком смысле проблема открытой структуры и проблематика структурализма вещи разные.
В указанной работе Жан Пуйон увязывает прилагательное "струк­турный" (structurel) с реальным строением анализируемого объекта, а прилагательное "структуральный" (structural) с теми законами вари­ативности "структурированных" реальностей, с тем общим синтакси­сом, который позволяет выявлять относительную однородность раз­личных объектов. "Связь является структурной, когда она определяет изнутри некое организованное целое; и та же самая связь оказывается структуральной, когда рассматривается как способная по-разному предопределять различно организованные целостности"85. Итак, раз­личие очевидно: в то время как серийное мышление призвано сози-
84 Pierre Boulez, Releves d'apprenti, Paris, 1966, pag. 297.
85 Jean Pouillon, Presentation к номеру "Les Temps Modernes" (ноябрь 1966), Problemes du structuralisme
308
дать открытые "структурированные" реальности, структуралистское мышление имеет дело со структуральными реальностями. Как можно убедиться, речь идет о двух разных областях, хотя в итоге результаты, полученные в одной области, подлежат преобразованию в термины другой. Но внешнее созвучие привело к тому, что авангардистское созидание структур напрямую соотносится с исследовательской дея­тельностью ученых-структуралистов. Так что многие легкомыслен­ные толкователи (и это большая часть образованных журналистов и все невежественные) видят в структурализме некую транспозицию авангардистского формотворчества Иногда речь идет об откровенно наивных рассуждениях типа: структурализм это передовая методоло­гия и, следовательно, это авангардистская методология. Итак, часто мы имеем дело с непродуманным перенесением категорий структура­лизма на деятельность авангарда, приносящим сомнительные резуль­таты.
Наша задача вовсе не в том, чтобы отделить сферу интересов структурализма от сферы художественных поисков авангарда, но в том, чтобы разделить сферы ответственности, подчеркнув тот факт, что перед нами два разных уровня опыта. Только когда это различе­ние станет очевидным, можно будет говорить о некоем языке, общем для обоих уровней опыта.
С другой стороны, если эта путаница и происходит, то только потому, что на это есть свои причины, и именно Леви-Строс (пусть его выводы не совпадают с нашими) на страницах упоминавшихся работ говорит о том, что серийное мышление представляет собой целое течение современной культуры, которое тем важнее отличать от структурализма, чем больше у них общих черт
I.4.
Итак, посмотрим, чем отличается серийное мышление от структурального, в каком смысле структуральное мышление проти­востоит серийному и является ли противопоставленное серийному структуральное мышление структуральным во всем или частным слу­чаем серийного и, стало быть, должно ли серийное мышление зада­вать структуральному мышлению в целом его пределы, общие очер­тания и другие параметры (одновременно: может ли структуральное мышление в самом строгом смысле этого слова задавать серийному мышлению пределы и прочие параметры).
Каковы наиболее важные понятия структурального метода в свете достижений лингвистики и в более общем плане теории коммуникации?
1) Отношение код-сообщение. Всякая коммуникация осуществляет­ся в той мере, в какой сообщение может быть декодифицировано на
309
базе заранее установленного кода, общего для отправителя и для получателя.
2) Наличие осей выбора и комбинации. С этими двумя осями связана, в конечном счете, идея двойного членения языка, коммуникация воз­можна при том условии, что единицы первого членения складываются из единиц второго членения, менее многочисленных, предусмотрен­ных репертуаром кода и наделенных позициональным значением, связанным с их положением в системе.
3) Предположение о том, что всякий код базируется на других кодах, более элементарных, и что путем последовательной перекоди­ровки всякое сообщение может быть сведено к единственному и пер­воначальному коду, который составляет истинную Структуру всякой коммуникации, всякого языка, всякой культурной деятельности, вся­кого акта сигнификации, от артикулированного языка до тех гораздо более сложных синтагматических цепей, каковыми являются мифы, от словесного языка до языка кухни или моды.
А теперь посмотрим, каковы наиболее важные понятия серийного мышления.
1) Всякое сообщение ставит под вопрос код Всякий акт речевой деятельности есть спор о возможностях порождающего его языка. В пределе: всякое сообщение полагает собственный код, всякое про­изведение возникает как лингвистическое обоснование самого себя, спор о своей собственной поэтике, как высвобождение от всяческих пут, которыми его заблаговременно старались опутать, как ключ к собственному прочтению.
2) Поливалентность ставит под сомнение универсальную значимость двухмерных картезианских осей, вертикальной и горизонталь­ной, осей выбора и комбинации. Серия как констелляция представля­ет собой порождение неограниченных возможностей выбора. Арти­куляцию крупных синтагматических цепей (таких как музыкальные "группы" Штокхаузена, action painting, языковой элемент, изъятый из какого-то контекста и помещенный в качестве нового элемента арти­куляции в дискурс, где берутся в расчет значения, вытекающие именно из целого, а не первоначальные означаемые, бывшие элементами-син­тагмами в своем естественном окружении и т. д.) можно мыслить как совершающуюся на основе других артикуляций, взятых в качестве исходных.
3) И наконец, если и действительно в основе всякой коммуникации лежит некий Пра-код, обуславливающий всевозможные культурные обмены, то для серийного мышления особое значение приобретает выявление исторически сложившихся кодов и критический их пере­смотр с целью порождения новых форм и способов коммуникации. Пер-
310
вая и главная цель всякого серийного мышления состоит в том, чтобы стимулировать развитие кодов, вписывая их в историю и открывая новые коды, а не отступать все больше и больше назад, в глубину, к исходному порождающему коду, к Структуре Следовательно, серий­ное мышление призвано делать историю, а не заниматься поисками внеисторических оснований коммуникации. Другими словами, в то время как структуральное мышление призвано открывать, серийное мышление призвано производить
После того как мы установили эти различия, становятся более понятными упреки, которые Леви-Строс адресует серийному мышле­нию, имея на то некоторые основания. Обратимся еще раз к тексту Леви-Строса для того, чтобы посмотреть, действительно ли мы имеем дело с непримиримыми позициями, или можно отыскать компромисс, которого Леви-Строс, по-видимому, не допускает 86.
II. Леви-Строс как критик современного искусства
II.1.
Рассуждения Леви-Строса начинаются сравнением живописи со словесным языком
"Живопись можно назвать языком только в той мере, в какой она, как всякий язык, представляет собой особый код, единицы которого образуются путем сочетания других менее многочисленных единиц, определяемых более общим кодом". Однако "в артикулированном языке первый код, единицы которого не обладают собственным зна­чением, выступает для второго как средство и способ означивания, так что сам процесс означивания оказывается ограниченным одним уровнем. Это ограничение отменяется в поэзии, которая возвращает­ся к первому коду с тем, чтобы, совмещая его со вторым, наделить значением Поэзия имеет дело с интеллектуальной операцией означивания посредством слов и синтаксических конструкций, но одновре­менно — с их эстетическими свойствами, потенциальными элемента­ми другой системы, которая подтверждает установившиеся значения, видоизменяет их или перечеркивает. И то же самое в живописи, в которой оппозиции форм, цветовые оппозиции выступают в качестве смыслоразличителей, зависящих одновременно от двух систем: систе­мы интеллектуальных значений, сложившихся в общем опыте и явля­ющихся результатом расчленения чувственного опыта и организации
86 Ниже цитаты из С. Levi-Strauss, Le cruda e il catto, cit., "Ouverture", pagg.38-44 Частичный перевод см К Леви-Строс Сырое и вареное В кн. Семиотика и искусствоведение Цит. М. 1972 С 25—49 и сл.
311
его в объекты, и от системы изобразительных значимостей, обретаю­щих значение только на фоне первой системы, которую она модули­рует и в которую она включается...
... Итак, становится ясно, почему абстрактная живопись и, шире, все направления изобразительного искусства, объявляющие себя не­фигуративными, утрачивают способность что-либо означать: они от­казываются от первого уровня членения, надеясь просуществовать за счет второго".
Развивая эту тему, уже обсуждавшуюся в "Беседах" и в одном структуралистском тексте, посвященном серийной музыке, а именно, в эссе Николя Рюве, содержащем критику в адрес Анри Пуссера 87, Леви-Строс останавливается на некоторых довольно тонких момен­тах: в основе китайского каллиграфического письма также, по-види­мому, лежат чисто чувственно воспринимаемые формы, играющие роль элементов второго членения (пластические фигуры, лишенные, как и фонемы, собственного значения), но в китайском каллиграфи­ческом письме предполагаемым единицам второго членения предше­ствует другой уровень артикуляции, а именно уровень системы зна­ков, наделенных точными значениями, следы которых явно различи­мы на уровне пластического решения.
Пример с каллиграфическим письмом удобен тем, что он позволя­ет перевести разговоре нефигуративной живописи на музыку, музыка, взятая как чистое звучание, отсылает к созданной культурой системе единиц первого членения, т. e. к системе музыкальных звуков.
II.2.
Естественно, приведенное сравнение вынуждает Леви-Строса высказаться по поводу фундаментального положения, стержневого для всей последующей аргументации:
"И это положение принципиально важно, ибо современная музы­кальная мысль категорически и не вдаваясь в рассуждения отвергает идею естественного происхождения системы отношений между звука­ми музыкальной гаммы Они — если следовать весомой формуле Шенберга — должны определяться исключительно исходя из «сово­купности отношений, в которые вступают между собой звуки» И как раз структурная лингвистика должна была бы помочь преодолению ложной антиномии объективизма Рамо и конвенционализма совре­менных композиторов. В результате членения звукового континуума, имеющего место в любом типе гамм, между звуками устанавливаются иерархические отношения. Эти отношения взяты не из природы, по­скольку физические характеристики любой музыкальной шкалы зна-
87 "Incontri musicali", III, 1959
312
чительно превосходят как по числу, так и по сложности характерис­тики, которые отбираются при формировании системы в качестве ее смыслоразличительных признаков Но также неизменно справедли­вым остается то, что, как и любая образная фонологическая система, любая модальная или тональная (а также политональная или атональ­ная) система основывается на каких-то физиологических и физичес­ких свойствах; из, по-видимому, бесконечного числа которых она сохраняет лишь некоторые и использует построенные на их основе оппозиции и комбинации для разработки кода, способного различать значения Следовательно, как и живопись, музыка предполагает есте­ственную организацию чувственного опыта, это не означает, что она ею ограничивается".
II.3.
Здесь Леви-Строс подходит к тому, чтобы определить, в чем отличие конкретной от серийной музыки, неразличение которых — обычная ошибка прессы Конкретная музыка — это просто парадокс: если бы составляющим ее шумам удавалось сохранить репрезентатив­ный характер, то тогда можно было бы говорить, что она располагает единицами первого членения, но поскольку она в принципе обезличи­вает шумы, преобразуя их в псевдозвуки, то об уровне первого члене­ния, на основе которого могло бы возникнуть второе, говорить не приходится.
Напротив, серийная музыка созидает свои звучания на основе изощренной грамматики и синтаксиса, удерживающих ее в русле тра­диционной классической музыки. Но это не спасает ее от некоторых внутренних противоречий, которые роднят ее с нефигуративной жи­вописью или конкретной музыкой.
"Нивелировав специфику звучания отдельных тонов, возникаю­щую вместе со звукорядом, серийное мышление почти не организует звукоряд, очень слабо связывая тоны между собой". Воспользовав­шись словами Булеза, скажем, что серийное мышление всякий раз наново творит потребные ему объекты, а равно формы, потребные для их организации. Другими словами, оно отказывается от отноше­ний, характерных для тонального звукоряда, звуки которого, как полагает Леви-Строс, соответствуют словам, монемам, уровню пер­вого членения, свойственного всякому языку, претендующему что-то сообщать И в этом смысле серийная музыка ему кажется впадающей в ересь, вообще типичную для нашего времени (и именно для нашего -века, потому что, как мы убедились, дискуссия о серийном мышлении имеет отношение ко всему современному искусству), заключающуюся в стремлении "построить систему знаков, базирующуюся на одном-единственном уровне членения". .
313
"Сторонники доктрины серийного мышления могут возразить на это, сказав, что они отказываются от первого уровня членения для того, чтобы заменить его вторым, компенсируя эту утрату изобрете­нием некоего третьего уровня, которому они передоверяют функцию, некогда отобранную у второго. Как бы то ни было, два уровня оста­ются. После эпохи монодии и полифонии серийная музыка должна была бы знаменовать наступление эпохи «полифонии полифоний», совмещая горизонтальное и вертикальное прочтения, она пришла бы к «двойному» прочтению. Несмотря на видимую логику, этот довод не отвечает сути дела: во всех языках единицы первого членения малоподвижны прежде всего потому, что соответствующие функции обоих уровней членения неопределимы для каждого из уровней по отдельности. Элементы, выдвигаемые на уровне второго членения для исполнения функции означивания в иной системе координат, должны были бы поступать на этот уровень — второго членения, уже обладая требуемым свойством, т. e. как способные нести то или иное значение. И это возможно только потому, что эти элементы не только взяты прямо из «природы», но организуются в систему уже на первом уровне членения: предположение ошибочное, небезопасное, если не учиты­вать, что эта система включает некоторые свойства естественной сис­темы, устанавливающей для существ сходной природы априорные условия коммуникации. Другими словами, первым уровнем членения заправляют реальные, но неосознаваемые отношения, которые благо­даря упомянутым свойствам способны функционировать, не будучи осознаваемыми или правильно интерпретируемыми".
II.4.
Этот длинный отрывок, который стоил того, чтобы привести его полностью, построен на некоторых ложных посылках. Первый аргумент таков: серийная музыка не язык, потому что для всякого языка неизбежны два уровня членения (это значит и то, что парамет­ры композиции не могут избираться с такой степенью свободы, как в серийной музыке; есть слова, уже наделенные значением, есть фонемы, а других возможностей нет); ясно, однако, что этот аргумент может быть перевернут и выражен так: словесный язык это только один из многих типов языка, между тем как в случае музыкального языка часто приходится иметь дело также с другими способами членения, более свободными. Косвенный, но довольно точный ответ находим у Пьера Шеффера в его "Эссе о музыкальных объектах", когда он замечает, что в Klangfarbenmelodie то, что было факультативным вариантом в предшествующей системе, обретает функции фонемы, т. e. становится смыслоразличителем, включаясь в значащую оппози­цию 88.
88 Paris, 1966, pagg. 300-303
314
Второй аргумент таков: строгая и жесткая связь обоих уровней членения основывается на некоторых коммуникативных константах, на априорных формах коммуникации, на том, что в другом месте Леви-Строс называет Духом, а в итоге это все та же вечная и неизмен­ная Структура или Пра-код. И здесь единственно возможный ответ (к которому и требуется свести, используя понятия честной структу­ралистской методологии, то, что угрожает перерасти в структуралист­скую метафизику) заключается в следующем: если идея некоего Кода Кодов имеет смысл в качестве регулятивной идеи, то неясно, почему этот код должен столь быстро отождествляться с одним из своих исторических воплощений, иначе говоря, с принципом тональности, и почему исторический факт существования такой системы обязывает видеть в ней единственно возможную систему всякой музыкальной коммуникации.
II.5.
Конечно, исполненные пафоса замечания Леви-Строса заслу­живают всяческого внимания: "В отличие от артикулированной речи, неотделимой от своего физиологического и даже физического осно­вания, серийная музыка, сорвавшись со швартовых, дрейфует по те­чению. Корабль без парусов, капитан которого, не снеся превращения судна в простой понтон, вдруг вывел его в открытое море, искренне веруя в то, что неукоснительное соблюдение морского распорядка спасет экипаж от ностальгии по родным берегам, а равно от заботы о благополучном прибытии" 89.
Перед лицом этой столь понятной обеспокоенности, (а разве не те же чувства охватывают слушателей серийной музыки и зрителей не­фигуративной живописи?) невольно закрадывается подозрение в том, что жалобы структуралиста, которому приходится заведовать метая­зыком и подведомственными ему всеми исторически сложившимися языками, каждый из которых занимает свое место в системе, это жалобы последнего носителя какой-то исторически ограниченной языковой нормы, неспособного взглянуть со стороны на свои собст­венные языковые навыки, который совершает большую ошибку, при­нимая свой собственный язык за универсальный. Это неразличение идиолекта и метаязыка рождает путаницу, недопустимую в теории коммуникации.
Но Леви-Строс совершает этот шаг без колебаний: музыка и ми­фология — это формы культуры, механизмы, вводящие в действие — у тех, кто эти формы практикует, — общие ментальные структуры; и прежде чем читатель успеет подумать, стоит ли ему соглашаться с
89 Il crudo e il cotto, cit., pag. 45
315
этим, — как уже делается вывод, коль скоро серийное мышление пересматривает именно эти общие ментальные структуры, то, следо­вательно, это структуры тональной системы (а также фигуративной живописи). После этого отождествления Леви-Стросу ничего не оста­ется, как сделать последний вывод: поскольку структурное мышление признает наличие общих ментальных структур, то оно также призна­ет, что дух чем-то детерминирован, следовательно, это материалисти­ческое мышление. А раз серийное мышление хочет освободиться от тональной системы (воплощающей общие структуры ментальности), оно утверждает абсолютную свободу духа, и следовательно, это идеа­листическое мышление. Заключение звучит так: "Общественное мне­ние часто путает структурализм, идеализм и формализм, но как толь­ко структурализм сталкивается на своем пути с истинными идеализ­мом и формализмом, так со всей очевидностью выявляется его собст­венная специфическая направленность — детерминистская и реалис­тическая" 90 .
III. Возможность порождающих структур
III.1.
Для того чтобы глубже и во всей полноте понять смысл приводимых нами цитат, не стоит забывать о том, что лингвистичес­кий и этнологический структурализм, с одной стороны, и современная музыка, с другой, пришли противоположными путями к постановке проблемы универсальных законов коммуникации.
После многовековой наивной убежденности в том, что тональная система естественна и укоренена в законах восприятия и физиологи­ческой структуре слуха (это относится, однако, ко всем сферам совре­менного искусства), музыка с помощью истории и этнографии в их наиболее утонченных формах вдруг открывает для себя, что принцип тональности это не более чем культурная конвенция (и что в других культурах, в другом времени и пространстве существовали другие законы музыкальной организации).
Напротив, лингвистика и этнология (вторая вслед за первой) убе­дившись — по крайней мере со времен Колумба — в том, что языки и системы социальных отношений у разных народов разные, открыли для себя, что за этими различиями скрываются или могут скрываться константные универсальные структуры, впрочем, достаточно про­стые и способные порождать большое количество структур разной степени сложности.
90 Ibidem, pag. 48
316
И разумеется, структурное мышление склоняется в сторону при­знания универсалий, в то время как мышление серийное стремится к разрушению всевозможных псевдоуниверсалий, которые оно полага­ет не константными, но исторически ограниченными.
Уместно, однако, задаться вопросом, это противостояние методов есть противостояние философского порядка или речь идет о двух разных оперативных подходах, как об этом уже говорилось, не исклю­чающих компромиссное решение?
III.2.
Предположим, что понятие универсальной коммуникатив­ной структуры, некоего Пра-кода, всего лишь исследовательская ги­потеза (решение, которое с эпистемологической точки зрения позво­ляет избежать всякого онтологического и метафизического гипостазирования, но с эвристической точки зрения не препятствует тому, чтобы анализ коммуникативных процессов способствовал выявле­нию этой структуры). В этом случае естественно, что серийное мыш­ление как деятельность по производству форм, а не как исследование их предельных характеристик, не зависит от структурного и, имея дело со структурами, оставляет в стороне структурный анализ. Не исключено, что всякий случай коммуникации таит под спудом некую константную структуру, но серийная техника (в первую очередь тех­ника, и только потом мышление, техника, предполагающая некое видение мира, но это видение не философского порядка) призвана созидать новые структурированные реальности, а не открывать веко­вечные структурные законы.
III.3.
Примем, однако, постулаты онтологического структурализ­ма, итак, структуры, выявленные лингвистическими и этнологически­ми исследованиями, существуют на самом деле, являясь константами человеческого ума, т. e способами функционирования мозгового ап­парата, чьи структуры изоморфны структурам физической реальнос­ти. Но в таком случае, структурные исследования призваны выявлять глубинные структуры, самые глубинные, Структуру, cuius nihil maius cogitari possit (то, больше чего ничего нельзя помыслить). И почему нужно непременно думать, что это структуры тональной музыки, в то время как ученому более подобало бы задаться вопросом, а не явля­ются ли указанные структуры структурами более общего порядка, охватывающими всю совокупность типов музыкальной логики, вклю­чая и тональную музыку, порождающими структурами, пребываю­щими по ту сторону всякой грамматики (например, грамматики то­нальной музыки), а равно по ту сторону всякого отрицания грамма­тики (как в атональной музыке), по ту сторону всякого членения
317
шумового континуума на звуки — носители культурно обусловлен­ных смыслов?
Легко понять, что такого рода исследование было бы именно тем, чего ждут от структурной методологии, и оно могло бы показать, как осуществлялся переход от греческой музыкальной шкалы, восточной, средневековой к темперированной шкале и от нее к гамме и россыпям поствебернианской музыки. И легко было бы заключить, что такому исследованию следовало бы заниматься разработкой не какой-то исход­ной системы, например, такой как тональная, но разработкой механизма порождения всевозможных звуковых оппозиций в том смысле, в каком этим занимается порождающая грамматика Хомского 91.
III.4.
Напротив, как явствует из работ Леви-Строса, главная задача структурного мышления состоит в том, чтобы противопоставить се­рийной технике, занятой творением истории, созиданием новых раз­новидностей коммуникации, некие изначальные и предустановлен­ные структуры для того, чтобы иметь соответствующую точку отсчета при оценке новых видов коммуникации, рождающихся как оппозиция к этим параметрам. Это было бы все равно что судить о законности какого-либо революционного деяния, противопоставляющего себя существующим установлениям, и при этом взывать к суду отвергае­мых учреждений. Процедурная сторона безупречна, на деле так и
91 В этом смысле следовало бы оставить соссюровскую гипотезу кода как установившейся системы, перечня, таксономии и принять понятие competence как конечного механизма, способного порождать бесконечные формы деятельности. По отношению к этой "глубинной" структуре такие системы, как система тональной или серийной музыки, были бы "поверхностными" структурами в том смысле, каким Хомский наделяет эти термины. См. по этому поводу Giorgio Sandri, Note sui concetti di "struttura" e "funzione" in linguistica, in "Rendiconti", 15—16, 1967 . Кроме того, следовало бы различать — применительно к возможности "серийного" дискурса — "творческую способность творить по правилам", т. e competence, и "способность творить, преобразуя правила", — performance. Конечно, возможность серийного мышления сразу бы поставила под сомнение те языковые универсалии, которые имеет в виду Хомский, однако — как уже отмечалось — генеративная матрица могла бы лежать в основании как формирования, так и деструкции правил (отсюда и проблематичность ее выявления на каком-то этапе исследования, а возможно, и как окончательной цели исследования). Работа Хомского несомненно открывает возможности изучения "открытой комбинаторики", но на ее нынешней стадии было бы нецелесообразно с ходу переводить понятия трансформационной грамматики на язык семиологического дискурса, особенно если учесть, что и сам Хомский считает свою модель — к ее определению он возвращается неоднократно — еще "рудиментарной". (Ср. The Formal Nature of Language, in E. Н. Lenneberg. Biological Foundations of Language, N.Y., 1967, pag. 430 ) Особенно важные замечания Nicolas Ruwet, Intraduction a La Grammaire generetive, спец. номер "Langages", 1966
318
бывает, но с исторической точки зрения такое поведение смехотворно. Обычно научному исследованию вменяют в задачу выявление более обширных параметров, позволяющих установить взаимосвязь отри­цаемого начала с тем действием, которое его отрицает. Но всякое исследование тормозится, как только выясняется, что отвергаемое воплощает собой вечную и неизменную природу вещей. И непонятно, чем тогда отличается эта установка от поведения Гремонини, кото­рый отказывался смотреть в телескоп Галилея из страха утратить четкость и ясность имеющихся у него на этот счет представлений, ведь птолемеевская теория обращения сфер была единственным естествен­ным объяснением движения планет. Когда идет в ход такая аргумен­тация, вот тогда-то и делается очевидной опасно консервативная природа структурализма Леви-Строса (но только Леви-Строса). Структуралистская методология, притязающая на открытие неких координат вечности внутри всякого текучего исторического процес­са, должна уметь приглядываться к поворотам истории, чтобы выве­рять на них выявленные ею структуры, выясняя из пригодность к анализу нового. И тем более это необходимо, когда (и кажется, все структуралисты отдают себе в том отчет) универсальные структуры не выводятся из всей совокупности частных случаев, но постулируют­ся как теоретическая модель, воображаемая конструкция, которая должна мочь объяснить все, что есть и может случиться. И было бы неразумно отвергать скопом и с порога у новых форм коммуникации право на жизнь только потому, что они структурируются в направле­ниях, не предусмотренных теорией, разработанной еще до того, как эти новые модальности сложились 92. Конечно, может случиться так, что эти новые модальности окажутся некоммуникативными, но не следует возлагать на теорию слишком большие надежды, она не всег­да может охватить все. В этом случае серийность поставила бы под сомнение слишком жесткий принцип двойного членения всякого языка, или убеждение в том, что всякая коммуникативная система
92 И здесь в связи с вопросом о структурах уместно напомнить о том, как ставилась проблема определения и определимости искусства — в русле воззрений Антонио Банфи — Дино Формаджо в его работе "Идея художественности" (Dino Formaggio, L'idea di artisticita, Milano, 1962). Предлагая вместо неизбежно "исторического" определения некую чистую идею художественности, которая позволяет признать все существующие поэтики и отказывается от их нормативного "выпрямления", Формаджо не интересуется теми методологическими проблемами, которые в данном случае беспокоят нас, но и в том и в другом случае на первый план выходит забота о том, чтобы определения, выработанные в какой-то конкретно-исторический момент времени, не переносились бы на все другие эпохи. Об отличии точки зрения Формаджо от нашей см. нашу работу "Общее определение искусства" ( La definizione generale dell'arte, in "Rivista di estetica", 2, 1963).
319
непременно язык, или представление о том, что искусство непременно должно что-то сообщать...
III.5.
Не приняв во внимание опасностей, подстерегающих данный Метод, — и мы о них уже говорили — легко поддаться соблазну и начать сокрушать противника уничтожающими определениями типа: "Те, кто не с нами, не демократы". Но именно так и поступает с противником Леви-Строс, утверждая: поскольку я признаю существо­вание обязательных структур, я материалист, поскольку серийное мышление говорит о возможности творческой модификации этих структур, оно идеалистично.
Если продолжать полемику на уровне словесных игр, то ответ не представляет затруднения: поскольку Леви-Строс признает наличие естественных необходимых структур, не зависящих от исторической эволюции, он механицист; но поскольку серийное мышление признает возможность того, что в процессе исторической эволюции вместе с контекстом меняются и сами структуры понимания и вкуса, оно — диалектико-материалистическое. Но не следует предаваться этим пус­топорожним играм.
Все это однако, не исключает важности для серийного мышления того, что собственно и превращает эту технику в видение мира и в "мышление", — социально-исторического обоснования кодов, убеж­денности в том, что надстроечная деятельность могла бы способство­вать изменению этих кодов и что всякое изменение коммуникативных кодов имеет следствием формирование новых культурных контекс­тов, организацию новых кодов, постоянную их реструктурацию, ис­торическую эволюцию коммуникативных модальностей в соответст­вии с диалектическими отношениями между системами коммуника­ций и социальным контекстом. Достаточно вспомнить корреляции, выявленные Анри Пуссером, между миром тональной музыки и эсте­тикой тождества, повторения того же самого, вечного возвращения, с представлениями о замкнутом и повторяющемся времени, которые отражают и развивают вполне определенную консервативную педа­гогику и идеологию, свойственные определенному обществу, с опре­деленной политической и социальной структурой 93.
93 Henri Pousseur, La nuova sensibilita musicale, in "Incontri musicali", II, 1958
320
IV. Призрачные константы
IV.l.
Вышесказанное имеет смысл для анализа тех явлений, при изучении которых применяются структурные решетки.
Конечно, сходство ищут, предполагая постоянство. Если, как на­поминает нам Дюмезиль 94, самым разным народам свойственно пред­ставлять богов триадами, то, стало быть, это соответствует некото­рым непреходящим потребностям человеческого ума или, по крайней мере, такого ума, который мыслит религиозно. Но с какой стати группировать народы по числу изобретаемых ими богов, а не, напри­мер, по любви или страху, который они испытывают в их присутст­вии? Важно выявить формы поведения, в которых "дух" следует норме. Но почему же нужно при этом объявлять бесполезной попытку выявить формы поведения, в которых одни нормы нарушаются и устанавливаются другие?
IV.2.
Как пишет Десмонд Моррис в одной из своих книг 95, в кото­рой человек изучается с точки зрения своего сущностного родства с обезьяной, когда два примата затевают схватку не на жизнь, а на смерть, в какой-то миг более слабый, желая показать, что он сдается, и умилостивить соперника, начинает, согласно ритуалу, выказывать демонстративную покорность, наиболее явным выражением которой служит принимаемая им поза сексуального подчинения.
Зоолог отмечает, что эти ритуалы выражения покорности сохра­нились и у нас, во всяком случае, под маской гигиенических ритуалов. В связи с чем, когда, например, мы хотим успокоить стража порядка, указавшего нам на нарушение, и чтобы не раздражать его, не только внезапно признаем свою вину, но инстинктивно начинаем доказывать ему, что мы не представляем никакой опасности, скребя подбородок, нервно потирая руки, заикаясь, тем или иным способом стараясь убедить его в том, что наша потенциальная агрессивность уступила место рабству и покорности. И несомненно, показателен тот факт, что за самыми привычными навыками нашего поведения в глубине скры­вается схема поведения наших предков, выдающая в самом обыден­ном жесте готовность сдаться. Так дают о себе знать константы, свидетельствуя неизменность наших первозданных инстинктов.
Но — если и важно, что в основе двух столь различных форм поведения лежит одна объясняющая модель (как для того, чтобы понимать наши прошлые действия, так и для того, чтобы контроли-
94 Ср. Jupiter. Mars, Quirinus, Torino, 1955
95 Desmond Morris, La scimmia nuda, Milano, 1968
321
ровать настоящие и планировать будущие), то тем более интересно, что эта первозданная модель настолько эволюционировала, что почти не опознается.
Другими словами (и чтобы показать, насколько важно, говоря о структурных моделях, придавать по крайней мере такой же вес вари­антам, как и константам), все мы вправе чувствовать себя заинтриго­ванными, узнавая, что почти неуловимое движение рук, которым горожанка сопровождает свое объяснение с полицейским, выражает и заменяет готовность отдаться победителю; но как бы нас ни увлека­ло выявление всевозможных структур, мы не можем не быть хотя бы немного удовлетворены тем фактом, что ее жестикуляция при разго­воре с полицейским столь далека от неизящной позы гомосексуально­го совокупления.
IV.3.
Оставляя в стороне шутки и возвращаясь к сути проблемы, мы не будем утверждать, что приведенные доводы свидетельствуют о победе серийного мышления над мышлением структуральным. Итак, стараясь показать, что всякое гипостазирование структурального ра­зума имеет свои пределы, положенные ему реальностью серийной техники, модифицирующей пресловутые вечные константы, вскрывая их историческую обусловленность, в то же самое время мы отдавали себе отчет в том, что всякая серийная техника должна разворачивать­ся (как в плане эффективности коммуникации, так и в качестве оппо­зиции отрицаемым ею техникам) на основе структурной методологии, которая задает последние параметры и устоявшимся и вновь возника­ющим формам.
Проблема структурного метода (сказав "метод", мы некоторым образом предвосхищаем ответ), если мы не желаем сделать его анти­исторической догмой, заключается в том, чтобы не допустить отожде­ствления искомой Структуры с какой-то конкретной серией, которую можно было бы счесть предпочтительной формой коммуникативных универсалий. Если нам удастся избежать этой ошибки, серийный метод предстанет другой — диалектической стороной структурного метода, полюсом становления, противоположным полюсу пребыва­ния. Серийность не будет выглядеть тогда простым отрицанием структуры, но сама окажется структурой, непрестанно в себе сомнева­ющейся и признающей собственную историческую обусловленность, но не для того, чтобы отвергнуть саму возможность последнего пре­дела исследования, а для того, чтобы возвести эту утопию в ранг регулятивной идеи. При этом любая структура искала бы в самой себе свои глубинные основания, свой код, делающий ее сообщением. Толь­ко постоянное усилие и постоянный критический пересмотр самой себя, непрестанное испытание себя на прочность — это и только это позволяет ей сделаться производительницей смысла.
322
V. Структура как константа и история как процесс
V.l.
Если Структура понимается как вечные законы духа, то исто­рическое познание невозможно. Представление о структурах бессо­знательного, присущих не только каждому человеческому существу, но и каждой исторической эпохе и долженствующих одновременно быть и универсально значимыми, и исторически обусловленными, неизбежно противоречиво.
V.2.
Показателен в этом смысле драматизм попытки Люсьена Себага, старающегося привести к общим основаниям взгляды Леви-Строса, Лакана и Маркса в "Марксизме и структурализме" 96.
Уроки Леви-Строса, откорректированные в духе Лакана, неизбеж­но приводят автора к признанию некоего источника всеобщей комби­наторики, подспудного всякой исторически сложившейся культуре; выделение Дюмезилем теологической триады, характерной для рели­гиозною мышления всех народов, вынуждает признать наличие не­коего порядка... независимого от ряда его конкретных воплощений", и общих начал, к которым может быть возведен код" 97. С другой стороны, если и существуют некие "изначальности", лежащие в осно­ве всякой цивилизации, то можно попытаться выяснить их не в каче­стве каких-то детерминирующих факторов, которые бы существовали независимо от человека, но того, что складывается в процессе деятель­ности человеческих сообществ и в чем историк видит предмет своей науки 98. В таком случае можно было бы избежать апорий идеалисти­ческого структурализма, и в то же самое время использовать весь спектр возможностей, заложенных в историческом процессе: выделе­ние структур оказывается результатом "деятельности духа" (в этом случае дух и исследовательская мысль — одно ц то же), "отвлекающе­гося от многообразных форм каузальности, от бесчисленных связей, устанавливающихся между какой-то областью реальности и другими ее областями, с тем чтобы определить собственное устройство данной области" 99. И тогда, судя по всему, открывается возможность двойно­го прочтения историко-социального материала: с одной стороны, диахроническое изучение причин и следствий, с другой, синхронный срез совокупностей значений, которые исследователь не считает окон­чательными, но пригодными для описания отношений, складываю-
96 Sebag L , Marxisme et Structuralisme, Paris, 1964
97 Ibidem, pag. 121
98 Ibidem, pag. 123.
99 Ibidem, pag. 125.
323
щихся между различными сферами культуры в данный момент време­ни, при этом он убежден, что "все эти системы в целом могут рассмат­риваться как многообразные реализации на разных уровнях актив­ности человеческого духа" (и здесь дух" означает "неосознаваемые, но объективные законы"). И можно было бы, не отказываясь от марксистского исторического подхода, обратиться к мифам, изучая их сами по себе, вне связи с породившей их общественной ситуа­цией 100, как "язык, подчиняющийся некоторым правилам, не осозна­ваемым носителями этого языка и тем не менее ими используемым 101. Как совместить эти вневременные структуры с исторической каузаль­ностью? В известном смысле, уповая на рациональность самой исто­рии, "поставщицы значений", другими словами, рациональность хода истории тогда выражается в том, что структуры, постепенно выкрис­таллизовываются в разнообразных исторических контекстах, оказы­ваются сводимыми к неким всеобщим, но неосознаваемым закономер­ностям и вместе с тем являются результатом развития, обусловленно­го теми же самыми закономерностями ничуть не менее, чем структу­ры. "Марксистский анализ всегда предполагает возможность отнесе­ния формируемых человеком языков к основанию, от которого берет начало всякое подлинное творение человеческого мира 102 ... Истори­ческая наука занимается собственно деятельностью индивидов и групп, восстанавливая ее во всем богатстве взаимосвязей, но также и структуры, выкристаллизовывающиеся в этой деятельности на раз­ных уровнях, могут рассматриваться как продукты человеческого духа, повсеместно и повседневно упорядочивающего самый разнооб­разный материал. И это то, что ныне важно понять"103.
Ясно, куда клонит Себаг: "Всякое общество, по-видимому, подчи­нено некоторому принципу организации, который никогда не бывает единственно мыслимым, это реальность, допускающая множество трансформаций", отдельные сообщения понимаются под определен-
100 Ср. Michel Foucault, Le parole e le cose, Milano, 1967, page 220. (Фуко М Слова и вещи М. 1994. С. 228), где автор, показав, что различие между физиократами и утилитаристами XVIII века вполне выразимы с помощью трансформации одной и той же структурной модели, замечает: "Возможно проще было бы сказать, что физиократы представляли земельных собственников, а «утилитаристы» — коммерсантов и предпринимателей .. Но если принадлежностью к определенной социальной группе всегда можно объяснить, почему предприниматель или коммерсант выбрал ту или иную систему мышления, то условие формирования самой системы мышления никак не выводимо из существования той или иной группы."
101 Sebag, cit., pag. 127.
102 Ibidem, pag. 128.
103 Ibidem, pag.144.
324
ным — функционально обусловленным — углом зрения, в соответст­вии с интересами общества и его конкретных представителей 104; таким образом, вопрос заключается в том, чтобы понять то, что мы называем "серийным мышлением", в терминах структурного мышле­ния, считая тональность чем-то превосходящим выделяемые в ней исторические структуры... Но предприятие обречено на поражение, коль скоро рациональность истории, долженствующая обеспечить многообразие событий и прочтений, растворяется в рациональности, понятой как объективная логика, которая предопределяет факты и мое их видение:
"Ум и в своих действиях, и в законах, которым он подчиняется, столь же реален, как реально то, что он отражает: и поскольку он реален, он берется как объект с самого начала. Сознание не только, как пишет Маркс, есть сознание реальной жизни, оно также сознание самого себя; и это не просто интуитивная непосредственная данность субъек­та самому себе, оно самоопределяется как система правил, которые не только воспроизводят но производятся в процессе познания мира объектов. Этими правилами можно воспользоваться как простым инструментарием, ибо именно они позволяют выстраиваться тому, что мы воспринимаем как данность, выявляя обосновывающий ее порядок: но с другой стороны, эта данность является не чем иным, как материей, которой ум питается для того, чтобы смочь означить соб­ственную логическую организацию"105.
Но что это за реальность ума, исполняющегося такой силы, что он в принципе способен придавать формы непрестанно обновляющимся реалиям и делать это так, чтобы изменчивые формы соответствовали требуемому порядку?
Себаг дал на это ответ в уже приведенном отрывке: это возмож­ность его сведения к "началу начал".
V.3.
Итак, именно идея "начала начал" противополагается идее исторического процесса. Или лучше сказать, всякая тематика "начала начал" представляет собой тематику истории как непрерывного раз­вертывания событий, исходящих из начала начал, однако — и поныне история мысли не предложила на этот счет никакого другого отве­та — когда все на свете отряжают к началу начал, вещественность исторического процесса становится пустым звуком, а философия — с ног на голову. Но важнее всего то, что то самое начало начал, на которое ссылается Себаг, это вовсе не гегелевское начало всякой
104 Ibidem, pag. 147.
105 Ibidem, pag. 148.
325
диалектики, это нечто другое. Если, впрочем, самого выражения "на­чало начал" недостаточно для того, чтобы понять, какую философ­скую позицию занимает автор, сошлемся на примечание, напоминаю­щее о том, что философия задается не вопросом "Что это такое, то, что есть", но "Как мыслится нами то, что есть". Это хайдеггерианская тональность. Решающее влияние на Себага, конечно, оказано Лака­ном. Последнее философское сочинение Себага носит название "Миф: код и сообщение"106. В нем стремление сохранить некую диалектику и движение вполне аннулируется признанием существования вечных и незыблемых структур Духа, благодаря которым "само чувственное, обращаясь на себя, выявляет структуры, в которых себя перераста­ет"107.
В начале начал таится и прячется Бытие, самоопределяясь в струк­турированных событиях и убегая какого бы то ни было структуриро­вания. Как структура в ее объективности и устойчивости, так и про­цессуальность с ее непрестанным созиданием вечно новых структур зарождаются и пребывают во владениях, — как об этом нам напоми­нает Леви-Строс — структурированию не подлежащих.
106 Le mythe code et message, "Les temps modernes", marzo, 1965
107 Ibidem, pag.1622
326

5. Структура и отсутствие
I. Саморазрушение Структуры
I.1.
Если Код Кодов это последний предел, неизменно отступаю­щий, по мере того как исследование обнаруживает и выявляет его конкретные сообщения, отдельные воплощения, которыми он вовсе не исчерпывается, Структура, очевидно, предстает как Отсутствие.
Структура — это то, чего еще нет Если она есть, если я ее выявил, то я владею только каким-то звеном цепи, которое мне указывает на то, что за ним стоят структуры, более элементарные, более фундамен­тальные. Здесь я должен задаться вопросом, что же меня интересует. Или мне удалось лучше понять какие-то явления благодаря тому, что я предположил в них структурное родство, позволяющее мне их соот­носить, и тогда структура это инструмент для описания этих конкрет­ных явлений. Или же на самом деле меня интересует только обнару­жение Пра-Кода, и тогда исследуемые явления — всего лишь средства для того, чтобы в лабиринтах исследования различился, обрел очер­тания и проступил лик Последней Реальности, которая и была истин­ным побудителем и истинной целью моего вопрошания.
I.2.
В первом случае подозрение, что за структурными моделями, которыми я манипулирую (оперирую), скрываются некие неясные ускользающие структуры, не должно вводить меня в заблуждение, если я погонюсь за призраком, я потеряю из вида интересующие меня явления. Я притормаживаю исследование в том месте, которого я достиг, считая полученные структурные модели инструментами, вполне пригодными для описания этих явлений Это описание должно быть соотнесено с другими описаниями, и только когда сеть получен­ных соотнесений выявит некоторые несоответствия, я принужден буду задаться вопросом о том, пригодны ли исходные модели для дальней­шего употребления или их следует заменить другими. Эта корреляция дискурсов пойдет навстречу модификациям самих явлений, и если результаты окажутся нестабильными, я снова задамся вопросом о пригодности исходных моделей. В любом случае должно быть ясно, что я избираю эти модели, потому что намерен обследовать опреде­ленную группу явлений, отвечающих какому-то критерию и, стало быть, рассматриваемых с определенной точки зрения, которая уже
327
сама по себе склоняет к каким-то действиям и результатам, побуди­тельные причины которых, а равно критерии их оценки не подлежат обоснованию при помощи структурного метода (в лучшем случае, как и всякое орудие, позволяющее добыть факт, структурный метод может поставить под вопрос прежние мотивы и оценки, создавая тем самым новую ситуацию). Так или иначе, проблема Пра-Кода в круг моих нынешних забот не входит.
I.3.
Напротив, во втором случае все то, что может произойти в контексте начальной ситуации, не имеет особенного значения. Подой­дя вплотную к определению Пра-Кода, я не имею права отступать. Соблазненный обманчивым блеском универсализма, я поступаю так, как поступает всякий нефилософский ум, почитающий себя умом философским: я выпрямляю серию в структуру и, вместо того чтобы двигаться дальше, называю Пра-Кодом промежуточный этап иссле­дования. Но если я не совсем чужд философским махинациям, то для меня не должно составлять секрета, что — как было сказано выше — Структура мне будет открываться только по мере своего прогресси­рующего исчезновения. Однако, признав факт сущностного отсутст­вия Пра-Кода, я должен буду иметь мужество согласиться также и с тем, что в качестве отсутствующей структура, являющаяся конститу­тивной для всякой структуры, сама по себе не может быть структури­рована. А если она таковой предстанет, то это лишь знак того, что за ней скрывается другая, еще более окончательная, еще более отсутст­вующая, как ни парадоксально это звучит, структура. В таком случае естественным завершением всякого последовательного структура­листского начинания явится умерщвление самой идеи структуры. И всякий поиск констант, желающий называться структурным иссле­дованием и рискующий быть таковым, заранее обречен на провал, грозит обернуться мистификацией, утешительной попыткой выдать неполноту за исчерпанность, очередной ход в игре — за последний. Как мы постараемся показать, именно в эту апорию неминуемо спол­зает структурализм, понятый как онтология и как поиск констант.
II. Лакан: логика Другого
II.1.
Мы уже видели, в какую ситуацию попадает тот исследова­тель, который из-за двусмысленности своих речей, пусть запланиро­ванной, но остающейся двусмысленностью, храбро следует тем пред­начертаниям, о которых Леви-Строс и иже с ним только широковеща­тельно заявляют.
328
Если, согласно Леви-Стросу, "мифы означают дух", то Жак Лакан через голову всех исследований языка, мифов, всего того, что связано с коммуникацией, принимается за изучение самого духа и делает это как психоаналитик Стало быть, он ведет речь о Бессознательном и его структуре 108.
Говорят, что Лакан сводит структуры бессознательного к языко­вым, но посмотрим, что стоит за этим сведением У Леви-Строса еще можно было думать о некоем духе, законы которого отражаются как в языковом, так и в социальном поведении Напротив, у Лакана порядок символического конституируется не человеком и не духом, конституирующим человека, но он сам конституирует человека 109: "jusqu'au plus intime de l'organisme humain, cette prise du symbolique" ("и в самых глубинах человеческого существа схватывание символи­ческого") происходит как "insistance de la chaine signifiante" ("навязы­вание себя сцепляющимися в некую последовательность себя означа­ющими") 110.
Порядок символического, цепь означающих, есть не что иное, как манифестация бессознательного, воспроизводящего в себе и проявля­ющего разнородные образования: сны, несовершенные поступки, симптомы и объекты желания.
Означающее доминирует над субъектом 111:
"c'est ainsi que si l'homme vient a penser l'ordre symbolique c'est qu'il y est d'abord pris dans son etre. L'illusion qu'il l'ait forme par sa conscience, provient de ce que c'est par la voie d'une beance specifique de sa relation imaginaire a son semblable, qu'il a pu entrer dans cet ordre comme sujet Mais il n'a pu faire cette entree que par le defile radical de la parole" 112 "La subjectivite a l'origne n'est d'aucun rapport au reel, mais d'une syntaxe qu'y engendre la marque signifiante" 113.
108 Jacques Lacan, Ecrits, Paris, 1966 Все последующие ссылки на Лакана имеют в виду именно эту его работу Мы не переводим их с французского в связи с тем, что Лакану свойственно играть на языковых неоднозначностях
109 Lacan, pag. 46 110 Lacan, pag.11
111 Ibiden, pag. 39
112 Ibiden, pag. 53 "Вот почему, если человек в состоянии помыслить символический порядок, то это потому, что он уже в него включен Впечатление, что он выстраивает его сознательно, возникает от того, что человек сумел встроиться в этот порядок в качестве субъекта лишь благодаря специфической данности собственной воображаемой связи с себе подобным Однако это встраивание и это вхождение возможно только с помощью слова и на пути слова"
113 Ibiden, pag. 50 "Субъективность с самого начала имеет дело не с реальностью, но с синтаксисом, рождающим маркировки"
329
II.2.
Для того чтобы лучше понять, что имеет в виду Лакан, нельзя пройти мимо примера с тремя заключенными, который он приводит в работе "Логическое время". Директор тюрьмы сообщает трем за­ключенным о том, что каждому из них на спину прикрепят кружок: всего кружков пять, три белых и два черных. Два кружка при этом неизбежно окажутся лишними, но заключенные не знают, какие имен­но. Каждому заключенному будет предоставлена возможность по­смотреть на спины двух других заключенных, при этом он не будет знать, какой именно кружок на спине у него самого. Однако же он должен определить это логическим путем, а не путем угадывания, и если, выйдя за дверь вместе с директором, заключенный сообщит ему, какой у него кружок и при помощи какого неопровержимого рассуж­дения он это узнал, его отпустят на свободу.
Сказано — сделано, директор прикрепляет на спины троих заклю­ченных три белых кружка. Каждый из них видит два белых кружка, на спине у других и не знает, какой кружок у него, белый или черный. Итак, заключенный А, взятый нами для примера (при том что двое других думают то же самое одновременно), попытается решить эту задачу с помощью exempla ficta*, т. e. он подумает: «Если бы у меня был черный кружок, то В, видя белый кружок на спине С и, стало быть, понимая, что его собственный кружок может быть либо черным, либо белым, подумал бы: "Если бы у меня тоже был черный кружок, то С, видя черный кружок у А и черный же у меня, понял бы, что его кружок может быть только белым и направился бы к выходу. Коль скоро он этого не делает, то это значит, что мой кружок белый, и он сомнева­ется". Придя к этому заключению, В направился бы к выходу, будучи уверенным, что его кружок белый. Если он этого не делает, то это потому, что у меня (А) кружок белый и В видит два белых кружка, терзаясь теми же сомнениями, что и я». И тогда, уверенный в том, что у него белый кружок, А собирается встать. Но в тот же самый миг, придя к такому же выводу, два других заключенных направляются к выходу.
Видя их намерения, А задерживается. Ему приходит в голову, что они выходят не потому, что их положение одинаково, но потому, что у него (А) действительно черный кружок и его партнеры пришли к тем же самым выводам, но на несколько секунд позже. Итак, А останав­ливается. Но останавливаются также В и С, проделавшие ту же самую мыслительную операцию. Их действия убеждают А в том, что у него действительно белый кружок. Если бы его кружок был черным, то его задержка не разрушила бы их логических построений и они бы увере­но шли к выходу; но раз они остановились, то это значит, что оба находятся в том же положении, т. e. каждый видит по два белых
330
кружка. Итак, А выходит, и В и С выходят вместе с ним, потому что они сделали те же выводы.
Перед нами цепь логических умозаключений, возможных и неоп­ровержимых только благодаря тому, что в процессе дедукции замеша­ны временные сдвиги. Без них было бы невозможно умозаключать об умозаключениях другого. Следовательно, этот логический процесс становится возможным только в тот миг, когда мыслящий субъект начинает мыслить другого. Он самоидентифицируется только в при­сутствии другого, пытаясь представить себе ход его рассуждений и предугадать возможные реакции. Но вместе с тем, это признание другого может произойти только потому (по крайней мере в рамках разбираемого примера), что все три персонажа, постоянно соизмеряя себя с другими участниками, все время соотносятся с механизмом мышления, который не принадлежит никому из них в отдельности, но всем вместе, определяя ход их мысли. И именно наличие Другого с большой буквы дает возможность каждому из них самоотождествить­ся (белый или черный), "измеряя" себя другим.
Более понятно, хотя и менее красиво, можно объяснить то же самое на примере логической и психологической механики игры в чет-нечет, в которой я, выбирая ход, пытаюсь представить себе, что думает противник о том, как я себе его представляю, чтобы загадать чет, будучи точно уверенным в том, что он ожидает нечет, и наоборот. В тот миг когда мне удается представить себе его представление о моих мыслях о нем, мы оба оказываемся внутри некой объемлющей нас обоих логики: логики Другого 114.
Мы не случайно употребили выражение "логическая и психологи­ческая механика": Другой есть место надиндивидуальной психо-логики, которая нас определяет. "C'est de la structure de la determination qu'il est ici question"("Здесь ставится вопрос именно о структуре детер­минации").115 И именно в сторону этой структуры детерминации осуществляется движение: "l'inconscient est cette partie du discours con­cret en tant que transindividuel, qui fait defaut a la disposition du sujet pour reetablir la continuite de son discours conscient" ("бессознательное это та часть какого-то конкретного межиндивидуального дискурса, которая остается за кадром намерений субъекта, обеспечивая континуаль­ность, связывающую его сознательную речь") 116.
114 Ibidem, pag. 58, 59.
115 Ibidem, pag. 52.
116 Ibidem, pag. 258.
331
II.3.
Главный вопрос в том, кто говорит?117 Или так: кто этот тот, кто думает во мне? ("Quel est donc cet autre a qui je suis plus attache que a moi, puisque au sein le plus assenti de mon identite a moi-meme, c'est lui qui m'agit?"118 Сам вопрос об истине возможен, когда язык уже есть: тот язык, в котором бессознательное утверждается как речь Другого, того Другого, "qu'invoque meme mon mensonge pour garant de la verite dans laquelle il subsiste"119.
Этот Другой, ухватывание которого потребно для самого хода развития мысли (и чья непостижимость, как это ни плохо, оказывается единственной терапией, которую признает психоанализ Лакана), "се n'est pas cela qui puisse etre l'objet d'une connaissance, mais cela, ne le dit-il pas (Freud), qui fait mon etre et dont il nous apprend que je temoigne autant et plus dans mes caprices, dans mes aberrations, dans mes phobies et dans mes fetiches, que dans mon personnage vaguement police". Этот Другой, стоящий за несостоявшимися действиями и за самим безумием, а равно и за ходом мысли мудреца (способного, как мы убедились, к самопознанию и приходящего к нему в итоге неопровержимых умо­заключений, сделанных им по поводу того, как происходит самоото­ждествление субъекта через его отражение в других), не может быть ничем иным, кроме как Логосом . И не окажется ли тогда этот Логос (Дух, по Леви-Стросу), манифестирующийся в бессознательном в той мере, в какой оно — дискурс Другого, сцеплением означающих, соб­ственно языковыми закономерностями, языком как детерминирую­щей структурой?
III. Лакан: структура детерминации
III.1.
Но что делает язык детерминирующей структурой? Бинар­ность, бинарная структура, та самая, которой столько занимались лингвисты от Соссюра до Якобсона, та самая, что лежит в основе алгебры Буля (и стало быть, работы ЭВМ) и теории игры.
117 Ibidem, pag. 411. Но это вопрос Ницше. Ср. также Foucault, cit., pag. 330.
118 "Кто же этот другой, к кому я привязан сильнее, чем к самому себе, ибо в самой потаенной глубине самого себя, там, где происходит самоотождествление, я нахожу не себя, а его, меня подталкивающего". Ibidem, pag. 523-524
119 "который даже к моей лжи вызывает как к гарантии собственной истинности". Ibidem, pag. 524, 525.
120 "это не то, что может быть объектом познания, но то несказываемое (Фрейд), что составляет мое существо и свидетельствует о том, что я лучше и больше выявляюсь в капризах, аберрациях, фобиях и пристрастиях, чем оставаясь в облике соблюдающего приличия человека". Ibidem, pag. 121.
121 Ibidem, pag. 526. Ср. также pag. 642.
332
Цепь означающих формируется при помощи наличия и отсутст­вия признака: игра, в которой мальчик, еще ребенок, отмечает чередованием слогов исчезновение и появление (fort-da!)122 предме­та, "ce jeu par ou l'enfant s'exerce a faire disparaitre de sa vue, pour l'y ramener, puis l'obliterer a nouveau, un objet, au reste indefferent de sa nature, cependant qu'il module cette alternance de syllabes distinctives, — ce jeu, dirons-nous, manifeste en ses traits radicaux la determination que l'animal humain recoit de l'ordre symbolique. L'homme litteralement devouse son temps a deployer l'alternative structurale ou la presence et l'absence prennet l'une de l'autre leur appel"123 .
Это упорядоченность, выстраивающаяся вокруг фундаментальной оппозиции "да" и "нет", последовательность шагов, "развертываю­щих реальность сугубо "au hasard" ("наугад") 124. Если у Соссюра Лакан заимствует идею системы, в которой означающие обретают свои очертания в игре оппозиций и различий, то у статистической теории он перенимает идею комбинаторики, предсказывающей воз­можность того или иного расклада с помощью методов, которые позволяют улавливать случайное сетями закона. Сцепление означаю­щих как единственная реальность сближает психоанализ с любой другой точной наукой. Пример с тремя заключенными свидетельству­ет то, что к решению задачи приходят не с помощью психологических выкладок, но опираясь на непреложную комбинаторику представле­ний Другого. Так что если заключенных трое, то для правильного решения нужны два шага вперед и одна остановка, и если бы их было четверо, то понадобилось бы три шага и две остановки, если бы пятеро — четыре и три остановки.125 Структура детерминации сама строго детерминирована.
"Le symptome se resout tout danse une analyse de langage, parce qu'il est lui-meme structure comme un langage, qu'il est langage dont la parole doit etre deliveree. C'est a celui qui n'a pas approfondi la nature du langage, que l'experience d'association sur les nombres pourra montrer d'emblee ce qu'il est essentiel ici de saisir, a savoir la puissance combinatore qu'en
122 Cp. Paul Ricoeur, Della interpretazione, Milano, 1967, pag. 318.
123 "эта игра, в которой ребенок занят тем, что убирает из поля зрения и достает, чтобы снова спрятать, какой-то предмет, все равно какой, сопровождая свои действия чередованием слогов, — эта игра, осмелимся утверждать, в своих основных чертах свидетельствует о том, что животное-человек предопределен символическим порядком. Человек буквально убивает время, выявляя альтернативу, взаимообусловленность присутствия и отсутствия, их перекличку".
124 Ibidem, pag. 47.
125 Ibidem, pag. 212, 213.
333
agence les equivoques, et pour y reconnaitre le ressort propre de l'incon­scient".126
III.2.
Вот почему законы, лежащие в основе универсального запре­та инцеста и регулирующие брачные отношения, являются также и законами языка. Бессознательное, еще весьма неясное для антрополо­га, — это или некая трансцендентальность (но не трансцендентальный субъект), или хранилище архетипов, отворяющееся время от времени и выпускающее на свободу мифы и обычаи, — теперь обретает свое подлинное наименование и признает своим первооткрывателем Фрейда 127, а поверенным в делах — Лакана. Мы, таким образом, видим "comment la formalisation mathematique qui a inspire la logique de Boole, voire la theorie des ensembles, peut apporter a la science de l'action humaine cette structure du temps intersubjectif, dont la conjecture psycha­nalytique a besoin pour s'assurer dans sa rigueur".128 Интерсубъективная логика и темпоральная природа субъекта (вспомним о трех заключен­ных и о временном разнобое, без которого их дедукция оказалась бы невозможной) как раз и образуют пространство бессознательного как дискурса Другого, где родительный падеж (Другого) означает вместе и то, о чем или о ком речь (в латыни), и того, кто эту речь говорит (предлог "de" в романских языках) 129. Другой в качестве сцепления означающих говорит в нас о себе. И говорит он именно так, как, если верить Якобсону, говорит поэтический дискурс — чередуя метафоры и метонимии: метафора — это симптом подмены одного символа другим, заменяющий саму процедуру устранения, между тем метони­мия — это желание, сосредоточивающееся на замещающем объекте, прячущее от нас конечную цель всякого нашего стремления, в резуль-
126 Ibidem, pag. 269. "Симптом целиком разрешается в анализе языка, потому что и сам он структурирован как язык, он, другими словами, и есть язык, речь которая должна быть освобождена. Для того, кто не вдумывался в природу языка, именно опыт числовых ассоциаций может сразу указать на то главное, что здесь нужно понять, на комбинаторную силу, организующую в нем (языке) двусмысленность. В этом и следует признать истинную пружину бессознательного" (Лакан Ж Функция и поле речи и языка в психоанализе. Доклад на Римском конгрессе, читанный в Институте психологии Римского университета 26 и 27 сентября 1953 года. М , 1995. С. 39.).
127 Ibidem, pag. 269
128 "Как математическая формализация, вдохновившая логику Буля, не говоря уже о теории множеств, может привнести в науку о человеческом действии то понятие структуры интерсубъективного времени, в котором нуждается для обеспечения строгости своих выводов психоаналитическая гипотеза" (Лакан Ж. ук соч., С 57) Ibidem, pag. 287 Ср. также с. 806. "cet Autre n'est rien que le pur sujet de la strategie des jeux" ("этот Другой — не что иное, как чистый субъект стратегии игр")
129 Ibidem, pag. 814.
334
тате чего всякое наше желание, прошедшее через цепь метонимичес­ких переносов, оказывается желанием Другого 130. Это объясняет, по­чему сцепление означающих, живущее по своим собственным прави­лам и подчиняющееся своим собственным закономерностям, вполне отчетливым и поддающимся строгому описанию, принимается в рас­чет независимо от стоящих за ним значений, к которым отсылает наша неутолимая — ибо мы всегда теряемся в зеркальном лабиринте смы­слов — жажда истины, утоляемая только в процессе выявления самой структуры детерминации и в этом сладострастном распутывании па­утины символов, из которой нам никогда не выбраться.
III.3.
Здесь не место выяснять, чем могут быть полезны эти выклад­ки для терапевтической практики психоаналитика или в какой мере обоснованы претензии лаканизма быть верным и последовательным истолкованием фрейдизма 131 но коль скоро психоаналитический дис­курс Лакана нацелен на выявление общей структуры детерминации, мы обязаны сказать, чем грозят обернуться его выводы для всякого исследования коммуникативных процессов от антропологии до лин­гвистики, от первобытного топора до уличной рекламы. И вот чем: всякое научное исследование, если оно проведено достаточно строго, должно независимо от разнообразия исследуемого материала выда­вать один и тот же результат, сводя всякий дискурс к речи Другого. Но поскольку механизм такого сведения был предложен с самого начала, исследователю не остается ничего иного, как доказывать эту гипотезу par excellance. В итоге, всякое исследование будет считаться истинным и плодотворным в той мере, в какой оно нам сообщит то, что мы уже знали Самое поразительное открытие, которое мы совер­шим, структуралистски прочитав "Царя Эдипа", будет заключаться в том, что у царя Эдипа эдипов комплекс; ну а если при прочтении обнаружится еще что-то, то это что-то окажется чем-то лишним, при­веском, непрожеванной мякотью плода, не дающей добраться до кос­точки "первичной детерминации". И подобный упрек может быть адресован большей части литературной критики психоаналитическо­го толка (см. замечания Сержа Дубровского по поводу психокритики Морона 132). И хотя суждение весьма не оригинально, это надо было сказать, чтобы не упустить самого существенного.
130 Ibidem, pag. 505—515 См. также pag. 622, 799 и 852
131 См. J. Laplanche e J-В. Pontalis, Vocabulaire de psychanalyse, Paris, 1967
132 Critica e oggettivita, Padova, 1967, pagg. 129—147
335
IV. Лакан: последствия для "новой критики"
IV.1.
И все же спрашивается, почему этой методологией размашис­того списывания в отходы всего того, что не вмещается в теорию, могла увлечься значительная часть французской "новой критики", на страницах которой так часто возникает призрак Лакана133.
Конечной целью структуралистской критики лакановского на­правления должно было стать выявление во всяком произведении (мы говорим здесь о литературной критике, но то же самое можем сказать о любой семиотике повествования и прочих этнологических и лин­гвистических штудиях) замкнутой комбинаторики сцепления означа­ющих (замкнутой в смысле определенности собственных стохастичес­ких закономерностей, но вполне разомкнутой для самых разных ре­шений), комбинаторики, которая изнутри ориентирует всякую речь человека, не очень даже и человека, поскольку он — это Другой. Но если критиком действительно движет тщетная надежда пролить свет на ту комбинаторную механику, которая ему и так известна, то сде­лать это можно, только описав комбинаторику в категориях некоего метаязыка, который сам ее выявляет и обосновывает. Но как быть, если для дискурса Другого метаязыка не сыскать, и о каком еще коде можно говорить, если это уже не код Другого 134, если Место Слова не может быть выговорено, потому что максимум того, что мы можем по этому поводу сказать, так это то, что слово говорит в нас; так что Лакан, чтобы указать на него, вынужден прибегать к языку не опре­делений, но внушений, к языку, который не столько открыто говорит о Другом, сколько на него намекает, взывает к нему, приоткрывает и тут же дает спрятаться, точно так, как симптом болезни, который указывая, скрывает, сбрасывает покров и маскирует?
Ответ — если не теоретический, то фактический — таков: не имея на чем закрепить цепь означающих, лакановская критика выхватыва­ет преходящие и эфемерные значения, смещается от метонимии к метонимии, от метафоры к метафоре в ходе переклички смыслов, которую осуществляет играющий солнечными зайчиками отражений язык, универсальный и транссубъективный во всяком произведении, в котором он себя выговаривает, язык, на котором не мы говорим, но который разговаривает нами. И тогда произведение искусства (а вмес­те с ним, как было сказано, и феномены, изучаемые этнологией, отно­шения родства, какие-то предметы, система конвенций, любой симво­лический факт), хотя и имеющее в основе какую-то определенную
133 См. также Les chemins actuels de la critique, под ред. Ж Пуле, Paris, 1967.
134 Lacan, pagg. 807—813.
336
структуру, может функционировать, значить что-либо и обретать вес в наших глазах, только если оно понято как Зияние, генерирующее смыслы, как Отсутствие, как вихревая Воронка, как полость, о кото­рой мы догадываемся только по излучаемым ею смыслам, сама же она никаким смыслом не может быть заполнена.
IV.2.
Предоставим слово тому среди самых молодых, кто дал наи­более впечатляющий пример следования этому принципу в крити­ке, — Жерару Женетту:
"Гений, как несколько туманно выражается Тибоде, это одновре­менно и высшая степень проявления индивидуальности, и ее анниги­ляция. Если мы хотим как-то разъяснить этот парадокс, нам следует обратиться к Морису Бланшо (и к Жаку Лакану), к идее, столь близ­кой нынешней литературе, из которой, однако, критика еще не сдела­ла должных выводов, а именно к идее о том, что автор, тот, кто смастерил книгу, как говорил уже Валери, в сущности никто — или, точнее, что одна из функций языка и литературы как языка состоит
в том, чтобы истребить собственного сказителя, обозначив его как отсутствующего."135
Отсюда главенство "письма" над языком, письма, созидающего автономное пространство, некую конфигурацию, в которой время писателя и время читателя сливаются в ходе одного бесконечного истолкования, — истолкования чего-то такого, что больше их обоих и что навязывает всему и вся собственные законы — законы означаю­щего. В связи с чем и сам язык предстает как письмо, которое, как говорит Женетт, вторя Деррида, "есть игра на различиях и простран­ственных смещениях, где значение — не наполнение пространства, но чистое отношение"136. И тогда современная критика становится "кри­тикой творцов без творений", или, точнее, творцов, чьи творения предстают как какие-то "полые вместилища", те самые глубинные desouvrement, которые критике предназначено описывать как пустые формы. И это потому, что письмо по отношению к пишущему пере­стает выступать как средство, становясь тем "местом, в котором про­исходит его мышление", поскольку "не он мыслит на своем языке, но его язык мыслит им, мысля его вовне" 137.
IV.3.
Такова траектория мысли, исходящей из предположения об исчезновении автора произведения и приходящей к предположению
135 Les chemins, cit., pagg.227-228
136 Les chemins, pagg. 241—246.
137 Les chemins, pag. 246
337
об исчезновении самого произведения, которое вбирается всепогло­щающим языком, вековечно выговариваемым тысячами уст 138.
Нетрудно обнаружить у Бланшо и критиков, находящихся под его влиянием и опередивших тех, кто выплыл на волне лакановского структурализма, явный интерес к Пустотам и Зияниям Очевидно, что у Бланшо 139 этот подход очерчивается вполне ясно: книга как произ­ведение искусства вовсе не представляет собой какую-то вязь непре­ложных значений, но впервые открывается всякому прочтению как единственно возможному, представая разомкнутым пространством с неопределенными границами, "пространством, в котором, строго го­воря, ничто еще не наделено значением и к которому все то, что наделено значением, восходит как к своему первоначалу". "Пустотность произведения... это его явленность самому себе в ходе прочте­ния", она "отчасти напоминает ту ненаполненность, которая в твор­ческом процессе представала как незавершенность, как схватка раз­норечивых и разнонаправленных составляющих произведения." Таким образом, в чтении "к произведению возвращается его исконная неустойчивость, богатство его бедности, хлипкость его пустоты, и само прочтение, вбирая в себя эту ненадежность и венчаясь с этой бедностью, претворяется в некий страстный порыв, обретая легкость и стремительность естественного движения". Произведение искусст­ва — "это та силком навязанная свобода, которая его сообщает и кото­рая позволяет истокам, несказанным глубинам первоначал, просту­пить в произведении, кристаллизовавшись и окончательно закрепив­шись". И все же, как проницательно отметил Дубровский, у Бланшо еще нет речи о метафизике письма как таковой, об онтологии сцепле­ния означающих, сцепления независимого и самодостаточного, чей стылый порядок предопределен раз и навсегда:
"В противовес структуралистской объективности" Бланшо в своем понимании произведения искусства "исходит из представления о че­ловеке не как объекте познания, но как субъекте радикального опыта, получаемого, схватываемого рефлексивно... В отличие от той "поли­семии", о которой говорят формалисты, неоднозначность языка, по Бланшо, вовсе не связана с функционированием какой-то символичес­кой системы, в ней дает о себе знать само человеческое бытие, лин­гвистика обретает статус онтологии... Бланшо идет глубже простой фиксации антиномий, он их артикулирует... Языковый опыт — это не перевод на язык какого-то другого опыта, например метафизическо-
138 Это та тема, к которой, правда с более историцистским уклоном, обращается Ж. ?. Фe (J.P. Faye) в Le recit hunique, Paris, 1966
139 Maurice Blanchot, Lo spazio letterario, Torino, 1967, "La comunicazione"
338
го, он есть сам этот опыт... Когда Бланшо пишет, что "литература это такой опыт, в котором сознанию открывается суть его собственного бытия как неспособность утраты сознания, когда прячась, уходя в точку какого-то "я", оно восстанавливается — по ту сторону бессо­знательного — в виде некоего обезличенного движения ..", проступа­ние бытия в опыте литератора вторит его проступанию в опыте фено­менолога, как его описывает Сартр... Для Бланшо деперсонализа­ция — диалектический момент, без которого не обходится никакое пользование языком..." И поэтому, "вне всякого сомнения, Бланшо гораздо ближе к Сартру, и уж во всяком случае к Хайдеггеру и Леви­насу, чем к Леви-Стросу и Барту" 140.
Замечания справедливы: Бланшо вкупе с новой критикой, напич­канной лакановскими идеями, совершают переход, как показывает вся защитительная речь Дубровского в "Критике и объективности", от рефлексии по поводу субъекта, выявляющегося в движении созида­ния смыслов, к открытию того факта, что то, что казалось творением смыслов, творением, которое, как предполагалось, должно увенчи­вать бдение критика на краю разверстой пропасти произведения, годится только на то, чтобы удостоверить ничтожность субъекта и самого произведения перед лицом верховного суверенитета Другого, самоутверждающегося в плетении дискурса.
Но столь ли несходны эти движения, как кажется? За лакановской теорией Другого определенно угадываются фигуры Сартра и Хайдег­гера (подключая сюда и Гегеля), потому что помимо упований на объективность поступи означающих сама неизбежность соотнесения этой поступи с неким порождающим ее Отсутствием выдает присут­ствие Хайдеггера в самом средоточии лакановской мысли. И та же неизбежность заставляет видеть в статистическом упорядочении сцеп­ления означающих последнюю, но не окончательную возможность структурировать Отсутствие, которое есть само Бытие как различие и которое неизбежно утверждает себя по ту сторону всякой попытки структурной методологии.
V. Лакан: лик Отсутствия
V.l.
Как же случилось, что одно из наиболее строгих и прочных установлений структурализма, статистический анализ цепи означаю­щих, обернулось превознесением Отсутствия?
140 Les chemins, pagg. 266 и сл.
339
А случилось это так потому, что схоронившаяся в дискурсе Лакана идея отсутствия предстает как залог онтологической фундаменталь­ности, наделяя все рассуждения о различиях и оппозициях, неизбеж­ные в бинаристской по своему происхождению теории, метафоричес­ким смыслом.
И поэтому следует разобраться с тем, что собой представляет "отсутствие" в координатах бинарной системы. Действительно, в структурированной системе всякий элемент значим постольку, по­скольку это этот элемент, а не другой или другие, на которые он указывает, тем самым их исключая. Всякая фонема наделяется значе­нием вовсе не благодаря своим физическим качествам, но в связи с той валентностью, самой по себе пустой и невесомой, которую она обре­тает в системе фонем. Но в конечном счете, для возникновения смысла необходимо присутствие, наличие одного из членов оппозиции. А если его нет, то и отсутствие другого никак не обнаруживается. Оппозициональное отсутствие становится значимым только в присутствии ка­кого-то присутствия, его выявляющего. Или, лучше сказать, пустое пространство между двумя сущностями, которых нет, обретает значе­ние только в том случае, если все три значимости — "да", "нет" и пустое пространство между ними — взаимообуславливают друг друга. В данном случае, как показывает Рикер, мы имеем дело с диалектикой присутствия и отсутствия. Когда Соссюр утверждает, что в языке нет позитивных сущностей, он исключает возможность рассмотрения физических звуков или идей, но не актуальных валент­ностей. Отсутствие, о котором говорят структуралисты, касается двух вещей: 1) не имеет значения, чем именно выражены "да" или "нет", но важно, чтобы сущности, замещающие эти валентности, сопрягались друг с другом; 2) как только сказано "да" или "нет", это "да" или это "нет" обретает свой смысл только в виду отсутствия другого элемента. Но что во всей этой механике значимых оппозиций, в конечном счете, главное, так это то, что она дает нам систематическую возможность узнавать то, что есть, по тому, чего нет. Важно не само по себе Различие с заглавной буквы, гипостазированное и превратившееся в метафору чего-то устойчивого и пребывающего над любыми оппози­циями. Структуралистское отсутствие говорит нам о том, что на месте того, чего нет, появляется что-то другое. Напротив, у Лакана, судя по всему, всякая представленная вещь имеет смысл только постольку, поскольку выявляет само Отсутствие, что роковым образом обессмы­сливает то, что наличествует.
И все это из-за того, что формирование цепи означающих как последовательное различение того, что есть, и того, чего нет, обуслов­ливается изначальным разрывом, ущербностью, первородным гре-
340
хом, в связи с чем "Я" может быть определено как некая обделенность чем-то, чего никогда не заполучить, и это что-то — Другой, существо на самом деле не существующее, во всяком случае, до него не добраться.
V.2.
Иными словами, Отсутствие в лакановском универсуме появ­ляется вовсе не в связи с формированием цепи означающих через указание на присутствие и отсутствие. Дело в том, что цепь означаю­щих формируется через оппозиции и различия, поскольку уже имеется некое конститутивное Отсутствие. He-бытие это не провал между двумя членами оппозиции, оно — источник всех возможных оппози­ций.
"L'inconscient est ce chapirte de mon histoire que est marque par un blanc ou occupe par un mensonge"141. ...Fort! Da! C'est bien deja dans sa solitude que le desir du petit d'homme est devenu le desir d'un autre, d'un aller ego qui le domine et dont l'objet de desir est desormais sa propre peine. Que l'enfant s'adresse maintenant a un partenaire imaginaire ou reel, il le verra obeir egalement a la negativite de son discours, et son appel ayant pour effet de le faire se derober, il cherchera sans une intimation bannissante la provocation du retour qui le remene a son desir. Ainsi le symbole se manifeste d'abord comme meurtre de la chose, et cette mort constitue dans le sujet l'etemisation de son desir" 142.
Бессознательное — это дискурс Другого, и в этом дискурсе, по­строенном на прихотях метонимии, объектом желания, как выясняет­ся, всегда становится Другой: непрестанный переход от одного пред­мета к другому, свойственный всякой символизации в принципе, по­казывает, что "ce dont l'amour fait son objet, c'est ce qui manque dans le reel; ce a quoi le desir s'arrete, c'est au rideau derriere quoi ce manque est figure par le reel"143.
141 "Бессознательное — это глава моей истории, которая отмечена белым пятном или заполнена ложью." Lacan, pag. 259 (Лакан Ж. ук. соч , с. 29)
142 ". Fort! Da! Даже в одиночестве желание маленького человека успело стать желанием другого, желанием некоего alter ego, который над ним господствует и чей объект желания становится отныне его собственной тревогой. Обратится ли теперь ребенок к реальному или воображаемому партнеру, тот всегда окажется послушен присущей его дискурсу силе отрицания, и когда в ответ на обращенный к этому партнеру призыв тот станет ускользать, он будет уведомлениями об изгнании провоцировать его возращение, вновь приводящее его к своему желанию. Итак, символ с самого начала заявляет о себе убийством вещи и смертью этой увековечивается в субъекте его желания" Lacan, pag. 319 (Лакан Ж. Ук. соч., с. 88-89)
143 "Предмет любви это нечто отсутствующее и то, перед чем замирает наше желание, это занавес, за которым отсутствующее кажется реальным". Lacan, pag. 439.
341
Так субъект открывает собственную бытийную недостаточность: "son etre est toujours ailleurs" 144, "Le drame du sujet dans le verbe, c'est qu'il y fait l'epreuve de son manque-a-etre"145. Зияния в цепи означающих удостоверяют, что структура субъекта прерывна. Именно смысловые "дыры" есть то, что предопределяет его дискурс. На то, что важно, указывает вовсе не оппозициональное сопряжение, но просвечиваю­щее в глубине отсутствие 146.
Конечная инстанция, или, произнесем это слово, Бытие, открыва­ется на призывы внимающего ему как Чистое различие. Означающее является означающим "un manque dans l'Autre, inherent a sa fonction meme d'etre le tresor du sinifiant". 147
И стало быть, если Другой исчезает в тот самый миг, когда кажется, он обрел устойчивость, то единственное, что я могу сделать, это доказать ему его существование, "non bien sur avec les preuves de l'existence de Dieu dont les siecles le tuent, main en l'aimant" (разумеется, не прибегая к доказательствам существования Бога, которыми Его в течение веков убивали, но — любя Его). И значит человек мог бы спастись преданностью тому самому "ничто", которая делает его "безнадежной страстью" (не намекает ли эта терминология на тот отвергаемый Лаканом мир, который, как все же представляется, кое в чем на него повлиял?). Но эта любовь была бы той любовью, что исповедует христианская керигма, а не ответом на вопрос "Кто я?". Ведь мое "я" выявляется не в чем ином, как именно в крахе любви и отсутствии радости, которая обыкновенно сопровождает исполнение желания:
"Cette jouissance dont le mannque fait l'Autre inconsistant, est-elle donc la mienne? L'experience prouve qu'elle m'est ordinairement interdite, et ceci non pas seulement, comme le croiraient les imbeciles, par un mauvais arrangement de la societe, mais je dirais par la faute de l'Autre s'il existait: L'Autre n'existant pas, il ne me reste qu'a prendre la fautre su Je, c'est a dire acroire a ce a quoi l'experience nous conduit tous, Freud en tete: au peche originel"148.
144 "Его бытие всегда в другом месте". Ibidem, pag. 633.
145 "Драма субъекта состоит в том, что язык доказывает ему его собственную бытийную недостаточность". Ibidem, pag. 655.
146 Ibidem, pag. 801.
147 "провала в Другом, свойственного самой его природе, — быть сокровищницей означающих". Ibidem, pag. 818.
148 "Эта радость, без которой Другой неощутим, точно ли она моя? Опыт учит, что, как правило, она мне заказана, и не только потому, что, как думают дураки, общество плохо устроено; я бы сказал, что виноват в этом Другой, если он существует, ведь если бы его не было, мне бы пришлось возложить вину на себя,
342
V.3.
Так субъект открывает то, что Лакан называет исконной рас­пахнутостью (beance), зиянием, разверстостью, открытой раной, по­мещающей субъект в самое средоточие различения.
Spaltung, Eutzweitung (натяжение, раздвоение)... к фрейдовским ме­тафорам Лакан добавляет свои: beance, refente, difference division (рас­пахнутость, расколотость, различение, разделение 149). В них консти­туируется образ "я" как чего-то, не обладающего полнотой Бытия — ведь на нем первородный грех, и одновременно складывается пред­ставление о Бытии как о чем-то таком, что никогда не исполнится самим собой, но будет всегда чем-то Отличающимся, поскольку пер­вородный грех касается и его.
Ну а если первородный грех — миф, тогда из глубины на нас глядят иные психологические реальности: комплекс кастрации, отсутствие Имени Отца... 150 Вряд ли стоит разбираться с теми психоаналитичес­кими иносказаниями, за которыми Лакан прячет некую онтологию, в которой не приходится сомневаться, поскольку он заговаривает о том, с чего начинаются все онтологии, — о проблеме Бытия, его утешительном присутствии или об отсутствии и Ничтожности. Иска­жает ли такое трагическое видение смысл фрейдовского учения или следует ему, не здесь решать. Напротив, то, что оно связано с опреде­ленной, вполне узнаваемой философской онтологией, совершенно очевидно, и мы подчеркиваем это обстоятельство, стараясь сделать из него все необходимые выводы.
VI. Лакан и Хайдеггер
VI.1.
Хотя имя Хайдеггера лишь изредка появляется на страницах трудов Лакана, именно к нему, а не к Фрейду приходится обращаться в поисках подлинных источников доктрины Отсутствия.
Совершенно очевидно, что именно Хайдеггеру принадлежит мысль о том, что Бытие постижимо не иначе как через посредство языка — языка, который не по власти человек, ибо не человек мыслит себя на языке, но язык мыслит себя через человека 150.
иными словами, поверить в то, к чему всех нас, с Фрейдом во главе, подталкивает опыт, — в первородный грех". Ibidem, pagg. 819-820.
149 Ibidem, pagg. 415, 642, 852—857.
150 ". Nom-du-Pere — c'est a dire [le] signifiant qui dans l'Autre, en tant que heu du signifiant, est le signifiant de l'Autre en tant que lieu de la loi" (pag. 583). "Имя Отца — иначе говоря, означающее, которое в Другом как локусе означающего означает Другого в качестве локуса закона".
151 Из текстов Хайдеггера, помимо Гельдерлин и сущность поэзии, см. Письмо о гуманизме, Путь к языку. Среди работ общего характера о Хайдеггере (на нее мы и опираемся) см Gianni Vattimo, Essere storia e linguaggio in Heidegger, Torino, 1963, особенно главу IV "Бытие и язык"
343
Именно обороты языка ухватывают особость взаимоотношений человека с бытием.
И это отношение — отношение различия и членения. Предмет мысли — это Различие как таковое 152, различие как различие. Мыс­лить различие как таковое это и значит философствовать, признавать зависимость человека от чего-то такого, что именно своим отсутстви­ем его и учреждает, позволяя, однако, постичь себя лишь на путях отрицательного богословия. Соглашаться с тем, что, по Хайдеггеру, "значимость мысли сообщает не то, что она говорит, но то, о чем она умалчивает, выводя это на свет способом, который нельзя назвать высказыванием" 153, значит вторить тому, что говорит на эту тему Лакан
Когда Хайдеггер напоминает нам о том, что вслушиваться в текст, видя в нем самообнаружение бытия, вовсе не означает понимать то, что этот текст говорит, но прежде всего то, о чем он не говорит и что все-таки призывает, он утверждает то же самое, что и Лакан, усматри­вающий в языке лишь надувательство метафор и метонимий. Лака­новский вопрос "Кто говорит?" это также и вопрос Хайдеггера, встав­ший перед ним в тот миг, когда понадобилось определить что это такое — то, что мы называем "мышлением", кто тот, кто к нам взывает, кто призывает нас к мышлению. Однако субъект этого при­зыва не может быть ни исчерпан, ни охвачен какой-либо дефиницией. Разбираясь с одним, на первый взгляд несложным, фрагментом Парменида 154, понимаемым обычно, как указывает Хайдеггер, так: "Не­обходимо говорить и думать, что бытие есть" 155, он пускает в ход весь набор этимологических ухищрений с целью добиться более глубокого понимания, которое в итоге оказывается едва ли не противополож­ным общепринятому толкованию, поскольку "говорить" преобража­ется в "позволить-встать-перед", т e. "совлечь покровы" и "позволить явиться", а "мыслить" понимается как "озаботиться" и "преданно
152 Ср. Identitat und Differenz См Vattimo, cit., pag.151 и всю пятую главу
153 Vattimo, cit., pag.152
154 См Was heisst Denken?, 1954
155 Фрагмент гласит (в скобках часть, опущенная Хайдеггером) ??? ?? ?????? ?? ????? ?'??? ??????? (???? ??? ?????) Анджело Пасквинелли (I Presocratici, Torino, 1958) переводит "Per la parola e il pensiero bisogna che l'essere sia" (по слову и мысли необходимо, чтобы бытие было) Другие переводы "Говорение и мышление должно быть бытием" (Diels, Parm), "то, что может быть помыслено и сказано, должно быть" (Burnet), "необходимо говорить и мыслить, что только бытие есть" (Vors)
344
охранять". Язык дает явиться тому, что мышление должно беречь и пестовать, не насилуя, не выпрямляя в сковывающих и умертвляющих дефинициях. И то, чему он позволяет явиться и что берет под охрану, это То самое, что притягивает к себе всякое сказывание и всякое мышление, позволяя им быть. Но это То конституируется как Разли­чие, как то, что никогда не может быть сказано, потому что оно — в истоках всего того, что о нем будет сказано, потому что различие присуще нашим с ним отношениям, Двойственности сущего и бытия. Между которыми — разделение и beance, refente и Spaltung, то, что уже Платон (а Хайдеггер его воспроизводит) обозначал как ????????, различие по месту, которое учреждает как учреждающее Различие 156.
VI.2.
Примечательно, что Лакан, интерпретируя известное выска­зывание Фрейда, гласящее: "Wo Es war, soll Ich werden" (Там, где было Оно, должно быть Я), в точности воспроизводит этимологические ухищрения Хайдеггера, вывернувшего наизнанку смысл парменидовского изречения. Слова Фрейда следует понимать не так, как их обыч­но понимают, а именно что место, где было Оно, должно быть занято Я 157, а как раз наоборот, меняя их смысл на противоположный: Я должно явиться на свет там, в том именно месте, где Оно существует как "место бытия" Kern unserer Wesens (сердцевина нашего существа); я в состоянии обрести себя и обрести покой, только зная, что я — не там, где я обычно обретаюсь, что мое место там, где меня, как правило, нет, я должен разыскать истоки, опознать их, liegen lassen, позволить им явиться и стать их сторожем и хранителем 158. И совсем не случайно Лакан приписывает фрейдовскому изречению некую досократическую тональность, 159 такую же операцию проделывает и Хайдеггер с подлинным изречением досократика, смысл которого, по Лакану, полностью совпадает с тем, что сказал Фрейд. Я как субъект должен прибыть туда, где пребывает Оно. Я должен потеряться в Оно вовсе, однако, не для того, чтобы отрешить его от власти, посадив на его место чучело вновь обретенной субъективности. Я должен быть хра­нителем бытия, или, как выражается Лакан, "брать на себя собствен­ную причинность" 160.
156 Was heisst Denken? II часть
157 Лакан дает еще один пример неадекватного перевода Фрейда (Ecrits, pag. 585). "Le Moi doit deloger le Ca" I (Я должно вытеснить Оно).
158 Lacan, cit., pag. 417, 518, 563.
159 Ibidem, pag. 842 (а также с. 528).
160 Ibidem, pag. 865.
345
Теперь, возможно, мы лучше поймем, что хотел сказать Лакан, когда сделал признание: "Quand je parle d'Heidegger ou plutot quand je le traduis, je m'efforce a laisser a la parole qu'il profere sa significance souveraine" 161.
VI.3.
Итак, лакановская концепция предстает не чем иным, как маньеристскими вариациями на тему Хайдеггера. И коль скоро Хай­деггер помогает понять смысл слов Лакана, следует отдавать себе отчет во всех следствиях, вытекающих из принятых посылок. Ибо, соглашаемся мы с Хайдеггером или нет, что совершенно ясно, так это то, что предицируемое посредством различий Бытие никоим образом не может быть подвергнуто никакому структурированию. Цепи озна­чающих, законы символизации, наконец, структуры в самом широком смысле слова являются и исчезают как "эпохальные" манифестации бытия, впрочем, не исчерпывая его, ведь оно всегда "по ту сторону", начало и Источник, оно дает им быть, но к ним не сводится.
"Истина сущего (по Хайдеггеру) в самораскрытии, открытости чему-то иному, что не является сущим и что никогда не позволит исчерпать себя отношениями обосновывающего — обосновываемо­го" ... "бытие это не что иное, как его история" 162.
«Свойственное человеку бытие в мире... "это проживание в языке". Принадлежность этому всеобщему лингвистическому горизонту оз­начает для существующих, что их бытие в качестве доступного истол­ковывающему пониманию сходно с бытием произведения искусства и, шире, любого исторического события, т. e. оно заключается в неком Sichdarstellen (самопредставлении), суть которого в том, что оно пред­стает только и только в истолковании. Лингвистический горизонт — это тот горизонт, внутри которого отдельные исторические события (вещи, люди, представления) оказываются доступными для понима­ния, они освещаются и приходят в своему Da (здесь), как говорит, воспроизводя хайдеггеровскую терминологию, Гадамер, представая в свойственном им бытии. Как таковой горизонт всегда неразличим, поскольку всякое понимание осуществляется внутри того горизонта, который и делает его возможным. Так понимаемый язык в конце концов отождествляется с самим бытием, по крайней мере в том хайдеггеровском смысле, с которым Гадамер, по-видимому, согласен,
161 "Когда я говорю о Хайдеггере и тем более когда я его перевожу, все мои усилия направлены на то, чтобы позволить слову высказать свой суверенный смысл" Ibidem, pag.528
162 Мы следуем здесь интерпретации Джанни Ваттимо Gianni Vattimo, Poesia e ontologia, Milano, 1967 См pagg.17-19
346
бытием как светом, в котором предстают отдельные сущие и который невидим именно по той причине, что он-то и делает их видимыми... Бытие, ухватываемое как лингвистический горизонт, предшествую­щий установлению любых исторических отношений, есть вместе с тем Sichdarstellen, выявление в свете и возможность всяческого выявления в свете. . Речь не идет о растворении бытия в языке, но скорее о понимании языка как слова бытия, в котором обнаруживается любое сущее и внутрь которого человек всегда уже заранее помещен» 163.
По Хайдеггеру, выходит, что есть только одна возможность всту­пить в отношения с бытием: это герменевтическая деятельность, ни­когда не полное, но всегда целостное истолкование, движение в лад бытию, понуждение его к разговору без какой-бы то ни было надежды исчерпывать его тем, что сказано, умение видеть в слове "самораскры­тие бытия", а не словесное обозначение каких-то законов природы, наконец, движение, "всегда одно и то же" 164, почитающее неопреде­ленность в противовес стремлению к точности, характерному для всякой науки, движение не к ответам, но рождающее способность вслушиваться.
VI.4.
Если мы привели некоторые отрывки из интерпретации Хай­деггера, которые, как представляется, проясняют мысль философа, то это вовсе не для того, чтобы умалить значение вклада, сделанного человеком, который, впрочем как и автор этих строк, верит в возмож­ность теории, пытающейся охватить строгими рамками структурных дефиниций все богатство разыгрывающихся событий. Мы вовсе не хотим сказать, что если Хайдеггер прав, то всякая возня со структура­ми — пустое дело. Но связность хайдеггеровской мысли только под­черкивает дефекты мышления, которое такой связностью не обладает. Что уж точно пустое дело, так это постулирование структур, претен­дующих на окончательность. Ведь в тот миг, когда какую-то структу­ру объявляют последней, она отсылает к чему-то еще, и так всякий раз, пока не столкнешься с чем-то, что не может быть структурировано. Случай Лакана высвечивает тупики онтологического структурализ­ма, ибо, как только структурный дискурс доводится до логического конца, Другой, тот самый, которого хотели изловить, ускользает окончательно, оборачиваясь Различием и Отсутствием, а признав Различие и Отсутствие, мы тем самым признаем, что никакое струк­турирование дальше невозможно. Проведя последовательную дедук­цию собственных оснований, онтологический структурализм испус-
163 Ibidem, pag.175-180
164 См. Vattimo, Essere, stona e linguaggio in Heideghger, cit., pag.159, особенно V 2
347
кает дух, и рождается чистая онтология без каких-либо признаков структурализма.
VII. Отмена структурализма (Деррида и Фуко)
VII.1.
A теперь пора посмотреть, к чему мы пришли. Всякий, кто размышлял о судьбах структурализма в философском плане, или со­глашался с идеей неистощимой производительности бытия, представ­ленного разнообразными выявляющими его дискурсами, но несводи­мого к их законам, или же описывал эпохальные события, в которых проявляется бытие, показывая способы их структурирования и пре­красно понимая, что вводимые в оборот структуры являют собой лишь проявления бытия, но не его основу.
По-видимому, оба эти философских подхода были представлены двумя разрушителями послелакановского французского структура­лизма — Деррида и Фуко.
У Деррида упомянутая выше оппозиция между формой и силой, между имеющей пространственное выражение структуры и энергией, которую излучает произведение, выливается в противопоставление Апполона Дионису, противопоставление, находящейся вне истории, как лежащее в основе всякой возможности истории, составляющее саму структуру историчности. Оно — источник развития, потому что оно есть Различение в принципе, непрестанный "сброс", та же beance. И в этом противопоставлении отношение Диониса к определяющей его структуре — это отношение смертельного поединка 165.
VII.2.
Вот некоторые впечатляющие страницы (все же, скорее, упражнения в высоком стиле, а не в герменевтической прозорливости и метафизической чуткости), на которых Деррида использует как метафору текст, написанный еще Фрейдом с совершенно определен­ными научно-позитивистскими целями. Фрейд старается объяснить записи памяти при помощи следов, сохраняемых некоторыми нейро-
165 "Только те мысли чего-нибудь стоят, которые приходят в голову походя", — напоминает Деррида слова Ницше. — "Письмо — это некий исход вовне во имя прихода смысла, метафора-другого-как-другого-здесь, метафора как возможность другого-здесь, метафора как метафизика, в которой бытие принуждено скрыться, чтобы мог открыться другой... Ибо брат Другой вовсе не почивает в безмятежности, которая именуется интерсубъективностью, но усердствует на ниве взаимного вопрошания; он не купается в безмятежности ответов, сочетающих два утверждения законным браком, но призван к неусыпному ночному труду вопрошания в пустоте" (L'ecriture et la difference, cit., pag. 49).
348
нами после испытанного возбуждения. И эти следы представляют собой некий Bahnung, "переход", "просеку", и еще раз шрам, разверс­тую рану, растяжение, beance, разлом (frattura), если возводить ис­пользуемое Деррида французское frayage к латинскому причастию "проложенная" (fracta), относимому, скажем, к дороге. Тогда память "может быть представлена как разнообразие нейронных frayage". И тогда снова окажется, что ее качество обусловлено системой оппози­ций и различий. На чем Деррида и основывает свое метафорическое прочтение Фрейда: памятный след есть чистое различие. "Психологи­ческая жизнь это ни кристальная ясность смыслов, ни замутненная непроглядность силы, но различия в характере действия этих сил. Ницше это хорошо знал"166. И здесь, как и у Лакана, мы сталкиваемся со случаем онтологизация различия, носившего поначалу чисто диа­лектический характер. И в этом смысле получается, что "различие это не некая сущность, при том что оно — не ничто, это не жизнь, если бытие понимается как усия, присутствие, сущность-существование, субстанция или субъект. Прежде чем определять бытие как присутст­вие, нужно понять, что жизнь — это первопроходство, и только тогда мы вправе сказать, что жизнь — это смерть, что повтор и позиция по ту сторону принципа удовольствия коренятся в том и сородственны тому самому, что они превосходят" 167. Сказать, что разница изна­чальна, значит сокрушить миф присутствия, с которым сражался и сам Хайдеггер, и настоять на том, что если что и изначально, так это сама не-изначальность 168, это значит напомнить, что если что и конституи­руется, так это изначальный провал, нечто отсутствующее, принесен­ное в жертву неопределенному желанию: "разница между принципом удовольствия и принципом реальности, например, это не только не­сходство, внешние различия, но изначальная укорененная в жизни способность уклонения, отличения (Aufschub), возможность всего того, что входит в хозяйство смерти" 169. Рожденный как нехватка, отверстая рана, с первых шагов уязвляемый желанием, которое никог­да не будет удовлетворено, приговоренный скрывать его, окутывая символическими одеяниями, человек клеймен как оплошность, кото­рая предрасполагает его к смерти и празднует смерть в каждом его жесте. И в этом смысле наш удел избегать даже бинарности, коль скоро она уходит корнями в ничто 170.
166 Derrida, cit., pag. 299.
167 Ibidem, pag. 302.
168 Ibidem, pagg. 303-315.
169 Ibidem,pag 295.
170 Ibidem, pag. 339.
349
VII.3.
У Деррида пышным цветом расцветает то, о чем с меньшей метафизической проницательностью и с большим уклоном в сторону психоанализа писал Ж. Б. Понталис, комментируя некоторые работы Лакана: фрейдовское открытие состоит в децентрации, оно не подме­няет бывший центр, абсолютный субъект, становящийся чистым фан­томом, и не пытается то, что предстает как обманчивое, подтвердить какой-то иной Реальностью; сознание растворено в процессе выра­ботки смыслов, и смысл, вместо того чтобы навязывать себя как некая поддающаяся определению реальность, предстает перекличкой при­ходов и ухода, уверткой и ухмылкой... "Если непосредственный опыт сразу поставляет нам какие-то значения, то это еще ничего не говорит об их подоснове, не снабжает нас той сетью, в которую мы могли бы их поймать..." 171. Человек изначально угодил в неведомую ловушку, и курс психоанализа вовсе не предполагает восстановления "истинно­го" субъекта, он лишь показывает, "что истина не расположена в каком-то месте, ее нет ни у психоаналитика, ни у пациента, ее нет даже в их взаимоотношениях: у истины нет ни места, ни формулы 172. "Че­ловек незрел вовсе не из-за природной ущербности, он — извечная недохватка, прирожденно перезрелый, и вот в этой-то витальной beance рождаются его желания, швыряющие его в историю, которая состоит из пустот, разрывов и конфликтов" 173. Таким образом, уроки Фрейда это уроки трагического, и оптимизм американского психоа­нализа, старающегося снова включить призрачное "я" в систему норм общественной жизни во имя его благосостояния, извращает самый дух фрейдовского учения, видящего в психоаналитической терапии воспитательную процедуру, которая помогает понять наше существо­вание как бытие-к-смерти. И в этом смысле выводы, извлеченные из лакановского учения, совпадают с тем, что написано на тех страницах "Бытия и времени", где говорится о "предваряющем решении". Пси­хоанализ живет под знаком смерти.
И если в дальнейшем в отличие от Хайдеггера для психоаналитика изначальная beance обретает все более физиологические очертания, то для наших выводов философского свойства это не имеет особенного значения.
VII.4.
Но самое важное как раз то, о чем Деррида в своем прочте­нии фрейдовского текста судит с безнадежной проницательностью: в тот миг, когда эта воплощенная незадача, субъект, замечает, что он
171 J. В. Pontalis, Арrus Freud, Paris, 1965, pagg. 52-53
172 Ibidem, pagg. 75
173 Ibidem, pag. 80.
350
вовлечен — пишет ли он, говорит ли — в игру намеков и умолчании, что он оплетен цепью символов, сознание этого не помогает ему выйти из игры. Мы уже знаем: никакого метаязыка Другого нет — и значит, не может быть никакого трансцендентального обоснования отношений субъекта с бытием, о котором он говорит. И у Фрейда его тоже нет, и это становится совершенно ясно (хотя он и строил свое исследование как ряд метафор, сквозь которые просвечивали смутные образы письма, сложных машин, ходьбы) из тех последних цитат из "Толкования сновидений" (Traumdeutung), приведенных Деррида: фрейдовские метафоры и метонимии, используемые им при описании нейронной структуры памяти, всегда означают пенис, коитус, влече­ние к матери.
И это могло бы послужить предостережением тем, кто все еще воображает, что он занимается выявлением последних структур: по­вествуя о них, вы всегда повествуете о чем-то другом, и уж во всяком случае вам не удается их обосновать, потому что язык, с помощью которого вы намереваетесь это сделать, это тот самый язык, чью ложь и должны были разоблачить структуры.
И тогда лучше понимаешь, что так раздражает критику феномено­логического толка, и отчего она задает ликвидаторам структурализма вопросы, которые последним кажутся лишенными смысла. Именно такая история и произошла с полемикой, развернувшейся вокруг книги Мишеля Фуко "Слова и вещи" 174.
VII.5.
Действительно, у Фуко нашумевшая и неверно истолкован­ная "смерть человека" совершенно очевидно предполагает отказ от трансцендентального обоснования субъекта и, следовательно, осо­знание того факта, что направления Гуссерль — Сартр, с одной сто­роны, и Ницше — Хайдеггер, с другой, совместимы только в узко определенном смысле. Но что любопытно, так это то, что (вопреки первоначальному впечатлению) сделав выбор в пользу направления Ницше — Хайдеггер, предполагающий ликвидацию структурализма, автор на протяжении всей книги только тем и занимается, что разра­батывает структурные решетки в разительном противоречии со свои­ми публичными декларациями о непричастности структурализму.
Задачи Фуко очевидны: начертить некую карту археологии гума­нитарных знаний от их возрождения до наших дней, в которой он выявляет некие "исторические априори", эпистему той или иной эпохи, "конфигурации, лежащие в основе различных форм эмпиричес-
174 Ср., например, критические замечания Эцио Меландри в "Lingua e Stile", II, l
351
кого знания , то. что делает возможным формирование знании и теории...175.
Для символического универсума средневековья и Возрождения (Ренессанс у Фуко сохраняет многие черты средневековья) идея сход­ства имеет решающее значение; характерная для восемнадцатого века идея представления, базирующаяся на вере в то, что порядок языка вторит порядку вещей, позволяет классифицировать существа по осо­бенностям внешнего вида; наконец, в XIX веке понимание жизни, труда и языка как энергии привело к тому, что генетическое описание сменило таксономическое, на место формального описания пришла органическая витальность, место представления заняла творческая активность, вследствие чего бытие того, что представлено, не вмеща­ется в рамки представления 176. И тогда возникает проблематика ис­токов, человек становится проблемой для себя самого как возможнос­ти бытия вещей в сознании, ему открывается завораживающая бездна, в которую его увлекает жажда трансцендентальных обоснований. Что касается наук, изучающих те сферы, в которых нечто отличное от человека так или иначе конституирует и предопределяет его: психоло­гии с ее диалектикой функции и нормы, социологии, противопостав­ляющей конфликт и правило, — всего того, что относится к изучению мифов и литературы, осуществляемому под знаком оппозиции значе­ния и системы, то, в конечном счете, речь в них идет о соотнесении сообщений и кодов, правила которого заимствуются у двух наук, чей предмет перекрывает собой прочие, у этнологии и психоанализа, ко­торые как раз и изучают системы глубинных детерминаций, коллек­тивных и индивидуальных, являющихся фундаментом для всех ос­тальных оппозиций.
Но Фуко неизменно отказывается от обоснования используемых им структурных решеток. Посмотрим, например, как описываются оппозиции, к которым сведены различия (рассматриваемые как пере­становки) между утилитаристами и физиократами XVIII столетия:
"Утилитаристы основывают на артикуляции обменов приписы­вание вещам определенной стоимости, в то время как физиократы именно богатством объясняют формирование стоимости. Но и у тех и у других теория стоимости, как и теория структуры в естественной истории, связывает приписывание с формированием" 177.
175 Michel Foucault, Le parole e le cose, cit., pagg.1-12. (Фуко М Слова и вещи. М., 1994. С. 34-35.)
176 Ibidem, pag. 259.
177 Фуко М., ук. соч. С 228.
352
Иными словами, у утилитаристов артикуляция (стихийное форми­рование потребностей и способов их удовлетворения) объясняет ат­рибуцию (наделение стоимостью), у физиократов наоборот, атрибу­ция (наличие естественной стоимости) объясняет артикуляцию (систе­му потребностей). Как видим, перед нами некая структура, объясняю­щая две разные идеологические позиции с помощью одной и той же комбинаторной матрицы. Читатель может думать, что эта структур­ная решетка извлечена из контекста классической эпистемы и, стало быть, предъявлена как данность мышлением изучаемой эпохи.
Однако ниже, объясняя переход от классической теории познания к гносеологии XIX века, Фуко пишет следующее:
"Таким образом, условия возможности опыта ищут в условиях возможности объекта и его наличия, тогда как трансцендентальная рефлексия отождествляет условия возможности объектов опыта с воз­можностью самого опыта" 178.
Здесь, как и в первом случае, одна и та же матрица открывает возможность двух разных способов обоснования истинности фило­софского дискурса. Но если в одном случае структурная решетка может считаться инфра-эпистемной, она словно открывается навстре­чу тому, кто ищет глубинные основания мышления классической эпохи, то в другом — перед нами решетка, которая, позволяя связать обе эпохи, носит откровенно трансэпистемный характер. И если она открывается исследователю, она тоже данность или она постулирова­на, ибо представляет собой удобный инструмент для объяснения фак­тов? Ответ на этот вопрос для Фуко не очень важен, он им так же мало интересуется, как и обоснованием используемых наукой решеток, а равно его не заботит внятное разъяснение того, обладают ли решетки, поставляемые этнологией и психоанализом, трансцендентальным или онтологическим статусом, в свою очередь позволяющим обосновы­вать решетки наук. А если у него поинтересоваться, что он думает по этому поводу, Фуко скажет, что пресловутые решетки ему явились в тот миг, когда он вопрошал историческую ситуацию, и он ими вос­пользовался, и нет никакой нужды в том, чтобы придавать им тот или иной гносеологический статус. И он будет прав, ведь вся его книга представляет собой не что иное, как обвинительный акт безуспешной попытке современного человека разработать трансцендентальные обоснования познания.
Итак, в свете вышесказанного ответ не составит труда, особенно если повнимательнее перечитать начальные страницы книги.
"Итак, между уже кодифицированным взглядом на вещи и рефлек­сивным познанием имеется промежуточная область, раскрывающая порядок в самой его сути: именно здесь он обнаруживается, в зависи-
178 Ук. соч. С. 269-270.
353
мости от культур и эпох, как непрерывный и постепенный или как раздробленный и дискретный, связанный с пространством или же в каждое мгновение образуемый напором времени, подобный таблице переменных или определяемый посредством изолированных гомоген­ных систем, составленный из сходств, нарастающих постепенно или же распространяющихся по способу зеркального отражения, органи­зованный вокруг возрастающих различий и т. д. Вот почему эта про­межуточная" область в той мере, в какой она раскрывает способы бытия порядка, может рассматриваться как наиболее основополагаю­щая, т. e. как предшествующая словам, восприятиям и жестам, пред­назначенным в этом случае для ее выражения с большей или меньшей точностью или успехом (поэтому эта практика порядка в своей пер­вичной и нерасчленяемой сути всегда играет критическую роль), как более прочная, более архаичная, менее сомнительная и всегда более "истинная", чем теории, пытающиеся дать им ясную форму, всесто­роннее применение или философскую мотивировку. Итак, в каждой культуре между использованием того, что можно было бы назвать упорядочивающими кодами, и размышлениями о порядке располага­ется чистая практика порядка и его способов бытия" 179.
Подставьте вместо "порядок в самой его сути" "бытие как источ­ник всякого порядка" — и вы в который раз получите позицию Хай­деггера. Вот потому-то Фуко и не обосновывает структурные решет­ки, которыми пользуется: в процессе предпринятого им истолкования эпохальных событий бытия они предстают ему как способы, в кото­рых в разное время самовыражается бытие, и которые опознаются благодаря связывающему и разделяющему их родству, при этом ни одна из укорененных в бытии решеток не в состоянии определить его раз и навсегда, а равно сама не может быть обоснована действием какого-либо известного и предсказуемого механизма.
VIII. O последнем прибежище Отсутствия...
VIII.1.
И при всем при этом структурами пользуются так, словно с их помощью можно объяснить все, и очевидный пример тому — Фуко 180. Так что же происходит с этим мышлением, так откровенно заявившем о своем выборе и все еще, однако, обеспокоенным посто-
179 Там же С. 33-34.
180 Ср. в связи с этим Un positiviste desespere ("Отчаявшийся позитивист") Silvie Le Bon, in "Les Temps Modernes", gennaio 1967) Более обстоятельный анализ ibidem, Michel Amiot (Le relativisme culturalute de M F) ("Культурологический релятивизм Мишеля Фуко")
354
янным расхождением собственных деклараций с собственными дей­ствиями?
И снова наиболее убедительный ответ мы находим у Деррида в заключительной части "Письма и различия", которая называется "Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук"181. Уроки Ницше и Хайдеггера, преподанные ликвидаторам структурализма, заключались в том, что никакое "присутствие" (ousia) не исчерпывает всего богатства проявлений бездонной безначальности. Но даже тот, кто вплотную подошел к пониманию этого, не в состоянии отказаться от структурных решеток, все еще полагая — полагая позитивистски, механистически, безнадежно эмпирически, — что они ему сгодятся как опора для рассуждения о вещах. Самым показательным примером такого противоречия для Деррида становится Леви-Строс. То, что Леви-Строс в итоге своего творческого пути придет к заключениям, о которых мы говорили, разбирая Лакана, уже было видно из проведен­ного нами анализа его текстов. Все анализы мифов, а равно всякое изучение систем родства, призваны вернуть продуктам культуры их природное достоинство, которое в свой черед помогает понять, отку­да берутся структуры. Но пытаясь решить проблемы в рамках оппо­зиции "природа — культура", сталкиваясь с феноменом, который, судя по всему, принадлежит сразу обоим порядкам, например, таким, как универсальный запрет инцеста, Леви-Строс обращает внимание на некий необъяснимый остаток, на непрозрачность системы; он не отваживается думать, что это нечто изначальное, предшествующее всякому различению и истолкованию, и это нечто надлежит отодви­нуть в область неосмысляемого, коль скоро немыслимое это то, к чему мы ближе всего онтологически и в чем нам надлежит обитать, стараясь не спугнуть то, что не дает себя поймать.
Однако Леви-Строс (и разве не о том же говорили и мы?) вечно колеблется между исследованием объективных структур и убеждени­ем в том, что эти структуры представляют собой не что иное, как удобный с методологической точки зрения инструментарий. Само собой, для Деррида такой наивный операционизм равнозначен при­говору, изначально осуждающему предприятие на поражение. Да и сами мы, видя, каковы крайние выводы "философского структурализ­ма", разве не признали провал конститутивной чертой операционизма? Провал, который, как подчеркивает Деррида, как раз и состоит в том, чтобы "держать в качестве рабочего инструмента то, чья пригод­ность на эту роль как раз и оспаривается", но на что — добавим мы — неизменно полагаются при обосновании самой пригодности. Леви-
181 Ит перевод в журнале "Portico", febbraio 1967
355
Строе напоминает, что "анализ мифов нескончаем, и ему нельзя по­ложить пределов, нет никакой потаенной единицы мифа, которую нельзя было бы по ходу дела разложить на более мелкие Темы убега­ют в бесконечность, как лучи, исходящие из некой точки, которая не может не быть воображаемой", и так и должно быть, ведь дискурс мифа, как и дискурс бессознательного, представляет собой нескончае­мый метонимический перенос, в котором одна иллюзия отсылает к другой и вместе они суть метафора центра, который отсутствует И все же, подчеркивает Деррида, "у Леви-Строса нет ни одной книги или сочинения, которые не преподносились бы как результат практичес­ких исследований, который можно дополнить новыми фактами или опровергнуть" Так, составление какого бы то ни было перечня эле­ментов, который структуралист, будь он лингвистом или этнологом, способен уточнить только после того, как разработает структуру со всеми ее комбинаторными возможностями, — занятие и невозможное и бесполезное Невозможно оно потому, что теоретически число этих элементов бесконечно и, стало быть, гипотеза должна предусматри­вать структурную целостность, которая выверяется шаг за шагом в ходе самого исследования, и в таком случае это методологический подход А бесполезно оно потому, что эта целостность как таковая не существует, она существует только виртуально, и, значит, нет никакой нужды придавать ей реальный статус Леви-Строс не знает, что вы­брать, невозможность или бесполезность, и поступает как эмпирик, обращаясь эмпирически с тем, что области эмпирического не принад­лежит Деррида пишет "Итак, если в приведении к целостности нет больше смысла, то это не потому, что поле безгранично и не может быть охвачено никаким конечным дискурсом, но потому, что такова сама природа поля , которое убегает всякого обобщения, ведь на деле это поле оказывается полем игры, где в пределах замкнутой системы осуществляется непрестанный процесс подмены", потому что "у него нет чего-то, что можно было бы понимать как центр, который заведует всеми этими подстановками" Так Деррида возвра­щается к Лакану, а от Лакана вместе с Хайдеггером снова к Ницше
VIII.2.
Теперь понятно, почему Леви-Строса так затрудняет реше­ние спора истории со структурой дело в нежелании признать вирту­альный характер тех начал, в которых рождается обосновываемая этой виртуальностью история, и в стремлении опереться на некую вневременную структуру, хотя она и не кладет начала истории и упраздняет время Структура — это Присутствие, которое растягива­ется вдоль времени, оставаясь неизменным, напротив, Начало оказы-
356
вается отсутствием, не имеющим ничего общего ни со временем, ни с историей, но потому-то и позволяющим им быть.
"Игра разрушает присутствие". С другой стороны, "поворот к утраченному или невозможному присутствию отсутствующих начал, вся эта структуралистская тематика распавшейся целостности являют нам печальный, тоскливый, пристыженный, руссоистский лик игры, в го время как ницшевское радостное приятие игры, его открытость грядущему, приятие мира, в котором знаки не лгут, но и не вещают истин, мира без истоков, открытого всем истолкованиям, — все это могло бы стать другим ее ликом" 182.
Деррида хорошо понимает, что сегодня еще рано решать спор этих двух направлений. В глубине души он равно оправдывает и бесхит­ростные колебания Леви-Строса, и много более осознанные злокоз­ненные сомнения Фуко. Во всяком случае, различение и взаимоисклю­чение этих возможностей (наличие обеих, при том что никакое реше­ние не гарантировано, только одна из характерных черт нашей эпохи) окончательно ликвидирует структурализм как философию.
VIII.3.
Но разве этих неустраненных сомнений нет и у Лакана? Разве не очевидна его попытка обосновать структуру детерминации бинарным кодом и в то же самое время ликвидировать какую бы то ни было структуру, гипостазируя отсутствие, которое разводит в про­странстве два утверждения любой бинарной коммуникации?
Замечания Деррида по поводу игры помогают разрешить эго оче­видное противоречие, а также осознать, почему у Лакана время от времени возникает недоверие к самому понятию кода.
Вспомним, что было сказано о коде в А.1 IV. Накладываясь на равновероятность источника информации, код призван путем внесе­ния некоторых правил ограничить сферу возможных событий. Код — это система вероятностей, сужающая изначальную равновероятность. Фонологический код осуществляет выбор нескольких десятков зву­ков, организуя их в жесткую абстрактную систему оппозиций и сооб­щая им дифференциальное значение. До этой операции перед нами был недифференцированный универсум всевозможных звуков и шумов, соединяющихся как угодно Код наделяет смыслом что-то такое, что первоначально этим смыслом не обладало, при этом какие-то элементы этого "чего-то" получают ранг означающего. Но пока кода нет и пока это нечто не кодифицировано, оно может осущест­влять бесконечное количество сочетаний, которые только позже, после наложения кода, могут стать носителями смысла.
182 Derrida, cit., pag. 16
357
Но как увидеть, описать, в конце концов, назвать то, что еще не кодифицировано? Это можно сделать с помощью теории вероятнос­тей. Но теория вероятностей, отождествляет ли она статистические законы с предполагаемыми объективными законами хаоса, или пони­мает их только как инструментарий, пригодный для предвидения. может сказать только одно: каким образом может произойти все, что угодно, там, где еще не оставил своего отпечатка код, и где, стало быть, еще нет структуры. Так вот, Лакан об этом ясно говорит: знаковая цепочка структурируется не с помощью кода, но на основе вероят­ностных закономерностей 183. И значит, нет ни кода, ни структуры, но только Источник, только Исток (Sorgente, Fonte). И надо же было случиться, (и это подлинная первозданная случайность, а не та веро­ятность, которую не преминул бы вывести из этого случая Лакан), что специалисты по теории информации, вероятно, никогда и не задумы­вавшиеся о проблемах онтологии, стали употреблять для обозначения источника два слова — Fonte, Sorgente, a не одно, и эти термины вкупе со всеми их коннотативными оттенками наилучшим образом означа­ют Начало и Различие, Родник, но также Открытость, из которой проистекают все события. "Исток" и "Источник" приводят на память поэтические мифы и метафоры Гельдерлина, из чьей поэзии извлек Хайдеггер свое учение о языке как гласе первоначал "Неведомо, что делает поток". И что происходит в источнике информации, тоже неведомо.
Круг замкнулся, жалкие остатки структур погребены под несчет­ными статистическими расчетами знаковых цепей, вceгo лишь матриц комбинаторной игры, в которой для Деррида, как и для Ницше, что истина, что ошибка — все едино.
Что же касается того, что позже цепь может формироваться как бинарная, то это не потому, что код лингвистов и фонологов так живуч, а потому, что Источник как способность различения если что и может рождать, так это игры с различениями. Как только сверхче­ловек убедился в своем собственном игровом происхождении, он уже
183 "Cet Autre, n'est rien que le pur sujet de la moderne strategie des jeux, comme tel parfaitement accessible au calcul de la conjecture, pour autant que le sujet rуel, pour y regler le sien, n'a a y tenir aucun compte d'aucune aberration dite subjective au sens commun, c'est-a-dire psychologique, mais de la seule inscription d'une combinatoire dont l'exhaustion est possible" (Ecrits, pag. 806) "Этот Другой представляет собой не что иное, как чистый субъект современной стратегии игры, и как таковой он вполне доступен рассчету вероятностей, если только реальный субъект, рассчитывая собственную конъюнктуру, не будет принимать во внимание никаких отклонений, называемых субъективными в обычном смысле, т e психологических, но только лишь вписывать себя в некую поддающуюся исчерпыванию комбинаторику"
358
может прекрасно обойтись без женевского человека (провозглашав­шего возвышение к природной мудрости, что, впрочем, не мешало ему заниматься культурным строительством).
IX. ... И о том, как с ним быть
IX.1.
И вот тут-то было бы логичным со стороны художественной критики, семиологии мифов, анализа социальных структур предъ­явить некоторые претензии тому самому структурализму, который был расшатан усилиями Лакана, а позже Деррида и Фуко. Если всякая структура есть не что иное, как сбывание бытия, и если бытие ответ­ствует нам в той мере, в которой, приближаясь к нему, мы его неус­танно вопрошаем 184, тогда все возможно, кроме одного — научного анализа цепочки знаков как чего-то объективного.
О какой объективности означающих может идти речь, если они разворачиваются в процессе неустанного и никогда не исчерпываемо­го вопрошания? Разве может критический анализ сводится к выявле­нию функционирования форм означающих и не принимать при этом во внимание смыслов, которыми они могут наделяться по ходу дела 185? Как может Леви-Строс, когда перед ним стоит вопрос о диа­лектической взаимосвязи структуры потребления и структуры произ­ведения, пренебрегая сказанным нами по этому поводу, утверждать, что произведение искусства может быть исследовано на манер кристалла186?
Если Последняя Структура существует, то она несказуема, потому что нет такого метаязыка, который мог бы ее схватить, а если она только сквозит в языке и его оборотах, то она — не Последняя, ибо в тот самый миг, когда она начинает вырисовываться, она утрачивает
184 Ср. Was heisst Denken?, cit., 2, IX Мысль — это не некая концептуальная добыча, течение мысли пренебрегает оковами понятий, подлинное мышление "всегда в пути" Toгда как система — это просто удачная находка Об аффектах см главу "Искусство, чувство, изначальность в эстетике Хайдеггера", Джанни Ваттимо (G Vattimo. Роеstа e ontologia, cit.)
185 Колебания между этой пресловутой абсолютной объективностью и пониманием того, что в процессе прочитывания произведения искусства его смысл непрерывно восполняется, характерны для критики Ролана Барта, см. например, Saggi critici, cit. или Critique et verite, Paris, 1966, (часть II)
186 Мы имеем в виду интервью, данное Леви-Стросом Паоло Карузо в "Паэзе Сера-Либри" 20 01 67, где он оспаривает нашу позицию по поводу "структуры потребления", отстаиваемую в Opera aperta, полагая, что анализ потребления не входит в задачи структурного рассмотрения произведения искусства, поскольку последнее должно рассматриваться исключительно как некая чистая значащая структура Нашу реплику см во втором издании Opera apena, Milano, 1967
359
те качества, которые делают ее Последней, т e. способность отступать в тень, порождая другие проявления. И однако, до всякого определе­ния к этой структуре обращаются, вызывая ее, и уже в само это вызывание входит тот самый аффективный компонент, который столь существен для всякого герменевтического отношения, и стало быть, структура не объективна, но наделена смыслом Но если мы возвращаемся к истолкованию (а мы уже видели, что без диалектики интерпретации нельзя претендовать на построение какой бы то ни было структурной онтологии или онтологического структурализма), то вера в то, что выявленная нами структура объективна, дело мисти­ческое, ведь тогда приходится соглашаться с тем, что Великий Постав­щик всех смыслов гарантирует мне законность и правильность выявленного мной смысла.
IX.2.
Но, если я воздерживаюсь от суждения по поводу объектив­ности структуры, мне ничего не остается, кроме как считать выявлен­ную структуру со всеми ее смыслами познавательной моделью
А если я знаю, что структура это модель, то из этого следует, что с онтологической точки зрения она не существует. Но если бы мы считали ее онтологической реальностью, мы должны были бы заклю­чить, что как структура а в этом мы уже убедились — она точно так же не существует. В любом случае структура отсутствует И ниче­го другого не остается, как то ли считать это Отсутствие конститутив­ным для моих отношений с бытием, то ли признать структуру Фик­цией. Третье решение, состоящее в том, чтобы продолжать обращать­ся с ней как с истинной и поддающейся описанию в одно и то же время, иллюзорно и ложно.
IX.3.
Но не даем ли мы вовлечь себя снова в череду скучных противоречий, с которыми онтологически корректное мышление бы­стро бы расправилось, причем исходя из наших собственных предпо­сылок?
Что же такое эти предложенные нами на место объективных струк­тур фикции — ясно, это коды, рассматриваемые в качестве социальных установлений, как попытки обрисовать механизм событий, а также объяснить порождение сообщений, исходя при этом из лежащей в их основе системы правил. Но противопоставлять фикции как таковые мужественному приятию невозможности определения истоков, разве это не бегство от удела?
И удел этот ныне, на закате структурализма, похоже, предполагает две возможности, часто их путают, но иногда они драматически про­тивостоят друг другу, как в случае апории структуры и отсутствия.
360
С одной стороны, структурализму грозит испустить дух в хайдеггерианстве скорее периода "Бытия и времени", чем позднего Хайдег­гера: заботливое попечение психоаналитика во имя освобождения от заботы (как Sorge) претворяется в обреченность бытия-к-смерти. С другой стороны, хайдеггерианство, памятуя о своем ницшеанском коконе и об открытии не-изначальности, побуждает к радостному приятию игры если "в каждый миг начинается бытие" и «вокруг каждого "здесь" катится "там"», если "центр — повсюду" и "изогнут путь вечности", тогда "имена и звуки не затем ли даны вещам, чтобы человек освещался вещами? Говорить — это прекрасное безумие; говоря воспаряет человек над вещами. Как приятна всякая речь и всякая ложь звуков! В лад звукам танцует наша любовь на разноцвет­ных радугах"187. К чему и приходит всякая повисшая в пустоте поэти­ка, склонная черпать из неиссякаемых кладезей языка, повествующего о себе самом.
Но если высший удел состоит в том, чтобы смириться с отверстой раной, с которой нам выпало маяться от рождения до самой смерти, то отворачиваться от нее — значит только бередить ее. И если он состоит в том, чтобы принять игру, то отворачивайся-не отворачивай­ся от зияния — все едино, разве что, прежде чем исполниться, удел этот родит на свет поэтику игры, и мне придется расставлять ловушки, запускать бумажных змеев, устраивать фейерверки, изобретать по ходу игры разного рода утешительные безделушки, вроде Науки, Метода 188, Культуры.
IX.4.
А что если есть такая ловушка, такое ухищрение, при помощи которого можно сладить с внутренним беспокойством? Нет, такой нет, ответствует онтологическое мышление, — ты просто еще раз выставляешь себя на посмешище. А вдруг окажешься в одной из таких ловушек, и все — по-другому? Нет, — отвечает онтологическое мыш­ление, — ничего такого быть не может, расстояние, отделяющее тебя от бездны, осталось тем же самым, ты ни на миллиметр не убежал от конституирующего тебя соседства со смертью. Самое большее, что тебе суждено, это получить удовольствие от игры, излечиться прияти­ем вечного возвращения.
Логика этих ответов столь сильна (и столь же сильна логика про­цесса, приведшего онтологический структурализм к отрицанию вся­кой возможности объективного познания), что остается только согла­ситься. И замолкнуть.
187 Ницше ? Так говорил Заратустра III Выздоравливающий.
188 "Метод — это то, что ничему не служит" (Флобер Словарь прописных истин)
361
Но только при том условии, что мы продолжим вращаться в кругу тем, предопределенных исходным вопросом, задаваясь которым, мы перемещали себя из домыслительной сферы в сферу мышления. А во­прос был такой: "Кто говорит?"
IX.5.
А теперь посмотрим получше: это самый первый вопрос, конституирующий все мышление, если согласиться с тем, что он вста­вал всегда и всегда нас опережал, разворачиваясь в нас мыслью. Но допустив это, мы уже заранее соглашаемся с теми конечными вывода­ми, которые следуют из такой постановки вопроса. Другими словами, этот вопрос принимается за то, чем он и является, — за акт веры, некий мистический постулат. Это не значит, что такой вопрос не может быть поставлен, и человеку не свойственно им задаваться Нелепо было бы так думать, тем более что уже в течение тысячелетий человек ничем иным и не занимается. Но кто этим занимался? Этим занимались те люди, кому рабский труд всех прочих позволял углубиться в созерца­ние бытия, они ощущали этот вопрос как наиболее настоятельный 189
Предположим, однако, что можно задаться еще одним вопросом, причем более насущным, исторгнутым не свободным человеком, ко­торый наделен привилегией "созерцать", но рабом, которому не до созерцания и для которого важнее спросить не "кто говорит?", но "кто умирает?". И именно этот вопрос побуждает его не к философ­ским занятиям, но к тому, чтобы построить водяное колесо, которое отдалит его смерть, освободив его от жернова, к которому он привя­зан190.
Бытие не так уж близко рабу, гораздо ближе ему собственное тело и тела ближних И ощущая это сродство, раб не уходит, не ведая того, из сферы онтологического в сферу онтического, он всего лишь подхо-
189 Приоритет созерцания, утверждаемый Аристотелевой "Метафизикой", покоится на устойчивом общественном устройстве, предполагающем рабский труд, о чем и говорится в ''Политике" Другого решения нет
190 Но господин Созерцатель не склонен соглашаться с таким решением столь далеким от правильного мышления о Сущем метафизический огородник, о котором поведал Чжуан Цзы в складном переложении Элемира Золлы (Volgarita e dolore, Milano, 1962), на предложение использовать для орошения водочерпалку возмущенно отвечает «Я помню слова своего учителя "Кто пользуется машиной и сам уподобляется машине, кто уподобляется машине, у того вместо сердца машина, у кого вместо сердца машина, тот не ведает простоты, кто не ведает простоты, у того беспокойный дух, а беспокойный дух никогда не станет пристанищем Тао" Не то чтобы я не был знаком с вашим изобретением, но мне совестно им пользоваться» И, как известно, огородник потратил на ручной полив то самое время, которая хорошая водочерпалка сэкономила бы ему для Долгого Перехода
362
дит к мышлению с другой, докатегориальной позиции, ничуть не более ущербной, чем позиция того, кто спрашивает "кто говорит?".
Вопрос "кто умирает?" сразу же переносит нас в другое эмпиричес­кое измерение, в котором разные философии не больно-то много значат. Но исходя из другой дофилософской установки, мы творим и другую философию.
(Если кому-то покажется не очень философичным предположение о том, что открытие бытия не так уж много стоит по сравнению со вкусом яблока, тому мы разъясняем, что мы сейчас вращаемся в пределах докатегориальных установок, исходя из которых можно вообще отрицать какую бы то ни было философию, которая нутром ощущается как обман.)
"Кто умирает?". Признать субъект видимостью не более милосерд­но, чем считать собственную смерть важнее, чем смерти других Нашу — важнее, чем тех. Смерть сопутствующих мне в этом мире, чем смерть тех, кто умер сотни лет назад. Смерть всех людей во все време­на, чем термическую смерть универсумов и туманностей. Да будет ясно, что философии Сверхчеловека здесь противопоставляется фило­софия рабов.
IX.6.
Вот устрашающая страница из "Что значит мыслить" Хай­деггера, на которой он задается вопросом, достаточно ли метафизи­чески подготовлен человек, все еще упорно сопротивляющийся мыш­лению бытия, к тому, чтобы управлять землей с помощью техники, ведь наибольшему осмыслению в наше время подлежит тот факт, что мы еще не мыслим. И такому-то человеку, пребывающему в плену у · своих коротких мыслей, по преимуществу политического и социаль­ного свойства, недавно выпало пережить страшное потрясение (речь произносилась в 1952 году) Но зададимся вопросом: что дало челове­ку окончание войны? Ничего. Война ничего не решила.
Хайдеггер прав, но в другом. Он хочет сказать, что перемены, последовавшие за окончанием войны, ни на йоту не изменили отно­шений человека с тем, что единственно достойно быть предметом его мыслей 191. Так вот (хотя и не очень прилично использовать такую едва ли не демагогическую аргументацию, еще менее прилично, убо­явшись демагогии, отказываться от аргументации такого свойства), если, к примеру, окончание войны прекратило убийство шести мил­лионов евреев, и окажись я первым из седьмого миллиона, первым, кому удалось избежать смерти, окончание войны, надо признать, имело бы для меня огромное значение.
191 Prima parte, lezioni di collegamento, dalla VI alla VII ora
363
И с какой стати мне считать, что этот порядок вещей менее важен с философской точки зрения, чем другой?
IX.7.
Итак, в итоге ряда умозаключений, приведших нас к призна­нию того факта, что, по-видимому, философский структурализм ока­зывается несостоятельным, налицо несколько неоспоримых выводов, разумеется, структурное мышление, дошедшее до своих пределов, обнаруживает, что глубинное вопрошание неотъемлемо присуще самим основам познания, попыткам человека определить свое место в мире, а равно определить, что такое этот мир.
Но когда молния этого открытия повергает меня, заставив покло­няться тому началу, из которого она ударила, могу ли я быть уверен в том, что то, что не было ею освещено, менее значительно? Если наука бытия к смерти учит меня, как мне не стать жертвой ложного целеполагания, то диалектика пресловутого ложного целеполагания — это все же диалектика вопрошания и действия, которая, давая возмож­ность изменять вещи, позволяет мне отдалять мою смерть и смерть ближнего. Признавать наличие смерти это не значит разрабатывать некую культуру смерти, но значит вырабатывать соответствующие техники бросания ей вызова.
Таковы резоны, по которым в ограниченном пространстве струк­туралистского мышления мой выбор все равно предопределяется неким эмоциональным пристрастием и завербованностью, благодаря которым, даже если другие, в ком мы узнаем себя, всего лишь одна из стольких ловушек Различия, именно в собеседовании с ними свойст­венно человеку находить утешение Структура как фикция, как пред­положение в той мере, в какой она предоставляет в мое распоряжение инструментарий, позволяющий мне прокладывать путь в социально-историческом универсуме, хотя бы отчасти утоляет мое бесцельное влечение, полагая ему пределы, пребывая в которых животное-чело­век ощущает умиротворение. Последнее сомнение (а вдруг это кого-то беспокоит) заключается в том, что такое решение сразу приобщает меня к идеологии техники как переустройства, которая роковым об­разом связана с диалектикой владения, приводящей меня к самораз­рушению. В таком случае, реализация этой попытки ставит меня на пороге смерти, онтологическое мышление выигрывает пари, мой пер­вый ход оказывается промахом, но теперь по крайней мере я это знаю, испытав все на себе, и могу сложить оружие, не терзаясь тем, что не пытался сопротивляться.
364
Ну а если я выйду победителем? Как говаривал некий китайский мудрец последней династии, "чтобы приобрести знания, надо стать участником преобразующей мир деятельности. Для того чтобы узнать вкус груши, нужно преобразовать ее путем поедания" 192.
192 "Прагматизм" такого подхода может задеть того, кто считает, что сознание должно максимально сохранить свою концептуальную независимость и находить в самом себе структурные условия собственной верификации Таков тезис авторов книги Lire le Capital. Ho что любопытнее всего и более всего настораживает, так это то, что авторы, которые считают себя революционерами и ленинцами, открыто опираются, обосновывая свою эпистемологию, на Лакана и Фуко. В своей антиисторицистской, антипрагматистской и антиэмпиристской полемике авторы Lire le Capital стараются исключить воздействие исторических факторов, которые могли бы поставить под сомнение самодетерминацию познавательных структур, прозрачных и самодостаточных, как кристалл Но для того чтобы сознание могло само себя определять, а кроме того, познавать и изменять мир, необходимо, чтобы Бытие все-таки каким-то образом было. А если Бытие есть, то трансформация сущих будет всего лишь эпифеноменом, и такое поверхностное понимание преобразующей деятельности, скорее всего, обеспокоило бы Маркса. Поэтому, когда речь заходит о том, чтобы объяснить, как сознание, обитающее на уровне чисто познавательных структур, может все-таки оказывать влияние на реальный мир, Альтюссер обращается (скрыто, но цитаты его выдают) к верховному магистру всех онтологических штудий — к Спинозе. Марксистская философия потому способна воздействовать на мир, что, в конечном счете, ordo et connexio idearum idem est ac ordo et connexio rerum (порядок и связь идей те же, что и порядок и связь вещей). Это, конечно, великое и впечатляющее метафизическое решение, но закрадываются сомнения в подлинной революционности подобной философии Необходимости. Еще раз: Wo Es war, soll Ich werden
365
6. Методы семиологии
I. Оперативная фикция
I.1.
Мы, таким образом, возвращаемся к главному нашему тезису. Отсутствующая в любом случае структура уже не может рассматри­ваться как объективная цель исследования, но считается рабочим инструментом описания явлений ради включения их в более широкий контекст.
Напомним также, что все, что сказано выше, было порождено стремлением описать структуры (выявить коды) на уровне феноменов коммуникации Так, значительно упрощается эпистемологический во­прос о том, что представляет собой описываемая мной структура природных явлений: семиологическое исследование изучает такие со­циальные феномены, как коммуникация, и такие сложившиеся в куль­туре системы конвенций, как коды. В качестве кодов они не более чем некие фикции, но когда мы рассматриваем их как интерсубъективные феномены, укоренившиеся в истории и жизни общества, мы обретаем твердую почву под ногами.
Утверждение существования атома есть некая оперативная фик­ция, предваряющая описание его структуры, но установить, что люди обмениваются сообщениями, — это значит заложить фундамент, на основе которого уже можно строить гипотезы относительно структур, обеспечивающих коммуникацию.
Эти описательные фикции помогают нам перескочить из мира существ, которые умеют говорить, в мир коммуникативных моделей.
I.2.
Переиначив Фуко, мы могли бы сказать, что в известном смыс­ле семиология сталкивается с теми же проблемами, с которыми стал­киваются все гуманитарные науки, старающиеся вырваться из фило­софского тупика, в котором человек сделался проблемой для самого себя, избрав первоочередной темой речей свою собственную речь, свой вопрос, заданный бытию. И науки о человеке вынуждены были изгнать человека с культурной сцены. Но нам ясно, в каком смысле он изгоняется: ведь науки сводят исследовательскую деятельность к вы­явлению культурных кодов, позволяющих изучать формирование — избыточное или нормативное — всякого сообщения, а равно модифи-
366
кации культурных конвенций, вызванные реальным обменом сообще­ниями и взаимодействием разных кодов во времени и пространстве.
Как мы убедились, именно в целях изучения взаимосвязей семио­логия и постулирует коды как структурные модели всевозможных коммуникативных обменов. Речь идет о перспективных, частичных, обусловленных обстоятельствами гипотезах, одним словом, о гипоте­зах "исторических". Но сказать "исторические" — значит поставить двойную проблему. Ведь, с одной стороны, надо определить, в каком смысле эта историчность препятствует пониманию коммуникации вообще, а с другой, следует посмотреть, насколько они, будучи исто­рическими и вместе с тем притязающими на универсальную значи­мость, позволяют осознать историчность самой коммуникации. Мы же еще не знаем, присуща ли эта историчность вообще диалектичес­ким взаимоотношениям кода и сообщения или же она — следствие невозможности (о которой говорилось в предыдущих главах) ухва­тить объективно существующую цепочку означающих и при этом не укоренять ее в уничтожающих ее глубинах.
II. Структура и процесс
II.1.
Оперативистская семиология дает модель смыслопорождаю­щего механизма, который представляет собой коммуникативную цепь, уже рассмотренную нами в А.1.II. Эта модель предполагает, что в миг достижения адресата сообщение "пусто". Но это не та пустота произведения-воронки, отсутствующего произведения, которую по­стулирует "новая критика", это готовность к работе некоего означи­вающего аппарата, на который еще не пал свет избираемых мною, чтобы высветить его смысл, кодов.
Но как я узнаю, что это смыслопорождающий механизм? Благода­ря тому, что в самый миг получения я высвечиваю его некими фунда­ментальными кодами. "I vitelli dei romani sono belli" — я получаю сигнал и соотношу его с фонологическим кодом, и внезапно обретает форму некая последовательность означающих, которая еще до того, как я пойму, что же она означает, уже оповещает о себе как о некой структуре. И лишь в тот миг, когда я налагаю на сообщение код латинского или итальянского языка, я начинаю опознавать денота­тивные значения. И все же в сообщении остается некоторая недоска­занность, позволяющая мне продолжать выбор. Если я представил его себе на латыни, то спрашивается, кто такой этот призываемый в бой Вителлий? Велениям какого бога он следует? Каков был воинствен­ный клич в мифологии и воинском ритуале древних римлян? Что это,
367
трубящая труба, песнь Тиртея, звон меча и т. п.? Сообщение мало-по­малу наполняется смыслом, но стоит только несколько измениться обстоятельствам адресата, а кодам расслоиться, как в сообщение вры­ваются новые смыслы.
Но какие смыслы воспринимаются? Уже само приложение к сооб­щению кода есть некая структурная гипотеза, которая вовсе не стано­вится менее рискованной и интересной с эпистемологической точки зрения оттого, что, как правило, мы ее выдвигаем наугад. Предложить код — это значит выдвинуть гипотезу и прикинуть, что из этого выходит.
Предложенный код выявляет определенные значения, но затем он сопоставляется с другими кодами, лексикодами и подлексикодами для того, чтобы убедиться в том, что все коннотативные возможности сообщения исчерпаны. При этом само зарождение движения связано с тем, что сообщение — осознанное сообщение (произведение искус­ства) или неосознанное (отношения родства) — сталкивается с мощ­ным айсбергом социальных конвенций (кодов) и обстоятельств (см A.2.VI.1.2.), обусловливающих выбор кодов и представляющих собой такой параметр референта, который, не предопределяя однозначно содержания сообщения, сужает круг поисков.
II.2.
Незаполненность сообщения не связана с каким-то особым качеством. Его так называемое "отсутствие" — ясно, однако, что речь идет о метафоре, — обязано вторжению наслаивающихся друг на друга конвенций. Сообщение прозрачно вовсе не из-за своего "отсут­ствия": сразу и вдруг оно мне не раскрывается, оно непрозрачно, потому что отторгает коды, которые ему оказываются чуждыми. Наи­более адекватные действия состоят в том, чтобы сделать ряд шагов ради восстановления исходного кода и проверить, насколько верны выдвинутые гипотезы. Конечно, пригодность кодов подчинена логике означающих, но мы уже видели, что и сама по себе логика означающих, коль скоро мы выделяем эти означающие, а не другие, есть продукт уже состоявшейся декодификации. Некий ритм, геометрическая или арифметическая упорядоченность, которые заведуют определенными формами и не дают мне приписать им значения, противоречащие складывающимся закономерностям, уже представляют собой какую-то гипотетическую структуру. Имея последовательность 2, 4, 6, 8, логично предположить, появление 10, но только при том условии, что исходя из собственного опыта, я считаю, что передо мной совершенно определенный вид прогрессии (каждое следующее число больше предыдущего на два). Если даны числа 3, 7, 10, то одна логика ряда устанавливается, когда я подчиняю его коду-правилу: "каждое сле-
368
дующее число получается путем прибавления предыдущего", таким образом, следующим числом должно быть 17. Но если код относится к ряду чисел, наделенных сакральным значением (Троица, смертные грехи, заповеди), то логика будет другой, и числовой ряд должен быть иным и последнее число, возможно, будет семьдесят семь 193.
Подчеркивая значение "логики означающих", мы на самом деле воздаем должное последовательности использованных кодов. На краю этой бездны смыслопорождения ощущается не пустота, но неис­черпаемое богатство социально-исторических кодов, которые борют­ся с сообщением, обеспечивая ему жизнь во времени. И длительность этой жизни зависит от того, насколько оно намеренно "открыто", и от того, насколько оно оказывается кстати. Во всяком случае, комму­никативная цепочка предполагает историческое измерение, развора­чиваясь историей, она историей же и обосновывается.
И если вполне можно представить себе эту яростную схватку между структурой и историей, то не только потому, что структура, о которой идет речь, не является орудием синхронного исследования исторических в своей сути явлений, но потому что с самого начала структура понимается как отрицание истории в той мере, в какой она претендует на обоснование Тождественного.
193 Ср. анализ "Кошек" Бодлера, проведенный P. Якобсоном и К. Леви-Стросом ("Les chats" di Charles Baudelaire, di P. Jakobson e C. Levi-Strauss, "L'Homme" gen -aprile 1962), который должен являть собой пример "объективного" структурного анализа. Несомненно, что это структурный анализ, но что означает в данном случае "объективный"? Если стихотворение обретает статус некоего "абсолютного объекта", так это потому, что анализ, проведенный на одном уровне, отсылает к анализу на другом уровне, и все они вместе "поддерживают" друг друга (что полностью совпадает в нашим представлением об эстетическом идиолекте, о котором речь шла выше). Разумеется, выявление фонологических и синтаксических структур может показаться вполне объективной операцией, но как быть с утверждением авторов о том, что "эти феномены формальной дистрибуции в свою очередь покоятся на семантическом фундаменте"? Мы определенно имеем дело с прочтением каких-то элементов, обретающих коннотативное значение в свете тех или иных культурных кодов (как, например, при имени Эреб возникает коннотация tenebre (мрак), и с этого момента соответствия в плане означающего устанавливаются по указке плана означаемых, и это вполне естественно. Абсолютным объект оказывается потому, что он выступает как устройство, допускающее различные прочтения, и абсолютен он в том смысле, что внутри определенной исторической перспективы, той самой, которой принадлежат его читатели, он обеспечивает максимум объективности. В данном случае объективности прочтения способствует то обстоятельство, что сравнительная историческая близость позволяет читателям довольно легко восстанавливать авторские коды, особенности бодлеровской интонации, отвечающей нормам современного французского, на основе которых устанавливается рифма и т. д.
369
II.3.
Ложное впечатление "объективности" означающих распро­страняется также и на то ответвление семиологии, которое, казалось бы, застраховано от него, а именно на семантику как науку о значени­ях. Когда структурная семантика старается привести в систему едини­цы значения, возникает сильный соблазн считать — коль скоро перед нами система, — что мы имеем дело с однозначно определяемой объ­ективной реальностью.
Посмотрим, например, какие упреки адресует Клод Бремон авто­рам попыток структурного и семантического анализа текстов Корана при помощи перфокарт 194.
Бремон замечает, что это исследование эффективно, поскольку "обнаруживает совместимость или несовместимость понятий, кото­рые никто не стал бы соотносить, оно выявляет неожиданные констел­ляции смыслов, присущие самой структуре текста, хотя и невосприни­маемые при самом внимательном чтении", однако в конечном счете авторы, навязывая сообщению собственные коды, систематизируют не "объективные" идеи Корана, но "мысли современного западного ученого о Коране". Бремон противопоставляет этим начинаниям идею некоего объективного исследования, призванного выявить "им­манентную тексту" систему понятий, вдохновляясь не столько удоб­ствами кодификации, сколько "посильно точной декодификацией" Здесь нетрудно распознать еще один пример "утопии означающих". на самом деле нельзя указать на какое-либо означающее, не приписав ему самим фактом указания на него какого-либо смысла, в связи с чем чаемая имманентная тексту система "сем" все равно окажется не чем иным, как попыткой современного западного ученого описать содер­жание данного текста. Даже такая строгая процедура, как ельмслевское описание семантической значимости какого-либо понятия путем отграничения его от семантического поля другого понятия, предпо­лагает, что оба понятия уже наполнены смыслом, что они уже поняты, установить, что смысловое поле французского bois шире итальянско­го bosco, можно только в том случае, если известно, что сказав bosco, итальянец не имеет в виду дрова и строительный лес. Итак, если структурирование означающих не может не зависеть от конкретных условий их использования и если, с другой стороны, допустив, что значения и есть их использование говорящими, я не пойду никуда дальше общих рассуждений и буду вынужден заняться переписью соответствующих узусов, то идея перечня узусов должна уступить
194 М Allard, М Elzeire, J. С. Gardin, F Hoars, Analyse conceptuelle du Coran sur cartes perforees, Paris—Aja, 1963, Claude Bremond, L analyse conceptuelle du Coran, in "Communications", 7, 1966
370
место представлению о ситуационных кодах. Оно позволяет лучше понять, как строится коммуникативная цепь, когда то или иное сооб­щение, организованное на базе одних кодов, интерпретируется с по­мощью других и, следовательно, оказывается способным быть носи­телем многих значений и смыслов.
II.4.
И подобно тому как это происходит в области семантики, изучение крупных синтагматических цепей и нарративных "функций" также слишком часто оказывается в зависимости от утопического представления об объективности означающих. В этом случае внима­тельное прочтение Аристотелевой "Поэтики", от которой так зависит множество работ по нарративному дискурсу, могло бы избавить от многих заблуждений. Разумеется, можно рассматривать фабулу как ряд функций или как матрицу бинарных функциональных оппозиций, но нельзя распознать эти функции, не приписав загодя каждой из них какого-то смысла и, стало быть, значения. Что значит, например, что с каким-то персонажем должно случиться что-то ужасное или жалост­ное? Это значит, что с ним должно произойти что-то такое, что в глазах членов конкретного сообщества должно считаться ужасным или жалостным. Страшно или нет, если персонаж обречен, сам того не ведая, пожрать своего сына? Конечно, страшно и древнему греку, и современному западному человеку. Но нетрудно представить себе такую модель культуры, в которой это ритуальное поведение не будет выглядеть страшным. Понятно, что древний грек испытывал состра­дание, видя, что Агамемнон должен принести в жертву Ифигению, но если бы мы познакомились с этой историей вне исходного контекста и узнали бы, что человек исключительно из суеверия согласился убить свою дочь, все это показалось бы нам неприятной историей, и мы испытывали бы по отношению в Агамемнону не сострадание, а пре­зрение и поинтересовались бы, понес ли он заслуженное наказание. "Поэтика" непонятна без "Риторики": функции обретают смысл толь­ко в сопряжении с ценностными кодами того или иного сообщества. Нельзя назвать поступок неожиданным, не зная системы ожиданий адресата. Равным образом, исследование нарративных структур от­сылает к социально-историч. обусловленности кодов; оно небезуспеш­но может развиваться как изучение констант повествования, но не следует превращать очередную структур в окончательную, даже если вслед за выделением функций неизбежно возникает вопрос, а не осно­вываются ли они на психофизиологических константах.
371
III. Языковые универсалии
III.1.
И здесь возникает проблема языковых универсалий, т. e. тех самых поведенческих констант, благодаря которым во всех известных языках выделяются сходные решения, иначе говоря, встает вопрос о том, что собой представляют интерсубъективные основы коммуника­ции. Чарльз Осгуд утверждает, что коды разных языков похожи на айсберги, только малая частичка которых выглядывает из воды, между тем общий фундамент языков находится как раз под водой, там складываются универсальные механизмы метафоры и синестезии, укорененные в психофизической общности людей 195, и Роман Якоб­сон считает, что поиски универсальных семиотических констант — это главная проблема лингвистики будущего (и всякой будущей семи­ологии) 196. Якобсон достаточно проницателен для того, чтобы пони­мать, какие эпистемологические нарекания может вызвать такая по­становка вопроса, и все же он замечает: "Нет сомнения, что более точные и исчерпывающие описания существующих в мире языков дополнят, исправят и усовершенствуют выведенные законы. Но было бы ошибкой откладывать на потом выведение этих законов в расчете на накопление фактов... Я согласен с Гремоном в том, что лучше иметь закон, требующий поправок, чем не иметь никакого закона" 197.
III.2.
Конечно, изучение универсалий понуждает лингвистов втор­гаться в область философии, которая, как считают многие, не так уж им близка (исключая Якобсона с его эрудицией). Но каких универса­лий? Платоновских? Кантовских? Фрейдовских? Биологических? С другой стороны, не слишком ли самонадеянно во имя эпистемоло­гической чистоты отказывать лингвистам в праве говорить об универ­салиях, могущих объяснить многое в языке? Следует хорошо отличать поиск универсалий коммуникации в том виде, какой он приобретает у лингвистов, от предваряющих всякое исследование онтологических постулатов (подвергнутых нами критике в связи с лаканизмом), ни с того ни с сего и без всякого эмпирического подтверждения диктую­щих некие Абсолютные Нормы коммуникации.
Прежде всего, выявляемые в какое-то определенное время языко­вые универсалии не обязательно представляют собой всеобщие струк­туры духа. Они являются фактическими. Например, сказать, что "вся-
195 Language Universali and Psycholinguitics, in J. Н. Greenberg, ed., Universals of Language, M. I. T., 1963, pag. 322.
196 Implication of Language Universals for Linguistics, in Universals, cit., pagg. 276 -277.
197 Saggi di linguistica generale, cit., pagg. 50-51.
372
кий язык, располагающий лабиализованными гласными переднего ряда, располагает и лабиализованными гласными заднего ряда", или что "означающее множественного числа, как правило, отражает чис­ленное увеличение путем увеличения своей длины"198, или "уровень избыточности чаще всего постоянная величина для всех известных языков" 199, вовсе не значит утверждать, что, скажем, лингвистическая
структура детерминируется сущностной разверстостью бытия-в-мире.
Другими словами, одно дело (полезнейшее) констатировать нали­чие констант и совсем другое философски обосновывать их так, чтобы и не возникло никакой нужды ни в каких перепроверках.
В этом плане изучение универсалий коммуникации примыкает к изучению психологических структур и их биологических основ 200, биология и кибернетика подают друг другу руку во имя идентифика­ции физических структур, обеспечивающих коммуникацию 201.
III.3.
Впрочем, такого рода проблемы становятся особенно насто­ятельными при изучении естественных языков, когда, отталкиваясь от относительности кода, приходят к универсалиям. С другими знаковы­ми системами дело обстоит по-другому. Возьмем язык жестов. Обыч­но никто не сомневается в его инстинктивности и универсальности, и требуется известное усилие для того, чтобы изучать его как явление историческое, зависящее от обстоятельств и конвенциональное. Таким образом, при изучении этих систем требуется прежде всего признать их относительность, выделить соответствующие коды, впи­сав их в социо-культурную обстановку. В этом смысле сохраняет свое значение гипотеза Уорфа, согласно которой человек в своем видении мира зависит от культурных кодов, управляющих общением; она сохраняет свое значение даже в том случае, если иногда имеет смысл сводить коммуникацию к пресловутым гипотетическим бионейро-психологическим константам, которые ею заведуют.
Разумеется, впоследствии семиологическое исследование должно озаботиться различением разных уровней кодификации; некоторые
198 R. Jakobson, Saggi, cit., pag. 50, A la recherche de l'essence du langage, in Problemes du langage, cit., pag. 30. Роман Якобсон. В поисках сущности языка. — В кн: "Сборник переводов по вопросам информационной теории и практики", N 16. М., 1970. С. 4—15. Перепечатка в кн.. "Семиотика". М., 1983. С. 102—117.
199 Universals, cit, pagg. XVII—XVIII.
200 См. напр., Jean Piaget, Biologie et connaissance, Paris, 1967; Ross Ashby, Design for a Brain, London, 1952
201 См. Вяч. Bс. Иванов Роль семиотики в кибернетическом исследовании человека и коллектива. В кн: "Логическая структура нашего знания. М., 1965."
373
коды окажутся обусловленными биологически, как, например, код восприятия, и тогда чаще всего культурной обусловленностью можно пренебречь, посчитав их чисто природными явлениями; некоторые — явно культурного происхождения, но в то же время они настолько укоренились в обычаях и в памяти вида или групп, что их также можно считать естественными, а не условными (как, например, какой-нибудь иконический код), и наконец, такие, которые со всей очевидностью принадлежат к социальным и историческим, и их нужно выявлять и описывать как таковые, прежде чем считать устаревшей "сосюровскую догму произвольности языкового знака".
IV. Фактор психолингвистики
IV.1.
Сомнения в объективном характере означающих, усиленное внимание к кодам адресата и эмпирический подход к универсалиям коммуникации предполагают обсуждение еще одной темы, а именно вопроса о психологии восприятия. И поныне традиция семиотико-структурных исследований в полном согласии с догмой синхронного и объективного описания уделяет главное внимание сообщению и его кодам. Проблема восприятия прописывалась по ведомству психоло­гии, в то время как проблема порождения сообщения отдавалась филологии, социологии и романтическим трактовкам творческого процесса. Одного подозрения в том, что кого-то заинтересовала структура не кода или сообщения, но его потребления, было достаточ­но, чтобы отлучить провинившегося от семиологии.
То же заблуждение характерно и для попыток содержательного анализа, при которых значения, вложенные в сообщение самим уче­ным и обусловленные всем его культурным багажом и классовой принадлежностью, рассматриваются как объективное содержание со­общения. Мы же, напротив, все время стремились особенно подчерк­нуть роль адресата сообщения, его собственных кодов и идеологии 202, а также значение обстоятельств коммуникации.
Таким образом, сегодня дискуссия по поводу коммуникации на каждом шагу наталкиваются на проблемы психолингвистики.
IV.2.
Если, как мы не раз говорили, семиология не может сказать, что именно происходит с сообщением при его получении, то психолин­гвистика, напротив, как раз и занимается конкретными ситуациями, разбираясь с тем, что же привносит в сообщение адресат, и таким
202 Эти аспекты особенно подчеркивает F Rossi-Landi, Significato, comunicazione e parlare comune Padova, 1961
374
образом поставляет семиологии необходимые данные для описания кодов получателя, позволяя разработать перечень обстоятельств ком­муникации и предсказать, какие модификации сообщения (со всем спектром колебаний между избыточностью и информативностью)могут обусловить смещения значения при получении И наука экспериментальная, она "впрямую занимается процессами кодифика­ции как способами преобразования сообщения в общение" 203. Психо­лингвистические исследования, таким образом, переплетаются с паралингвистическими (об этом ниже), касаясь проблем интонации, пауз, ритма, лексических и синтаксических предпочтений, использо­вания дополнительных экстралингвистических средств, таких как ми­мика, жестикуляция и т.д., при этом подчеркивается роль контексту­ального обрамления сообщения для выработки ответа, который пред­ставляет собой соответствующую интерпретацию, обращается внима­ние на эмоциональный тон сообщения, на психофизическое состояние адресата (усталость, печаль и т.д. ), понуждая включать в рубрику "обстоятельства" все то, что семиология неспособна рассмотреть тео­ретически И ясно что опыт психолингвистики (а в будущем следовало бы говорить вообще о психосемиотике) помогает разобраться с эсте­тической, эмотивной, фатической и т.д. функциями общения
Все проблемы коннотаций — это сфера психолингвистики, и вовсе не потому, что коннотации могут быть сведены к психологическим событиям и не поддаются структурированию через оппозиции, но напротив, для того чтобы выявить эти коннотативные оппозиции требуется опыт психолингвистики, примером тому служат исследова­ния Осгуда по семантике 204.
IV.3.
Все эмпирические исследования такого рода поставляют ма­териал для выявления кодов, и в то же время они призваны проверить,
203 Ch. Osgoode Th A Sebeok ed., Psychohnguistics, Indiana Un Press, 1965, pag. 4. Эта книга представляет собой наиболее полное введение в тему содержит обширную библиографию начиная с 1954 г , когда психолингвистика становится самостоятельной дисциплиной Общий обзор темы см Tatiana Slama-Cazacu, Essay on Psycholmguistic Methodology and Some of Its Applications, in "Linguistics", 24, V См также Renzo Titone, Qualche problema epistemologico della psicolinguistica, in "Lingua e stile", 3, 1966, AAVV, Problemes de Psycho-Linguistique, Paris, 1963 (Пиаже, Олерон, Фресс и др.) Пионером в этой области является Лев Семенович Выготский, Мысль и язык, М , 1934 (ит. перевод 1966 г ), но также одна из первых работ принадлежит Миллеру (G A Miller, Language and Communication, N Y , 1951) Из работ Миллера см Psychology and Communication, NY 1967 Хороший подбор текстов дан в антологии Sheldon Rosenberg ed., Directions in Psychuhnguistics N Y 1965 Об основах психолингвистики см Roger Brown, Words and Things, Glencoe, 1958
204 См фундаментальную работу CH E Osgood, G.J. Suci, P. H. Tannenbaum, The Measurement of Meaning, Urbana, 1957
375

<<

стр. 2
(всего 3)

СОДЕРЖАНИЕ

>>