<<

стр. 7
(всего 11)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

стоимости постольку, поскольку он этого не уступает; подобно
этому лишено стоимости и то, в чем каждый не испытывает нужды
постольку, поскольку он не пользуется этой вещью, чтобы
приобрести другую, в которой он нуждается. Иначе говоря, для
того, чтобы одна вещь могла представлять другую в обмене,
необходимо, чтобы они предварительно обладали стоимостью; но тем
не менее стоимость существует лишь внутри представления
(действительного или возможного), то есть внутри обмена или
способности к обмену. Отсюда следуют две возможные интерпретации:
одна рассматривает стоимость в самом акте обмена в точке
пересечения отданного и полученного, а другая считает ее
предшествующей обмену в качестве его первого условия. Первая
интерпретация соответствует тому анализу, который размещает и
замыкает всю сущность языка внутри предложения; вторая --
анализу, который эту же самую сущность языка находит в первичных
обозначениях -- в языке действия или языке корней. Действительно,
в первом случае язык оказывается возможным в обеспечиваемом
глаголом определении, то есть гарантируется таким элементом
языка, который, скрываясь за всеми словами, соотносит их между
собой; глагол, полагая все слова языка возможными, исходя из их
пропозициональной связи, соответствует обмену, полагающему в
качестве изначального акта стоимость обмениваемых вещей и цену,
за которую их уступают. В другой форме анализа язык
рассматривается укорененным вне его самого, как бы в природе или
в сходствах вещей; причем корень, первый крик, порождающий слова
даже до рождения самого языка, соответствует непосредственному
образованию стоимости до обмена и взаимных действий потребности.
Но для грамматики эти две формы анализа -- исходящего либо
из предложения, либо из корней -- являются совершенно различными,
потому что грамматика имеет дело с языком, то есть с системой
представлений, предназначений одновременно и обозначать, и
выносить суждение, или же имеющей отношение сразу и к объекту, и
к истине. В сфере экономики этого различия не существует, так как
для желания отношение к его объекту и утверждение, что он
является желательным, представляют собой совершенно одно и то же;
обозначать -- значит уже устанавливать связь. Таким образом, там,
где грамматика располагала двумя отделенными, но пригнанными друг
к другу теоретическими сегментами, образуя прежде всего анализ
предложения (или суждения), потом анализ обозначения (жеста или
корня), там экономия знает лишь один-единственный теоретический
сегмент, который, однако, дает возможность осуществлять две
противоположные интерпретации. Одна интерпретация анализирует
стоимость, исходя из обмена объектов потребности -- полезных
объектов; другая -- исходя из образования и возникновения
объектов, обмен которыми определит затем стоимость, то сесть
исходя из неисчерпаемости природы. Как считают, эти две
интерпретации разделяет известный нам спорный вопрос: он
разделяет то, что называют "психологической теорией" Кондильяка,
Галиани, Гралена, и теорию физиократов (Кенэ с его школой).
Движение физиократов, несомненно, не имеет того значения, которое
ему было приписано экономистами в начале XIX века, когда они
усматривали в нем формирование основ политической экономии, но
было бы столь же ошибочным приписывать эту роль, как это делали
маргиналисты, "психологической школе". Между этими двумя
способами анализа нет никаких других различий, кроме различия в
исходной точке и направлении, выбранных для охвата в обоих
случаях одной и той же сети необходимых связей.
Согласно физиократам, возможность обмена необходима для
того, чтобы имелись стоимость и богатства: то есть необходимо
иметь в своем распоряжении излишек продуктов, в которых нуждается
другой. Плод, который я хочу съесть, который я срываю и ем, это
благо, предоставленное мне природой; богатство будет иметься лишь
в том случае, если плодов на моем дереве достаточно много, чтобы
превысить возможности моего аппетита. К тому же необходимо, чтобы
другой испытывал голод и просил плоды у меня. "Воздух, которым мы
дышим, -- говорит Кенэ, -- воду, которую мы черпаем в реке, и все
другие блага и богатства, находящиеся в изобилии и
предоставленные всем людям, исключены из торговых отношений: это
блага, но не богатства"<$FQ u e s n a y. Article "Hommes" (цит.
по: D a i r e. Les Physiocrates, p. 42).>. обмену предшествует
лишь та -- изобильная или редкая -- реальность, которую
доставляет природа; лишь запрос одного и отказ другого в силах
вызвать появление стоимостей. Итак, цель обменов состоит в
распределении излишков таким образом, чтобы они распределялись
среди тех, кто испытывает нужду. Следовательно, они являются
"богатством" лишь временно, пока, присутствуя у одних и
отсутствуя у других, они начинают и проходят путь, который,
приводя их к потребителям, восстанавливает их изначальную природу
благ. "Цель обмена, -- говорит Мерсье де Ла Ривьер, -- есть
пользование, потребление, так что торговлю модно в целом
определить как обмен полезных вещей, приводящий к их
распределению среди их потребителей"<$FM e r c i e r d e l a R
i v i e r e. L'Ordre naturel et essentiel des societes
politiques (цит. по: D a i r e. Les Physiocrates, p. 709).>.
Таким образом, это образование стоимости посредством
торговли<$F"Рассматриваемые как реализуемые в торговле богатства
-- зерно, железо, купорос, алмаз -- в равной мере являются
богатствами, стоимость которых заключается лишь в цене" (Quesnay.
Art. "Hommes", loc. cit., p. 138).> не может происходить без
изъятия благ: действительно, торговля перемещает вещи, включает
издержки перевозки, хранения, преобразования, продажи<$FD u p o n
t d e N e m o u r s. Reponse demandee, p. 16.>; короче говоря,
нужно затратить определенное количество благ для того, чтобы сами
блага были превращены в богатства. Только лишь та торговля,
которая не стоила бы ничего, была бы чистым и простым обменом;
блага являются богатствами и стоимостями здесь лишь в мгновенном
акте, в момент обмена: "Если бы обмен мог совершаться
непосредственно и без издержек, то не было бы ничего более
благоприятного для обоих партнеров; сильно ошибаются, когда
принимают за саму торговлю промежуточные операции, обслуживающие
торговлю"<$FS a i n t-P e r a v y. Journal d'agriculture, dec.
1765.>. Физиократы признают лишь вещественную реальность благ;
таким образом, образование в обмене стоимости становится
дорогостоящим процессом и приводит к уменьшению существующих
благ. Образовать стоимость, следовательно, не означает
удовлетворить самые многочисленные потребности, а означает
пожертвовать одними благами ради их обмена на другие. Стоимости
образуют отрицательный момент благ.
Но откуда проистекает возможность образования стоимости?
Каков источник этого излишка, позволяющего благам превращаться в
богатства, не поглощаясь и не исчезая при этом в ходе
последовательных обменов и обращения? Как случается то, что
издержки этого беспрестанного образования стоимости не истощают
благ, имеющихся в распоряжении людей?
Может ли торговля найти в себе самой это необходимое ей
дополнение? Конечно, нет, так как предполагается обмен стоимости
на стоимость согласно максимально возможному равенству. "Чтобы
много получить, надо много отдать, и чтобы много отдать, нужно
много получить. Вот все искусство торговли. По своей природе
торговля заставляет обменивать множество вещей лишь равной
стоимости"<$FS a i n t-P e r a v y. Journal d'agriculture, dec.
1765.>. Естественно, что товар, прибывая на отдаленный рынок,
может обмениваться по более высокой цене, чем та, по которой он
обменивался у себя, но это возрастание отвечает действительным
издержкам его перевозки; если он ничего не теряет вследствие
этого, то это означает, что остающийся на месте товар, на который
он был обменен, потерял эти издержки перевозки в своей
собственной цене. Как бы ни гоняли товары с одного конца света на
другой, "издержки обмена" всегда вычитаются из обмениваемых благ.
Этот излишек производится не торговлей: его существование
необходимо, чтобы торговля была возможной.
Также и промышленность не может возместить издержки
образования стоимости. Действительно, продукты мануфактур могут
поступать в продажу согласно двум механизмам. Если цены являются
свободными, конкуренция стремится понизить их так, что, за
исключением исходного сырья, они в точности соответствуют труду
рабочего, преобразующего это сырье; согласно определению
Кантильона, эта плата отвечает поддержанию жизни рабочего в
течение того времени, когда он работает; конечно, нужно еще
прибавить поддержание жизни и прибыли самого предпринимателя, но,
как бы то ни было, возрастание стоимости благодаря мануфактуре
представляет потребление тех, кого она оплачивает. Для
изготовления богатств необходимо пожертвовать благами:
"ремесленник столько же растрачивает на поддержание жизни,
сколько он производит своим трудом"<$FMaximes de gouvernement
(цит. по: D a i r e. op. cit., p. 289).>. Если имеется
монопольная цена, то рыночные цены могут значительно возрасти. Но
это происходит не потому, что будто бы труд рабочих оплачивается
лучше: конкуренция между ними удерживает их заработки на
минимальном прожиточном уровне<$FT u r g o t. Reflexions sur la
formation des richesses, <185> 6.>. Что же касается прибылей
предпринимателей, то верно, что монопольные цены увеличивают их в
той мере, в какой возрастает стоимость продуктов, вынесенных на
рынок. Но это возрастание есть не что иное, как пропорциональное
уменьшение меновой стоимости других товаров: "все эти
предприниматели делают состояния только потому, что другие
состояния тратятся"<$FMaximes de gouvernement, op. cit., ibid.>.
Кажется, что промышленность увеличивает стоимости; действительно,
она изымает из самого обмена цену поддержания жизни одного или
многих. Стоимость образуется и возрастает благодаря не
производству, а потреблению. Каким бы это потребление ни было,
будь то потребление рабочего, обеспечивающего свое существование,
предпринимателя, извлекающего прибыли, или бездельника, делающего
покупки: "рост продажной стоимости, обусловленный бедным классом,
является результатом расходов рабочего, но не его труда, так как
расходы праздного, неработающего человека приводят в этом
отношении к тому же самому результату<$FM i r a b e a u.
Philosophie rurale, p. 56.>. Стоимость возникает лишь там, где
исчезли блага, причем труд функционирует как трата: он образует
стоимость средств к существованию, которые он сам израсходовал.
Это верно и по отношению к самому сельскохозяйственному
труду. Положение работника, который пашет, не отличается от
положения ткача или транспортного рабочего; он лишь "одно из
орудий труда или обработки"<$FId., ibid., p. 8.> -- орудие,
нуждающееся в средствах к существованию и изымающее их из
продуктов земли. Как и во всех других случаях, оплата
земледельческого труда имеет тенденцию в точности соответствовать
этим средствам к существованию. Тем не менее имеется одна
привилегия, но не экономическая, касающаяся системы обменов, а
физическая, касающаяся производства благ: именно земля, когда она
обрабатывается, доставляет какое-то количество средств к
существованию, возможно намного превосходящее то, которое
необходимо работнику. Как оплаченный труд, труд земледельца
является в той же мере негативным и дорогостоящим, что и труд
рабочих мануфактуры, но в качестве "физического обмена" с
природой<$FD u p o n t d e N e m o u r s. Journal agricole,
mai, 1766.> он вызывает у нее безграничное плодородие. И если
верно, что это изобильное плодородие оплачено заблаговременно
ценой труда, семян, корма для животных, то хорошо известно, что
впоследствии найдут колос там, где посеяли одно зерно; и стада
"тучнеют каждый день даже во время их отдыха, чего нельзя сказать
о рулоне шелка или шерсти, находящегося в магазине"<$FM i r a b e
a u. Philosophie rurale, p. 37.>. Земледелие -- это единственная
область, в которой возрастание стоимости благодаря производству
неэквивалентно расходам по содержанию производителя. Это
обусловлено тем, что здесь, по правде говоря, имеется незримый
производитель, не нуждающийся ни в какой оплате. Именно с ним
земледелец сам, не ведая того, находится в связи; и в то время
как работник столько же потребляет, сколько и производит, этот же
самый труд благодаря достоинству его Сотворца производит все
блага, из которых будет оплачиваться образование стоимостей:
"земледелие -- это мануфактура божественного происхождения, в
которой производитель имеет в качестве компаньона Творца природы,
самого Производителя всех благ и всех богатств"<$FId., ibid., p.
33.>.
Понятно то теоретическое и практическое значение, которое
придавалось физиократами земельной ренте, а не земледельческому
труду. Ибо именно этот труд оплачивается потреблением, в то время
как земельная рента представляет, или должна представлять,
избыточный продукт: количество благ, доставляемое природой,
превышает количество средств к существованию, которые она сама
требует для непрерывного производства. Именно эта рента позволяет
превращать блага в стоимости или в богатства. Она доставляет то,
чем оплачиваются все другие работы и все потребления, которые ему
соответствуют. Отсюда вытекают две основные заботы: дать в ее
распоряжение значительное количество денег для того, чтобы она
могла питать труд, торговлю, промышленность; наблюдать за тем,
чтобы часть прибыли, которая должна вернуться к земле, позволив
ей производить в дальнейшем, надежно сохранялась. Следовательно,
экономическая и политическая программа физиократов со всей
необходимостью предполагала рост сельскохозяйственных цен, но не
заработков тех, кто обрабатывает землю; изымание всех налогов из
самой земельной ренты; отмену монопольных цен и всех торговых
привилегий (с тем, чтобы промышленность и торговля,
контролируемые конкуренцией, строго поддерживали справедливую
цену); значительное возвращение денег в земледелие для
необходимого авансирования будущих урожаев.
Вся система обменов, все дорогостоящее образование
стоимостей соотносится с этим неэквивалентным, радикальным и
примитивным обменом, устанавливающимся между затратами
собственника и щедростью природы. Только этот обмен является
абсолютно прибыльным, и именно за счет этой чистой прибыли могут
быть оплачены издержки, необходимые для каждого элемента
богатства. Было бы неправильно говорить, что природа спонтанно
производит стоимости; но она является неиссякаемым источником
благ, превращаемых обменом в стоимости не без расходов и не без
потребления. Кенэ и его ученики анализируют богатства, исходя из
того, что отдается в обмене, то есть из того излишка, который
существует без всякой стоимости, но становится стоимостью, входя
в круг замещений, где он должен оплачивать каждое из своих
перемещений, каждое из своих превращений заработками, продуктами
питания и средствами к существованию, короче говоря, частью этого
излишка. Физиократы начинают свой анализ с самой вещи,
обозначаемой в стоимости, но предшествующей системе богатств. Так
поступают и грамматисты, когда они анализируют слова, исходя из
корня, из непосредственного отношения, соединяющего звук и вещь,
и из последовательных абстракций, посредством которых этот корень
становится именем в языке.

6. ПОЛЕЗНОСТЬ


Анализ Кондильяка, Галиани, Гралена, Дестю де Граси
соответствует грамматической теории предложения. В качестве
отправной точки он выбирает не то, что отдано, но то, что
получено в обмене: та же самая вещь, по правде говоря, но
рассматриваемая с точки зрения того, кто в ней нуждается, кто ее
просит и кто согласен отказаться от того, чем он обладает, чтобы
получить эту другую вещь, оцениваемую им как более полезную и с
которой он связывает большую стоимость. Физиократы и их
противники движутся фактически в рамках одного теоретического
сегмента, но в противоположных направлениях; одни спрашивают, при
каком условии и какой ценой благо может стать стоимостью в
системе обменов, а другие -- при каком условии суждение,
связанное с оценкой, может превратиться в цену в той же самой
системе обменов. Поэтому понятно, почему анализы физиократов
зачастую так близки к исследованиям утилитаристов, иногда
дополняя их; почему Кантильон понадобился одним из-за его теории
тройного поземельного дохода и того значения, которое он придает
земле, а другим -- из-за его анализа оборотов и той роли, которую
он приписывает деньгам<$FC a n t i l l o n. Essai sur le
commerce en general, p. 68--69, 73.>; почему Тюрго смог быть
верным принципам физиократии в работе "Образование и
распределение богатств" и был очень близок к Галиани в работе
"Стоимость и деньги".
Предположим самую примитивную ситуацию обмена: одному
человеку -- у него есть только кукуруза или зерно, противостоит
другой -- у него есть только вино или дрова. Еще нет никакой
установленной цены, никакой эквивалентности, никакой общей меры.
Тем не менее если эти люди заготовили эти дрова, посеяли и
собрали кукурузу или хлеб, то они считали, что этот хлеб или эти
дрова могли бы удовлетворить одну из их нужд -- были бы
полезными: "Сказать, что вещь представляет ценность, значит
сказать, что она является таковой или что мы считаем ее годной
для какого-то употребления. Стоимость вещей основывается, таким
образом, на их полезности или, что то же самое, на употреблении,
которое мы можем им дать"<$FC o n d i l l a c. Le Commerce et le
gouvernement (CEuvres, t. IV, p. 10).>. Это суждение образует то,
что Тюрго называет "оценочной стоимостью" вещей<$FT u r f o t.
Valeur et monnaie (CEuvres completes, ed. Schelle, t. III, p. 91-
-92).>, стоимостью, являющейся абсолютной, так как она касается
каждого продукта в отдельности вне его сравнения с другими; тем
не менее она является и относительной и изменчивой, изменяясь
вместе с аппетитом, желаниями и потребностью людей.
Между тем совершаемый на основе этих первичных полезностей
обмен не есть их простое сведение к общему знаменателю. Он в
самом себе есть создатель полезности, поскольку он предоставляет
для оценки одного то, что до этого времени представляло для
другого лишь немного полезности. Тут возникают три возможности.
Во-первых, "излишек каждого", как говорит Кондильяк<$FC o n d i l
l a c. Loc. cit., p. 28.>, -- то, что он не использовал или не
рассчитывает немедленно использовать, -- качественно и
количественно соответствует потребностям другого: весь излишек
владельца зерна в ситуации обмена оказывается полезным для
владельца вина, и обратно. Начиная с этого момента то, что было
бесполезным, становится полностью полезным благодаря созданию
одновременно существующих и равных стоимостей с каждой стороны;
то, что в оценке одного было ничем, становится чем-то
положительным в оценке другого, а так как ситуация является
симметричной, то созданные таким образом оценочные стоимости
автоматически оказываются эквивалентными; полезность и цена
полностью соответствуют друг другу; причем такое определение цены
вполне совпадает с оценкой. Во-вторых, излишек одного
недостаточен для нужд другого, который будет воздерживаться от
полной отдачи того, чем он обладает. Он будет сохранять часть
своего продукта с тем, чтобы получить необходимое для его
потребности дополнение у третьего лица. Эта изъятая из данного
обмена часть, которую партнер стремится насколько возможно
уменьшить, так как он нуждается во всем излишке первого,
обусловливает цену: больше не обменивают излишек хлеба на излишек
вина, но в результате пререканий дают столько-то
мюидов<$FСтаринная мера емкости: один мюид составляет 268 литров.
-- Прим. ред.> вина за столько-то сетье<$FСтаринная мера
жидкостей и сыпучих тел, равная 0,466 литра. -- Прим. ред.>
зерна. Можно ли сказать, что тот, кто дает больше, теряет при
обмене на стоимости продукта, которым он обладал? Нет, так как
этот излишек для него лишен полезности или, во всяком случае,
поскольку он согласился его обменять, он приписывает большую
стоимость тому, что он получает, чем тому, что он отдает.
Наконец, третья гипотеза предполагает, что ничто ни для кого не
является абсолютно излишним, так как каждый из двух партнеров
знает, что он может, рассчитывая на более или менее долгий срок,
использовать полностью все то, чем он обладает: состояние
потребности является всеобщим, и каждая часть собственности
становится богатством. Поэтому оба партнера могут прекрасно
обходиться без обмена; но каждый может в равной мере считать, что
часть товара другого была бы ему более полезной, чем часть его
собственного товара. Один и другой устанавливают -- причем каждый
для себя, следовательно, согласно особому расчету -- минимальное
неравенство: столько-то мер кукурузы, которой у меня нет, говорит
один, будут стоить для меня немного больше, чем столько-то мер
моих дров. Такое-то количество дров, говорит другой, для меня
будет стоить дороже, чем столько-то кукурузы. Эти два оценочных
неравенства определяют для каждого относительную стоимость,
которую он придает тому, чем он обладает, и тому, чего он не
имеет. Для согласования этих двух неравенств нет другого
средства, кроме установления между ними равенства двух отношений:
обмен свершится, когда отношение кукурузы к дровам для одного
станет равным отношению дров к кукурузе для другого. В то время
как оценочная стоимость определяется одной игрой потребности и
объекта -- следовательно, -- в оценивающей стоимости, как она
теперь появляется, "имеются два человека, которые сравнивают, и
имеются четыре сравниваемых интереса; но два частных интереса
каждого из двух договаривающихся партнеров прежде сравнивались
между собой особо, и именно результаты, которые затем
сравнивались вместе, образуют среднюю оценочную стоимость. Это
равенство отношения позволяет, например, сказать, что четыре меру
кукурузы и пять вязанок дров имеют равную обменную стоимость<$FT
u r g o t. Valeur et monnaie (CEuvres, t. III, p. 91--93).>.
Однако это равенство не означает, что полезности обмениваются
равными частями. Обмениваются неравенства, это значит, что две
стороны -- хотя каждый элемент сделки обладал действительно
полезностью -- получают больше стоимости, чем имели ее раньше.
Вместо двух непосредственных полезностей обладают двумя другими,
предназначенными удовлетворять потребности еще более обширные.
Такого рода анализы обнаруживают пересечение стоимости и
обмена: обмена не происходило бы, если бы не существовало
непосредственных стоимостей, то есть если бы в вещах не
существовало "атрибута, являющегося для них случайным и
зависящего единственно от потребностей человека, как действие
зависит от своей причины"<$FG r a s l i n. Essai anakytique sur
la richesse, p. 33.>. Но обмен в свою очередь создает стоимость,
причем двумя способами. С одной стороны, он делает полезными
вещи, которые без него обладали бы слабой полезностью или были бы
лишены ее вовсе: что может стоить для голодных или раздетых людей
бриллиант? Но достаточно, чтобы в мире существовала одна женщина,
желающая нравится, и торговля, способная доставить этот бриллиант
в ее руки, чтобы камень стал "для его владельца, не нуждающегося
в нем, косвенным богатством... Стоимость этого объекта
оказывается для него меновой стоимостью"<$FId., ibid., p. 45.>; и
он может доставлять себе пропитание, продавая то, что служит лишь
для блеска: отсюда значение роскоши<$FH u m e. De la circulation
monetaire (CEuvres economique, p. 41).>; отсюда тот факт, что с
точки зрения богатств нет различия между потребностью, удобством
и украшением<$FГрален под потребностью понимает "необходимость,
полезность, вкус и украшения" (Essai analytique sur la richesse,
p. 24).>. С другой стороны, обмен порождает новый тип стоимости,
которая является "оценивающей": между полезностями обмен
организует взаимное отношение, которое дублирует отношение к
простой потребности и прежде всего его изменяет: дело в том, что
в плане оценки, следовательно, в плане сравнения каждой стоимости
со всеми малейшее создание новой полезности уменьшает
относительную стоимость уже имеющихся полезностей. Совокупность
богатств не увеличивается, несмотря на появление новых объектов,
способных удовлетворять потребности; любое производство порождает
лишь "новый порядок стоимостей относительно массы богатств; при
этом первые объекты потребности уменьшились бы в стоимости для
того, чтобы дать место в массе богатств новой стоимости объектов
удобства или украшения"<$FG r a s l i n. Op., cit., p. 36.>.
Следовательно, обмен -- это то, что увеличивает стоимости
(порождая новые полезности, которые, по крайней мере косвенно,
удовлетворяют потребности); но обмен -- это также то, что
уменьшает стоимости (одни по отношению к другим в оценке, которую
дают каждой). Посредством обмена бесполезное становится полезным
и -- в той же самой пропорции -- более полезное становится менее
полезным. Такова конститутивная роль обмена в игре стоимости: он
дает цену любой вещи и уменьшает цену каждой.
Мы видим, что теоретические основы у физиократов те же, что
и у их противников. Совокупность их основных положений является
общей для них: любое богатство рождается землей; стоимость вещей
связана с обменом; деньги значимы в качестве представления
обращающихся богатств; причем обращение должно быть по
возможности простым и полным. Однако эти теоретические положения
у физиократов и у "утилитаристов" располагаются в противоположном
порядке, благодаря чем то, что для одних играет положительную
роль, становится отрицательным для других. Кондильяк, Галиани,
Грален исходят из обмена полезностей как из субъективного и
позитивного основания всех стоимостей; все, что удовлетворяет
потребность, имеет, следовательно, стоимость, и любое превращение
или любая передача, позволяющая удовлетворить более
многочисленные потребности, полагает возрастание стоимости:
именно это возрастание позволяет оплачивать рабочих, давая им,
изъятый из этого прироста, эквивалент их средств к существованию.
Но все эти положительные элементы, конституирующие стоимость,
опираются на определенное состояние потребности у людей,
следовательно, на конечный характер плодородия природы. Для
физиократов же тот же ряд должен быть пройден в обратном
направлении: всякое превращение и любой труд на земле
оплачиваются средствами к существованию работника; следовательно,
они сказываются на уменьшении общей суммы благ; стоимость
рождается лишь там, где имеется потребление. Таким образом, для
появления стоимости необходимо, чтобы природа была наделена
безграничным плодородием. Все то, что воспринимается позитивно и
как бы выпукло в одной интерпретации, воспринимается негативно и
затеняется в другой. "Утилитаристы" основывают на сочленение
обменов приписывание вещам определенной стоимости, в то время как
физиократы посредством существования богатств объясняют
последовательное разъединение стоимостей. Но у одних и у других
теория стоимости, как и теория структуры в естественной истории,
связывает момент, который приписывает, с моментом, который
сочленяет.
Возможно, проще было бы сказать, что физиократы представляли
земельных собственников, а "утилитаристы" -- коммерсантов и
предпринимателей, что, следовательно, они верили в возрастание
стоимости в то время, когда естественные продукты превращались
или перемещались; что они были в силу вещей заняты экономикой
рынка, где законом были потребности и желания. Напротив,
физиократы верили всецело лишь в земледелие и требовали для него
самых больших затрат; будучи собственниками, они приписывали
земельной ренте естественное основание, и , требуя политической
власти, они желали быть единственными налогоплательщиками,
следовательно, носителями соответствующих прав. И несомненно,
через сцепление интересов можно было бы выявить существенные
различия в экономических воззрениях тех и других. Но если
принадлежность к социальной группе всегда может объяснить тем,
что такой-то или такой выбрал бы скорее одну систему мышления,
чем другую, то условие мыслимости этой системы никогда не
основывается на существовании этой группы. Нужно тщательно
различать две формы и два уровня исследований. Одно исследование
было бы анализом мнений, позволяющим узнать, кто же в XVIII веке
был физиократом и кто был антифизиократом; чьи интересы отражала
эта полемика; каковы были спорные вопросы и аргументы; как
развертывалась борьба за власть. Другое исследование, не
принимающее во внимание ни конкретных деятелей, ни их историю,
состоит в определении условий, исходя из которых стало возможным
мыслить в связных и синхронных формах "физиократическую" и
"утилитаристскую" системы знания. Первое исследование относилось
бы к области доксологии. Археология же признает и приемлет только
второе.

7. ОБЩАЯ ТАБЛИЦА


Общая организация эмпирических подразделений может быть
теперь изображена в своей совокупности<$FСм. схему на стр. 287.>.
Прежде всего следует отметить, что анализ богатств
подчиняется той же самой конфигурации, что и естественная история
и всеобщая грамматика. Действительно, теория стоимости позволяет
объяснить (либо нуждой и потребностью, либо неисчерпаемостью
природы), как некоторые объекты могут быть введены в систему
обменов, как благодаря примитивному процессу одна вещь может быть
отдана как равноценная за другую; как оценка первой вещи может
быть соотнесена с оценкой второй согласно отношению равенства (А
и В обладают одной и той же стоимостью) или аналогии (стоимость
А, которой обладает мой партнер, для моей потребности
представляет то же самое, что для него -- стоимость В, которой я
обладаю). Таким образом, стоимость соответствует атрибутивной
функции, которая во всеобщей грамматике обеспечивается глаголом
и, конституируя предложение, полагает тот первичный порог,
начиная с которого возникает язык. Но когда оценивающая стоимость
становится стоимостью оценочной, то есть когда она определяется
и ограничивается пределами системы, составленной всеми возможными
обменами, тогда каждая стоимость полагается и расчленяется всеми
другими: начиная с этого момента стоимость обеспечивает функцию
сочленения, которую всеобщая грамматика признавала за всеми
неглагольными элементами предложения (то есть за именами
существительными и за каждым из слов, которое явно или скрыто
обладает именной функцией). В системе обменов, в игре,
позволяющей каждой части богатства означать другие или быть
означаемой ими, стоимость является одновременно и глаголом и
именем существительным, возможностью связывать и принципом
анализа, сочленением и расчленением. Стоимость в анализе богатств
занимает, таким образом, в точности то же самое положение,
которое в естественной истории занимает структура; как и
структура, она в одной и той же операции связывает функцию,
позволяющую приписывать знак другому знаку, одно представление
другому, и функцию, позволяющую сочленять элементы, составляющие
совокупность представлений или знаков; которые их расчленяют.
Со своей стороны, теория денег и торговли объясняет, каким
образом любой материл может наделяться функцией означения,
соотносясь с любым данным объектом и являясь для него постоянным
знаком; она объясняет также (путем функционирования торговли,
роста и уменьшения денежной массы), как это отношение знака к
означаемому может изменяться, никогда не исчезая, как один и тот
же денежный элемент может означать больше или меньше богатств,
как он может скользить, распространяться, суживаться по отношению
к стоимостям, которые он обязан представлять. Следовательно,
теория денежной цены соответствует тому, что во всеобщей
грамматике выступает в форме анализа корней и языка действия
(функция обозначения), и тому, что выступает в форме тропов и
смещений смысла (функция деривации). Деньги, как и слова,
наделены функцией обозначать, но они не прекращают колебаться
вокруг этой вертикальной оси: колебания цен так относятся к
первоначальному установлению отношения между металлом и
богатствами, как риторические смещения относятся к первому
значению словесных знаков. Более того, полагая, на основе своих
собственных возможностей, обозначение богатств, установление цен,
изменение номинальных стоимостей, обеднение и обогащение наций,
деньги функционируют по отношению к богатствам так, как признак
по отношению к природным существам; они позволяют сразу же
придать им особую метку и указать им место, несомненно временное,
в пространстве, в настоящее время определяемом ансамблем вещей и
знаков, которыми располагают. Теория денег и цен занимает в
анализе богатств то же самое место, что теория признака занимает
в естественной истории: как и эта последняя, она в одной и той же
функции связывает возможность давать вещам знак, представляя одну
вещь через другую, и возможность отклонения знака от того, что он
обозначает.
Четыре функции, определяющие специфические свойства
словесного знака и отличающие его от всех других знаков, которые
представление может полагать, повторяются, таким образом, в
теоретической системе естественной истории и в практическом
использовании денежных знаков. Порядок богатств, порядок
природных существ раскрываются по мере того, как среди объектов
потребности, среди видимых особей устанавливают системы знаков,
позволяющих одни представления обозначать через другие,
полагающих возможность деривации означающих представлений по
отношению к означаемым, расчленения того, что представлено,
приписывания определенных представлений другим. В этом смысле
можно сказать, что для классического мышления системы
естественной истории и теории денег или торговли обладают теми же
самыми условиями возможности, что и сам язык. Это означает две
вещи: во-первых, что порядок в природе и порядок в богатствах в
рамках классического опыта наделен тем же самым способом бытия,
что и порядок представлений, как он обнаруживается посредством
слов; во-вторых, что слова образуют достаточно привилегированную
систему знаков, когда дело идет о выявлении порядка вещей, для
того, чтобы естественная история, если она хорошо организована, и
деньги, если они хорошо упорядочены, функционировали наподобие
языка. Алгебра является тем же для матезиса, чем знаки, и в
особенности слова, -- для таксономии: установлением и выявлением
порядка вещей.
Тем не менее имеется существенное различие, препятствующее
классификации быть спонтанным языком природы, а ценам --
естественной речью богатств. Или, скорее, существуют два
различия, одно из которых позволяет область словесных знаков
отличить от областей богатств или природных существ, а другое
позволяет отличить теорию естественной истории от теории
стоимости и цен.
Четыре момента, определяющие основные функции языка
(определение, сочленение, обозначение, деривация), тесно связаны
между собой, поскольку они предполагают друг друга, начиная с
того момента, когда вместе с глаголом преодолевают порог
существования знака, Однако в действительном происхождении языков
движение различается как по направлению, так и по точности:
начиная с исходных обозначений воображение людей (сообразно
странам, в которых они живут, условиям их существования, их
чувствам и страстям, их практической жизни) вызывает деривации,
изменяющиеся вместе с народами и объясняющие, несомненно, помимо
разнообразия языков, относительную неустойчивость каждого. В
определенный момент этой деривации и внутри отдельного языка люди
имеют в своем распоряжении совокупность слов, имен
существительных, сочленяющихся одни с другими и расчленяющих их
представления; но это анализ настолько несовершенен, он допускает
столько неточностей и столько накладок, что по отношению к одним
и тем же представлениям люди используют различные слова и
образуют различные предложения: их рефлексия не является
безошибочной. Между обозначением и деривацией множатся сдвиги
воображения; между сочленением и атрибутивностью распространяется
ошибка рефлексии. Поэтому на горизонт языка, может быть
бесконечно удаленный, проецируется идея универсального языка, в
котором значение слов в выражении представлений было бы
достаточно четко фиксировано, достаточно хорошо обосновано, с
достаточной очевидностью признано для того, чтобы рефлексия могла
бы со всей ясностью убедиться в истинности любого предложения, --
благодаря такому языку "крестьяне могли бы лучше судить об истине
вещей, чем теперь это могут философы"<$FD e s c a r t e s.
Lettre a Mersenne, 20 nov. 1629 (A. T. I., p. 76).>; совершенно
отчетливый язык дал бы возможность вполне ясной речи: этот язык
был бы в себе самом Ars combinatoria. В равной мере поэтому
применение любого реального языка должно дублироваться
Энциклопедией, определяющей движение слов, предписывающей
законные сдвиги знания, кодифицирующей отношение соседства и
сходства. Как Словарь создан для того, чтобы, исходя из
первичного обозначения слов, контролировать игру дериваций, так и
универсальный язык создан для того, чтобы, исходя из хорошо
установленного сочленения, контролировать ошибки рефлексии, когда
она формулирует суждение. Ars combinatoria и Энциклопедия с
разных сторон отвечают на несовершенство реальных языков.
Естественная история, раз уж она является наукой, обращение
богатств, раз уж оно учреждено людьми и контролируется ими,
должны избежать этих опасностей, присущих спонтанно возникшим
языкам. В плане естественной истории нет возможности для ошибки в
зазоре между сочленением и атрибутивностью, так как структура
раскрывается в непосредственно данной зримости; нет также
нереальных сдвигов, ложных сходств, неуместных соседств, которые
размещали бы природное существо, правильно обозначенное, в
пространстве, которое не было бы его собственным, так как признак
устанавливается или связностью системы или же точностью метода.
Структура и признак в естественной истории обеспечивают
теоретическую замкнутость того, что в языке остается открытым т
порождает на его границах искусственные проекты, по существу
незавершенные. Также оценочная стоимость автоматически становится
оценивающей, а деньги, которые благодаря своему возрастающему или
убывающему количеству вызывают, но всегда ограничивают колебание
цен, гарантируют в плане богатств совмещение определения и
сочленения, атрибутивности и деривации. Стоимость и цены
обеспечивают практическую замкнутость сегментов, которые остаются
открытыми в языке. Структура позволяет естественной истории
незамедлительно оказаться в стихии комбинаторики, а признак
позволяет ей установить по отношению к существам и их сходствам
точную и определенную поэтику. Стоимость соединяет одни богатства
с другими, а деньги позволяют осуществить их реальный обмен. Там,
где расстроенный порядок языка предполагает непрерывное отношение
с искусством и с его бесконечными задачами, там порядок природы и
порядок богатств раскрываются в чистом и простом существовании
структуры и признака, стоимости и денег.
Тем не менее нужно заметить, что естественный порядок
формулируется в теории, которая представляет ценность как верная
интерпретация одного ряда или одной реальной картины: к тому де
структура существ является одновременно непосредственной формой
видимого и его расчленением; также и признак обозначает и
локализует одно и то же движение, Напротив, оценочная стоимость
становится оценивающей лишь благодаря превращению; и начальное
отношение между металлом и товаром становится лишь постепенно
ценой, подверженной изменениям. В первом случае речь идет о
точном совпадении атрибутивности и сочленения, обозначения и
деривации, а в другом случае -- о переходе, связанном с природой
вещей и с деятельностью людей. Вместе с языком система знаков
принимается пассивно в своем несовершенстве, и одно искусство
может ее улучшить: теория языка является непосредственно
предписывающей теорией. Естественная история сама устанавливает
для обозначения существ систему знаков, и поэтому она является
теорией. Богатства -- это знаки, произведенные, приумноженные и
измененные людьми; теория богатств тесно связана с политикой.
Однако две прочие стороны основополагающего четырехугольника
остаются открытыми. Как могло случиться, что обозначение
(единичный и точный акт) делает возможным расчленение природы,
богатств, представлений? Как, вообще говоря, могло случиться, что
два противоположных сегмента (суждение и обозначение для языка,
структура и признак для естественной истории, стоимость и цены
для теории богатств) соотносятся друг с другом, делая возможным,
таким образом, язык, систему природы и непрерываемое движение
богатств? Для этого совершенно необходимо предположить, что
представления сходны между собой и одни вызывают другие в
воображении, что природные существа находятся в отношении
соседства и подобия, сто потребности людей взаимосвязаны и
находят свое удовлетворение. Сцепление представлений, непрерывная
череда существ, плодородие природы всегда необходимы для того,
чтобы имелись язык, естественная история, а также богатства и их
практическое движение. Континуум представления и бытия,
онтология, негативно определенная как отсутствие небытия,
всеобщая представимость бытия, обнаруживающееся в присутствии
представления бытие -- все это входит в полную конфигурацию
классической эпистемы. Мы сможем распознать в этом принципе
непрерывности метафизически значительный момент в мышлении XVII и
XVIII веков (позволяющий форме предложения иметь эффективный
смысл, структуре -- упорядочиваться в признак, стоимости вещей --
исчисляться в цене); в то же время отношения между сочленением и
атрибутивностью, обозначением и деривацией (обосновывающие, с
одной стороны, сужение и смысл, с другой -- структуру и признак,
стоимость и цены) определяют в этом мышлении в научном отношении
значительный момент (то, что делает возможным грамматику,
естественную историю, науку о богатстве). Так, упорядочивание
сферы эмпирического оказывается связанным с онтологией,
характеризующей классическое мышление; действительно, оно
развертывается непосредственно внутри онтологии, ставшей
прозрачной благодаря тому, что бытие дано без разрывов
представлению, и внутри представления, озаренного тем, что оно
высвобождает непрерывность бытия.
Что касается перелома, свершившегося к концу XVIII века во
всей западной эпистеме, то уже сейчас возможно охарактеризовать
его в общих чертах, сказав, что значимый в научном отношении
момент полагается там, где классическая эпистема помещала
метафизически значимый момент; зато пространство философии
возникло там, где классицизм установил свои наиболее прочные
эпистемологические преграды. Действительно, анализ производства в
качестве нового проекта новой "политической экономии", по
существу, предназначен анализировать отношение между стоимостью и
ценами; понятия организмов и организации, методы сравнительной
анатомии, короче говоря, все темы рождающейся "биологии"
объясняют, как наблюдаемые структуры особей могут представлять
ценность в качестве общих признаков для родов, семейств, типов,
наконец, для того, чтобы унифицировать формальную структуру языка
(его способность образовывать предложения) и смысл, принадлежащий
его словам, "филология" будет изучать не функции дискурсии в
связи с представлениями, но совокупность морфологических
констант, подчиненных истории. Филология, биология и политическая
экономия образуются не на месте Всеобщей грамматики, Естественной
истории и Анализа богатств, а там, где эти знания не
существовали, в том пространстве, которое они оставляли
нетронутыми, в глубине той впадины, которая разделяла их основные
теоретические сегменты и которую заполнял гул онтологической
непрерывности. Объект знания в XIX веке формируется там же, где
только что умолкла классическая полнота бытия.
Напротив, новое пространство для философии будет
освобождаться там, где распадаются объекты классического знания.
Момент атрибутивности (в качестве формы суждения) и момент
расчленения (в качестве общего расчленения существ) разделяются,
порождая проблему отношений между формальной апофантикой и
формальной онтологией; момент исходного обозначения и момент
деривации в ходе времени разделяются, открывая пространство, в
котором встает вопрос об отношениях между изначальным смыслом и
историей. Таким образом, устанавливаются две основные формы
современной философской рефлексии. Одна из них исследует
отношение между логикой и онтологией, развертываясь на путях
формализации и сталкиваясь под новым углом зрения с проблемой
матезиса. Другая же исследует связи обозначения и времени; она
занимается дешифровкой, которая не завершена, и развертывает темы
и методы интерпретации. Несомненно, что наиболее фундаментальный
вопрос, который мог бы в таком случае возникнуть перед
философией, касается отношения между этими двумя формами
рефлексии. Конечно, не дело археологии говорить о том, возможно
ли это отношение и как оно может быть обосновано, но она может
очертить район, где оно стремится возникнуть, в каком месте
эпистемы современная философия пытается обрести свое единство, в
каком пункте знания она открывает свою наиболее широкую область:
это то место, в котором формальное (апофантики и онтологии)
соединится со значащим, как оно освещается в интерпретации.
Основная проблема классического мышления касалась отношений между
именем и порядком: открыть номенклатуру, которая была бы
таксономией, или же установить систему знаков, которая была бы
прозрачной для непрерывности бытия. То, что современное мышление,
по существу, обсуждает, -- это соотношение смысла с формой истины
и формой бытия: на небе нашей рефлексии царит дискурсия --
дискурсия, может быть, недостижимая, которая была бы сразу и
онтологией, и семантикой. Структурализм не является новым
методом; это бодрствующая, тревожная совесть современного знания.

8. ЖЕЛАНИЕ И ПРЕДСТАВЛЕНИЕ


Люди XVII и XVIII веков думают о богатстве, природе или
языках, не используя наследие, оставленное им предыдущими
эпохами, и не в направлении того, что вскоре будет открыто; они
осмысливают их, исходя из общей структуры, которая предписывает
им не только понятия и методы, но на более глубоком уровне
определяет способ бытия языка, природных особей, объектов
потребности и желания; этот способ бытия есть способ бытия
представления. Отсюда возникает та общая почва, где история наук
выступает как какое-то поверхностное явление. Это не означает,
что отныне ее можно оставить в стороне; но это означает, что
рефлексия историчности знания не может больше довольствоваться
прослеживанием движения познаний сквозь временную
последовательность; действительно, они не представляют собой
проявлений наследования или традиции; мы ничего не говорим о том,
что их сделало возможными, высказывая то, что было известно до
них, и то, что, как говорится, они "внесли нового". История
знания может быть построена, исходя из того, что было современным
для него, и, конечно, не в понятиях взаимного влияния, а в
понятиях условий и полагаемых во времени априори. Именно в этом
смысле археология может засвидетельствовать существование
всеобщей грамматики, естественной истории и анализа богатств и
расчистить, таким образом, пространство без разрывов, в котором
история наук, история идей и мнений смогут, если они того хотят,
резвиться.
Если анализы представления, языка, природных порядков и
богатств являются вполне связными и однородными по отношению друг
к другу, то все же существует и глубокая неустойчивость всей
системы. Дело в том, что представление определяет способ бытия
языка, особей, природы и самой потребности. Таким образом, анализ
представления имеет определяющее значение для всех эмпирических
областей. Вся классическая система порядка, вся эта грандиозная
таксономия, позволяющая познать вещи благодаря системе их
тождеств, развертывается в открытом внутри себя пространстве
посредством представления, когда оно представляет само себя:
бытие и тождество находят здесь свое место. Язык есть не что
иное, как представление слов, природа -- представление существ, а
потребность -- представление потребности. Конец классического
мышления -- и этой эпистемы, сделавшей возможными всеобщую
грамматику, естественную историю и науку о богатствах, --
совпадает с устранением представления или же, скорее, с
освобождением, в отношении представления, языка, живой природы и
потребности. Непросвещенный, но упорный ум народа, который
говорит, необузданность жизни и ее неутомимый напор, глухая сила
потребностей ускользнут от способа бытия представления.
Представление станет удвоенным, ограниченным, может быть,
мистифицированным, во всяком случае управляемым извне благодаря
грандиозному порыву свободы, или желания, или воли, которые
предстанут как метафизическая изнанка сознания. В современной
практике возникает нечто вроде воли или силы, возможно,
конституирующей ее, указывающей, во всяком случае, что
классическая эпоха только что завершилась и вместе с ней
окончилось царство дискурсии, в ее соотнесенности с
представлениями, династия представления, означающего самого себя
и высказывающего в последовательности своих слов спящий порядок
вещей.
Маркиз де Сад -- современник этого переворота. Точнее, его
неиссякаемое творчество обнаруживает хрупкое равновесие между
беззаконным законом желания и тщательной упорядоченностью
дискурсивного представления. Порядок дискурсии находит здесь свой
Предел и свой Закон, хотя он все еще сохраняет силу
сосуществовать с тем, что им управляет. Несомненно, в этом
состоит принцип того "распутства", которое было последним словом
западного мира (затем начинается эра сексуальности): распутник --
это тот, кто, подчиняясь всем прихотям желания и всем его
неистовствам, не только может, но и должен осветить его малейшее
движение светом ясного и сознательно используемого представления.
У распутной жизни имеется строгий порядок: каждое представление
должно сразу же одушевляться в живой плоти желания, а любое
желание должно выражаться в чистом свете дискурсии-представления.
Отсюда происходит строгая последовательность "сцен" (у Сада сцена
-- это упорядоченный беспорядок представления), причем внутри
сцен имеется тщательно поддерживаемое равновесие между
комбинаторикой тел и сцеплением причин. Возможно, что "Жюстина" и
"Жюльетта" занимают то же ключевое место у колыбели современной
культуры, которое занимает "Дон Кихот" между Возрождением и
классицизмом. Герой Сервантеса, интерпретируя связи мира и языка
так, как это делали в XVI веке, расшифровывая единственно лишь
при помощи игры сходства трактиры как замки, а крестьянок как
дам, замыкался, сам того не ведая, в модусе чистого
представления; однако поскольку это представление имело в
качестве закона лишь подобие, то оно не могло избежать своего
появления в комической форме бреда. Но во второй части романа Дон
Кихот извлек из этого представленного мира свою истину и свой
закон; ему ничего другого не оставалось, как ожидать от этой
книги, в которой он был рожден, которую он не читал, но за
которой но должен был следовать, судьбы, отныне навязанной ему
другими. Ему было достаточно жить в замке, где он сам,
захваченный своим наваждением в мире чистого представления, стал
в конце концов чистым и простым персонажем в инструментарии
представления. Герои Сада перекликаются с ним с другого конца
классической эпохи, то тесть в момент ее упадка. Это не
ироническое торжество представления над сходством, а темная
навязчивая сила желания, разрывающая пределы представления.
"Жюстина" где-то соответствует второй части "Дон Кихота"; она
представляет собой постоянный объект желания, чистым источником
которого она является, как Дон Кихот поневоле является объектом
представления, которое и есть он сам в своей глубокой сути. В
Жюстине желание и представление соединяются исключительно при
посредстве Другого, представляющего себе героиню как объект
желания, в то время как она сама знакома с желанием лишь слегка,
в его отстраненной, внешней и застывшей форме представления. В
этом ее несчастье: ее невинность пребывает всегда между желанием
и представлением как посредник. Жюльетта представляет собой не
что иное, как носительницу всевозможных желаний, но все эти
желания без остатка воспроизводятся в представлении, которое
разумно их обосновывает в дискурсии и сознательно превращает их в
сцены. Так эпическое повествование о жизни Жюльетты, разворачивая
историю желаний, насилий, зверств и смерти, создает мерцающую
картину представления. Но эта картина столь тонка, столь
прозрачна по отношению к любым фигурам желания, неустанно
собирающимся в ней и приумножающимся единственно лишь силой их
комбинаторики, что она столь же безрассудна, сколь и картина,
представляющая Дон Кихота, когда он, идя от подобия к подобию,
верил, что движется по запутанным дорогам мира и книг, хотя лишь
углублялся в лабиринт своих собственных представлений для того,
чтобы в них открылись без малейшего изъяна, без всяких
недомолвок, без какой бы то ни было завесы все возможности
желания.
Поэтому это повествование замыкает классическую эпоху, в то
время как "Дон Кихот" ее открывал. И если верно то, что в нем
живет еще язык Руссо и Расина, если верно, что это -- последний
дискурс, предназначенный "представлять" то есть именовать, то
хорошо известно, что он сводит этот ритуал к максимально
лаконичному выражению (он называет вещи их точными именами,
уничтожая тем самым все пространство риторики) и до бесконечности
растягивает этот ритуал (называя все, не забывая ничтожнейшей из
возможностей из возможностей, так как они все рассматриваются в
соответствии с Универсальной характеристикой Желания). Сад
достигает предела классической дискурсии и классического
мышления. Его царство у их границ. Начиная с него, насилие, жизнь
и смерть, желания и сексуальность развернут под покровом
представления бесконечно темное пространство, которое мы теперь
пытаемся в меру своих способностей включить в нашу речь, в нашу
свободу, в наше мышление. Но наша мысль так коротка, наша свобода
так покорна, а наша речь настолько набила оскомину, что нам
необходимо учитывать, что, по сути дела, эта сокрытая тень
необъятна. Успех "Жюльетты" -- это во все большей степени успех у
одиночек. И этому успеху не поставлен предел.



Глава VII

ГРАНИЦЫ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ


1. ВЕК ИСТОРИИ


Последние годы XVIII века были разорваны переломом,
аналогичным тому, который в начале XVII века сокрушил мысль
Возрождения; тогда огромные круги, где заключалось подобие,
распались и раскрылись для того, чтобы могла развернуться
картина тождеств; а теперь и эта картина в свою очередь
разрушается -- знание включается в новое пространство. Этот
перелом столь же загадочен в своей первооснове, в своем
изначальном разрывающем вторжении, сколь и тот, что отделяет
круги Парацельса от картезианского порядка. Но откуда же
берется эта неожиданная подвижность эпистемологических
диспозиций, отклонение одних позитивностей относительно
других, еще глубже -- перемена их способа бытия? Как это
случилось, что мысль отдаляется от мест, где она некогда
обитала, -- всеобщей грамматики, естественной истории,
анализа богатств, -- и считает химерами, ошибками,
невежеством все то, что каких-нибудь двадцать лет назад
полагалось и утверждалось в ясном пространстве познания?
Какому событию или какому закону повинуются эти изменения,
вследствие которых вещи внезапно перестают восприниматься,
описываться, выражаться, характеризоваться,
классифицироваться и познаваться прежним способом,
вследствие которых сквозь прозрачность слов или между слов
знанию предстают не богатства, не живые существа, не
дискурсия, но существа совсем иные? В археологии знания это
глубокое открытие в пространстве непрерывностей, если уж
браться за его тщательный анализ, не может быть ни
"эксплицировано", ни даже выражено одним словом. Это
существенное событие распределяется по всей видимой
поверхности знания, и оно может быть шаг за шагом прослежено
по его признакам, действиям, результатам. Несомненно, что
только мысль, воссоздающая самое себя в корнях своей
собственной истории, могла бы обосновать то, чем была сама
по себе единственная истина.
Она, археология, должна проследить это событие в его
явной диспозиции; она объяснит, каким образом изменились
собственные очертания каждой позитивности (так, в грамматике
она проанализирует стирание ведущей роли, принадлежавшей
имени, и новую значимость систем флексий, а в исследовании
живых существ -- подчинение признака функциям); она
проанализирует изменение тех эмпирических существ, которые
наполняют позитивности (замена дискурсии языками, богатств -
- производством); она изучит взаимное смещение позитивностей
(например, новые отношения между биологией, языкознанием и
экономией); наконец и в особенности, она покажет, что общее
пространство знания -- это уже вовсе не пространство
тождеств и различий, неисчислимых порядков, универсальных
характеристик, всеобщей таксономии, матезиса неизмеряемого -
- это пространство создается организациями, то есть
внутренними связями элементов, ансамбль которых и
обеспечивает функционирование; она покажет, что эти
организации прерывны, что они, следовательно, вовсе не
образуют картину непрерывных одновременностей, что лишь
некоторые из них находятся на одном уровне, тогда как другие
намечают серии или линейные ряды. Можно видеть, что в
качестве организующего принципа этого пространства
эмпиричностей выявляются аналогия и последовательность:
фактически связь между элементами (где наблюдаемость уже не
играет роли) и функцией, которую они обеспечивают; более
того, если эти организации оказываются соседствующими
вследствии особенно большой плотности аналогий, то это
происходит не потому, что они занимают близкие места в
классификационном пространстве, но потому, что они
сформировались либо в одно и то же время, либо с небольшим
разрывом в становлении этих последовательностей. Если для
классической мысли хронологическая последовательность
протекала лишь в предданном и глубинном пространстве некоей
картины, заранее выявляющей все свои возможности, то ныне,
для современной мысли, сходства, наблюдаемые одновременно в
пространстве, являются лишь распределенными и
зафиксированными формами последовательности, шествующей от
аналогии к аналогии. Классический порядок распределял в
непрерывном пространстве тождествами неколичественные
различия, которые разъединяли и объединяли вещи; этот
порядок властвовал безраздельно (но каждый раз в несколько
иных формах и по несколько иным законам) над речь людей,
таблицей естественных существ и обменом богатств. Начиная с
XIX века История развертывается во временном ряде аналогий,
сближающих различные организованности друг с другом. Именно
эта История последовательно диктует свои законы анализу
производства, живым организмам и, наконец, лингвистическим
группам. История дает место аналогичным организациям, тогда
как Порядок открывает путь последовательным тождествам и
различиям.
Несомненно, однако, что в Истории здесь не следует
видеть собрание фактических последовательностей, как они
могли бы быть составлены; это основной способ бытия
эмпиричностей, исходя из которого они утверждают, полагают и
размещают себя в пространстве знания для возможного познания
или возможных наук. Подобно тому как Порядок для
классической мысли не был лишь видимой гармонией вещей, их
слаженностью, их законосообразностью или же их установленной
симметрией, но пространством их собственного бытия, тем, что
еще до всякого действительного познания устанавливает вещи в
пространстве знания, подобно этому История начиная с XIX
века определяет то место рождения всего эмпирического, из
которого, вне всякой установленной хронологии, оно черпает
свое собственное бытие. Несомненно, что именно поэтому
История так рано раздваивается, в непреодолимой
двусмысленности, на эмпирическую науку о событиях и коренной
способ бытия, предписывающий судьбу и всем вообще
эмпирическим существам, и нам самим во всей нашей специфике.
Как известно, История -- это самая богатая знаниями,
сведениями, самая живая и, быть может, самая захламленная
область нашей памяти, но вместе с тем это основа, дающая
всякому существу недолговечный свет его существования.
Будучи способом бытия всего того, что дано нам в опыте,
История, таким образом, стала неминуемой для нашей мысли, и
в этом она, несомненно, не отличается от классического
Порядка. И его также можно было бы строить внутри
согласованного знания; но, что еще важнее, -- он бы
пространством, внутри которого все бытие вступало в
познание; классическая метафизика помещалась как раз в этом
пространстве между порядком и Порядком, между распределением
по разрядам и Тожеством, между естественными существами и
Природой, короче, между человеческим восприятием (или
воображением) и разумом или волей бога. Философия же XIX
века разместится в пространстве между историей и Историей,
между событиями и Первоначалом, эволюцией и первоначальным
отрывом от источника, между забвением и Возвратом. Она,
следовательно, будет Метафизикой лишь постольку, поскольку
она будет Памятью и с необходимостью подведет мысль к
вопросу о знании того, что же это значит для мысли -- иметь
историю. Этот вопрос неизбежно подтолкнет философию от
Гегеля к Ницше и далее. Не следует видеть в этом конец
независимой философской рефлексии, слишком ранней и слишком
гордой, чтобы заняться исключительно лишь тем, что было
сказано другими и до нее; не следует видеть в этом и предлог
для того чтобы отвергнуть мышление, неспособное держаться
собственными силами и всегда вынужденное развертываться на
основе мышления, уже осуществленного. Всего этого
достаточно, чтобы признать в ней философию, хотя и лишенную
метафизики, поскольку она выделилась из пространства
порядка, но обреченную Времени, его потоку, его возвратам,
поскольку она заключена в способ бытия Истории.
Однако необходимо вновь и с большей подробностью
рассмотреть все то, что произошло при переходе от XVIII к
XIX веку -- этот столь бегло очертившийся перелом от Порядка
к Истории, фундаментальное изменение тех позитивностей,
которые в течение полутора веков дали место стольким
примыкающим друг к другу знаниям: анализу представлений,
всеобщей грамматике, естественной истории, размышлениям о
богатстве и торговле. Как же могли изгладиться такие способы
упорядочения эмпирического, как дискурсия, таблица, обмен? В
каком ином пространстве и в каком обличье слова, существа,
объекты потребности заняли свое место и распределились
относительно друг друга? Какой новый способ бытия они должны
были получить, чтобы все эти изменения стали возможны, чтобы
за каких-нибудь несколько лет появились все те, ныне
привычные, знания, которые начиная с XIX века мы называем
филологией, биологией, политической экономией? Обычно мы
представляем, что коль скоро эти новые области определились
в прошлом веке, то это означает лишь некоторое прибавление
объективности в познании, точности в наблюдениях, строгости
в рассуждениях, организованности в научных исследованиях и
научной информации; мы представляем, что все это, с помощью
удачи или гения в некоторых счастливых открытиях, помогло
нам выйти из доисторической эпохи, когда знание еще лепетало
языком Грамматики Пор-Роялая, линнеевых классификаций,
теорий торговли или земледелия. Но если с точки зрения
познавательного рационализма можно говорить лишь о
предистории, то с точки зрения позитивностей можно говорить
уже об Истории, как таковой. Ведь потребовалось
действительно фундаментальное событие -- несомненно, одно из
самых основополагающих в западноевропейской культуре, --
чтобы разрушить позитивность классического знания --
установить другую позитивность, из которой мы сами до сих
пор еще полностью не вышли.
Это событие, несомненно, большей частью от нас
ускользает, поскольку мы и поныне находимся в области,
открытой его воздействию. Его полнота, достигнутые им
глубины, все те позитивности, которые оно смогло опрокинуть
и перестроить, властное могущество, позволившее ему за
каких-нибудь несколько лет пересечь все пространство нашей
культуры, -- все это может быть оценено и измерено лишь в
результате почти бесконечного поиска, затрагивающего саму
основу нашей современности. СОздание стольких позитивных
наук, появление литературы, замыкание философии на своем
собственном становлении, возникновение истории одновременно
и как знания, и как способа бытия эмпирического -- все это
лишь знаки некоего глубинного разрыва, знаки, рассеянные по
всему пространству знания и наблюдаемые то здесь, в
филологии, то там, в политической экономии или биологии. Они
рассеяны также и во времени; конечно, это событие, взятое
как целостность, располагается между датами, установить
которые несложно (крайние точки -- это 1775 и 1825 годы),
однако в каждой из изучаемых областей можно заметить две
последовательные фазы, которые сочленяются друг с другом
где-то около 1795--1800 гг. В первой фазе основной способ
бытия позитивностей не меняется: человеческие богатства:
природные виды, слова, из которых состоят языки, пока еще
остаются тем, чем они были в классическую эпоху, --
удвоенными представлениями -- представлениями, роль которых
в том, чтобы обозначать сами представления, анализировать,
соединять и расчленять их, чтобы выделить в них одновременно
с системой их тождеств и различий основной принцип порядка.
Только во второй фазе слова, классы и богатства приобретают
способ бытия, несовместимый со способом бытия представления.
И напротив, что изменяется уже очень рано, начиная с
исследований Адама Смита, А.-Л. де Жюсье или Вик д'Азира, в
эпоху Джонса или Анкетиль-Дюперрона, так это очертание
позитивностей; способ, которым внутри каждой из них элементы
представления функционируют относительно друг друга,
посредством которого они осуществляют свою двойную роль
обозначения и сочленения, посредством которого в игре
сравнений они достигают установления порядка. Именно первая
из этих фаз будет исследована в настоящей главе.

2. МЕРА ТРУДА



Охотно признают, что Адам Смит основал современную
политическую экономию, можно было бы просто сказать --
экономию, введя понятие труда в область размышления, которая
пока еще его не знала, и тем самым отбросив в доисторическую
эпоху знания (за исключением разве что физиократов, заслуга
которых заключается по крайней мере в том, что они
попытались исследовать сельскохозяйственное производство).
Верно, что Адам Смит соотносит понятие богатства прежде
всего с понятием труда: "Годичный труд каждого народа
представляет собой первоначальный фонд, который доставляет
ему все необходимые для существования и удобства жизни
продукты, потребляемые им в течение года и состоящие всегда
или из непосредственных продуктов этого труда, или из того,
что приобретается в обмен на эти продукты у других
народов"<$FАдам Смит. Исследование о природе и причинах
богатства народов. М., Соцэкгиз, 1962, с. 17.>. Cтоль же
верно, что Смит соотносит "потребительную стоимость" вещей с
потребностями людей, а "меновую стоимость" с количеством
труда, затраченного на их изготовление: "Стоимость всякого
товара для лица, которое им обладает и имеет в виду не
использовать его или лично потребить, а обменять на другие
предметы, равна количеству труда, которое он может купить на
него или получить в свое распоряжение"<$FАдам Смит.
Исследование о природе и причинах богатства народов. М.,
Соцэкгиз, 1962, с. 38>. Однако в действительности разница
между исследованиями Смита и исследованиями Тюрго или
Кантильона не так велика, как полагают, или, скорее, она
состоит не в том, в чем кажется. Уже у Кантильона и даже
ранее потребительная стоимость отличалась от меновой; с того
же времени в качестве меры меновой стоимости использовалось
количество труда. Правда, количество труда, запечатленное в
цене вещей, было лишь измерительным инструментом,
одновременно относительным и несамостоятельным. Фактически
стоимость труда человека равнялась стоимости пищи,
необходимой для поддержания его самого и его семьи во время
работы<$FCantillon. Essai sur le commerce en general, p. 17-
-18.>. Так что в конечном счете абсолютную меру рыночных цен
определяла потребность в пище, одежде, жилище. В течение
всего классического века именно потребности были мерой
эквивалентов, а потребительная стоимость служила абсолютным
мерилом для меновых стоимостей; именно пищей определяется
всякая цена, а отсюда -- общепризнанное особое положение
сельскохозяйственного производства, хлеба и земли.
Таким образом, не Адам Смит "изобрел" труд как
экономическое понятие, поскольку его можно найти уже у
Кантильона, Кенэ, Кондильяка; нельзя даже сказать, что у
Смита труд играет новую роль, поскольку и у него он
использует собой действительное мерило меновой стоимости
всех товаров"<$FАдам Смит. Исследование о природе и причинах
богатства народов, с. 38>. Однако он его смещает:он
сохраняет его роль в анализе обмена богатств, однако этот
анализ перестанет быть простым средством сведения обмена к
потребностям (и торговли -- к простейшим актам обмена), --
он вскрывает единство некоей меры, независимой, устойчивой и
абсолютной. А значит, богатства уже более не способны
устанавливать внутренний порядок среди эквивалентов ни путем
сравнения их с подлежащими обмену предметами, ни путем
оценки свойственной всем им способности представлять объект
потребности (и в конечном счете важнейший объект -- пищу);
они разлагаются на части в соответствии с единицами труда,
реально затраченными на их производство. Богатства остаются
функционирующими средствами представления, однако
представляют они в конечном счете уже не объект желания, а
труд.
Тут же, однако, возникают два возражения: как же труд
может быть устойчивой мерой цены вещей, если он и сам имеет
цену, и к тому же изменчивую? Как может труд быть некоей
далее не разложимой единицей, если он изменяет свою форму и
с развитием мануфактурного производства становится все более
продуктивным и все более разделенным? Именно через
посредство и как бы по подсказке этих возражений можно
выявить предельный и первичный характер труда. В самом деле,
в мире существуют различные страны, да и в одной и той же
стране существуют такие периоды, когда труд стоит дорого:
тогда число рабочих невелико, а заработная плата высока; в
другом месте или в другие периоды, наоборот, рабочие руки
имеются в избытке, заработная плата низкая и труд становится
дешевым. Однако меняется при всех этих переменах лишь
количество пищи, которое можно добыть за один рабочий день;
если продуктов мало, а потребителей много, тогда каждая
единица труда будет оплачена лишь малым количеством средств
к существованию, и, напротив, при изобилии продуктов питания
она будет оплачиваться хорошо. Все это следствия рыночной
коньюнктуры: сами по себе труд, рабочее время, тяготы и
усталость остаются неизменны, и чем их больше, тем дороже
продукты труда: "...равные количества труда имеют всегда
одинаковую стоимость для работника"<$FАдам Смит.
Исследование о природе и причинах богатства народов, с.
40.>.
Однако, по-видимому, и это единство не является
устойчивым, поскольку ведь для того, чтобы произвести один и
тот же предмет, потребуется в зависимости от совершенства
производственного процесса (то есть от степени
установленного разделения труда) более или менее долгий
труд. Но ведь меняется здесь не сам труд, а отношение труда
к количеству производимой им продукции. Труд, понимаемый как
рабочий день, как тяготы и усталость, -- это устойчивый
числитель; варьируется лишь знаменатель (количество
производимых объектов). Работник, которому приходится одному
осуществлять те восемнадцать различных операций, которые
необходимы, скажем, для производства булавки, смог бы
сделать, несомненно, за весь свой рабочий день десятка два
булавок; а десять рабочих, занятых лишь одной или двумя
операциями каждый, могли бы вместе сделать за рабочий день
сорок восемь тысяч булавок, то есть в среднем по сорок
восемь сотен каждый. Производительная мощность труд
увеличилась, количество предметов, произведенных в одну и ту
же единицу времени (один рабочий день), увеличилось, стало
быть, их меновая стоимость понизится, а это означает, что
каждый из них в свою очередь может приобрести лишь
пропорционально меньшее количество труда. При этом труд по
отношению к вещам не уменьшается, уменьшается количество
вещей на единицу труда.
Обмен и в самом деле происходит потому, что существуют
потребности; без них не было бы ни торговли, ни труда, ни
того разделения труда, которое делает его более
продуктивным. И обратно, именно потребности, по мере их
удовлетворения, ограничивают и труд, и его
совершенствование: "Так как возможность обмена ведет к
разделению труда, то степень последнего всегда должна
ограничиваться пределами этой возможности, или, другими
словами, размерами рынка"<$FАдам Смит. Исследование о
природе и причинах богатства народов, с. 30.>. Потребности и
обмен продуктов для их удовлетворения остаются основой
экономики: они и сам труд, и организующее его разделение
выступают лишь как следствия. Однако в самом обмене, в ряду
эквивалентов, та мера, которая устанавливает равенства и
различия, отлична от потребностей по своей природе. Эта мера
не просто связана с желаниями индивидов, меняясь и
варьируясь вместе с ними. Это мера абсолютная, если тем
самым подразумевается, что она не зависит ни от настроения
людей, ни от их аппетита; он навязывает себя им извне: это -
- время их жизни, это ее тяготы. Исследования Адама Смита
представляют собой существенный сдвиг по сравнению с
исследованиями его предшественников: он различает причину
обмена и меру обмениваемого, природу того, что подлежит
обмену, и единицы, позволяющие его расчленение. Обмен
происходит потому, что имеются потребности и имеются объекты
потребности, однако порядок обменов, их иерархия и
выявляющиеся здесь различия устанавливаются в конечном счете
единицами труда, вложенного в эти объекты. Если на уровне
человеческого опыта -- на том уровне, который вскоре будет
назван психологическим, -- кажется, будто люди обмениваются
тем, что им "необходимом, полезно или приятно", то для
экономиста под видом вещей обращается именно труд; перед ним
не объекты потребности, представляющие друг друга, но и
время и тяготы труда -- преобразованные, скрытые, забытые.
Этот сдвиг весьма важен. Правда, Адам Смит, подобно
своим предшественникам, еще исследует то поле позитивности,
которое в XVIII веке называлось "богатствами"; и он также
понимает под этим объектом потребности (то есть объекты
некоей формы представления), которые представляют друг друга
в перипетиях и процессах обмена. Однако уже внутри этого
самого удвоения, стремясь упорядочить законы, единицы и меры
обмена, он формирует такой принцип порядка, который не
сводит к анализу представления: он выявляет труд, его
тяготы, его длительность, тот рабочий день, который
разрывает и вместе с тем потребляет человеческую жизнь.
Эквивалентность объектов желания устанавливается теперь не
посредством других объектов и других желаний, но посредством
перехода к тому, что им полностью чужеродно. Если в
богатствах существует некий порядок, если с помощью одного
можно приобрести другое, если золото стоит вдвое дороже
серебра, то это не потому, что люди имеют сопоставимые
желания, не потому, что телом они испытывают один и тот же
голод, а душою повинуются одним и тем же авторитетам, --
нет, это потому, что все они подчинены времени, тяготам,
усталости и, в конце концов, самой смерти. Люди совершают
обмен, поскольку они испытывают те или иные потребности и
желания; однако сама возможность обмена и порядок обмена
обусловлены тем, что они подчинены времени и великой внешней
неизбежности. Что же касается плодотворности этого труда, то
она не определяется только личным умением или же
заинтересованностью; она основывается на условиях, столь же
внешних по отношению к представлению: на прогрессе
промышленности, все большем разделении труда, накоплении
капитала, отделении прозводительного труда от
непроизводительного. Здесь мы видим, каким образом
размышление о богатствах, начиная с Адама Смита, выходит за
рамки того пространства, которое отводилось ему в
классическую эпоху; тогда оно еще располагалось внутри
"идеологии", то есть анализа представления, ныне же оно
соотносится как бы "по косой" с двумя областями, которые обе
ускользают от форм и законов расчленения идей: с одной
стороны, оно уже указывает на антропологию, которая ставит
вопрос о самой человеческой сущности (о конечности
человеческого бытия, о его отношении ко времени, о
неминуемости смерти) и о том объекте, в который человек
вкладывает дни своей жизни и своего труда, не будучи в
состоянии узнать в нем объект своих непосредственных
потребностей; с другой стороны, оно указывает на пока еще не
реализованную возможность политической экономии, объектом
которой был бы уже не обмен богатств (с игрой представлений
в его основе), но их реальное производство -- формы труда и
капитала. Ясно, каким образом между этими вновь
образованными позитивностями -- антропологией, которая
говорит о человеке, отчужденном от самого себя, и экономией,
которая говорит о механизмах, внешних по отношению к
человеческому сознанию, -- Идеология или Анализ
представлений неизбежно сводится всего лишь к психологии,
тогда как именно перед нею, вопреки ей и превыше нее
открывается величие истории, ставшей возможной. Начиная с
Адама Смита, время в экономике уже не будет циклическим
временем, в котором чередуются обнищание и обогащение, оно
не будет также и линейным временем тонких политических
операций, которые, увеличивая понемногу количество
обращающихся денег, тем самым заставляют производство расти
быстрее, чем цены: это будет внутренее время организации,
которая растет в соответствии со своей собственной
необходимостью и развивается по своим собственным законам, -
- время капитала и режима производства.

3. ОРГАНИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА ЖИВЫХ СУЩЕСТВ



В области естественной истории между 1775 и 1795 годами
можно констатировать подобные же изменения. Основной принцип
классификаций сомнению не подвергается: по-прежнему их цель
-- определение "признака", который группирует индивидов и
виду в более обширные единства, отличает эти единства друг
от друга и таким образом образовывать таблицу, в которой все
индивиды и все группы, известные или неизвестные, могут
найти свое место. Признаки эти выводятся из целостного
представления индивидов; они расчленяют его и позволяют,
представляя эти представления, создать какой-то порядок.
Общие принципы таксономии, управлявшие системами Турнефора и
Линнея, методом Адансона, сохраняют силу и для А.-Л.Жюсье,
Вик д'Азира, Ламарка, Кандолля. Однако приемы, позволяющие
установить признак, отношение между видимой структурой и
критериями тождества, стали иными, подобно тому, как у Адама
Смита стали иными отношения между потребностью и ценой. В
течение всего XVIII века составители классификаций
устанавливали признаки сравнением видимых структур, то есть
выявлением отношений между однородными элементами, каждый из
которых мог в соответствии с выбранным принципом организации
послужить представлению всех остальных; единственное
различие заключалось в том, что у систематиков элементы
представления фиксировались заранее и сразу, а у методистов
они вычленялись постепенно, в результате последовательного
сопоставления. Однако переход от описываемой структуры к
признаку-классификатору происходил целиком на уровне
репрезентативных функций, в которых видимое выражалось через
видимое. Начиная с Жюсье, Ламарка и Вик д'Азира, признак
или, точнее, преобразование структуры в признак стало
обосновываться на принципе, лежащем вне области видимого, --
на внутреннем принципе, не сводимом к игре представлений.
Этот принцип (в области экономики ему соответствует труд) --
органическая структура. В качестве основы таксономий она
проявляется четырьмя различными способами.
1. Прежде всего -- в форме иерархии признаков. В самом
деле, если, не располагая в ряд все великое разнообразие
видов, взять, чтобы ограничить сразу же поле исследования,
обширные бросающиеся в глаза группы -- такие, например, как
злаки, сложноцветные, крестоцветные, бобовые, -- среди
растений; или черви, рыбы, птицы, четвероногие -- среди
животных, то можно заметить, что некоторые признаки обладают
абсолютным постоянством и наличествуют во всех возможных
родах и видах; например, способ приклепления тычинок, их
расположение по отношению к пестику, способ приклепления
венчика, несущего тычинки, число долей, которыми обладает
зародыш в семени. Другие признаки, хотя и часто встречаются
в том или ином семействе растений, не достигают, однако,
такой же степени постоянства; они образованы менее важными
органами (число лепестков, наличие или отсутствие венчика,
взаиморасположение чашечки и пестика), это вторичные, "не
вполне единообразные" признаки. И наконец, третичные,
"полуединообразные" признаки могут быть и постоянными, и
переменными (однолистковая или многолистковая структура
чашечки, число долей в плоде, расположение цветов и листьев,
характер стебля); с помощью этих полуединообразных признаков
невозможно определять семейства или порядки -- не потому,
что они неспособны, будучи применены ко всем видам,
образовывать всеобщие единства, но потому, что они не
затрагивают самое существенное в той или иной группе живых
существ. Каждое обширное семейство в природе имеет
необходимые, определяющие его черты, и те признаки, которые
позволяют отличить его среди других, лежат ближе всего к
этим основным условиям: так, поскольку размножение является
важнейшей функцией растения, зародыш -- важнейшая его часть,
и все растения можно распределить на три класса:
бессемянодольные, односемянодольные и двусемянодольные. На
основе этих важнейших "первичных" признаков могут далее
проявиться и другие, входящие уже более тонкие
разграничения. Таким образом6 теперь признак не выходит
непосредственно из видимой структуры сообразно единственному
критерию его наличия или отсутствия: в основе его лежат
важнейшие функции живого существа и значимые отношения,
которые уже более не обнаруживаются в результате простого
описания.
2. Таким образом, признаки связаны с функциями. В
известном смысле мы возращаемся здесь к старой теории
значков или меток, предполагавшей, что живые существа носят
на себе, в наиболее заметных местах, знаки, указывающие на
то, что в них является наиболее важным. В данном случае
значимыми отношениями оказываются отношения функционального
подчинения. Число семядолей, например, является решающим для
классификации растений постольку, поскольку они играют
определяющую роль в функции размножения и тем самым связаны
со всей внутренней организацией растения, указывая на
функцию, которая определяет всю его структуру<$FA.-L. de
Jussieu. Genera plantarum, p. XVIII>. Подобно этому Вик
д'Азир показал, что для животных самыми важными, несомненно,
являются функции питания и что именно по этой причине
"существуют устойчивые соотношения между структурой зубов у
плотоядных и структурой их мышц, пальцев, когтей, языка,
желудка, кишечника"<$FVicq d'Azyr. Systeme anatomique de
quadrupedes, 1792, Discours preminaire, p. LXXXVII.>. Таким
образом, признак нельзя установить на основе отношения
видимого к самому себе; признак, как таковой, является лишь
некоей видимой точкой некоей сложной иерархической
организации, в которой ведущая и определяющая роль
принадлежит функции. В доступных наблюдению структурах
признак важен не потому, что он часто встречается; напротив,
признак часто встречается потому, что он функционально
важен. Как отметил Кювье, обобщая труды последних великих
методистов своего времени, чем выше мы поднимаемся к самым
общим классам, "тем более устойчивыми становятся общие
свойства, причем поскольку самые устойчивые отношения
принадлежат важнейшим частям организма, постольку признаки
разделения на высших уровнях извлекаются из этих важнейших
частей... Именно в этом смысле данный метод можно считать
естественным: он учитывает значимость органов"<$F G.Cuvier.
Tableau elementaire de l'histoire naturelle, Paris, an VI,
p. 20--21.>.
3. В этих условиях ясно, как понятие жизни смогло стать
необходимым для упорядочения живых существ. Произошло это по
двум причинам. Прежде всего потому, что в глубине тела
требовалось уловить отношения, связывающие наружные органы с
теми органами, существование и скрытая форма которых
обеспечивают важнейшие жизненные функции. Так, Шторр
предлагает классифицировать млекопитающих по расположению
копыт, поскольку оно связано со способами передвижения и
вообще двигательными возможностями животного, а эти способы
в свою очередь соотносятся с формой питания и различными
органами пищеварительной системы<$FStorr. Prodromus methodi
mammalium, Tubingen, 1780, p. 7--20.>. Более того, наиболее
важные признаки могут оказаться в то же время и наиболее
скрытыми; уже в растительно царстве можно отметить, что не
цветы и не плоды, эти самые заметные части растения,
являются здесь самыми значимыми элементами, но зародышевый
аппарат и такие органы, как семядоли. У животных это явление
встречается еще чаще. Шторр полагал, что обширные классы
животных следует определять посредством форм кровообращения,
а Ламарк (который, впрочем, сам не занимался вскрытиями)
отвергал даже для низших животных принцип классификации,
который опирался бы лишь на видимую форму: "Рассмотрение
тела и членов ракообразных заставляло всех
естествоиспытателей видеть в них настоящих насекомых; я и
сам долго придерживался общего мнения на этот счет. Однако
поскольку известно, что именно органическая структура важнее
всего как для классификации животных согласно методу и
природе, так и для выявления подлинных отношений между
животными, то отсюда следует, что ракообразных, которые,
подобно моллюскам, дышат исключительно жабрами и тоже имею
мышечное сердце, следует поместить непосредственно за
моллюсками до паукообразных и насекомых, которые
организованы иначе"<$FLemarck. Systeme des animaux sans
vertebtes, Paris, 1801, p. 143--144.>. Таким образом,
классифицировать уже не значит соотносить видимое с самим
собою, заставляя один из его элементов представлять другие,
-- это значит уже в исходном побуждении к анализу связывать
видимое с невидимым как с его скрытой причиной, а затем
восходить от этой скрытой архитектоники к тем ее видимым
знакам, которые даны на поверхности тел. Как говорил Пинель
в своих естественнонаучных работах: "ограничиться внешними
признаками, определяющими названия, не значит ли это закрыть
для себя самый плодотворный источник знаний и тем самым, так
сказать, лишить себя возможности раскрыть великую книгу
природы, на познание которой мы, однако,
притязаем?"<$FPH.Pinel. Noubell methode de classification
des quadrumanes (Actes de la Societe d'histoire naturelle,
t. I, p. 52, цит. по: Daudin. Les Calsses zoologiques, p.
18.)>. Теперь признак вновь приобретает свою былую роль
видимого знака, указывающего на скрытую глубину; однако
указывает он не на некий скрытый текст, не на таящееся под
покровом слово или же какое-нибудь сходство -- слишком
тонкое, чтобы быть заметным, -- но лишь на связный ансамбль
органической структуры, которая вбирает в единую ткань своей
суверенности и видимое, и невидимое.
4. Таким образом, параллеилизм между классификацией и
номенклатурой нарушается. Когда классификация представляла
собой все более детализирующееся расчленение видимого
пространства, тогда вполне можно было помыслить, что
разграничение и называние этих ансамблей может
осуществляться одновременно и параллельно. Проблема имени и
проблема рода были изоморфными. Однако теперь, когда признак
способен служить классификации, лишь соотносясь прежде с

<<

стр. 7
(всего 11)

СОДЕРЖАНИЕ

>>