<<

стр. 6
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ

он же известен и поскольку сам он берется как не нуждающийся ни в каком
выведении. Дефиниция берет его как непосредственный предмет.
Дальнейшее движение от него - это прежде всего членение. Для этого движения
требовался бы только некоторый имманентный принцип, т. е. требовалось бы
начинать со всеобщего и понятия; но рассматриваемому здесь познанию недостает
такого принципа, потому что оно занимается лишь касающимся формы определением
понятия, взятым без его рефлексии-в-себя, и потому берет определенность
содержания из данного. Для входящего в состав членения особенного нет
собственного основания ни относительно того, что должно составлять основание
членения, ни касательно того определенного отношения, в котором члены дизъюнкции
должны находиться друг с другом. Дело познания может поэтому состоять здесь лишь
в том, чтобы, с одной стороны, упорядочить найденное в эмпирическом материале
особенное, а с другой - посредством сравнения найти и его всеобщие определения.
Эти определения тогда признаются основаниями членения, которые могут быть
многообразны, точно так же как могут иметь место столь же многообразные членения
сообразно этим основаниям. Отношение звеньев членения - видов - друг к другу
имеет только то всеобщее определение, что они определены друг относительно друга
по принятому основанию членения; если бы разница между ними основывалась на
каком-нибудь другом соображении, то они не были бы координированы друг с другом
как равноценные.
Из-за отсутствия принципа самоопределения (des rur sicn selbst Bestimmtseins)
законы для этой деятельности членения могут состоять лишь в формальных, пустых
правилах, которые ни к чему не приводят. - Так, мы видим, в качестве правила
установлено, что членение должно исчерпывать понятие; на самом же деле
исчерпывать понятие должно каждое отдельное звено членения. Но [здесь] имеется,
собственно говоря, в виду, что исчерпана должна быть именно определенность
понятия; однако при эмпирическом многообразии видов, лишенном определения внутри
себя исчерпыванию понятия нисколько не способствует то, что находят в наличии
большее или меньшее количество этих видов; будет ли, например, вдобавок к 67
видам попугаев найдена еще одна дюжина видов, это для исчерпывания рода
безразлично. Требование исчерпывания может означать лишь следующее
тавтологическое положение: все виды должны быть перечислены полностью Очень
легко может случиться, что с расширением эмпирических знаний найдутся виды,
которые не подходят под принятое определение рода, потому что этот род часто
принимается больше на основании смутного представления обо всем облике
(Habitus), чем на основании того или иного отдельного признака, который явно
должен служить для определения рода. - В таком случае нужно было бы изменить род
и обосновать, почему следует рассматривать другое количество видов как виды
нового рода, т. е. род определился бы исходя из того, что было бы объединено по
какому-то соображению, которое хотят принять за единство; само это соображение
было бы при этом основанием членения. И наоборот, если продолжают держаться за
первоначально принятую определенность как за отличительное свойство рода, то
пришлось бы исключить тот материал, который хотели объединить как виды вместе с
прежними видами. Такой способ действия, не заключающий в себе понятия, когда то
принимают некоторую определенность за существенный момент рода и согласно этому
включают в этот род то или другое особенное или исключают его из него, то
начинают с особенного и руководствуются при его сочетании опять-таки другой
определенностью, - такой способ являет собой игру произвола, который решает,
какую часть или сторону конкретного удержать и сообразно с этим осуществить
классификацию. - Физическая природа сама собой являет нам такую случайность в
принципах членения; в силу ее зависимой, внешней действительности она находится
в многообразной, для нее также данной, связи; потому и оказывается налицо
множество принципов, с которыми она должна сообразоваться, стало быть, в одном
ряду своих форм она следует одному принципу, а в других рядах - другим, а также
порождает смешанные промежуточные образования, представляющие одновременно
разные стороны. Отсюда происходит то, что в одном ряду природных вещей выступают
как весьма характерные и существенные такие признаки, которые в другом ряду
становятся неявственными и бесцельными, тем самым становится невозможным
держаться одного такого рода принципа классификации.
Общая определенность эмпирических видов может состоять лишь в том, что они
вообще различаются друг от друга, не будучи противоположными. Дизъюнкция понятия
была показана выше в ее определенности; если особенность принимают без
отрицательного единства понятия как непосредственную и данную, то различие
сохраняется лишь при ранее рассмотренной рефлективной форме разности вообще. В
природе понятие, как правило, внешне воплощено, отсюда - полное равнодушие [друг
к Другу ] различенных моментов (des Unterschiedes). Поэтому нередко в качестве
принципа членения берется число.
Как бы случайно здесь ни было особенное по отношению к всеобщему и, стало быть,
членение вообще, все же можно приписать некоторому инстинкту разума то, что в
этом познании находят такие основания членения и такие членения, которые,
насколько это допускают чувственные свойства, оказываются более соответствующими
понятию. Например, в классификационных системах животных широко применяются в
качестве основания членения орудия принятия пищи, зубы и когти; их берут прежде
всего лишь как то, в чем можно легче наметить признаки для субъективной цели
познания. На самом же деле в этих органах не только заключается различие,
принадлежащее некоторой внешней рефлексии, но они составляют тот жизненный центр
животной индивидуальности, где она полагает самое себя как соотносящуюся с собой
единичность, выделяющую себя из своего иного - из внешней ей природы и из
непрерывной связи с другим. - У растений органы оплодотворения образуют тот
высший пункт растительной жизни, которым растение указывает на переход к
половому различию и тем самым к индивидуальной единичности. Поэтому
классификационная система с полным правом обратилась к этому пункту как к
основанию членения, хотя и недостаточному, но многоохватывающему, и этим
положила в основание такую определенность, которая есть не просто определенность
для внешней рефлексии ради сравнения, но в себе и для себя есть наивысшая
определенность, доступная растению.
3. Научное положение (Lehrsatz)
1. Третью ступень этого познания, направляющегося к определениям понятия,
составляет переход особенности в единичность;
единичность составляет содержание научного положения. Следовательно,
соотносящаяся с собой определенность, различие предмета внутри самого себя и
соотношение различенных определенностей друг с другом - вот что должно быть
здесь рассмотрено. Дефиниция содержит лишь одну определенность, членение -
определенность по отношению к другим определенностям; в порознении предмет
распадается внутри самого себя на свои моменты. Если дефиниция не идет дальше
всеобщего понятия, то в научных положениях, напротив, предмет познан в его
реальности, в условиях и формах его реального наличного бытия. Поэтому в научном
положении, взятом вместе с дефиницией, представлена идея, которая есть единство
понятия и реальности. Но рассматриваемое здесь познание, занятое еще поисками,
постольку не достигает того, чтобы в нем была представлена идея, поскольку
реальность при нем еще не проистекает из понятия, следовательно, не познана ее
зависимость от понятия и стало быть, не познано само единство понятия и
реальности.
Согласно указанному определению, научное положение есть в собственном смысле
слова синтетическое в предмете, поскольку отношения его определенностей
необходимы, т. е. основаны во внутреннем тождестве понятия. Синтетическое в
дефиниции и членении есть принимаемая извне связь; найденному в наличии
придается форма понятия, но как найденное в наличии все содержание лишь
показывается; научное же положение должно быть доказано. Так как это познание не
выводит содержания своих дефиниций и определений членения, то кажется, что оно
могло бы обойтись без доказательства и тех отношений, которые выражены научными
положениями, и в этом смысле также довольствоваться восприятием. Однако познание
отличается от простого восприятия и представления именно формой понятия вообще,
которую оно сообщает содержанию; это осуществляется [им ] в дефиниции и
членении; но так как содержание научного положения проистекает из понятийного
момента единичности, то оно состоит в таких определениях реальности, которые уже
не имеют своими отношениями только простые и непосредственные определения
понятия; в единичности понятие перешло в инобытие, в реальность, благодаря чему
оно становится идеей. Тем самым синтез, содержащийся в научном положении, уже не
имеет своим обоснованием форму понятия; он соединение разных [моментов ].
Поэтому еще не положенное этим единство следует еще выявить, и потому
доказательство становится здесь необходимым самому этому познанию.
При этом здесь прежде всего возникает трудность оттого, что необходимо
определенно различить, какие из определений предмета могут быть приняты в
дефиниции, а какие отнесены к научным положениям. Относительно этого не может
быть никакого принципа. Правда, может показаться, что такой принцип заключается,
например, в том, что непосредственно присущее предмету принадлежит к дефиниции,
относительно же остального как опосредствованного следует сначала выявить [его]
опосредствование. Однако содержание дефиниции - это вообще определенное и потому
само по существу своему опосредствованное содержание; оно имеет лишь
субъективную непосредственность, т. е. субъект начинает с чего-то произвольного
и признает предмет предпосылкой. А так как это есть вообще конкретный внутри
себя предмет и так как он должен быть подвергнут также членению, то получается
множество определений, которые по своей природе опосредствованы и принимаются за
непосредственные и недоказанные не на основе какого-нибудь принципа, а лишь
согласно субъективному определению. - И у Евклида, который с давних пор
справедливо признан весьма искусным в этом синтетическом способе познания, под
названием аксиомы имеется предпосылка, касающаяся параллельных линий, которая,
как считали, требует доказательства и недостаточность которой по-разному
пытались восполнить. В некоторых других теоремах как будто нашли такие
предпосылки, которые должны были бы быть не приняты непосредственно, а доказаны.
Что же касается упомянутой аксиомы о параллельных линиях, то по этому поводу
можно заметить, что как раз здесь Евклид обнаруживает правильное понимание дела,
точно оценив и стихию, и природу своей науки; доказательство этой аксиомы нужно
было бы вести, исходя из понятия параллельных линий; но такой способ
доказательства так же мало относится к его науке, как и дедукция выставляемых им
дефиниций, аксиом и вообще его предмета - самого пространства и ближайших его
определений, измерений; так как такую дедукцию можно вести только из понятия, а
понятие находится вне того, что составляет специфику Евклидовой науки, то
указанные дефиниции, аксиомы и т. д. необходимо суть для этой науки предпосылки,
нечто относительно первое.
Аксиомы - чтобы сказать по этому поводу несколько слов и о них - принадлежат к
тому же классу. Их обычно неверно принимают за нечто абсолютно первое, как если
бы они сами собой не нуждались ни в каком доказательстве. Если бы это было так
на самом деле, то они были бы чистыми тавтологиями, ведь только в абстрактном.
тождестве нет никакой разности, следовательно, не требуется и никакого
опосредствования. Но если аксиомы суть нечто большее, чем тавтологии, то они
положения, [взятые] из какой-то-другой науки, так как для той науки, которой они
служат в качестве аксиом, они должны быть предпосылками. Они поэтому, собственно
говоря, теоремы, и притом большей частью из логики. Аксиомы геометрии и суть
подобного рода леммы, логические положения, которые, впрочем, близки к
тавтологиям потому, что они касаются лишь величины и ввиду этого качественные
различия в них стерты; о главной аксиоме, о чисто количественном умозаключении,
речь шла выше. - Поэтому рассматриваемые сами по себе аксиомы точно так же
нуждаются в доказательстве, как и дефиниции и членения, и их не делают теоремами
только потому, что они как относительно первые принимаются определенной точкой
зрения за предпосылки.
Относительно содержания научного положения следует теперь провести то более
точное различие, что так как это содержание находится в соотношении
определенностей реальности понятия, то эти соотношения могут быть либо в той или
другой мере недостаточными и отдельными отношениями предмета, либо же таким
отношением, которое охватывает все содержание реальности и выражает его
определенное соотношение. Но единство исчерпывающих определенностей содержания
равно понятию; положение, содержащее единство, само поэтому есть опять-таки
дефиниция, но такая, которая выражает не только непосредственно воспринятое
понятие, но понятие, развернутое в свои определенные, реальные различия, иначе
говоря, полностью осуществленное понятие. И то и другое вместе представляет
поэтому идею.
Если более тщательно сравнить между собой положения какой-нибудь синтетической
науки, и в особенности геометрии, то обнаружится следующее различие: одни
теоремы этой науки содержат лишь отдельные отношения предмета, другие же - такие
отношения, в которых выражена исчерпывающая определенность предмета. Весьма
поверхностно рассматривать все положения как равноценные на том основании,
что-де вообще каждое из них содержит некоторую истину и что они в формальной
процедуре, в ходе доказательства одинаково существенны. Различие, касающееся
содержания теорем, самым тесным образом связано с самой этой процедурой;
некоторые дальнейшие замечания о ней послужат к тому, чтобы больше выяснить
указанное различие, равно как и природу синтетического познания. Прежде всего
[необходимо отметить следующее]: Евклидова геометрия, которая должна служить
здесь примером как представительница синтетического метода, будучи его наиболее
совершенным образцом, издавна превозносится за порядок расположения в ней теорем
- каждой теореме предпосылаются как уже ранее доказанные те положения, которые
требуются для ее построения доказательства. Это обстоятельство касается
формальной последовательности; как ни важна такая последовательность, она все же
больше касается внешнего упорядочения сообразно цели и сама по себе не имеет
никакого отношения к существенному различию между понятием и идеей, в котором
заключается более высокий принцип необходимости движения вперед. - А именно, в
дефинициях, с которых начинают [в геометрии], постигается чувственный предмет
как непосредственно данный и определяют его по его ближайшему роду и видовому
отличию, которые также суть простые, непосредственные определенности понятия -
всеобщность и особенность, - отношение между которыми не развертывается дальше.
Начальные теоремы сами не могут опираться ни на что другое, кроме таких
непосредственных определений, как те, чтб содержатся в дефинициях; а равно и их
взаимная зависимость может иметь прежде всего лишь то общее, что одно
определение вообще определено другим. Так, первые теоремы Евклида о
треугольниках касаются лишь конгруэнтности, т. е. вопроса о том, сколько частей
должно быть определено в треугольнике, чтобы были вообще определены и остальные
части того же треугольника, иначе говоря, весь треугольник в целом. То, что
сравниваются друг с другом два треугольника и конгруэнтность усматривают в
наложении [одного треугольника на другой ], - это уловка, в которой нуждается
метод, долженствующий пользоваться физическим наложением вместо мысленного -
быть определенным (Bestimmtsein). Помимо этого, рассматриваемые отдельно, эти
теоремы сами содержат две части, из которых одну можно считать понятием, а
другую-реальностью, тем, чтб завершает понятие, сообщая ему реальность. А
именно, то, чтб полностью определяет [треугольник] (например, две стороны и
заключенный между ними угол), есть для рассудка уже весь треугольник; для
исчерпывающей определенности треугольника ничего больше не требуется; остальные
два угла и третья сторона - это уже избыток реальности над определенностью
понятия. Поэтому результат указанных теорем, собственно говоря, таков: они
сводят чувственный треугольник, во всяком случае нуждающийся в трех сторонах и
трех углах, к [его] простейшим условиям;
дефиниция вообще упомянула лишь о трех линиях, замыкающих плоскую фигуру и
делающих ее треугольником; лишь теорема выражает то, что углы определены
определенностью сторон, равно как другие теоремы указывают на зависимость других
трех частей треугольника от трех упомянутых частей. - Исчерпывающую
определенность величины треугольника по его сторонам внутри его самого содержит
Пифагорова теорема; лишь она есть уравнение сторон треугольника, тогда как
предшествующие теоремы 72 доходят лишь вообще до установления определенности его
частей по отношению друг к другу, а не до уравнения. Вот почему эта теорема есть
совершенная, реальная дефиниция треугольника, а именно прежде всего
прямоугольного треугольника, наиболее простого в своих различиях и потому
наиболее правильного. - Этой теоремой Евклид заканчивает первую книгу, так как
теорема и в самом деле есть достигнутая совершенная определенность. Подобным же
образом Евклид, после того как он предварительно свел к чему-то равномерному 73
отягощенные большим неравенством непрямоугольные треугольники, заканчивает свою
вторую книгу сведением прямоугольника к квадрату, - уравнением между равным
самому себе (квадратом) и неравным внутри себя (прямоугольником); точно так же и
гипотенуза, соответствующая прямому углу, [т. е. ] тому, что равно самому себе,
составляет в Пифагоровой теореме одну сторону уравнения, а другую сторону
образует неравное себе, а именно два катета. Указанное уравнение между квадратом
и прямоугольником лежит в основании второй дефиниции круга, которая опять-таки
есть Пифагорова теорема, поскольку катеты принимаются за переменные величины;
первое уравнение круга находится в таком же отношении чувственной определенности
к уравнению, в каком вообще находятся друг к другу две различные дефиниции
конических сечений.
Это истинно синтетическое движение вперед есть переход от
всеобщего к единичности, а именно к в себе и для себя определенному или к
единству предмета в самом себе, поскольку предмет распался на свои существенные
реальные определенности и был различен. Но в других науках совершенно неполное,
обычное движение вперед таково, что хотя в них и начинают с чего-то всеобщего,
однако его порознение и конкретизация есть лишь применение всеобщего к
привходящему извне материалу; собственно единичный момент идеи есть при таком
подходе некоторый эмпирический придаток.
Но какое бы содержание ни имело научное положение, более совершенное или менее
совершенное, оно должно быть доказано. Оно отношение реальных определений, не
обладающих отношением определений понятия; если они и обладают этим отношением,
как это может быть показано относительно положений, которые мы назвали вторыми
или реальными дефинициями, то последние именно поэтому суть, с одной стороны,
дефиниции;
но так как их содержание состоит в то же время из отношении реальных
определений, а не просто в отношении между чем-то всеобщим и простой
определенностью, то они по сравнению с такой первой дефиницией также нуждаются в
доказательстве и доказуемы. Как реальные определенности они имеют форму
безразлично наличествующих (gleichgiiltig Bestehender) и разных. Вследствие
этого они непосредственно не суть одно; следует поэтому выявить их
опосредствование. Непосредственное единство в первой дефиниции - это то
единство, в силу которого особенное находится во всеобщем.
2. Опосредствование, которое должно быть теперь рассмотрено подробнее, может
быть или простым или проходить через многие опосредствования. Опосредствующие
члены связаны с теми членами, которые должны быть опосредствованы; но так как в
этом познании (которому вообще чужд переход в противоположное) опосредствование
и теорема выводятся не из понятия , то опосредствующие определения, не
опирающиеся на понятие связи, должны быть заимствованы откуда-то извне как
предварительный материал для остова доказательства. Эта подготовка есть
построение.
Из отношений содержания теоремы - они могут быть весьма разнообразными - следует
выбрать и представить только те, которые служат для доказательства. Этот подбор
материала имеет свой смысл только в самом доказательстве; сам по себе он
представляется слепым и лишенным понятия. Правда, потом, в ходе доказательства,
становится ясным, что было целесообразно провести в геометрической фигуре,
например, дополнительные линии помимо заданных в построении; но само построение
должно слепо выполняться; поэтому само по себе это действие рассудочно не
оправдано, так как руководящая им цель пока еще не выражена. Безразлично,
предпринимается ли это действие ради теоремы в собственном смысле этого слова
или ради [решения] задачи; в том виде, в каком оно совершается вначале, до
доказательства, оно не выведено из данного в теореме или задаче определения, и
поэтому оно бессмысленное действие для тех, кто еще не знает цели; но оно всегда
нечто направляемое лишь внешней целью.
Это вначале еще скрытое делается явным в доказательстве. Доказательство, как
было указано, содержит опосредствование того, чтб в теореме выражено как
взаимосвязанное; только через это опосредствование указанная связь являет себя
как необходимая. Подобно тому как построение, само по себе взятое, лишено
субъективности понятия, так и доказательство есть субъективное действие,
лишенное объективности. А именно, так как относящиеся к содержанию определения
теоремы положены в то же время не как определения понятия, а как данные
безразличные части, находящиеся в многообразных внешних отношениях друг к другу,
то необходимость обнаруживается лишь в формальном, внешнем понятии.
Доказательство - это не генезис отношения, составляющего содержание теоремы;
необходимость имеется лишь для понимания, а все доказательство - для
субъективных целей познания. Поэтому вообще налицо некоторая внешняя рефлексия,
идущая извне внутрь, т. е. заключающая от внешних обстоятельств к внутреннему
характеру отношения. Обстоятельства, представленные в построении, - это
следствие природы предмета; здесь же они, наоборот, делаются основанием и
опосредствующими отношениями. Средний термин, то третье, в чем связанные в
теореме [определения] представлены в своем единстве и что составляет нерв
доказательства, есть поэтому лишь нечто такое, в чем эта связь обнаруживает себя
(erscheint) и где она становится внешней. Следствие, которого добивается
доказательство, есть скорее нечто обратное природе вещей (Natur der Sache),
поэтому то что в доказательстве рассматривается как основание, есть субъективное
основание, из которого природа вещей проистекает только для познания.
Из сказанного выясняется необходимая граница этого познания, которая очень часто
упускалась из виду. Блестящий пример синтетического метода являет собой наука
геометрии, коего неуместно применяли и к другим наукам, даже к философии.
Геометрия есть наука о величинах, поэтому для нее более всего подходит
формальное умозаключение; так как в ней рассматривают только количественное
определение и абстрагируются от качественного, то она может держаться в пределах
формального тождества, в пределах чужого понятия единства, которое есть
равенство и принадлежит внешней абстрагирующей рефлексии. Предмет [геометрии 1 -
пространственные определения - настолько абстрактен, что приспособлен для цели -
иметь совершенно конечную, внешнюю определенность. В силу абстрактности своего
предмета эта наука, с одной стороны, возвышена в том смысле, что в этих пустых,
безмолвных пространствах краски угасли и точно так же исчезли и другие
чувственные свойства и что, далее здесь смолкает всякий другой интерес,
непосредственно затрагивающий живую индивидуальность. С другой стороны, этот
абстрактный предмет все еще есть пространство - нечто нечувственно-чувственное;
созерцание возведено [здесь] в свою абстракцию пространство есть форма
созерцания, но все еще есть созерцание - нечто чувственное, существование
чувственности вовне самой себя, ее чистая непонятийность. - В новейшее время
приходилось достаточно слышать о превосходстве геометрии с этой стороны; то
обстоятельство, что в ее основании лежит чувственное созерцание, было объявлено
величайшим ее преимуществом и даже высказывалось мнение, что высокая степень ее
научности основывается именно на этом и что ее доказательства зиждутся на
созерцании 76. Против этого плоского взгляда необходимо прибегнуть к "плоскому
напоминанию, что ни одна наука не создается через созерцание, а создается
единственно лишь через мышление. Наглядность, которой геометрия обладает
благодаря своему чувственному еще материалу, сообщает ей только ту сторону
очевидности, которую чувственное вообще имеет для немыслящего духа. Поэтому
достойно сожаления то, что преимуществом геометрии считали эту чувственность
материала, которая скорее свидетельствует о том, что ее точка зрения низка.
Только абстрактности своего чувственного предмета она обязана своей способностью
к более высокой степени научности и своим великим преимуществом перед теми
нагромождениями сведений, которые кое-кому угодно также назвать науками и
которые имеют своим содержанием чувственно конкретное, чувственно воспринимаемое
и только благодаря порядку, который они стремятся внести в него, обнаруживают
смутное представление о требованиях понятия, отдаленный намек на них.
Лишь в силу того, что геометрическое пространство есть абстракция и пустая
внеположность, становится возможным такое вчерчивание фигур в его
неопределенность, что их определения остаются друг вне друга в неизменном покое
и не имеют никакого перехода в свою противоположность. Поэтому наука о них есть
простая наука о конечном, которое сравнивают по величине и единство которого
есть внешнее единство, равенство. Но так как при таком начертании фигур исходят
в то же время из разных сторон и принципов и разные фигуры возникают отдельно,
то при их сравнении все же обнаруживаются и качественное неравенство и
несоизмеримость. Ими геометрия выводится за пределы конечности (в рамках которой
она двигалась вперед столь правильно и уверенно) к бесконечности - к
приравниванию друг другу качественно различных [фигур]. Здесь прекращается ее
очевидность, проистекавшая из того, что в ее основании вообще лежит неизменная
конечность и она не имеет дело с понятием и его явлением, [т. е.] с указанным
переходом. Конечная наука здесь достигла своей границы, так как необходимость и
опосредствование синтетического основываются [здесь ] уже не только на
положительном, но и на отрицательном тождестве.
Если геометрия, равно как и алгебра, занимаясь своими абстрактными, чисто
рассудочными предметами, скоро наталкивается на свою границу, то для других наук
синтетический метод оказывается с самого начала еще более неудовлетворительным,
а всего неудовлетворительнее в философии. По отношению к дефиниции и членению
это уже было выяснено; здесь следовало бы еще сказать лишь о научных положениях
и доказательствах; но помимо того, что само доказательство уже требует дефиниций
и членений и предполагает их, их позиция вообще по отношению к научным
положениям неудовлетворительна. Она особенно примечательна в опытных науках -
как, например, в физике, - когда они хотят придать себе форму синтетических
наук. В этом случае поступают так: рефлективные определения отдельных сил или
других внутренних и существенных форм, которые проистекают из того способа,
каким анализируют опыт, и могут найти себе оправдание лишь как результаты,
необходимо ставятся во главе, чтобы иметь их в качестве всеобщей основы, которую
затем применяют к единичному и раскрывают в нем. Так как такие всеобщие основы
сами по себе не имеют никакой опоры, то утверждают, что их пока следует
допустить; но лишь по выведенным следствиям замечают что эти следствия
составляют, собственно говоря, основание указанных основ. Так называемое
объяснение и доказательство содержащегося в научных положениях конкретного
[материала] оказывается отчасти тавтологией, отчасти искажением истинного
отношения; отчасти же это искажение служило к тому, чтобы прикрыть обман
познания, односторонне понимавшего опыт, единственно благодаря чему оно и могло
получить свои простые дефиниции и основоположения; а возражения, почерпнутые из
опыта, оно устраняет тем, что обращается к опыту и признает его не в его
конкретной тотальности, а в качестве примера, и притом со стороны, благоприятной
для гипотез и теорий. В этом подчинении конкретного опыта определениям, принятым
в качестве предпосылки, основа теории затемняется и показывается лишь со
стороны, согласующейся с теорией, равно как и вообще этим становится весьма
затруднительным непредубежденно рассматривать конкретные восприятия сами по
себе. Только если перевернуть весь этот процесс, целое получает правильное
отношение, при котором можно обозреть связь между основанием и следствием и
правильность преобразования восприятия в мысли. Одна из главных трудностей при
изучении таких наук состоит поэтому в том, чтобы проникнуть в них; а это
возможно, только если слепо принимать предпосылки и, не будучи еще в состоянии
составить себе о них понятие и часто даже - определенное представление а будучи
способным в лучшем случае создать себе о них лишь смутный образ фантазии,
запечатлевать в памяти определения признаваемых сил, материй и их гипотетических
образований направлений и вращении. Если для того, чтобы принять и признать
предпосылки, требуют [выяснить] их необходимость и их понятие, то дальше начала
дело не пойдет.
О том что неуместно применять синтетический метод к строго аналитической науке,
уже говорилось выше. Вольф распространил применение этого метода на всевозможные
виды знании, отнесенных им к философии и математике, - знаний, которые с одной
стороны, имеют всецело аналитическую природу, с другой -случайны и носят чисто
ремесленный характер. Уже сам контраст между таким легко постижимым материалом,
по своей природе не допускающим строгой и научной разработки, и неуклюжими
уловками в науке и наукообразностью (Dberzug) показал негодность такого
применения и подорвал доверие к нему .
Но указанное злоупотребление не могло устранить веры в пригодность и
существенность этого метода для придания философии научной строгости; пример,
показанный Спинозой в изложении его философии, еще долго считался образцом. Но
на самом деле Кант и Якоби ниспровергли весь способ [мышления ] прежней
метафизики, а вместе с тем и ее метод. Кант по-своему показал относительно
содержания этой метафизики, что через строгое доказательство оно приводит к
антиномиям, характер которых уже был, впрочем, освещен в соответствующих местах;

но о самой природе этого способа доказательства, связанного с некоторым конечным
содержанием, он не размышлял; между тем одно должно падать вместе с другим. В
своих "Началах естествознания" он сам дал пример разработки такой науки, которую
он этим путем рассчитывал отстоять для философии как рефлективную науку и по ее
методу. - Если Кант нападал на прежнюю метафизику больше за ее содержание, то
Якоби подвергал ее нападкам главным образом за ее способ доказательства и яснее
и глубже всего выделил основной пункт, а именно, он показал, что такой метод
доказательства никак не может вырваться из непреклонной необходимости конечного
и что свобода, т. е. понятие и, стало быть, все истинное находится по ту сторону
этого способа доказательства и недостижимо для него. - Согласно выводу, к
которому пришел Кант, метафизику приводит к противоречиям именно присущее ей
содержание, и недостаточность познания состоит в его субъективности; согласно же
выводу Якоби, в этом повинны метод и вся природа самого познания, которое
схватывает лишь связь обусловленности и зависимости и поэтому оказывается
несоответствующим тому, что есть в себе и для себя и абсолютно истинно. И в
самом деле, так как принцип философии - бесконечное свободное понятие и все ее
содержание основывается исключительно на нем, то метод чуждой понятия конечности
не подходит к этому содержанию. Синтез и опосред-ствование, характерные для
этого метода, доказывание приводит только к противостоящей свободе
необходимости, а именно к тождеству зависимого, каковое тождество есть лишь в
себе, все равно, берется ли оно как внутреннее или как внешнее; то, что
составляет реальность в этом тождестве, - различенное и вступившее в
существование, - всецело остается чем-то самосуществования и остается тем, что
лишь внутренне, иначе говоря, то что лишь внешне, так как его определенное
содержание ему дано'- и с той и с другой точки зрения оно нечто абстрактное, не
имеет в самом себе реальной стороны и не положено как в себе и для себя
определенное тождество; понятие, единственно в котором вся суть и которое есть в
себе и для себя бесконечное, тем самым исключено из этого познания.
Стало быть, в синтетическом познании идея достигает своей цели лишь в той мере,
в какой понятие по своим моментам тождества и реальным определениям, иначе
говоря, по всеобщности и особенным различиям, а затем также как тождество,
которое есть связь и зависимость разного, становится [чем-то] для понятия Но
этот его предмет не соответствует ему, ибо понятие не становится единством себя
с самим собой в своем предмете или в своей реальности; в необходимости состоит
его тождество для него но в этом тождестве необходимость не есть сама [его ]
определенность а выступает как внешний ему, т. е. не понятием определяемый,
материал, в котором понятие, стало быть, не познает самого себя. Следовательно,
понятие не есть вообще для себя, оно в своем единстве не определено в себе и для
себя. Поэтому из-за несоответствия предмета субъективному понятию идея еще не
достигает истины в этом познании. - Но сфера необходимости есть высший пункт для
бытия и рефлексии; она в себе и для себя переходит в свободу понятия, внутреннее
тождество переходит в свое проявление, которое есть понятие как понятие. Каким
образом этот переход из сферы необходимости в понятие совершается в себе, было
показано при рассмотрении необходимости, и в начале этой книги он был
представлен и как генезис понятия. Здесь необходимость занимает такое положение,
при котором она есть реальность или предмет понятия; точно так же и понятие, в
которое она переходит, выступает теперь как предмет понятия. Но сам переход
остается тем же самым. Он и здесь еще только в себе и еще находится вне познания
в нашей рефлексии, т. е. он есть сама внутренняя еще необходимость познания.
Только результат есть для него. Поскольку понятие есть теперь для себя
в-себе-и-для-се-бя-определенное понятие, идея есть практическая идея,
деиство-вание (Handein).
В. ИДЕЯ БЛАГА (DIE ШЕЕ DES GUTEN)
Так как понятие, которое есть предмет самого себя, определено в себе и для себя,
то субъект определен по отношению к себе как единичное. Как субъективное,
понятие опять-таки имеет своей предпосылкой некоторое в себе сущее инобытие; оно
есть побуждение реализовать себя, цель, которая хочет через самое себя сообщить
себе объективность в объективном мире и осуществить себя. В теоретической идее
субъективное понятие как всеобщее, как в себе и для себя лишенное определений
противостоит объективному миру, из которого оно черпает определенное содержание
и наполнение. В практической же идее это понятие как действительное противостоит
действительному. Но достоверность самого себя, которой субъект обладает в своей
в себе и для себя определенности, есть достоверность его действительности и
недействительности мира. Для субъекта ничтожно не только инобытие мира как
абстрактная всеобщность, но и его единичность и определения его единичности.
Здесь сам субъект присвоил себе объективность; его определенность внутри себя
есть объективное, ибо он всеобщность, которая также всецело определена;
напротив, мир, бывший ранее объективным, есть только еще нечто положенное, нечто
такое, что непосредственно определено разным образом, но что, будучи
определенным лишь непосредственно, внутри себя лишено единства понятия и само
ничтожно.
Эта определенность, содержащаяся в понятии, равная ему и заключающая в себе
требование единичной внешней действительности, есть благо. Оно выступает с
достоинством чего-то абсолютного, ибо оно тотальность понятия внутри себя,
объективное, имеющее в то же время форму свободного единства и субъективности.
Эта идея выше идеи рассматриваемого [нами] познания, ибо она обладает
достоинством не только всеобщего, но и просто действительного. - Она побуждение,
поскольку это действительное еще субъективно, полагает само себя, а не имеет в
то же время формы непосредственной предпосылки; ее побуждение реализовать себя
состоит, собственно говоря, в том, чтобы сообщить себе не объективность, - ее
она имеет в самой себе, - а лишь эту пустую форму непосредственности. -
Деятельность цели направлена поэтому не на себя, для принятия в себя некоторого
данного определения и для усвоения его, а скорее для полагания своего
собственного определения и для сообщения себе реальности в форме внешней
действительности посредством снятия определений внешнего мира. - Идея воли как
то, чтб определяет само себя, имеет для себя содержание внутри самой себя.
Правда, это содержание есть определенное содержание и тем самым нечто конечное и
ограниченное; самоопределение есть по существу своему обособление, так как
рефлексия воли в себя как отрицательное единство вообще есть также единичность в
смысле исключения и предполагания чего-то иного. Однако особенность содержания
[идеи воли] прежде всего бесконечна благодаря форме понятия, собственную
определенность которого составляет содержание и которое имеет в нем
отрицательное тождество себя с самим собой и тем самым не только некоторое
особенное, но и свою бесконечную единичность. Упомянутая конечность содержания в
практической идее означает поэтому не что иное, как то, что она прежде всего еще
неосуществленная идея. Понятие есть для него в-себе-и-для-себя-сущее; оно есть
здесь идея в форме сущей для самой себя объективности; с одной стороны,
субъективное поэтому уже не есть лишь нечто положенное, произвольное или
случайное, а есть нечто абсолютное; но с другой стороны, эта форма существования
- для-себя-бытие - еще не обладает и формой в-себе-бытия. То, что таким образом
по форме как таковой выступает как противоположность, выступает в форме понятия,
рефлектированной в виде простого тождества, т. е. в содержании, как его простая
определенность. В силу этого благо, хотя оно и значимо в себе и для себя, есть
какая-то особенная цель, которая, однако, не должна получить свою истинность
лишь через реализацию, а уже сама по себе есть истинное.
Само умозаключение непосредственной реализации не требует здесь более подробного
изложения; оно всецело есть лишь рассмотренное выше умозаключение внешней
целесообразности; только содержание составляет различие. Во внешней
целесообразности как формальной содержание было вообще неопределенным конечным
содержанием; здесь же оно, правда, также конечное содержание, но в то же время,
как таковое, абсолютно значимое. Однако по отношению к заключению - к
осуществленной цели - возникает новое различие. Конечная цель в своей реализации
достигает также лишь средства; так как она в своем начале не есть еще в себе и
для себя определенная цель, она и как осуществленная цель остается чем-то таким,
чтб не есть в себе и для себя. Если же благо опять-таки фиксируется как нечто
конечное и таково по существу своему, то и оно, несмотря на свою внутреннюю
бесконечность, не может избежать судьбы конечного - судьбы, являющей себя во
многих формах. Осуществленное благо есть благо в силу того, чтб оно есть уже в
субъективной цели, в своей идее; осуществление сообщает ему внешнее наличное
бытие; но так как это наличное бытие определено только как в себе и для себя
ничтожная внешность, то благо достигло в нем лишь случайного, разрушимого
наличного бытия, а не соответствующего его идее осуществления. Далее, так как по
своему содержанию благо есть нечто ограниченное, то имеется также различное
благо; существующее благо подвержено разрушению не только через внешнюю
случайность и через зло, но и через коллизию и столкновение в сфере самого
блага. Со стороны предположенного ему объективного мира, в предположении
которого состоит субъективность и конечность блага и который как нечто иное идет
своим собственным путем, само осуществление блага сталкивается с препятствиями и
даже становится невозможным. Таким образом благо остается некоторым
долженствованием; оно б себе и для себя; но бытие как последняя, абстрактная
непосредственность остается по отношению к нему определенным также как небытие.
Идея завершенного блага есть, правда, абсолютный постулат, но не более чем
постулат, т. е. абсолютное, отягощенное определенностью субъективности. Два мира
еще противоположны друг другу: один мир - царство субъективности в чистых
просторах прозрачной мысли, другой мир - царство объективности в стихии некоей
внешне многообразной действительности, которая есть нераскрытое царство тьмы.
Полное развитие неразрешенного противоречия - той абсолютной цели, которой
непреодолимо противостоит предел этой действительности, рассмотрено подробнее в
"феноменологии духа". - Так как идея содержит внутри себя момент совершенной
определенности, то другое понятие, к которому относится понятие в ней, имеет в
то же время в своей субъективности момент некоторого объекта; поэтому идея
приобретает здесь вид самосознания и с этой стороны совпадает с его
изображением.
Но практической идее еще недостает момента самого сознания в собственном смысле,
а именно того, чтобы момент действительности в понятии сам по себе достиг
определения внешнего бытия. - Этот недостаток можно рассматривать и так, что
практической идее еще не хватает момента теоретической идеи. А именно, в
теоретической идее на стороне субъективного понятия, созерцаемого понятием
внутри себя, находится лишь определение всеобщности; познание знает себя лишь
как постижение, как само по себе неопределенное тождество понятия с самим собой;
наполнение, т. е. в себе и для себя определенная объективность, есть нечто ему
данное, а истинно сущее - независимо от субъективного полагания наличная
действительность. Наоборот, практическая идея считает эту действительность
(которая противостоит ей в то же время как непреодолимый предел) тем, чтб само
по себе ничтожно и чтб должно получить свое истинное определение и единственную
ценность лишь через благие цели. Поэтому воля лишь сама преграждает себе путь к
достижению своей цели тем, что она отделяет себя от познания и что внешняя
действительность не получает для нее формы истинно сущего;идея блага может
поэтому найти свое дополнение единственно лишь в идее истинного.
Но идея блага совершает этот переход через самое себя. В умозаключении, в
действовании, первая посылка - это непосредственное соотношение благой цели с
той действительностью, которой эта цель овладевает и которую она во второй
посылке направляет как внешнее средство против внешней действительности. Для
субъективного понятия благо объективно; в своем наличном бытии действительность
противостоит благу как непреодолимый предел, лишь поскольку она еще имеет
определение непосредственного наличного бытия, а не чего-то объективного в
смысле в-себе-и-для-себя-бытия; она скорее либо зло, либо нечто безразличное,
лишь определимое, имеющее свою ценность не в самом себе. Но это абстрактное
бытие, противостоящее благу во второй посылке, уже снято самой практической
идеей; первая посылка ее действования - это непосредственная объективность
понятия, согласно которой цель сообщает себя действительности без всякого
сопротивления и находится в простом, тождественном соотношении с этой
действительностью. Поскольку необходимо, следовательно, лишь свести воедино
мысли ее двух посылок. К тому, чтб в первой посылке непосредственно уже
совершено объективным понятием, присоединяется во второй посылке прежде всего
лишь полагание его через опосредствование, стало быть, для понятия. И подобно
тому как в самом отношении цели вообще осуществленная цель есть, правда,
опять-таки лишь средство но и наоборот, средство есть и осуществленная цель, так
и в умозаключении блага вторая посылка непосредственно уже имеется в себе в
первой посылке; однако этой непосредственности [здесь] недостаточно, и вторая
посылка уже постулируется для первой: осуществление блага вопреки противостоящей
ему другой действительности есть то опосредствование, которое по существу своему
необходимо для непосредственного соотношения и осуще-ствленности блага. Ибо это
есть лишь первое отрицание или инобытие понятия, такая объективность, которая
была бы погруженность понятия во внешность; второе отрицание есть снятие этого
инобытия, единственно блогодаря чему непосредственное осуществление цели и
становится действительностью блага как для себя сущего понятия, поскольку это
понятие полагается здесь тождественным с самим собой, а не с чем-то иным, и,
стало быть, полагается единственно свободным. А если бы благая цель этим' все же
не была осуществлена, то это было бы возвратом понятия к той позиции, на которой
понятие находилось до своей деятельности, - к позиции действительности,
определенной как ничтожная и все же предположенной как реальная; этот возврат
становится прогрессом в дурную бесконечность и имеет свое основание единственно
лишь в том, что при снятии указанной абстрактной реальности это снятие столь же
непосредственно забывается, или же забывается, что эта реальность скорее уже
предположена как сама по себе ничтожная, не объективная действительность. Это
повторение предполагания неосуществленной цели после действительного
осуществления цели определяет себя поэтому и так: субъективная установка
объективного понятия воспроизводится и увековечивается, тем самым конечность
блага и по его содержанию, и по его форме представляется постоянной истиной, так
же как и его осуществление всегда представляется всецело лишь единичным, а не
всеобщим актом. - На деле же эта определенность сняла себя в осуществлении
блага, чтб еще ограничивает объективное понятие - это его собственный взгляд на
себя, исчезающий от его рефлектирования по поводу того чтб такое осуществление
блага в себе; этим взглядом понятие лишь само себе преграждает путь и должно
ввиду этого быть направлено не на некоторую внешнюю действительность, а на само
себя.
А именно, деятельность во второй посылке, производящая лишь одностороннее
для-себя-бытие, вследствие чего продукт представляется чем-то субъективным и
единичным, а тем самым повторяется здесь первое предполагание, - эта
деятельность есть поистине в такой же мере полагание в-себе-сущего тождества
объективного понятия и непосредственной действительности. Определение этой
действительности предполаганием заключается в том, что она обладает лишь
реальностью явления, сама по себе ничтожна и всецело определима объективным
понятием. Так как внешняя действительность изменяется через деятельность
объективного понятия и ее определение тем самым снимается, то именно этим она
лишается чисто являющейся реальности, внешней определимости и ничтожности, тем
самым она полагается как в себе и для себя сущая. При этом вообще снимается
указанное предполагание, а именно определение блага как чисто субъективной и по
своему содержанию ограниченной цели, снимается необходимость реализовать эту
цель лишь через субъективную деятельность и сама эта деятельность. В самом
результате опосредствование снимает само себя; результат есть
непосредственность, которая есть не восстановление предполагания, а скорее его
снятость (Aufgehobensein). Тем самым идея в себе и для себя определенного
понятия положена уже не только в деятельном субъекте, но точно так же и как
непосредственная действительность, и, наоборот, эта действительность, какова она
в познании, положена как истинно-сущая объективность. Единичность субъекта,
которой он был отягощен из-за своего предполагания, исчезла вместе с этим
предполаганием; субъект, стало быть, выступает теперь как свободное, всеобщее
тождество с самим собой, для которого объективность понятия есть в такой же мере
данная, непосредственно для субъекта имеющаяся, в какой он знает себя как в себе
и для себя определенное понятие. Тем самым в этом результате познание
восстановлено и соединено с практической идеей; найденная в наличии
действительность определена в то же время как осуществленная абсолютная цель, но
не так, как в ищущем познании, только как объективный мир, лишенный
субъективности понятия, а как такой объективный мир, внутреннее основание и
действительное устойчивое наличие которого есть понятие. Это абсолютная идея.
Глава третья
АБСОЛЮТНАЯ ИДЕЯ (DIE ABSOLUTE IDEE)
Абсолютная идея есть, как оказалось, тождество теоретической и практической
идей, каждая из которых, взятая отдельно, еще одностороння и имеет внутри себя
самое идею лишь как искомое потустороннее и недостигнутую цель; поэтому каждая
из них есть синтез стремления, настолько же имеет внутри себя идею, насколько и
не имеет ее, переходит от одного к другому, но не сводит воедино этих двух
мысленных моментов (beide Gedanken), а остается в их противоречии. Абсолютная
идея как разумное понятие, которое в своей реальности лишь сливается с самим
собой, в силу этой непосредственности своего объективного тождества есть, с
одной стороны, возврат к жизни', но она равным образом сняла эту форму своей
непосредственности и имеет внутри себя наивысшую противоположность. Понятие есть
не только душа, но и свободное субъективное понятие, которое есть для себя и
потому обладает личностью (Personlichkeit), - есть практическое, в себе и для
себя определенное, объективное понятие, которое как лицо (Person) есть
непроницаемая, неделимая (atome) субъективность, но которое точно так же есть не
исключающая единичность, а всеобщность и познание для себя и в своем ином имеет
предметом свою собственную объективность. Все остальное есть заблуждение,
смутность, мнение, стремление, произвол и бренность; единственно лишь абсолютная
идея есть бытие, непреходящая жизнь, знающая себя истина и вся истина.
Она единственный предмет и содержание философии. Так как в ней содержится любая
определенность и ее сущность состоит в возвращении к себе через свое
самоопределение или обособление, то она имеет разные формообразования
(Gestaltungen) и задача философии заключается в том, чтобы познать ее в них.
Природа и дух суть вообще различные способы представлять ее наличное бытие;
искусство и религия - ее разные способы постигать себя и сообщать себе
соответствующее наличное бытие; философия имеет с искусством и религией
одинаковое содержание и одинаковую цель, но она наивысший способ постижения
абсолютной идеи, потому что ее способ наивысший, - понятие. Поэтому она объемлет
собой эти формообразования реальной и идеальной конечности, равно как и
формообразования бесконечности и святости, и постигает их и самое себя в
понятиях. Выведение и познание этих отдельных способов есть уже задача отдельных
философских наук. Логическое в абсолютной идее может быть названо также одним из
способов ее (постижения). Но если "способ" обозначает некоторый особенный вид,
некоторую определенность формы, то логическое, напротив, есть всеобщий способ, в
котором все отдельные способы сняты и заключены. Логическая идея есть сама идея
в своей чистой сущности, идея как такая, которая в простом тождестве заключена в
свое понятие и еще не выявлена в какой-нибудь определенности формы (in das
Scheinen in einer Formbestimintheit noch nicht eingetreten ist).
Логика поэтому изображает самодвижение абсолютной идеи лишь как первоначальное
слово, которое есть внешнее проявление, но такое, которое как внешнее
непосредственно вновь исчезло, в то время как идея имеется; следовательно, идея
выступает лишь в этом самоопределении - вслушиваться в себя; она имеется в сфере
чистой мысли, в которой различие еще не есть инобытие, а есть и остается
совершенно прозрачным для себя. - Логическая идея, стало быть, имеет своим
содержанием себя как бесконечную форму, - форму, составляющую противоположность
содержанию постольку, поскольку содержание есть возвратившееся в себя и снятое в
тождестве определение формы таким образом, что это конкретное тождество
противостоит тождеству, развитому как форма; содержание имеет вид (Gestalt)
чего-то иного и данного по отношению к форме, которая, как таковая, всецело
находится в отношении и определенность которой положена в то же время как
видимость. - Сама абсолютная идея, точнее говоря, имеет своим содержанием лишь
то, что определение формы есть ее собственная завершенная тотальность, чистое
понятие. Определенность идеи и все развертывание этой определенности и составили
предмет науки логики; из этого развертывания сама абсолютная идея возникла для
себя; для себя же она оказалась такой, что определенность выступает не в виде
содержания, а всецело как форма, и что идея тем самым выступает как всецело
всеобщая идея. Следовательно, то, что предстоит здесь еще рассмотреть, это не
какое-то содержание, как таковое, а всеобщность его формы, - т. е. метод.
Метод может на первый взгляд представляться просто способом (Art und Weise)
познания, и он в самом деле имеет природу такового. Но способ как метод есть не
только в себе и для себя определенная модальность бытия, но в качестве
модальности познания положен как определенный понятием и как форма, поскольку
она душа всякой объективности и поскольку всякое иначе определенное содержание
имеет свою истину единственно лишь в форме. Если содержание опять-таки
принимается для метода как данное и как обладающее специфической природой, то
метод, как и логическое вообще, есть в таком определении чисто внешняя форма.
Однако против такого [понимания ] можно сослаться не только на основное понятие
логического, но и [на то, что ] все развертывание логического, при котором
выявились все виды (Gestalten) данного содержания и объектов, показало их
переход и неистинность, и вместо того чтобы данный объект мог быть основой, к
которой абсолютная форма относилась бы только как внешнее и случайное
определение, эта форма оказалась, напротив, абсолютной основой и окончательной
истиной. Метод возник отсюда как само себя знающее понятие, имеющее своим
предметом себя как столь же субъективное, сколь и объективное абсолютное и,
стало быть, как полное соответствие между понятием и его реальностью, как
существование, которое есть само понятие.
Здесь, стало быть, следует рассматривать в качестве метода лишь движение самого
понятия; природа этого движения уже познана, но, во-первых, теперь следует
рассматривать его в том значении, что понятие есть все и что его движение есть
всеобщая абсолютная деятельность, само себя определяющее и само себя реализующее
движение. Метод должен быть поэтому признан неограниченно всеобщим, внутренним и
внешним способом и совершенно бесконечной силой, которой никакой объект,
поскольку он представлен как внешний объект, отдаленный от разума и независимый
от него, не может оказывать сопротивление, не может иметь другой природы по
отношению к методу и не быть проникнут им. Метод есть поэтому душа и субстанция,
и нечто постигнуто в понятии и познано в своей истине лишь тогца, когда оно
полностью подчинено методу; он собственный метод любого дела, как такового, ибо
его деятельность заключается в понятии. В этом состоит и более истинный смысл
всеобщности метода; согласно рефлективной всеобщности его принимают только за
метод для всего; согласно же всеобщности идеи он в такой же мере способ
познания, субъективно знающего себя понятия, в какой он объективный способ или,
вернее, субстанциальность вещей, т. е. понятий, поскольку, во-первых, понятия
кажутся представлению и рефлексии иными. Метод есть поэтому не только высшая
сила или, вернее, единственная и абсолютная сила разума, но и высшее и
единственное его побуждение обрести и познать самого себя во всем через самого
себя. - Этим, во-вторых, указано также отличие метода от понятия, как такового,
[т. е. ] указана особенность метода. Понятие, как оно рассматривалось само по
себе, выступало в своей непосредственности; рефлексия или понятие,
рассматривающее понятие, относилось к сфере нашего знания. Метод есть само это
знание, для которого понятие дано не только как предмет, но и как его
собственное, субъективное действование, как орудие и средство познающей
деятельности, отличное от нее, но как ее собственная существенность. В ищущем
познании метод также есть орудие, находящееся на субъективной стороне средство,
с помощью которого она соотносится с объектом. В этом умозаключении субъект есть
один крайний член, а объект - другой, и первый связывается через свой метод со
вторым, но этим не связывается для себя с самим собой. Крайние члены остаются
разными, так как субъект, метод и объект не положены как одно тождественное
понятие;
умозаключение поэтому всегда формально; та посылка, в которой субъект полагает
форму как свой метод на свою сторону, есть непосредственное определение и потому
содержит, как мы видели, определения формы - дефиниции, членения и т. д. - как
найденные в субъекте факты. Напротив, в истинном познании метод есть не только
множество данных определений, но и в-себе-и-для-себя-определенность
(An-und-fur-sich-Bestimmtsein) понятия, которое лишь потому есть средний член,
что оно имеет также значение объективного, не только приобретающего поэтому в
заключении внешнюю определенность через метод, но и положенного в своем
тождестве с субъективным понятием.
1. Стало быть, то, чтб составляет метод, - это определения самого понятия и их
соотношения, которые должны быть теперь рассмотрены в значении определений
метода. - При этом следует начать, во-первых, с [рассмотрения ] начала. О нем
уже говорилось в начале самой логики, равно как и при рассмотрении субъективного
познания, и было показано, что если начало берется непроизвольно и совершенно
бессознательно, то, хотя и может казаться, что оно приводит ко многим
затруднениям, оно, однако, имеет весьма простую природу. Так как оно начало, то
его содержание есть нечто непосредственное, но такое, которое имеет смысл и
форму абстрактной всеобщности. Будет ли оно помимо этого содержанием,
относящимся к бытию, или сущности, или понятию, - все равно, оно постольку нечто
принимаемое, находимое в наличии, ассерторическое, поскольку оно нечто
непосредственное. Но во-первых, оно непосредственность не чувственного
созерцания или представления, а мышления, которое можно за его
непосредственность назвать также сверхчувственным, внутренним созерцанием.
Непосредственность чувственного созерцания многообразна и единична. Но познание
есть понятийное мышление; поэтому его начало также имеется только в стихии
мышления; оно нечто простое и всеобщее. - Об этой форме речь шла выше при
рассмотрении дефиниции. Относительно начала конечного познания всеобщность тоже
признается существенным определением, но она берется лишь как определение мысли
и понятия в противоположность бытию. На самом же деле эта первая всеобщность
непосредственна и имеет поэтому также значение бытия; ведь бытие есть именно это
абстрактное соотношение с самим собой. Бытие не нуждается ни в каком другом
выведении, в каком оно нуждалось бы, если бы оно в составе дефиниции было
выражено лишь тем абстрактным моментом, который заимствован из чувственного
созерцания или откуда-то еще, а потому нуждался бы в показе. Это показывание и
выведение касается такого опосредствования, которое есть нечто большее, чем
просто начало, и оно такое опосредствование, которое не принадлежит мыслящему
постижению в понятиях, а есть лишь возвышение представления, эмпирического и
резонирующего сознания до ступени мышления. Согласно обычному противопоставлению
мысли или понятия бытию важной истиной кажется то, что мысли, взятой отдельно,
еще не присуще бытие и что бытие имеет собственное, от самой мысли независимое
основание. Но простое определение бытия само по себе столь скудно, что уже
поэтому нечего его превозносить. Всеобщее само есть непосредственно эта
непосредственность, ибо как абстрактное оно также лишь абстрактное соотношение с
собой, которое и есть бытие. На самом же деле требование показать бытие имеет
еще и внутренний смысл, заключающий в себе не только это абстрактное
определение; тем самым имеется в виду вообще требование реализации понятия,
которая в самом начале еще не находится, а скорее есть цель и дело всего
дальнейшего развития познания. Далее, так как содержание начала должно найти
свое обоснование во внутреннем или внешнем восприятии путем показывания и быть
удостоверено как нечто истинное или правильное, то этим имеется в виду уже не
форма всеобщности, как таковая, а ее определенность, о чем необходимо сейчас
поговорить. [На первый взгляд] кажется, что удостоверение того определенного
содержания, которое составляет начало, находится позади этого начала;
на деле же это удостоверение дблжно рассматривать как движение вперед, если
только оно принадлежит к понятийному познанию.
Начало, стало быть, имеет для метода только одну определенность - быть простым и
всеобщим; это и есть сама определенность, из-за которой оно недостаточно.
Всеобщность есть чистое, простое понятие, и метод как осознание этого понятия
знает, что всеобщность есть лишь момент и что понятие еще не определено в ней в
себе и для себя. Однако если бы это сознание стремилось дальше развивать начало
только ради метода, то метод был бы чем-то формальным, чем-то положенным во
внешней рефлексии. Но так как метод есть объективная, имманентная форма, то
недостаточность начала должна заключаться в его непосредственности, наделенной
импульсом к дальнейшему движению. Но всеобщее имеет в абсолютном методе значение
не просто абстрактного, а объективно всеобщего, т. е. того, что в себе есть
конкретная тотальность, но еще не положенная, еще не сущая для себя. Даже
абстрактно всеобщее, как таковое, рассматриваемое в понятии, т. е. в своей
истине, есть не только простое, а как абстрактное оно уже положено как
отягощенное некоторым отрицанием. Поэтому-то и нет, будь это в самой
действительности или в мысли, такого простого и такого абстрактного, как это
обычно представляют себе. Такое простое есть лишь мнение, имеющее свое основание
единственно лишь в неосознании того, чтб на самом деле имеется налицо.
Началопо-лагающее (das Anfangende) было выше определено как то, чтб
непосредственно; непосредственность всеобщего есть то же самое, чтб здесь
обозначено как в-себе-бытие без для-себя-бытия. Поэтому, конечно, можно сказать,
что всякое начало должно быть сделано с абсолютного, равно как и всякое движение
вперед есть лишь изображение абсолютного, поскольку в-себе-сущее есть понятие.
Но именно потому, что оно еще только в себе, оно точно так же не есть ни
абсолютное, ни положенное понятие, ни идея; ведь последние состоят именно в том,
что в-себе-бытие есть лишь абстрактный, односторонний момент. Поэтому движение
вперед не есть что-то лишнее; оно было бы таковым, если бы то, с чего начинают,
уже было поистине абсолютным;
движение вперед состоит скорее в том, что всеобщее определяет само себя и есть
всеобщее для себя, т. е. точно так же есть единичное и субъект. Лишь в своем
завершении оно абсолютное.
Можно напомнить о том, что начало, которое в себе есть конкретная тотальность,
может, как таковое, быть также свободным, а его непосредственность - иметь
определение внешнего наличного бытия; зародыш живого и субъективная цель вообще
оказались такими началами; оба поэтому сами суть импульсы. Напротив, недуховное
и неживое есть конкретное понятие лишь как реальная возможность; причина есть
высшая ступень, на которой конкретное понятие как начало в сфере необходимости
имеет непосредственное наличное бытие; но она еще не субъект, который, как
таковой, сохраняет себя и в своей действительной реализации. Солнце, например, и
вообще все неживое есть определенное существование, в котором реальная
возможность остается внутренней тотальностью, а моменты этой тотальности в нем
не положены 78 в субъективной форме и, поскольку они реализуются, они
приобретают наличное бытие через другие телесные индивиды.
2. Конкретная тотальность, образующая начало, имеет, как таковая, в самой себе
начало дальнейшего движения и развития. Как конкретное она различена внутри
себя; однако из-за ее первой непосредственности первые различенные суть прежде
всего разные. Но непосредственное как соотносящаяся с собой всеобщность, как
субъект есть также единство этих разных. - Эта рефлексия есть первая ступень
дальнейшего движения, - есть обнаружение различия, суждение (Urteil), акт
определения вообще. Существенно то, что абсолютный метод находит и познает
определение всеобщего в самом всеобщем. Рассудочное конечное познание поступает
при этом следующим образом: то из конкретного, чтб было пропущено им при
порождении этого всеобщего посредством абстрагирования, оно теперь столь же
внешним образом вновь принимает. Абсолютный же метод проявляется не как внешняя
рефлексия, а берет определенное из самого своего предмета, так как сам этот
предмет есть имманентный принцип и душа. Это и есть то, чего Платон требовал от
познания: рассматривать вещи в себе и для себя самих, с одной стороны, в их
всеобщности, с другой - не отклоняться от них, хватаясь за побочные
обстоятельства, примеры и сравнения, а иметь в виду единственно лишь эти вещи и
доводить до сознания то, что в них имманентно. Постольку метод абсолютного
познания аполитичен. То, что этот метод находит дальнейшее определение своего
начального всеобщего всецело лишь в этом всеобщем, есть абсолютная объективность
понятия, достоверность которой этот метод и составляет. Но этот метод также
синтетичен, так как его предмет, определенный непосредственно как простое
всеобщее, оказывается чем-то иным в силу той определенности, которую он имеет в
самой своей непосредственности и всеобщности. Однако это соотнесение разных
[моментов ], которое предмет таким образом есть внутри себя, уже не есть то, что
разумеют под синтезом в конечном познании; от такой синтетичности оно отличается
уже тем, что оно в такой же мере аналитическое определение предмета вообще, а
именно что это соотнесение в понятии.
Этот столь же синтетический, сколь и аналитический момент суждения в силу
которого первоначальное всеобщее определяет себя из самого себя как иное по
отношению к себе, должен быть назван диалектическим. Диалектика-это одна из тех
древних наук, которая больше всего игнорировалась в метафизике нового времени, а
затем вообще в популярной философии как античного, так и нового времени. О
Платоне Диоген Лаэрций говорит, что подобно тому как Фалес было творцом
философии природы, Сократ - моральной философии, так Платон был творцом третьей
науки, относящейся к философии, - диалектики; древние считали это величайшей его
заслугой, которую, однако, часто оставляют совершенно без внимания те, кто
больше всего говорит о Платоне. Диалектику часто рассматривали как некоторое
искусство, как будто она основывается на каком-то субъективном таланте, а не
принадлежит к объективности понятия. Какой вид (Gestalt) она приобрела в
философии Канта и какой вывод он сделал из нее - это было показано выше на
определенных примерах его взглядов. Следует рассматривать как бесконечно важный
шаг то, что диалектика вновь была признана необходимой для разума, хотя надо
сделать вывод, противоположный тому, который был сделан отсюда [Кантом].
Помимо того, что диалектика обычно представляется чем-то случайным, она, как
правило, имеет ту более точную форму, что относительно какого-нибудь предмета,
например относительно мира, движения, точки и т. д., указывают, что ему присуще
какое-нибудь определение, например (в порядке названных предметов) конечность в
пространстве или времени, нахождение в этом месте, абсолютное отрицание
пространства; но что, далее, ему столь же необходимо присуще и противоположное
определение, например бесконечность в пространстве и времени, ненахождение в
этом месте отношение к пространству и тем самым пространственность. Древнейшая
элеатская школа применяла свою диалектику главным образом против движения;
Платон же часто применяет диалектику против представлений и понятий своего
времени, в особенности софистов, но также против чистых категорий и определений
рефлексии; позднейший развитый скептицизм распространил ее не только на
непосредственные так называемые факты сознания и максимы обыденной жизни, но и
на все научные понятия. А вывод, который делают из такой диалектики, - это
вообще противоречивость и ничтожность выдвинутых утверждений. Но такой вывод
может иметь двоякий смысл: либо тот объективный смысл, что предмет, который
таким образом сам себе противоречит, снимает и уничтожает себя (таков, например,
был вывод элеатов, согласно которому отрицалась истинность, например, мира,
движения, точки); либо же тот субъективный смысл, что неудовлетворительно само
познание. Этот последний вывод понимается или так, что лишь сама эта диалектика
проделывает фокус, создающий такого рода ложную видимость. Таков обычный взгляд
так называемого здравого человеческого рассудка, придерживающегося чувственной
очевидности и привычных представлений и высказываний; иногда он проявляется
более спокойно (как, например, у Диогена-собаки 79, который показывал
несостоятельность диалектики движения посредством молчаливого хождения взад и
вперед), иногда же начинает гневаться по поводу этой диалектики, считая ее либо
просто глупостью, либо, если дело идет о важных для нравственности предметах, -
святотатством, которое стремится поколебать самые устои и поставляет доводы
пороку (таков взгляд сократовской диалектики, направленной против диалектики
софистов, таков тот гнев, который в свою очередь стоил жизни самому Сократу).
Вульгарное опровержение, которое противопоставляет, как это сделал Диоген,
мышлению чувственное сознание, и полагает, что в этом чувственном сознании оно
обретает истину, должно быть предоставлено самому себе; что касается
утверждения, что диалектика упраздняет нравственные определения, то нужно питать
доверие к разуму - он сумеет восстановить их, однако в их истине и в сознании их
права, но также и их границы. - Или же вывод о субъективной ничтожности касается
не самой диалектики, а скорее того познания, против которого она направлена, и-в
скептицизме, а равным образом в кантов-ской философии - познания вообще.
Главный предрассудок состоит здесь в том, будто диалектика имеет лишь
отрицательный результат; это сейчас будет определено более подробно. Но прежде
всего следует заметить относительно упомянутой формы, в которой обычно выступает
диалектика, что по этой форме диалектика и ее результат касаются исследуемого
предмета или же субъективного познания, и объявляют ничтожным или это познание,
или предмет; определения же, которые указываются в предмете как в чем-то
третьем, не рассматриваются и предполагаются как значимые сами по себе. Одна из
бесконечных заслуг кантовской философии состоит в том, что она обратила внимание
на этот некритический образ действия и этим дала толчок к восстановлению логики
и диалектики в смысле рассмотрения определений мышления в себе и для себя.
Предмет каков он без мышления и без понятия, есть некоторое представление или
даже только название; лишь в определениях мышления и понятия он есть то, чтб он
есть. Поэтому в действительности дело в них одних; они истинный предмет и
содержание разума, и все то, чтб обычно понимают под предметом и содержанием в
отличие от них, имеет значение только через них и в них. Поэтому нельзя считать
виной какого-нибудь предмета или познания, если они по своему характеру и в силу
некоторой внешней связи выказывают себя диалектическими. В этом случае
представляют и то и другое как субъект, в который определения в форме
предикатов, свойств, самостоятельных всеобщностей привнесены так что в
диалектические отношения и в противоречие их полагают как прочные и сами по себе
правильные только путем чуждого им и случайного соединения их в чем-то третьем и
через него. Такого рода внешний и неподвижный субъект представления и рассудка,
равно как и абстрактные определения, вместо того чтобы считать их последними,
прочно остающимися лежать в основании, должны скорее сами рассматриваться как
нечто непосредственное, а именно как такое предположенное и началополагающее,
которое, как показано выше, само по себе должно быть подчинено диалектике,
потому что его следует принимать за понятие в себе. Так все противоположности,
принимаемые за нечто прочное, например конечное и бесконечное, единичное и
всеобщее, суть противоречие не через какое-то внешнее соединение, а, как
показало рассмотрение их природы, сами по себе суть некоторый переход; синтез и
субъект, в котором они являют себя, есть продукт собственной рефлексии их
понятия. Если чуждое понятия рассмотрение не идет дальше их внешнего отношения,
изолирует их и оставляет их как прочные предпосылки, то, напротив, понятие,
рассматривающее их самих, движет ими как их душа и выявляет
их диалектику. _" Это та самая указанная выше точка зрения, согласно которой
всеобщее первое, рассматриваемое в себе и для себя, оказывается иным по
отношению к самому себе. Взятое совершенно обще, это определение может быть
понято так, что тем самым первоначально непосредственное дано здесь как
опосредствованное, соотнесенное с чем-то иным, или что всеобщее дано как
особенное Второе, возникшее в силу этого, есть тем самым отрицательное первого
и, поскольку мы заранее примем в соображение дальнейшее развитие, первое
отрицательное. С этой отрицательной стороны непосредственное исчезло в ином, но
это иное есть по существу своему не пустое отрицательное, не ничто, познаваемое
обычным результатом диалектики, а иное первого, отрицательное непосредственного;
оно, следовательно, определено как опосредствованное, - вообще содержит внутри
себя определение первого. Тем самым первое по существу своему также удержано и
сохранено в ином. - Удержать положительное в его отрицательном, содержание
предпосылки - в ее результате, это - самое важное в основанном на разуме
познании; в то же время достаточно лишь простейшей рефлексии, чтобы убедиться в
абсолютной истинности и необходимости этого требования, а что касается примеров
для доказательства этого, то вся логика состоит из них.
Стало быть, то, что отныне имеется налицо, - это опосредствованное, которое,
взятое вначале или же непосредственно, есть также простое определение, ибо так
как первое в нем исчезло, то имеется лишь второе. А так как и первое содержится
во втором и это второе есть истина первого, то это единство может быть выражено
в виде положения, в котором непосредственное приводится как субъект,
опосредствованное же - как его предикат, например "конечное бесконечно", "одно
есть многое", "единичное есть всеобщее". Но неадекватность формы таких положений
и суждений сама собой бросается в глаза. Относительно суждения было показано,
что его форма вообще, и в особенности непосредственная форма положительного
суждения, неспособна объять собой спекулятивное в истину. [Для этого] нужно было
бы по меньшей мере присоединить к нему и его ближайшее дополнение -
отрицательное суждение. В суждении первое как субъект имеет видимость
самостоятельности, тогда как оно скорее снято в своем предикате как в своем
ином; это отрицание, правда, заключено в содержании указанных выше положений, но
их положительная форма противоречит этому содержанию; тем самым положено не то,
чтб в них содержится, а ведь именно это имеется в виду, когда выставляют
положения.
Далее, второе определение, отрицательное или опосредствованное, есть в то же
время опосредствующее определение. На первый взгляд его можно принять за простое
определение, но по своей истине оно соотношение или отношение; ибо оно
отрицательное, но отрицательное положительного и заключает последнее в себе.
Оно, следовательно, есть иное не как иное чего-то такого, к чему оно
безразлично, - будь это так, оно не было бы ни иным, ни соотношением или
отношением; нет, оно иное в себе самом, иное чего-то иного; поэтому оно
заключает в себе свое собственное иное и тем самым как противоречие есть
положенная диалектика самого себя. - Так как первое, или непосредственное, есть
понятие в себе, а потому и отрицательное также лишь в себе, то диалектический
момент состоит у него в том, что различие, которое в нем содержится в себе,
полагается внутри него. Напротив, второе само есть определенное-различие или
отношение; диалектический момент состоит у него поэтому в полагании
содержащегося. в нем единства. - Если поэтому отрицательное, определенное,
отношение, суждение и все определения, подпадающие под этот второй момент, не
представляются уже для себя самого противоречием и диалектическими, то это
только недостаток мышления, не сводящего воедино своих мыслей. Ибо материал -
противоположные определения в пределах одного соотношения - уже положен и
наличествует для мышления. Но формальное мышление возводит себе в закон
тождество, низводит противоречивое содержание, которое оно имеет перед собой, в
сферу представления, в пространство и время, в которых противоречивые [моменты ]
удерживаются вне друг друга в рядоположности и последовательности и таким
образом выступают перед сознанием без взаимного соприкосновения. Это мышление
составляет для себя об этом определенное основоположение, гласящее, что
противоречие немыслимо; на самом же деле мышление противоречия есть существенный
момент понятия. Формальное мышление фактически и мыслит противоречие, но точас
же закрывает на него глаза и в упомянутом высказывании переходит от него лишь к
абстрактному отрицанию.
Только что рассмотренная отрицательность составляет поворотный пункт в движении
понятия. Она простой момент отрицательного соотношения с собой, глубочайший
источник всякой деятельности, живого и духовного самодвижения, диалектическая
душа, которую все истинное имеет в самом себе и через которую оно только и есть
истина; ведь единственно лишь на этой субъективности основывается снятие
противоположности между понятием и реальностью и [их] единство, которое есть
истина. - Второе отрицательное, отрицательное отрицательного, к которому мы
пришли, есть указанное снятие противоречия, но оно, точно так же как
противоречие, не есть действие некоторой внешней рефлексии; оно сокровеннейший,
объективнейший момент жизни и духа, благодаря которому имеет бытие субъект,
лицо, свободное. - Соотношение отрицательного с самим собой следует
рассматривать как вторую посылку всего умозаключения. Первую посылку, если
пользоваться определениями аналитического и синтетического в их противоположении
друг другу, можно считать аналитическим моментом, так как непосредственное
относится здесь непосредственно к своему иному и поэтому переходит в него или,
вернее, перешло в него, - [она аналитична ], хотя, как уже было упомянуто, это
соотношение также и синтетично, именно потому что переходит оно как раз в свое
иное. Рассматриваемую здесь вторую посылку можно определить как синтетическую,
так как она соотношение различенного, как такового, со своим различенным. - Так
же как первая посылка есть момент всеобщности и передавания, так вторая посылка
определена единичностью, которая прежде всего исключает иное и соотносится с ним
как отдельно существующая и разная. В качестве опосредствующего отрицательное
выступает потому, что оно заключает в себе само себя и то непосредственное,
отрицание которого оно есть. Поскольку эти два определения берутся как внешне
соотнесенные по какому-то отношению, отрицательное есть лишь опосредствующее
формальное; как абсолютная же отрицательность отрицательный момент абсолютного
опосредствования составляет единство, которое есть субъективность и душа.
В этом поворотном пункте метода движения познание возвращается в то же время
само в себя. Как снимающее себя противоречие эта отрицательность есть
восстановление первой непосредственности, простой всеобщности; ибо иное иного,
отрицательное отрицательного непосредственно есть положительное, тождественное,
всеобщее. Это второе непосредственное есть во всем этом движении, если вообще
угодно считать, третье по отношению к первому непосредственному и к
опосредствованному. Но оно третье и по отношению к первому или формальному
отрицательному, и к абсолютной отрицательности или ко второму отрицательному; а
поскольку то первое отрицательное есть уже второй термин, можно то, чтб считают
третьим, считать также четвертым и вместо троичности (Triplizitat) можно
принимать абстрактную форму за четверичность (Quadruplizitat); отрицательное или
различие считается в этом случае двойственностью. - Третье, или четвертое, есть
вообще единство первого и второго моментов, непосредственного и
опосредствованного. - Хотя это единство, равно как и вся форма метода -
троичность, есть лишь совершенно поверхностная, внешняя сторона способа
познания, однако уже то, что кантовская философия указала и на эту сторону, и
притом в более определенном применении (ибо сама эта абстрактная числовая форма
была, как известно, установлена уже ранее, но без участия понятия, и потому
осталась без последствий), опять-таки составляет одну из бесконечных заслуг этой
философии. Умозаключение - также тройственное - всегда признавалось всеобщей
формой разума, но, с одной стороны, оно считалось вообще совершенно внешней
формой, не определяющей природы содержания, а с другой - ему недостает
существенного, диалектического момента, отрицательности, так как оно в
формальном смысле сводится лишь к рассудочному определению тождества; однако
диалектический момент появляется в троичности определений, так как третье есть
единство двух первых определений, а они, будучи разными, могут находится в
единстве только как снятые. - Формализм, правда, тоже усвоил троичность и
придерживался ее пустой схемы; поверхностность, бесцеремонность и пустота
современного философского так называемого конструирования, состоящего
единственно лишь в том, чтобы повсюду подсовывать эту формальную схему, не
заключающую в себе понятия и имманентного определения, и пользоваться ею для
внешнего упорядочения, сделали это форму скучной и приобрели ей дурную славу. Но
из-за пошлого характера этого употребления она не может потерять своей
внутренней ценности, и следует высоко ценить то, что на первых порах был найден
хотя бы непостигнутый еще в понятиях образ (Gestalt) разумного.
Точнее говоря, третье есть непосредственное, но непосредственное благодаря
снятию опосредствования, простое через снятие различия, положительное через
снятие отрицательного, понятие, реализовавшее себя через инобытие, слившееся с
собой через снятие этой реальности и восстановившее свою абсолютную реальность,
свое простое соотношение с собой. Этот результат есть поэтому истина. Он
настолько же непосредственность, насколько и опосредствование. Но эти формы
суждения: "Третье есть непосредственность и опосредствование" или: "Оно есть их
единство" - не в состоянии уловить его, ибо оно не третье, находящееся в
состоянии покоя, а есть в качестве этого единства опосредствующее себя с самим
собой движение и деятельность. - Подобно тому как началополагающее есть
всеобщее, так результат есть единичное, конкретное, субъект; то, что
началополагающее есть б себе, результат есть теперь также для себя; всеобщее
положено в' субъекте. Два первых момента троичности суть абстрактные, неистинные
моменты, которые именно поэтому диалектичны и через эту свою отрицательность
становятся субъектом. Само понятие есть - именно для нас - и в себе сущее
всеобщее, и для себя сущее отрицательное, а равно и третье - в себе и для себя
сущее, всеобщее, проникающее все моменты умозаключения; но третье есть
заключение, в котором понятие опосредствовано с самим собой своей
отрицательностью и тем самым положено для себя как всеобщность и тождественность

своих моментов.
Этот результат как возвратившееся в себя и тождественное с собой целое вновь
сообщил себе форму непосредственности. Стало быть, он сам таков, каким
определило себя началополагающее (Anfangende). Как простое соотношение с собой
он нечто всеобщее, и отрицательность, которая составляла его диалектику и
опосредствование, точно так же слилась в этой всеобщности в простую
определенность, которая вновь может быть началом. На первый взгляд может
показаться, что это познание результата должно быть анализом его и потому должно
вновь разбирать те определения и то их движение, благодаря которым возник
результат и которые были уже рассмотрены. Но если предмет действительно
трактуется таким аналитическим способом, то такая трактовка принадлежит
рассмотренной выше ступени идеи, ищущему познанию, которое относительно своего
предмета лишь указывает, чтб есть, не касаясь необходимости его конкретного
тождества и понятия этого тождества. Метод же истины, постигающий предмет в
понятии, сам, правда, как было показано, аналитичен, так как он всецело остается
в пределах понятия, но он точно так же и синтетичен, ибо через понятие предмет
становится диалектичным и определяется как другой.
При новой основе, образуемой результатом как ставшим отныне предметом, метод
остается тем же, что и при предыдущем предмете. Различие касается лишь отношения
основы, как таковой;
правда, она и теперь основа, однако ее непосредственность есть лишь форма, так
как она была в то же время результатом;
поэтому ее определенность как содержание есть теперь уже не нечто просто
принятое, а нечто выведенное и доказанное.
Только здесь содержание познания, как таковое, входит в круг рассмотрения, так
как теперь оно как выведенное принадлежит методу. Благодаря этому моменту сам
метод расширяется в систему. - Касательно содержания начало сперва должно было
быть для метода совершенно неопределенным; метод представляется поэтому лишь
формальной душой, для которой и через которую начало было определено
исключительно лишь со стороны своей формы, а именно как непосредственное и
всеобщее. Через показанное выше движение предмет получил для самого себя такую
определенность, которая есть содержание, так как сведенная в простоту
отрицательность есть снятая форма и в качестве простой определенности
противостоит своему развитию, прежде всего самой своей противоположности к
всеобщности.
Будучи же ближайшей истиной неопределенного начала, эта определенность порицает
это начало как нечто несовершенное, равно как и самый метод, который, исходя из
этого начала, был только формальным. Это можно выразить как отныне определенное
требование, чтобы начало - так как оно по отношению к определенности результата
само есть нечто определеное- принималось не за непосредственное, а за
опосредствованное и выведенное; а это может показаться требованием бесконечного,
идущего вспять прогресса в доказывании и выведении; подобным же образом из вновь
полученного начала через движение метода также возникает некоторый результат,
так что прогресс идет также и вперед до бесконечности.
Уже не раз указывалось, что бесконечный прогресс вообще принадлежит чуждой
понятия рефлексии; абсолютный метод, который имеет своей душой и своим
содержанием понятие, не может привести к такому прогрессу. На первый взгляд
может показаться, что уже такие начала, как бытие, сущность, всеобщность, суть
такого рода, что они полностью имеют ту всеобщность и бессодержательность,
которая требуется для совершенно формального начала, каким оно должно быть, и
потому они как абсолютно первые начала не требуют и не допускают никакого
дальнейшего движения вспять. Так как они чистые соотношения с собой,
непосредственные и неопределенные, то в них, конечно, нет такого различия,
которое в каком-либо другом начале сразу же положено между всеобщностью его
формы и его содержанием. Но та неопределенность, которую указанные логические
начала имеют своим единственным содержанием, сама есть то, что составляет их
определенность; а именно, эта определенность состоит в их отрицательности как
снятом опосредст-вовании; особенность этого опосредствования сообщает и их
неопределенности некую особенность, в силу которой бытие, сущность и всеобщность
отличаются друг от друга. Когда же их берут отдельно, свойственная им
определенность есть их непосредственная определенность, присущая любому
содержанию, и поэтому нуждается в выведении; для метода безразлично, принимается
ли определенность за определенность формы или за определенность содержания. Вот
почему методу на самом деле не приходится начинать действовать по-новому оттого,
что первым его результатом было определение некоторого содержания; от этого он
не становится ни более, ни менее формальным, чем прежде. Ведь так как он
абсолютная форма, понятие, знающее само себя и все как понятие, то нет такого
содержания, которое противостояло бы ему и определило бы его как одностороннюю,
внешнюю форму. Поэтому, подобно тому как бессодержательность указанных начал не
делает их абсолютными началами, так и содержание, как таковое, не приводит к
бесконечному прогрессу вперед или вспять. С одной стороны, определенность,
которую метод порождает себе в своем результате, есть момент, благодаря которому
метод опосредствует себя с собой и превращает непосредственное начало в
опосредствованное. Но и наоборот, именно через определенность протекает это
присущее методу опосредст-вование; через некоторое содержание, как через нечто
кажущееся иное самого себя, метод возвращается к своему началу таким образом,
что он не только восстанавливает это начало, однако [уже] как определенное, но
результат есть точно так же снятая определенность, а тем самым и восстановление
первой неопределенности, с которой начинал метод. Метод осуществляет это как
система тотальности. Следует еще рассмотреть его в этом [его] определении.
Определенность, которая была результатом, сама есть, как было отмечено, новое
начало благодаря форме простоты, в которую она свелась; так как это начало
отличается от своего предыдущего именно этой определенностью, то познание
движется от содержания к содержанию. Это движение вперед определяет себя прежде
всего таким образом, что оно начинает с простых определенностей и что следующие
за ними определенности становятся все богаче и конкретнее. Ибо результат
содержит свое начало, и движение этого начала обогатило его новой
определенностью. Всеобщее составляет основу; поэтому движение вперед не следует
принимать за процесс, протекающий от чего-то иного к чему-то иному. В абсолютном
методе понятие сохраняется в своем инобытии, всеобщее - в своем обособлении, в
суждении и реальности; на каждой ступени дальнейшего определения всеобщее
возвышает всю массу своего предыдущего содержания и не только ничего не теряет
от своего диалектического движения вперед, не только ничего не оставляет позади
себя, но несет с собой все приобретенное и обогащается и сгущается внутри себя.
Это расширение (Erweiterung) [всеобщего] можно рассматривать как момент
содержания, а внутри целого - как первую посылку; всеобщее сообщено богатству
содержания, непосредственно сохранено в нем. Но отношение имеет и вторую,
отрицательную, или диалектическую, сторону. Процесс обогащения [всеобщего]
совершается в соответствии с необходимостью понятия, держится понятием, и каждое
определение есть рефлексия-в-себя. Каждая новая ступень выхождения вовне себя,
т. е. дальнейшего определения, есть также и некоторое углубление-в-себя, и
большее расширение есть равным образом большая интенсивность. Самое богатое есть
поэтому самое конкретное и самое субъективное, и то, чтб возвращает себя в
простейшую глубину, есть самое мощное и самое объемлющее. Самое высшее, самое
заостренное - это чистая личность, которая единственно лишь через абсолюную
диалектику, составляющую ее природу, точно так же все охватывает и держит внутри
себя, потому что она делает себя тем, чтб всего свободнее, - простотой, которая
есть первая непосредственность и всеобщность.
Именно таким образом каждый шаг вперед в процессе дальнейшего определения,
удаляясь от неопределенного начала, есть также возвратное приближение к началу,
стало быть, то, чтб на первый взгляд могло казаться разным, - идущее вспять
обоснование начала и идущее вперед дальнейшее его определение, - сливается и
есть одно и то же. Но метод, образующий, таким образом, некоторый круг, не может
в своем временнбм развитии предустановить, что начало уже как таковое есть нечто
выведенное; для начала в его непосредственности достаточно того, что оно простая
всеобщность. Поскольку оно таково, оно имеет свое исчерпывающее условие, и нет
нужды извиняться по поводу того, что это начало можно будто бы принимать лишь на
время и гипотетически s1. Какие бы возражения ни приводили против него, -
например, что человеческое познание ограничено или что, прежде чем приступить к
делу, требуется критически исследовать орудие познания, - эти возражения сами
суть предпосылки, которые как конкретные определения требуют, чтобы они были
опосредствованы и обоснованы. Так как они тем самым формально не имеют никакого
преимущества перед способом действия, когда начинают с самой сути, против чего
они выступают, а наоборот, ввиду [своего] более конкретного содержания нуждаются
в выведении, то их следует признать только пустыми притязаниями, будто их надо
принимать во внимание более чем нечто иное. Содержание их неистинно, так как они
превращают в нечто непреложное и абсолютное то, что известно как конечное и
неистинное, а именно ограниченное познание, определенное как
форма и орудие по отношению к своему содержанию; само это неистинное познание
есть также форма, идущее вспять обоснование. - Метод истины также знает начало
как нечто несовершенное, потому что оно начало, но в то же время он знает это
несовершенное вообще как нечто необходимое, потому что истина есть лишь
приход-к-самому-себе через отрицательность непосредственности. Нетерпеливое
желание лишь выйти за пределы определенного (как бы это определенное ни
называлось --началом, объектом, конечным, и в какой бы форме оно вообще ни
принималось) и оказаться непосредственно в абсолютном не имеет как познание
ничего перед собой, кроме пустой отрицательности, абстрактной бесконечности;
иначе говоря, оно имеет перед собой нечто мнимо (gemeintes) абсолютное, мнимое
потому, что оно не положено, не постигнуто; постигнуть его можно лишь через
опосредствованно, присущее процессу познания; всеобщее и непосредственное есть
момент этого опосредствования, сама же истина заключается лишь в расширяющемся
движении этого опосредствования и в [его ] конце. - Для [удовлетворения ]
субъективной потребности тех, кто незнаком [с делом] и нетерпелив, можно,
конечно, предпослать для рефлексии некоторый обзор целого с помощью членения,
которое на манер конечного познания, начиная с всеобщего, указывает особенное
как имеющееся налицо и как нечто ожидаемое в науке. Однако такой обзор дает
только образ (Bild) представления; ибо истинный переход от всеобщего к
особенному и к в себе и для себя определенному целому, в котором само это первое
всеобщее есть по своему истинному определению в свою очередь момент, чужд
указанному способу членения и есть исключительно лишь опосредствование самой
науки.
В силу указанной выше природы метода наука представляется замкнутым в себя
кругом, в начало которого - в простое основание - вплетается путем
опосредствования [его ] конец; причем круг этот есть круг кругов, ибо каждый
отдельный член, как одухотворенный методом, есть рефлексия-в-себя, которая,
возвращаясь в начало, в то же время есть начало нового члена. Звенья этой цепи
суть отдельные науки, из коих каждая имет некое "До" (Vor) и некое "После"
(Nach), или, говоря точнее, имеет лишь "До", и в самом своем заключении
показывает свое "После".
Таким образом и логика возвратилась в абсолютной идее к тому простому единству,
которое есть ее начало; чистая непосредственность бытия, в котором всякое
определение представляется сначала стертым или опущенным путем абстракции, есть
идея, вернувшаяся путем опосредствования, а именно путем снятия
опосредствования, к своему соответствующему равенству с собой. Метод есть чистое
понятие, относящееся лишь к самому себе; поэтому он простое соотношение с собой,
которое есть бытие. Но теперь это и наполненное бытие, постигающее себя понятие,
бытие как конкретная и равным образом совершенно интенсивная тотальность. - Об
этой идее следует в заключение сказать еще лишь то, что в ней, во-первых, наука
логики постигла свое собственное понятие. В бытии, начало ее содержания, ее
понятие представляется внешним ему знанием в субъектвиной рефлексии. В идее же
абсолютного познания понятие стало ее собственным содержанием. Она сама чистое
понятие, которое имеет своим предметом себя и которое, проходя в качестве
предмета тотальность своих определений, развертывает себя в целое своей
реальности, в систему науки и кончает тем, что охватывает это постижение самого
себя и тем самым снимает свое значение (Stellung) как содержание и предмет и
познает понятие науки. - Во-вторых, эта идея есть еще логическая идея, она
заключена в чистую мысль, есть еще наука лишь божественного понятия. Правда,
систематическая разработка сама есть реализация, но реализация, не выходящая за
пределы этой же сферы. Так как чистая идея познания тем самым заключена в
субъективность, то она есть побуждение снять эту субъективность, и чистая истина
как последний результат становится также началом другой сферы и [другой] науки.
Этот переход требуется здесь еще только наметить.
А именно, полагая себя как абсолютное единство чистого понятия и его реальности
и тем самым сосредоточивая себя в непосредственность бытия, идея как тотальность
в этой форме есть природа. - Но это определение не есть нечто становящееся
(Gewordensein) и совершающее переход - в отличие от субъективного понятия,
которое, согласно сказанному выше, в своей тотальности становится
объективностью, и в отличие от субъективной цели, которая становится жизнью.
Чистая идея, в которой определенность или реальность понятия сама возведена в
понятие, есть скорее абсолютное освобождение, для которого больше нет никакого
непосредственного определения, которое не было бы также положенным и понятием; в
этой свободе не совершается поэтому никакого перехода; простое бытие, к которому
определяет себя идея, остается для нее совершенно прозрачным и есть понятие,
остающееся в своем определении при самом себе. Переход, стало быть, следует
здесь понимать скорее так, что идея сама себя свободно отпускает, абсолютно
уверенная в себе и покоящаяся внутри себя. В силу этой свободы форма ее
определенности точно так же совершенно свободна, - есть абсолютно для себя без
субъективности сущая внешность пространства и времени. - Поскольку эта внешняя
проявленность существует только сообразно абстрактной непосредственности бытия и
постигается сознанием, она выступает как чистая объективность и внешняя жизнь;
но в лоне идеи она остается в себе и для себя тотальностью понятия, и наука
остается в сфере отношения божественного познания к природе. Однако это
ближайшее решение чистой идеи определить себя как внешнюю идею тем самым
полагает себе лишь опосредствование, из которого понятие возвышается как
свободное существование, возвратившееся в себя из внешности, окончательно
освобождает себя в науке о духе и обретает высшее понятие самого себя в науке
логики как чистом понятии, понимающем само себя.





Наверх




(c) 2000 SuM

<<

стр. 6
(всего 6)

СОДЕРЖАНИЕ