<<

стр. 2
(всего 9)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

44

поняли, что мир - это не более чем
явление.
Для того, чтобы увидеть мир как
явление, нужно поместить себя рядом с
сущностью. Но для того, чтобы ее
узнать, нужно знать как она выглядит.
Для того, чтобы она выглянула из
бытия, его (бытие) необходимо
подвергнуть испытанию, т.е.
преднамеренным приложением каких-то
сил и действий заставить его
повторить одну и ту же связь.
Сущность выдает себя действиями,
подобными машине. Вот в этом
предположении и уподоблении мы ее и
узнаем. Вокруг машиноподобных связей
и действий складывается наша
цивилизация.
Все то, что мы видим изнутри
машинной цивилизации, теперь уже
вопрошает нас о нецивилизованной
среде. Чудес больше нет, их исключает
каузальность мира. Но одновременность
существования не каузальна. Она не
явлена машиноподобными действиями. У
этого факта есть свои следствия.
Например, в неявленном мире удвоение
труда не удваивает продукта. Если
земля заселена, а среда жизни людей
не меняется, то качество жизни людей
зависит уже не от количества рабочих
мест. Люди рождаются. Растет их
численность. А это значит, что растет

45

не только число рук, но и количество
желудков. Новым желудкам нужно
столько же пищи, сколько и прежним,
но их руки производят меньше.
Производить больше среда мешает. А
среда - это одномоментная
скоординированность связей. Изменение
природной среды, создание второй
природы снимает эту проблему. Вернее,
оно придает ей новый смысл. Есте-
ственные проблемы решаются
искусственными средствами. В
результате появляются машины. У
машины нет желудка, однако ее тоже
нужно кормить, только не хлебом, а
углем и металлами, нефтью и газом. С
возвышением машины возвышаются и
потребности человека. Но машина
держится искусственным порядком
вещей. Искусственное проблематизирует
понятие среды, прерывает
осуществление того, что в ней
предоставлено самому себе, а не
человеку. Нами порванные органические
связи возвращаются к нам же в образе
"экологии". Экология соразмерна жизни
человека в ситуации порванных связей
бытия и замещающего бытия действия
машинной цивилизации.
Сумеем ли мы восстановить эти связи
или они сами возродят свою
упорядоченную целостность - ответ на
этот вопрос формулируется сегодня в

46

терминах утопического сознания. В
иных исторических ситуациях люди
извлекали опыт и понимали мир
соразмерно с тем, что они умели
делать с собой. Например, если в лесу
мы когда-то видели лешего, то не
потому, что мы были глупы, и не
потому, что он действительно суще-
ствовал. По лесу лешие не бродят так,
как бродят в нем медведи. Но наши
предки его знали, потому что содер-
жанием их действий еще допускалось
существование предметов,
предоставленных самим себе. Эти
предметы входили в состав среды
человеческой жизни, т.е. в состав
одного с ними целого, хотя источником
их было какое-то другое
(несоизмеримое с человеком) целое.
Люди понимали это, и разными словами,
образами и знаками предупреждали себя
о том, что неведомое целое может
водить нас за нос, подставляя нам
видимость и кажимость. А мы их
принимаем за реальность, что само по
себе уже опасно.
Явления самим себе не представлены.
Они вне нас, но их сущности выявлены
и они у нас в руках. Внутри явлений
русалкам не спрятаться. Знающим
сущность они уже не угрожают. Явления
мы можем менять и перестраивать, не
опасаясь суда. В горизонте этих

47

возможностей и возникает
искусственное. Ведь искусственное -
это как раз и есть все то, что мы,
размещая себя в мире, успели в нем
изменить до полного выявления истины.
Выявляя сущность мира, мы
высматриваем, чтобы в нем еще
изменить и с пользой для себя
перестроить. Но мир бесконечен, а
наши действия в нем конечны. И нет у
нас полного знания всех обстоятельств
дела, всей цепочки причин и
следствий: мы не можем в основание
своих действий положить продукты
понимания бесконечно мощного ума.
Полного понимания нет, а действовать
надо, несмотря на то, что нет ничего
такого, на что бы мы могли своим
действием опереться. Мы ведь выбираем
свое существование, не ожидая, когда
прояснятся все его основания.
Горизонтностью нашего бытия
отменяется последняя и решающая
встреча с истиной. И хотя
несостоявшиеся встречи существуют,
они (как и истина) всегда существуют
чуть впереди, за горизонтом, который
столь же показывает, сколь и
скрывает. Перебором сущностей
испытывается наша судьба.
Когда красавица Пандора, испытывая
судьбу, открыла сосуд, который
открывать никак нельзя, она стала

48

свободной. Но беды и несчастия,
хранившиеся в этом сосуде,
разлетелись по всему миру. Захлопнув
крышку, Пандора оставила людям нужду,
а вместе с ней осталась и надежда на
то, что когда-нибудь им удастся
собрать все свои беды и спрятать их в
каком-нибудь надежном месте.
Создавая технику (а не создавать ее
мы не можем), люди открыли сосуд
Пандоры. В этом сосуде не было ничего
интересного. В нем хранились
"тяжелые" элементы биосферы. Биосфера
ориентирована в сторону легких
химических элементов, а техника - в
сторону тяжелых химических элементов.
Избыток этих элементов был спрятан в
подвалах биосферы. Когда атомы железа
(свинца, ртути и т.д.) разлетелись по
биосфере, люди стали говорить о
загрязнении окружающей среды и
безотходных технологиях.
Представленные самим себе вещи
оказались поставленными на постав.
Если в мире еще существуют бедные и
люди умирают от голода, то
ответственность за это несут социаль-
ные системы и политики. Но кто
отвечает за то, что в атмосфере
появились окислы серы? Кислотные
дожди - это, к сожалению, не продукт
социальных отношений. На них нет ни
рынка, ни спроса, ни предложений.

49

Уничтожение плодородного слоя земли
(например, российского чернозема)
обусловлено не метаморфозами "деньги-
товар-деньги". Плуг и трактор -
элементы цивилизации, а не социальной
системы. Для того, чтобы изменить
цивилизацию, нужны не революции, а
изобретения. Например, нужна
сверхпроводимость при комнатной
температуре. Это изобретение могло бы
породить цивилизацию, которая не
знает ни колеса, ни пробок.
В погоне за ускользающей сущностью
мы не останавливаемся перед тем, что
изменить нельзя и нельзя переделать.
Вещи предоставлены самим себе, если
они являются частями целого, к
истокам которого наша воля не
принадлежит. Внутри волевого целого
(а мы живем в искусственном мире)
существуют связи, возникающие по
законам какого-то другого целого. Эти
связи выбирать нельзя. Они
естественны. Нами не выбранные связи
- это и есть все то, что мы изменить
не можем. Только эта невозможность не
подвешенна к нашему сознанию. Она
нашим сознанием не держится. В его
содержании (скажем так) нет
"русалок", которые бы сообщили нам
эту невозможность. Другими словами,
мы что-то изменить не можем, но
меняем, ибо не знаем о том, что не

50

можем. Нет сознания. Вернее, оно у
нас есть, но вовлечено в погоню за
ускользающей сущностью мира, занято
выявлением истины мира и изменением
его явлений. Не знаем не потому, что
что-то вообще знать не можем, а
потому, что выбрали существование, с
которым что-то забываем, превращая
память в модус нашего выбирающего
бытия. Ведь память - это не только
то, что мы помним, но и условие того,
чтобы мы что-то забыли. Например,
люди забыли, что они свободны не
потому, что выбирают, а выбирают
потому, что свободны. Предвыборная
свобода возможна только в мире,
сущность которого ускользает от нас в
недоговоренности бытия. Забывая об
этом, мы попадаем в ситуацию
сказочного персонажа, перед которым
много дорог, но каждая из них ведет к
небытию.
Свобода - это необходимость
договаривания бытия человеком под
знаком ускользающей истины. Дорога
истины ведет не к раю и выгоде. Свет
истины выводит нас из тьмы небытия.
При этом свете мы видим нечто, а не
ничто. Но не потому, что оно есть.
Например, мы видим звезды не потому,
что они существуют (хотя они
существуют), и не потому, что у нас
есть глаза (хотя они у нас имеются),

51

а потому, что был синтез
человеческого в человеке и была
истина, которую люди когда-то увидели
и этим видением изменили свое бытие,
собрали его под знаком истины. Дело
не в том, что до этого у них не было
жизни. Она была, но была другой, и
звезд они не видели. Истина не
предмет. Ускользая, она оставляет нам
явления и предметы (в том числе и
звезды), на которые мы смотрим
сегодня с недоумением. Можем ли мы
пройти бесконечность, т.е. выйти
"из", чтобы прийти "в", если источник
света у нас за спиной, а перед нами
предметы-явления, которые подсовывает
наше выгадывающее мышление. Этими
явлениями оно затемняет
недоговоренность бытия, т.е. бытия,
чтобы уйти из небытия. В погоне за
истиной мы усматриваем не истину,
которая ослепляет. В этой погоне мы
высматриваем сущности, которые можно
использовать с выгодой, но по своему
усмотрению, т.е. своевольно. Сво-
евольным бытием люди расщепляют этот
мир на сущность и явление, на
полезное и бесполезное. Последова-
тельное движение к истине
превращается этими дуальностями в
движение от того, что выгодно, к
тому, что еще выгоднее, от менее
полезного к более полезному.

52

Этим движением мистифицируются
условия существования человека.
Например, сегодня мы можем вос-
произвести свою сущность, если
воспроизведем условия существования
нами сделанных предметов, т.е.
предметов, связанных друг с другом
связями замещения. Если техника
является условием замещения сил
человека силами природы, а проблемы
экологии - цена, которую мы платим за
свое техническое возвышение, то
решение экологических проблем
возможно лишь в сфере замещения и вне
этой сферы немыслимо. Мы можем, в
крайнем случае, отказаться от охоты
на бабочек, но мы не можем отказаться
от самих себя, ибо сами мы возникаем
лишь после "замещения". Для того,
чтобы в нас появилось что-то
человеческое, нам нужен уже не только
покоренный Енисей, но и покоренный
космос. Цивилизованный человек
существует замещенными содержаниями.
Но у этого существования нет
мудрости, оно не знает где нужно
остановиться.
Иными словами, выгоду выгадывающее
бытие появляется дважды: один раз как
условие нашего существования, а
другой раз - как содержание. И в этом
круге мы кружим, представленные
логике замещенных содержаний и воле

53

случая. Различие между
произвольностью и непроизвольностью
действия становится фундаментальным
онтологическим положением. Например,
действия попугая непроизвольны. Он
говорит, и в этом непроизвольном
говорении он свободен. То есть круг
разорван, и непреднамеренным
устройством тела попугай
воспроизводит нечто бесконечно
превосходящее его конечные
возможности. Понимая и выгадывая, он
перестал бы говорить, а бабочка,
координируя движение своих крыльев,
не смогла бы летать. Тем не менее ба-
бочки летают, а попугаи говорят.
Срабатывает непроизвольная мудрость
тела, то, что нельзя сделать. Ведь
бабочка - это не бумажный змей. В
первом случае мы видим конечный
результат бесконечных связей и
превращений, во втором - конечный
результат конечных связей.
Технически мир воспроизводится как
явление, непроизвольно - как индивид.
В погоне за ускользающей сущностью мы
переходим от понимания индивидности к
рационально рассчитанному
(исчисленному) явлению. Однако
бесконечность связей остается
технически неопределенной. Эта
неопределенность делает наш мир пол-
ностью определенным.

54

5. Ложное бытие. Структура проектного
сознания

В жизни людей встречаются такие
пункты, перевалив через которые они
различают "до" и "после". В пред-
положении этих перевалочных пунктов
мы склонны различать настоящую
(действительную) жизнь и ненастоящую
(недействительную). Зная признаки
подлинной жизни (а она не может не
соответствовать понятию человека), мы
можем вывести людей из ложного бытия
и привести их в истинное. Переделывая
недействительное бытие в
действительное, необходимо, конечно
же, опираться на то, что выше и
действительного, и недействительного
бытия.
Экологические проблемы - это и есть
как раз тот пункт, переваливая через
который мы построим настоящие,
истинные отношения человека к
природе. Когда закончится история
"всемирного бесчестия", тогда на-
чнется подлинная история
человеческого отношения к природе.
Каждый будет тем, кем он хотел бы
стать. Однако человек не является
центром окружающего его мира. Для
того, чтобы быть центром, ему нужны
свойства. Но человек не предмет. У
него нет свойств. Для того, чтобы

55

свойства появились, требуется
фаланга. Если всех честных людей
соорганизовать в один сериал, то, как
заметил заурядный умный человек, в
этом сериале появится бесчестие в
полном соответствии с законом
распределения страстей. Для того,
чтобы люди в фаланге пришли к одному
согласию, требуется выявить как
минимум 50 тысяч разногласий.

* * *

К слову "бытие" обычно обращаются в
крайних случаях, т.е. когда аргументы
исчерпаны и от имени бытия сказать
нечего, тогда на сцене появляется
бытие. Собственнолично. Оно (бытие)
без слов, но всегда под рукой.
Бессловесная подручность бытия
обращена к человеку, осознающему себя
в терминах технологии. Но о себе оно
говорит самим собой. И с этим
молчаливо соглашаются.
Иными словами, существует знание, к
которому мы приходим рассчитывающими
шагами нашего сознания (т.е. думая),
и есть знание, независимое от нашего
умения мыслить, т.е. умения шагами
логики ходить по сознанию. Вот эту
сторону знания можно назвать есте-
ственным светом разума или (если есть
сноровка) другим изящным словом.

56

Например, разумом истории, но лучше -
логосом жизни, а еще лучше -
трансцендентальным апостериори.
В любом случае бытие представляется
как знающее себя бытие, т.е. имеется
в виду не то, что мы о нем знаем в
специальных (и содержательных)
рассуждениях, а то, что оно само о
себе знает. Но знает о себе не в
смысле когито, а прямо наоборот.
Если, к примеру, мы видим дверь, то
знаем о том, что мы ее видим. Это
когитальное знание. Оно породило
науку и вместе с ней истину и ложь,
т.е. основания, на которых истина
отличается от лжи.
Но если мы видим дверь, но не знаем
о том, что видим, то в смысле когито
у нас нет зрения. Более того, с этой
точки зрения мы вообще ничего не
видим. У нас нет трансцендентального
аппарата, т.е. нет той ниточки, на
которой опять-таки висит наука.
Но на эту же ниточку рефлексивного
сознания подвешена идея ложного
бытия. Ведь если мы видим и знаем о
том, что видим, то это знание мы
можем скрыть за какими-то действиями
и словами. Другими словами,
рефлексивное сознание заставляет нас
искать скрытый план действий и вещей,
их внутренний смысл. Мир расцепляется
на две стороны: внешнюю и внутреннюю.

57

По внешней стороне мы не можем судить
о внутренней, о том, что она
скрывает. Для того, чтобы обойти
пропасть между внешним и внутренним и
решить проблему оснований в рамках
рефлексивного сознания, нам нужно
опереться на принцип радикального
сомнения, или (что то же самое)
выразить недоверие к тому, что
существует. Например, в отношениях
между людьми устанавливаются какие-то
ценности. Но мы не должны им
доверять, так как знаем, что ценности
могут быть и ложными, и истинными.
Постулируя истинные ценности, мы
начинаем изгонять ложное, т.е.
вступаем в область идеологических
отношений.
Недоверие к чувствам и понимание
того, что они могут быть истинными и
ложными, порождает идею воспитания
чувств. Мы требуем, чтобы наши друзья
соответствовали понятию истинного
друга, которое устанавливается
прежде, чем появятся реальные друзья.
Если окружающая нас среда не
соответствует своему понятию, т.е.
нашему представлению о том, что в ней
полезно, а что бесполезно, то нам ее
необходимо изменить, т.е. привести в
соответствие. Проективное сознание
готово скорее изменить мир, чем свои
представления о мире.

58

Для того, чтобы решить вопрос о
том, что из существующего является
истинным или ложным, полезным или
бесполезным, нам нужны такие
основания, которые выше истины и
бытия. Эти основания постулируются. В
предположении возвышенных оснований и
существования их поверенных возникает
проективное сознание, а вместе с ним
и представление о ложном бытии. Ведь
если истинное бытие начинается где-то
там, то какое оно здесь? Ложное.
Иными словами, знание о бытии
вводилось предположением о том, что
оно (бытие) себя не знает ни в
истине, ни во лжи. Вот эту
мыслительную связку классического
сознания и разрушает экология. Нет ни
поверенных истины, ни возвышенных
оснований, а бытие таково, каково оно
есть.
Если мы что-то делаем, то мы знаем
и то, что мы делаем, и то, что нами
сделано? Но и эта рефлексивная магия
знания разрушается, если мы спросим
себя: а что мы на самом деле делаем и
что в действительности нами сделано.
Этот вопрос возвращает нас к
необходимости понимания того, что в
наших действиях не зависит от нас и
от наших возвышенных оснований. Это
нечто-бытие. Оно складывается вне
феномена самосознания и

59

контролируемых действий. Но мы бытие
не узнаем. Вернее, мы его узнаем
косвенно, по симптомам экологии. О
том, что бытие не растворилось за
сознанием и продолжает быть,
свидетельствуют побочные продукты
нашей деятельности. Никто не хочет
зла. Но оно существует. Никто не
хотел чистые реки превратить в
грязные, но они грязные. Почему?
Потому, что бытие продолжает быть.
Если бы не было побочных продуктов,
то не было бы и воспоминаний о бытии.
Бытие как побочный продукт нашей
сознательной деятельности - это,
пожалуй, все, что нам еще осталось от
бытия. Это бытие потому и занимает
воображение экологов, что оно делает
нашу возвышенную действительность
недействительной. Задача же нашего
времени состоит, видимо, в том, чтобы
раз и навсегда избавить людей от
побочных продуктов деятельности, т.е.
создать условия для того, чтобы на
место бытия была поставлена техника.
На этом пути окончательного
расставания с бытием как раз и
возникает феномен экологии.
Элементарная "техника" понимания
бытия запрещает использовать тот
сомнительный смысл, который помещает
внутри вещей некую скрытую субстанцию
ума. В бытии нет ничего, что было бы

60

в нем "себе на уме". Оно не скрывает
ментальность, которая высматривает,
прикидывает и оценивает. Прикидывает
и оценивает наше познающее сознание,
раскладывая бытие по клеточкам и
рубрикам идеализаций, мыслительных
связок и теоретических расчленений.
Мы расчленяем и идеализируем бытие, а
оно себя знает вне этих расчленений и
идеализаций, т.е. выполняет себя
сплетением бесконечных связей и
превращений, составляющих так
называемую мудрость бытия или (если
угодно) непроизвольную мудрость
жизни. Техника произвольна. Но не в
смысле воли психологизированного
субъекта, а в смысле недостающего
бытия. Ведь воля есть у того, чему не
достает сущего. Будет ли этот
недостаток восполняться техникой или
представлением о ложном бытии -
решает не бытие, а люди.
Легко понять, что знающее себя
бытие - это нечто естественное. В
"искусственном" бытие себя не знает.
У техники нет бытия и нет мудрости.
Ее знаем мы. Вернее, все, что мы
знаем о бытии внутри мыслительных
связок и допущений когитального
сознания, опредмечено в нашем втором
теле. Много ли мы знаем о природе или
мало в некотором смысле не так уж и
важно. Важно другое. Природа - это

61

все-таки нечто большее, чем наше
знание о природе. Забытая мудрость
природы возвращается к нам не
техникой, а экологией. Она заставляет
нас дополнять рассчитывающее мышление
видениями (прогнозами) гадающего
сознания: заговорит или не заговорит
непроизвольная мудрость бытия и что
будет с нами, если она заговорит.
Если сущность бытия устанавливается
в модусе ускользающего "что" и
основание наших действий полностью
никогда нельзя обосновать, то это
означает, что существованием людей
воспроизводится возможность, делающая
это существование невозможным. В
поисках истинного бытия мы не можем
рассчитывать на то, что встретим
предмет, на котором (как на майке)
будет написано: я - сущность мира.
Надписей нет, но люди не могут
отсрочить свою жизнь и подождать,
пока этот предмет кем-нибудь будет
найден. Мы смертны и поэтому не можем
свою жизнь из явленного "здесь" пере-
нести в неявленное "где-то там".
Своим неотсроченным действием мы
ставим в привилегированное положение
не бытие, а представление о бытии,
все то, что мы знаем о нем
когитально. Например, какие-то реки
текут на север. И это естественно.
Все это знают. Но мы их можем

62

повернуть на юг. Почему? Потому что
истина, которую мы знаем, безразлична
по отношению к сторонам света. И
север и юг одинаково случайны для
понятия реки. Не случайна выгода.
Когда мы переставляем мебель в своем
доме, нас ведь не интересует истина.
Мы о ней забываем, ибо понимаем, что
истина - это истина, а выгода - эта
выгода. И вместе им не сойтись.
Река - явление, но поворотом реки
выявляется индивидуальность бытия,
т.е. все то, что не раскладывается в
последовательности наших действий и
не втискивается в понятие реки.
Произвольные вещи держатся не на
имени, а на выгоде. Произвольных рек,
как, впрочем, и чувств, не бывает, а
непроизвольное бытие и не истинно и
не ложно. Оно просто есть, и с этим
нужно считаться.
Истинным или ложным оказывается
сделанное, то, что движется по логике
мыслительных связок рефлексивного
сознания.


6. Второсортная субъективность. Ее
симптомы

Экологическая этика, как известно,
решает одну, но кардинальную задачу.
Она пытается выяснить, действительно

63

ли во многом знании много печали. И
нет ли здесь обмана. Благодаря
экологической этике и ее пророкам мы
открываем некоторые истины как бы
заново, хотя и под давлением внешних
обстоятельств.
Например, если мы срываем плоды на
общественном участке, то стоит ли
нам, как каким-нибудь манихейцам,
задумываться над тем, что дереву
больно. Ведь мы же знаем, что ему не
больно, а плоды уже спелые. Правда, в
нашем знании нет печали, но зато у
нас есть плоды. И даже очень много
плодов.
Вполне возможно, что славяне (когда
они были еще язычниками) не очень
беспокоились о плодах, но умели
объединять себя с тем, что их
окружало. Однако нужно ли нам (их
потомкам) придерживаться культа Рода
и находить одно творческое начало для
народа и природы, для родины и
родника? Ведь в таком случае мы можем
дойти и до метампсихоза душ. А это
ведь совершенная субъективность, т.е.
ложная картина мира. Объективно
смерть есть, но в этой картине ее
нет. И на этой зыбкой основе люди
почему-то строили свою жизнь. К
примеру, у нанайцев нет слова
"смерть", и ложной теорией метам-
психоза они удерживали себя в

64

определенном состоянии бытия. Но эта
техника жизни вряд ли придется нам по
душе. Ведь мы же знаем, что мы умрем.
Они не знали, а мы знаем, и из этого
метафизического факта следуют вполне
наблюдаемые эмпирические вещи.
Правда, и в этом знании у нас нет
печали. Но зато мы избавлены от
ложных проблем в своей жизни и нам не
нужно прежде, чем убить медведя,
вступать с ним в разговор, сочинять
похвалу его достоинствам, просить
согласия на убийство и т.д. Нас
интересует шкура, а не выяснение
вопроса о том, что за душа находится
под этой шкурой. Иными словами, так
понятая субъективность нас не
устраивает. Она не эффективна, т.е.
она второго сорта. Вдобавок ко всему,
мы утратили способность понимания
работы субъективности вообще. Весь
парадокс состоит в том, что
экологические проблемы самим фактом
своего существования снимают объек-
тивный слой нашего бытия и из-под
него проступают симптомы нашей
сознательной жизни, т.е. предметы-
идолы бытия, не знающего границы
между тем, что объективно, и тем, что
субъективно. Например, появляются
симптомы экологической совести. Она
(совесть) существует в нас, но ею


65

высказывается нечто независимое от
нас.

* * *

Кто из научнообразованных людей не
знает, что субъективность - это
эпифеномен работы левого (иногда
правого) полушария головного мозга;
реже - и того и другого вместе.
Попросту говоря, для многих из нас
субъективность мало чем отличается от
свистка паровоза. Ею можно
пренебречь, составляя планы глобаль-
ного переустройства жизни людей и
планеты. На ней нельзя основывать
свое мышление и техническое действие.
Заколдованные объективностью, мы
презираем субъективность. Однако
всюду гонимая и презираемая
субъективность существует, и
последствия ее существования не
описываются в терминах работы
головного мозга. Например, существует
не так уж много вещей, которые нас
пока еще волнуют. В момент, когда мы
взволнованы, мы субъективны. И в этом
состоянии делаем то, что иным образом
сделать нельзя. Например, мы выходим
из себя и видим гармонию небесных
сфер. Но иногда делаем глупости.
Если исход какого-либо дела зависит
от свойств и качеств человека, то мы

66

знаем, что в этом деле срабатывает
субъективность. Но субъективность
можно зафиксировать и противоположным
способом, если какие-то вещи
складываются вне зависимости от того,
что мы о них думаем и что мы с ними
делаем, то наши действия превращаются
опять-таки в вышеуказанный свисток. И
в этой превращенной форме они
(действия) существуют, т.е. "свисток"
выступает в качестве центра, а вокруг
этого мнимого центра вращается
человек. Тем самым создается
ирреальная картина человеческого бы-
тия, в которой человек предшествует
своему существованию. Объективный ли
человек предшествует субъективному
или наоборот, субъективный человек
предшествует объективному - спор этот
не имеет смысла. И дело здесь не в
том, что у человека два лица и два
бытия: субъективное и объективное;
человеку уже нужно быть, чтобы вторым
"шагом" из этого бытия извлечь себя в
качестве субъекта и тем самым придать
смысл субъект-объектной дуальности.
Как и не в том, что его бытие второго
сорта, если первым сортом считать
бытие вещей. Второстепенного бытия не
бывает. Его мы не найдем даже в
знаменитом субъективном факторе,
которому с настойчивостью, достойной
лучшего применения, мы приписываем

67

некоторую второстепенность, но
второстепенность почти всегда
решающую. "Решающая второстепенность"
указывает на то, что живет нашими
стараниями и заботами. Например,
предметы веры - не существуют до
веры, будущее - без надежды на
будущее, а памятью о прошлом - живет
прошлое. В мире, утратившем веру и
память, идеалы и замыслы, разрушаются
смысловые связи, не воспроизводятся
симпатии и притяжения по страсти. Он
объективно становится иным. И в этом
ином мире нужно учиться жить без
смысла и веры, без памяти и надежд.
Что может объединить людей, если у
них истончается воля к жизни, если
они собирают себя под знаком
безразличия? Ничто, содержание
которого в позитивной форме узнается
нами как "экологический кошмар".
Иными словами, среди того, что нас
окружает, есть вещи, которые нельзя
вытащить на свет разума и прямым
аналитическим способом рассмотреть.
Но их можно рассмотреть косвенно, не
называя по имени. Таковы возвышенные
основания, или постулаты, нашей
сознательной жизни. Например,
размышляя о будущем, мы понимаем не
будущее, а настоящее. В настоящем
есть такая сторона, в которую мы
вовлекаем то, чего еще нет, т.е.

68

будущее. Следовательно, мы живем в
чувственно-сверхчувственном мире. И
нельзя в нем найти такой минимум, в
котором было бы только чувственное
или сверхчувственное. Для того, чтобы
установить этот минимум, нам нужно
жить, а если мы живем, это бытие
нельзя расщепить так, чтобы бытие
стало непонимающим, а понимание -
небытием, и в образовавшийся зазор
между ними пометить еще какое-то
(божественное) понимание, т.е. нельзя
отделить в нем то, что от бытия, и
то, что от понимания бытия, ибо это
не два онтологически разных акта, а
один.
Мы знаем, что существует стоимость.
Но полная определенность ее
существования предполагает акт вос-
приятия, т.е. бытие стоимости
завершается в точке восприятия его
сознанием. И поэтому, например,
появляются цена, прибыль и другие
объективные феномены. Прибыль - это
не вещь. Она не существует в
пространстве. Но это и не
представление, возникающее в про-
странстве головы. Она существует
сознанием в мире человеческой
деятельности.
Субъективно мы знаем, что некоторые
вещи стоят дорого. Но эта
ментальность задается объективно,

69

т.е. не мы воспринимаем стоимость, а
это она в нас воспринимает себя.
Иными словами, мы сталкиваемся с
вещами, в действие которых уже
вовлечено сознание. И отделить его от
действия нельзя.
Точно так же строится и наше
отношение к природе. Оно полностью
определено (индивидно), если за-
хватывает неопределенность нашего
существования. Строго говоря, мы ведь
не пытаемся понять тот стул, на
котором сидим. Нас даже не интересует
его по-став, т.е. тот способ, каким
он находится в нашем распоряжении. Мы
его просто используем и тем самым
подтверждаем, что когда Адам пахал, а
Ева пряла, нам уже тогда недоставало
сущего, того, что есть. В просвете
недостающего сущего появляется
понимающее бытие, а затем техника и
потребность в новой технике. Но
существование объективно избыточных
вещей отличается от того способа,
каким существуют столы и стулья,
циклоны и антициклоны. Избыточными
отношениями создаются формы бытия,
которые из содержания сущего не
следуют. Например, выгода - это не
предмет. Сама по себе она не
существует. Осознанием выгоды
существует выгода, а не, допустим,
Рыбинское водохранилище, т.е. один из

70

вариантов ее технического исполнения.
Сознание выгоды от нас уходит, а
техническое исполнение остается.
Техника вообще используется на уровне
вторичных структур сознания,
отделаться от которых нельзя, не
разрушив сознание. Но именно поэтому,
например, нельзя вернуться от
трактора к мотыге. Срабатывает не-
обратимость движения форм понимающего
бытия, в составе которого
кристаллизуются наши интересы. То
есть мешает не психология, а бытие.
Предположим, что у нас нет интереса
к каким-то вещам, т.е. нет интереса в
том, чтобы они были. А понимающее
бытие говорит, что он есть и хорошо
просматривается в трансцендентной
перспективе. Выходит так, что наши
интересы существуют, а мы о них
почему-то ничего не знаем. Но если мы
свои интересы не понимаем, если у нас
нет для них сознания, то это значит,
что за нас их понимает кто-то другой.
Понимающее себя бытие превращается в
проблему существования понимающих
бытие. Могут ли у нас быть интересы,
если мы не знаем, что они у нас есть?
В предположении о том, что у нас нет
сознания, вводится незаконное пред-
ставление об интересах, скрыто
существующих в подвалах бытия. Нас
еще может и не быть, а наши интересы

71

уже существуют как вещи в себе и
ждут, когда мы появимся. Без нас они
склеивают нас в компактные социальные
структуры. И лишь только потом,
задним числом, мы узнаем о своих
интересах. Они извлекаются из
подвалов и им придается качество
сознания, т.е. мы их осознаем так,
как если бы в воду подсыпали краску и
вещь в себе превратили в вещь для
нас. Иными словами, осознание
интереса превращается в рефлексивную
картинку (представление) о том, как
сознание получает интерес, а интерес
получает сознание. Конечно, все это
составляет упрощающую схему сознания.
Во-первых, рефлексивное представление
исчезает за сознанием. Во-вторых,
интерес - это не представление об
интересе, а уже само по себе событие.
В-третьих, нет сначала интереса,
который затем получает сознание как
представление, и нет сначала
сознания, которое затем получает
интерес, т.е. нет подвалов бытия и
сознания. Интересы существуют
осознанием интересов, в модусе
которого сознание выступает не как
рефлексивное представление, а в
качестве внерефлексивного события
бытия. И в этом смысле интересы
держатся дорефлексивным сознанием,
или (что то же самое) изначальным

72

сцеплением понимающего бытия в
чувственно-сверхчувственном мире.
Суть дела состоит не в том, что
есть сознание и в стороне от него
бытие, которое осознается или не осо-
знается, о котором мы что-то знаем
только со стороны сознания.
Рефлексивное сознание существует в
горизонте возможностей нашего знания
о бытии, а не в качестве модуса
самого бытия. В последнем случае мы
имеем дело со структурами бытия,
осознание которых есть способ их
существования. Например, все мы
знаем, что существуют короли. Причины
их существования мы можем объяснить в
социологических и политических
терминах. Но короли существуют лишь
только потому, что мы относимся к ним
как чему-то действительно су-
ществующему, т.е. в качестве
подданных. Вот этим отношением
рационализируется изначальное
единство бытия и сознания. В
материале этих изначальных структур
выполняются все последующие политико-
экономические связи и экологическая
реальность. В этом же горизонте
появляются интересы и потребности,
идеалы и идолы.




73

7. От упрощенного субъекта к
бессубъектности

Для того, чтобы быть персоной,
нужно стать маской. "Маска"
происходит от глагола сдерживать
(personare). Словари не указывают на
то, что нам нужно сдерживать, и
поэтому некоторые рафинированные пи-
сатели предлагают свое толкование
маски. Они нас убеждают в том, чтобы
мы имели только одно отверстие (для
рта) и научились управлять гортанью.
Лишь только в этом случае наш голос
станет звучным и проникновенно
субъективным. Ведь для того, чтобы
быть персоной, достаточно иметь
нерассеивающийся голос. Другие ( не
менее рафинированные писатели)
полагают, что одного голоса мало.
Необходимо, чтобы маска своей ма-
терией указывала на свою сущность.
Например, когда мы проявляем
озабоченность о судьбе будущих
поколений, нам не нужно беспокоиться
о судьбе нынешнего поколения. Оно вне
счета. Если лозунги о всеобщем
братстве заставляют нас смотреть на
клопов и блох как собратьев одной
морали, то что в нем (этом лозунге)
срабатывается: маска или дух времени?
Если мы требуем, чтобы улыбка
познанья играла на счастливом лице

74

дурака, то что же мы хотим: улыбки
или познания? Не вдаваясь в эти
тонкости, отметим, что, встречая пер-
сону, каждый из нас вправе спросить:
где маска, что она сдерживает и кто
субъект сдерживания? Эти же вопросы
мы задаем себе и тогда, когда
размышляем об экологии.

* * *

Чем проще, тем лучше. Этой формулой
выражается дух нашего времени -
времени упрощений. Не укладываемое в
схему упрощающего сознания вызывает
сегодня презрение и именуется заумью,
тем, что лежит за пределами ума.
Запредельное мало кого из нас
вдохновляет. Но чем лучше становится
мир, тем чаще в нем встречаются
предметы, для обозначения которых у
нас нет языка. Если нет языка, то нет
и наименований. Но если нет имени для
запредельного, то нет и того, во имя
чего мы можем что-либо сделать.
Почему? Потому что нет веры. А если
нет веры, то нет и того, что живет в
нас только верой, нашей верой в
пределах разума.
В этой безъязыковой ситуации нужно,
казалось бы, жить просто. Нужно всего
лишь предположить, что история знает,
куда она идет, чтобы идти с ней в

75

ногу. Например, все знают, что есть
экологически чистое производство и
экологически грязное. Но почему суще-
ствует экологически грязное
производство? Потому что существует
капитализм. Мы еще не подумали, а уже
знаем: для того, чтобы производство
стало чистым, необходимо, чтобы оно
перестало быть грязным, т.е. капи-
талистическим. Эта упрощающая схема
думает в нас вместо нас. Она
заступает место утерянной истины. А
вместе с ней теряется и понимание
того, что 2000 лет тому назад
случилось в долине реки Инд с
культурой Хараппа и продолжает
случаться сегодня повсеместно с
культурой Машины.
После того, как прогрохотал
экологический кризис, проявилась
потребность в решении экологических
проблем. Эта потребность существует,
но проблемы не решаются. Все
понимают, что из потребностей
интересы не сконструируешь, а без
интереса не заставишь людей
двигаться. Для того, чтобы появился
интерес, требуется еще и сознание.
Ведь интерес - это осознанная потреб-
ность. Но если интересы существуют,
то они существуют объективно. Мы их
можем осознавать, а можем и не
осознавать. Т.е. сознание появляется

76

дважды: один раз на стороне бытия, а
другой - в виде нашей способности,
как субъективная реальность. В одном
случае оно рефлексивно, в другом -
оно существует до всякой рефлексии,
как конкретное событие. Сознание,
которым живут интересы, появляется не
через рефлексию, а из бытия. И если
его нет, то это значит, что нет и
бытия. А бытие выдумать нельзя. Оно
либо есть, либо его нет.
Иными словами, есть экологические
интересы и осознание интересов, но
нет воли, ибо нет субъекта, т.е. нет
решимости осуществить интересы. Но
что делать, если на этом пути нет
того, что может быть, если мы очень
хотим, чтобы оно было. Если возникают
потребности, в которых нет никакой
потребности, если появляются
интересы, в которых никто не
заинтересован. Если идеи не
овладевают массами, то интересы
превращаются в пустой звук, а лозунги
- в манифестацию сознания
интеллектуалов, работающих не на
массу, а на публику. Проблема состоит
не в том, понимаем ли мы свои (или
общечеловеческие) интересы или не
понимаем. Из понимания дела не
следуют. Даже если интересы
осознанны, а потребности очевидны, то
все это не имеет никакого значения,

77

если у нас нет желания их
осуществить, т.е. нет воли. Интересы
- это не воля, а потребность,
держащаяся за сознание. Проблема,
следовательно, состоит в том, есть ли
у нас воля или нет ее. И если ее нет,
то откуда она берется.
Воля коренится не в нечто, а в
ничто. Если ничто покинуло нас, то
нас оставила и воля. Можем ли мы со-
здать ситуацию, которая бы
детерминировала осуществление наших
(и общечеловеческих) целей вне
зависимости от того, как решится
вопрос о нашей субъективной воле? Но
именно такие ситуации воспроизводятся
в XX веке в массовом порядке. Они-то
и породили безволие и
бессубъектность. Порочный круг
безволия бытия требует объяснения.
Воля - это модус субъекта, того,
что само себя делает в ином.
Классический пример субъекта -
капитал. Он себя производит в ином,
но производит для себя. Безволие -
это чистая бессубъектность, т.е. то,
что само себя не делает. Для нее нет
иного ни в себе, ни вне себя.
Классический пример - выгода как
модус бытия.
Всем известно, что в одиночку
экологические проблемы не решаются.
Потому что нет выгоды, а для того,

78

чтобы их решить без выгоды - не
хватает воли. Для того, чтобы все эти
проблемы решить, нужны усилия всех
стран и классов. Но ничего не
угрожает классам и нациям, и поэтому
у них нет субъективности и нет воли.
Существуют классы, но нет воли
класса. Есть нации, но нет воли
наций, а, значит, нет и веры, если
вера - это просто осознанная
бессубъектность. Но существуют ли
классы, если нет воли класса?
В мире существует более 160
государств. Для того, чтобы в нем
появилась одна воля, нужно чтобы
вместо 160 голов была одна голова,
т.е. мировое правительство. Но одна
голова - это чистая субъективность,
т.е. своеволие. Иными словами,
организм, у которого 160 голов,
порождает безволие; организм, у
которого одна голова порождает
своеволие. Метание между безволием и
своеволием составляет содержание
наших решений экологических проблем.
Если же механизм порождения каких-то
вещей формируется в обход или помимо
нашей воли, то этот механизм
выступает как безличностный
(анонимный) субъект. Он отчуждает
нашу силу, т.е. превращается в
механизм насилия. Но субъект - это
человек, а человек всегда звучит

79

гордо. Гордо звучащий человек
оказался, как потом выяснилось, одной
из схем упрощенного сознания, а
заверения в том, что субъект - это
человек, есть ни что иное, как
философское выражение этого сознания.
Наше сознание содержательно. Оно
всегда о чем-то. Мы что-то видим,
что-то делаем, о чем-то думаем. Со-
знательные действия техничны. Их
можно исправить, настроить и
скорректировать, предполагая, что
есть нечто неизменное относительно
наших меняющихся состояний. Но что мы
видим в момент, когда испытываем
изменения, источником которых мы не
являемся? Перед нами все та же
проблема цен и товаров. Но ситуация
радикально переменилась. Теперь уже
важно выяснить не то, что мы видим и
делаем, не рефлексивное содержание
наших действий, а то, что в нас видит
и делает себя. Но если в нас что-то
делает себя, если из нашей
субъективности выкраивается чье-то
объективное движение, а сами мы
превращаемся в сознательных агентов
бессознательных субстанций, то мы
бессубъектны. И важно не то, кем мы
хотели бы быть, а то, персонификацией
чего мы стали. В этой ситуации
напрашивается вопрос: кто же субъект
и что же мы персонифицируем, что

80

превращает нас в маску бытия,
источником которого мы не являемся?
































81




Глава II. Реабилитация природы
человека

Что делает человека человеком, а не
животным? Почему мы существует как
люди, а не как "твари земные", ведь,
по замечанию М.Хайдеггера, ничто в
нас ничтожит, и человеком быть в этом
мире вовсе необязательно и даже
совсем невыгодно. Человечность нам не
предписана порядком вещей и
структурой мира. Тем не менее она в
нас существует. Но каким образом?
Попытка ответить на эти и подобные
им вопросы составила внутренний
импульс классического философ-
ствования, очертив его границы и
возможности вне зависимости от
успехов в исследовании устройства
человеческого тела. Если в феномене
человека есть нечто зависимое от
случайности устройства его тела, то
эти зависимости составляют предмет не
философского, а какого-то другого,
например, биопсихологического иссле-
дования. Различая человека и
животное, философское сознание
превращает это различие в метод
исследования. Дело здесь не в
констатации того очевидного факта,

82

что, с одной стороны, существуют
люди, а с другой - звери и нельзя их
перепутать. Ни один философ не со-
мневался в том, что в человеке есть
что-то от животного. Но понимая это,
философия интересовалась другим, тем,
что в человеке от человека. Ведь даже
"животность" в нем может быть понята
как отсутствие человеческого, т.е.
отличив одно от другого, мы обязаны
само это различие видеть и понимать в
терминах, скажем так, одной сущности,
а не разных. И тогда методы нашего
мышления будут диалектическими, а не
эклектическими. На первый (и довольно
основательный) взгляд, человеческое в
человеке связано с жизнью сознания и
субъективной деятельностью. Животные
сами себя не знают, и в этом их
преимущество. Они не живут по
принципам, но они и не делают
глупостей.


1. Человеческое в человеке: феномен
субъективности или субъектности?

Первый шаг к философскому пониманию
человека сделал, если верить Платону,
Сократ. Философствуя, Сократ
открывает так называемую субъективную
реальность. То есть какую реальность?
Ту, в которой человек не тождественен

83

самому себе. Для человека она так же
естественна, как естественны земля и
огонь, вода и воздух. Под давлением
субъективной реальности, т.е. тех
специфических предметов, которые
живут усилиями людей, в человеке
кристаллизуется человеческое. Что это
за предметы? Прежде всего благо, ум,
истина, красота. Эти предметы живут
стремлением человека к человеческому.
Если с истиной или красотой что-то и
выживает, то это что-то называют
человеком. Но человеческое в нас
слишком субъективно, ибо "тело
наполняет нас желаниями, страстями,
страхами и такою массою всевозможных
вздорных признаков, что ... совсем
невозможно о чем бы то ни было
поразмыслить"1.
"Подлунный мир" человеческой
субъективности превращается Платоном
(и не только Платоном) в нечто
божественное, в себетождественную,
универсально упорядоченную сферу
идей. Например, ум и красота - не
могут не быть, т.е. не могут зависеть
от случайности того, состоялся
человек или не состоялся, повезло
кому-то с истиной или не повезло. Нам
уже повезло, считает Платон, только
нужно увидеть (и узнать) свет знания,
____________________
1 Платон. Соч. М., 1970. Т. 2. С. 25.

84

порождаемый в наших головах идеями
божественных предметов2. Тематизация
субъективной реальности в ее
сопряжении со знанием фундирована
различением идей и знания. Идеей,
если она себе тождественна, мы ничего
знать не можем.
Люди не могут понимать мир так, как
его понимают боги. Люди не боги и
понимают мир со-деянным, сделанным. В
том числе мы понимаем этот мир не
идеями, а тем, что сделали в себе,
т.е. собою сделанными. "...Содеянное
не может быть сделано несодеянным"3.
И если в нас есть нечто не нами
содеянное, то этим нечто понять мир
нельзя. Он будет непрозрачен для
нашего сознания и в своем действии и
понимании мы будем субъективными,
т.е. производны от страстей своего
тела. Но этим же стремлением к
возможной реальности в человеке
создается нечто, от страстей его тела
независимое. Например, идеи. Здравый
смысл заставляет человека видеть в
идеях нечто такое, что порождается в
недрах человеческой субъективности.
Под субъективностью же он (здравый

____________________
2 Там же. С. 34-42.
3 Кант И. Трактаты и письма. М.,
1980. С. 584.

85

смысл) разумеет всем нам близкое и
дорогое своеволие.
Если бы мы были не своевольны, то,
как говорил Платон, "ни один
самозванный кормчий нас не обманул бы
и... ни кто-либо другой, делающий
вид, что он знает то, чего он не
знает, не остался бы неразгаданным"4.
Философия же требует не своевольно
установленной правды, а права. Ей
нужна не произвольная справедливость,
а непроизвольная истина. До тех пор,
пока своевольная правда служит нашим
помощником, мы не подготовлены и не
снаряжены для сознательной жизни.
Или, что то же самое, сознательный
подход применяется нами к
"изготовлению обуви" и "обработке
меди", но не для того, чтобы удержать
отличие добра и зла.
Когда человек живет по человеку,
т.е. живет сам по себе, он подобен

<<

стр. 2
(всего 9)

СОДЕРЖАНИЕ

>>