<<

стр. 4
(всего 9)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

приобретенный опыт как опыт культуры.
Криком отчаяния рождается природа
человека. И пока в нас кричит
"бушмен", мы люди до окончания мира.
Ибо конец мира - это разрушение
первоактов, забвения того, что живет
в нас, когда мы бодрствуем и слышим
вопль отчаяния или ликующий голос
радости. Прекращающимся криком
бессловесного бытия бытийствует
человек. А это уже другой опыт,
который легче выразить словами "не
могу иначе". Почему? Потому что уже
есть вяжущая сила. Или, что то же
самое, в форме культуры срабатывает
человеческая природа. Но для того,
чтобы она сработала, необходимо
выпасть за последовательность причин
и действий. "Выпадаем" и появляется
честь, выйдем и рождается совесть, а
вместе с ней рождаемся и мы в этом
мире, располагаясь на линиях
связности человеческой природы вне

128

зависимости от представлений об этой
природе. В момент, когда в нас
говорит нечто независимое от нас, мы
проделываем опыт, известный мистикам.
Например, Серафиму Саровскому. Дело,
конечно, не в том, чтобы кто-то из
нас "томил томящее мя" и на коленях
стоял на камне три года. Если кому-то
"повезло" и к нему пришла совесть, то
ведь уже "стоит". И нет для него
правил последовательного сцепления
связей. Внутри такого опыта рождается
человеческая природа и что-то уж
нельзя сделать, если она есть. А если
ее нет, то последовательность куль-
турных и социальных связей прикрывает
нашу пустоту. И тогда прав Ортега-и-
Гассет. Нет сущности внутри человека,
но нет ее и в социуме. Есть лишь
последовательность действий,
выполняемых человеком вне зависимости
от природы или, что то же самое, от
его немой совести. В раскачивании
колеса истории встреча с ничто по-
лучает отсрочку. Если, конечно, под
ничто понимать не абстракцию от "что-
то", а то, что "ничтожит".
Нет ничего страшнее человека, если
он полностью определен, если в нем не
осталось места спонтанным актам жизни
и мысли. Неопределенность -
фундаментальное свойство человеческой
природы.

129

На этом уровне бытия и сознания
возникает идентификация человека с
миром.
Конечно, мир - загадка, которую не
объяснить. Объяснимый мир - это образ
мира, его картина, т.е. то, что мы в
нем увидели, когда совместилась мысль
о причине мысли и мысль о причине
вещей. Но этим совмещением показывает
себя ителлигибельный мир, а не ре-
альный. Реальный мир полон страданий,
т.е. вещей непроницаемых для ума.
Интеллигибельный мир заполнен
причинами и поэтому в нем покоится
прозрачность. Для того, чтобы ее
достигнуть, нужно отказаться мыслить,
ибо разум есть первое и, может быть,
главное страдание, которое приходится
испытывать человеку с тех пор, как он
стал человеком. В ХХ веке, судя по
всему, люди решили жить в
интеллигибельном мире, т.е. без
страданий, а значит, и без ума. Мысль
стала знанием, а значение
превратилось в выгодный товар. Иными
словами, преходящее мы даем себе в
качестве закона, внутри которого нет
причин для того, чтобы кто-то был
человеком. Причины нет, а люди
бывают, и добываемое ими каждый
подгоняет по своему социальному
росту. Но не для того, чтобы объяс-
нить мир, а для того, чтобы сохранить

130

в нем свою идентичность, свое "Я".
Ведь "Я" тождественно представлениям
о том, кто я. И нужно продлить эту
тождественность, изобретая какие-то
слова и вещи. Но тем самым мы
попадаем в мир воли и представлений.
Становимся его невольниками. Почему?
Потому, что в этом мире "сновидения"
обычного человека ничего не значат. В
нем высоко ценятся "сновидения"
вождей и шаманов. Они видят "большие
сны", а мы их толкуем, каждый на свой
лад. В качестве подданных
представления об обществе, которым
существует само общество, мы
сохраняем верность эмпирически
подтвержденным иллюзиям. Но что же
делать с практически оправданными
иллюзиями, благодаря которым
сохраняет свою идентичность "Я" и
какое-то общество? Лучше всего,
конечно, отождествлять опыт и
осознание опыта, т.е. извлечение
сознания из того, что с нами
случается в этом мире. На этом пути
формируется научный опыт, та сила,
которая сегодня поддерживает нас в
нашем бытии.
Но продолжением этой силы мы не
придем к человеческому бытию,
рождающему в нас связность целого.
Сколько бы мы не пытались ухватить
целое, мы будем на основе научного

131

опыта располагать его в правильной
последовательности частей. Для того,
чтобы прийти к связности целого,
нужно выйти за пределы последова-
тельности. Выйти и посмотреть на эту
последовательность "во взвешенном
состоянии", возможности реализации
которого задаются тем, что Юнг
называл первоактом.


6. Забвение избыточности бытия

Промышленная революция XVIII-XIX
вв. разрушает "ячейки" традиционной
социальной структуры общества и
выталкивает в пространство истории
огромные массы людей. Традиционное
общество имело какую-то личностную
размерность рабочей силы, моральную
подкладку своей истории. В нем еще
сохранялась зависимость между
содержанием того, что делается, и
личностью того, кто делает.
Современное общество разлагает эти
зависимости. Спрос на работу рабочей
силы возрос неимоверно. Моральные
качества и личные усилия уже ничего
не значат. События складываются вне
зависимости от того, добродетельны мы
или нет. Результат действия
самодействующих структур один и тот
же. Акт купли-продажи строится вне

132

морали. Политика - вне чести. То есть
современное общество освобождает
огромный материк нечеловеческих
связей, к которому человеку нужно
было приспособиться, которыми нужно
было овладеть, не подгоняя их под
метрики традиционного общества.
Огромные массы ничем не связанных
людей нужно было как-то связать. Для
того, чтобы овладеть этой энергией,
нужны были не идеи, а интересы. Общие
интересы связывают людей. Между
"автономным человеком",
самостоятельно ориентирующимся в
мире, и человеком "элементом массы"
лежит пропасть. Цивилизованный
человек, иронизирует Юнг, научился
делать свою работу без песнопений и
барабанной дроби, которые
гипнотически вводили бы его в
состояние "делания". Он даже может
обойтись без ежедневной молитвы. Но
вот что странно. Одновременно
появилось множество людей, которые
живут так, как если бы они не имели
органов чувств: они не видят вещей,
которые у них перед глазами, не
слышат слов, звучащих у них в ушах.
"Массовый" человек сверяет
предпосылки своего мышления с
мышлением и действием массы, с ходом
истории. А поскольку "масса" не
мыслит, а история не действует,

133

постольку возникает массовая
потребность в представителях истории
и масс. Поверенные хода истории не
могут не знать истины того, что лежит
в конце пути истории. Они знают
законы целого и видят перспективу,
внутри которой неравенство заменяется
равенством, несправедливость -
справедливостью, а свобода становится
привычным делом каждого. Единичное не
должно мешать перспективе, а
особенное обязано не затемнять
всеобщее, ибо сами по себе они не
имеют никакого значения. Если мы
видим всеобщее, то особенное нас уже
не интересует. Значение отдельного
устанавливается в контексте и
отдаленной перспективе закономерно
развивающейся истории. Фактически
данное рассматривается по-
преимуществу через идейно предпола-
гаемое. Если сущности вводятся
предположением поверенных масс, то
единичные факты нельзя ввести пред-
положением. Они либо есть, либо их
нет. И поэтому проективное сознание
принуждено всякий раз заново решать
один и тот же вопрос: что же в мире
от предполагаемого, а что в нем - от
фактически данного, и не сковывает ли
предполагаемое еще живое и особенное,
не замещает ли предложенное сознанием
положенное бытием? Проективное

134

сознание вовлекает массы в пер-
спективу истории. Его интересует не
жизненная позиция человека, а его
классовое положение, не личный опыт,
а историческая тенденция, не условия
вовлеченности индивидов в то или иное
событие, а эффект массового действия.
Опыт не концептуализируется. Он
оценивается в контексте научно
обоснованных проектов и массовых
действий. Философия превращается в
идеологическое украшение жизни масс,
в спекулятивный орнамент общества.
Производство сознания становится
элементом воспроизводства социально-
политических структур общества.
Создается обстановка, в которой не
философия выражает эпоху в мысли, а
сама историческая эпоха захватывает
мысль, лишает ее автономности и права
на представительство истины.
Членораздельная, целостная мысль
становится недостижимой, ибо сама она
превращается в симптом ускользающего
бытия. Смещение субъективности
уловил, например, Пастернак, слова
которого: "Меня деревья плохо видят
на отдаленном берегу", могли бы
повторить все современные философы.
Но если современная философия
признает "я" не существующим, если
"я" - это какая-то производная
квазиструктура сознания, то почему же

135

тогда не испаряется слово "сам"?
Почему мы признаем умного в том, кто
сам подумал, а не в том, кто сам
допускает, чтобы за него в его голове
что-то кем-то мыслилось? Почему бы
нам не признать, что есть глупость
сознания и есть умные сны? Ведь когда
мы видим сон, то это не мы его видим,
а он проясняет нам наши же состояния,
рассказывает о нас. И чтобы его
понять, нам нужно быть на его уровне,
нужно сделать усилие. Какое? Увидеть
его конкретно, а не абстрактно.
Конкретно мы видим тогда, когда не
выходим за пределы видимого. А это
сделать трудно. Для этого нужно
отказаться от "я сам" и допустить
возможность того, чтобы и в
"безбытийности" кружилась листва
бытия. Классическое философское со-
знание "не заметило" эпоху массовых
идеологических движений. Оно
концептуализировало опыт свободной
личности, отыскивая в нем всеобщее,
рационально контролируемые элементы.
Объективность растворена в
субъективном опыте. Сама по себе она
не дана. К ней нужно еще прийти, ее
нужно установить в процессе де-
субъективизации опыта представителей
свободных профессий и
интеллигентского сознания.


136

Мы думаем, что наша перво-природа
делает нас немыми, что она связывает
нас по рукам и ногам. И поэтому мы
развязывали эти связи, вытаскивая их
на свет воли и разума. Вытаскивали
связи, а вытащили взрывоопасную
энергию идеологически ориентированных
масс.
Концептуализация движения масс
связана с идеологией проективного
сознания. В качестве нового идейного
течения создаются интеллектуальные
структуры для включения (и описания)
массовых движений в историю. В них
рационализируется мироощущение людей,
выброшенных за пределы традиционного
уклада жизни.
Если человек есть условие того
мира, который он может понимать и в
котором он может действовать по-
человечески, то реализуются эти
возможности в принципе "я могу". Могу
не только объяснить мир, но и могу
изменить его. Это две стороны одной
медали. Бытие "я есть" превращается в
бытие "Я могу". Недаром философии был
брошен упрек: мол, хватит болтать,
настала пора изменять эпоху.
Слово "эпоха" здесь случайно. На
его месте мы могли бы увидеть и
"бытие", и "человек". Кто откажется
схватить в мысли бытие или человека?
А, "схватив", почему бы его не

137

изменить? Но в этой настроенности
есть один оттенок, вернее, одна
скрытая ее посылка. Мало "схватить"
вещь в мысли. Ее еще нужно суметь
"вывернуть" так, чтобы у нее не
оставалось изнанки, какой-то
внутренней стороны. Что такое
"внутренняя сторона"? Это "провал"
мысли, темное пятно в поле сознания.
Значит, бытие нужно изменить так,
чтобы не было "темных пятен"
сознания. И тогда умельцы мысли будут
иметь, с одной стороны,
цивилизованные связи бытия,
основанные на знании сути вещей, а с
другой стороны, философию (или
науку), которая им эту суть постав-
ляет, т.е. само философствование
ставится в зависимость от
возможностей "выворачивания" эпохи
(бытия и человека).
Современная философия ужаснулась и
"онемела", увидев "я могу"
осуществленным в образе цивилизации.
Как заклинание ею стало повторяться
одно слово: "не все". Не все можем
стянуть в причинный узел, в фунда-
ментальную зависимость. Есть вещи,
которые очень хотелось бы понять
через набор последовательностей, но
не все может человек. Есть "провалы"
мысли и темные пятна сознания, т.е.
есть бытие. Ведь бытие - это и есть

138

все то, что мы в зеркале сознания
видим в качестве пятна, в качестве
того, что складывается не по законам
сцепления мыслей, не по правилам
сознания. Когда по правилам, тогда
появляются замещенные связи циви-
лизации. Ведь цивилизация - это
выполненное человеком представление
мира, замещающее вяжущие связи
человеческой природы, выражаемые
словами "я не все могу". И это "не
могу" необходимо исполнить без ропота
и смиренно как условие того, чтобы
что-то "мочь". Разрушение
человеческой природы под тем
предлогом, что не может быть бытия,
невыразимого в мысли, имеет еще одно
следствие. Пытаясь обмануть сущее, мы
обращаемся к сущности сущего. А
сущности заставляют нас вступать в
сговор с несуществующим. Если нечто
существует, то ничто ничтожит вполне
благопристойно и цивилизованно.
Например, в виде представлений о
всеобщем счастье или тотальной
честности вывернутых "наизнанку"
людей. Вот эту посылку разрушает
современная философия, которая
проявляет особую чувствительность к
непоследовательностям и
недоговоренностям классической
метафизики. Сегодня нас интересует
уже не сущность сущего, а

139

избыточность бытия. Но бытие
безмолвствует, а публика публично
жжет себя глаголом.


7. Поддельная свобода

Кажется, нет более трудного
вопроса, чем объяснить себе, почему
ты не видишь то, что видишь, т.е. не
знаешь о том, что слеп. Например,
кто-то увидел "закат Европы" или
"приближение к бессознательному" и
рассказал об увиденном. А ты не
видишь и рассказа не понимаешь. Или,
наоборот, тебе повезло и ты что-то
понял, а кому-то не повезло и он
этого не понял. "...Человек, - го-
ворит Тейяр де Шарден, - непрерывно
терзается от разлук, которые
производит между телами расстояние,
между душами - непонимание, а между
жизнями - смерть"21. Нити понимания
между людьми разорвались, а жить им
нужно вместе, т.е. какие-то вещи им
нужно делать там, чтобы бытие не
перестало быть. Ибо само собой оно не
бывает и сами по себе (органическим
созреванием) люди не прозревают.

____________________
21 Тейяр де Шарден П. Указ. соч. С.
108.

140

"Закаты" и "восходы" мы видим не
потому, что они существуют, хотя они,
может быть, и существуют. Мы видим их
потому, что обживаем нечеловеческий
мир с надеждой, что нам удастся
воспроизвести его как заново
рожденную вселенную на человечески
осмысленном уровне. Желания овладеть
миром приходят и уходят, а какие-то
слова, сказанные при этом, остаются.
Но полнотой слов не заполнить пустоту
человеческого бытия. Все, что
исключено бытом, становится
избыточным. В нашем мире всегда
найдется такое содержание, которое
складывается вне зависимости от
возможностей понимания мира. Это
содержание держится не словами, а из-
быточным взаимодействием всех частей
целого. Но бытие - это и есть то
избыточное целое, которое слова раз-
бивают на части так, что рядом с
одним целым появляется другое целое.
И если кто-то из нас живет по законам
одного целого, то найдутся и те, кто
живет как бы по законам другого
целого. Ничто нас не может связать в
одно целое, т.е. существует один мир
и существует другой мир, и существуют
еще слова, по которым мы узнаем своих
и отделяем их от чужих.
Слова раскололи мир и в
образовавшуюся в нем трещину

141

ускользает наше бытие. Ведь бытие
одно и нельзя сделать так, чтобы на
стороне одного целого было бытие, а
на стороне другого - небытие, чтобы
нашими словами рождалось понимание, а
не нашими - непонимание. Забвение
бытия рождает подозрительность. Ведь
если по форме наших слов мы движемся
к раю, то они по законам своего
выбора двигаются к аду. В этой вза-
имной вражде некому беспокоиться о
том, чтобы оно уцелело, чтобы оно
само за себя говорило в нас. При
нормальных условиях, замечает Юнг, ни
одно суждение не может считаться
окончательным до тех пор, пока не
будет принято во внимание обратное
ему суждение. Здоровое общество - это
общество, в котором не соглашаются, в
котором прислушиваются к тому, что
бессознательное говорит в сознании.
Невыговоренное бытие делает
оправданием тот тип умозрительного
вопрошания, с которым знающие себе
цену люди вступают в мир. Никто из
них уже не спрашивает, что происходит
в мире и что по поводу происходящего
думают люди. Все мы требуем дела,
которое бы обеспечивало поставку
существа дела. Наш интерес направлен
не на то, что бывает, а на то, что
обеспечивает пребывающее; не на то,
что думают люди, а на то, что они

142

действительно думают. Вернее, нас
беспокоит одна проблема: что нам
нужно сделать для того, чтобы люди
подумали то, что они на самом деле не
могут думать. Отныне все совершается
дважды: один раз явно, а другой раз -
потаенно. Мысль, попавшая под
подозрение, перестает совпадать с
самой же собой. Жизнь, спрашивающая
как ей жить, окончательно
растворяется в бессубъектном образе
мира. Ибо субъект, т.е. первый объект
онтологии, давно уже утратил
непорочность декартовского "Я мыслю,
что мыслю". И он взят под подозрение.
Вернее, он сам себя подозревает в
незаконном присвоении онтологического
первородства.
"Не мыслю, а думал, что я мыслю".
Эти слова преследуют каждого из нас и
отражают смятение мира, когда-то
представленного "я". Представления
без первопредставленного объекта,
действие без субъекта действия,
феномены без первофеноменов
надвинулись на мир как саранча и
пожирают остатки его былой субъ-
ектности. В бессобытийной мысли никто
не виновен, в бессубъектной жизни
некому отвечать. Поднимающаяся волна
спонтанности вовлекает нас в игру, у
которой нет правил. Вернее, и не
может быть, ибо спонтанность мира

143

есть условие того, чтобы в нем были
какие-либо законы. Спонтанность
нельзя ввести определением, ее нельзя
знать заранее. И эта невозможность
обессиливает силу "я", выставившего
науку для всеобщего употребления.
Ведь наука вылавливает как раз такие
состояния сознания, попадая в которые
мы можем что-то знать заранее, до
того, как это что-то даст о себе
знать. "Заранее знающие", мы не
нуждаемся в тех состояниях, в которых
люди когда-то говорили с богом. У нас
нет видений, но у нас есть
привидения, т.е. самодостаточные
мысли проективного сознания.
В классическую эпоху философия
выступает от имени истины, и, как
священник, освящает бытие, человека и
мысль. Она контролирует духовные
процессы и требует соразмерности
вещей и мыслей о вещах, соот-
носительности разума и бытия. Бытие,
в свою очередь, рассматривается как
нечто мыслеподобное и в силу этого
подобия рационально устроенное.
Классикой предполагалось, что
самосознание общества имеет развитые
формы, если философское сознание
выступает в качестве их доминанты,
источника идейных инициатив.
Собственно, идейная инициатива в
философии состояла в том, чтобы

144

сохранить целомудренность бытия и
ума. Для этого вещи в себе отделялись
от вещей для себя, невыговоренное от
сказанного и т.д. Тождество бытия и
мышления стало тем карающим мечом,
используя который классическая
философия сохраняла прозрачность
бытия, человека и самой себя.
Несмотря на все пестрое многообразие
идейных течений, школ и направлений,
классическая философия имела четкие
ориентиры. Она лелеяла мысль и
опекала человека, хранила в своем
кармане истину и вела решительную
борьбу с заблуждениями. В составе
меняющегося мира она отыскивала не-
изменные сущности, все то, что не
подлежало релятивизации. В борьбе за
чистое бытие, прозрачного человека и
ясное сознание родилась идеология
универсальных возможностей разума,
рационального использования природы и
автономного существования человека.
Социально-политические и
идеологические перемены последних лет
заставляют усомниться в этих
предположениях. Бытие человека
обнаружило свою внеположность мысли и
вне мысли самоопределилось. На этом
"самоопределении" бытия, оживившего
архаические смыслы и значения,
застряли Хайдеггер и Гадамер. Вопреки
цивилизованному давлению науки и

145

технологии в жизненном мире человека
каким-то чудом сохранились вещи,
неподдающиеся расшифровке на уровне
рефлексивного сознания. Например, еще
существует общество в смысле
осуществленного общения. Но оно
избыточно. Сохранилась и действует
"техника" ускользания от ничто. Но
она доверяет больше "снам", чем яв-
ленному сознанием. Эту технику нужно
было понимать. Вернее, нужно было
учиться понимать ее заново, утратив
философскую невинность, философия
стала учиться. Сегодня вряд ли кого
шокирует почти банальное утверждение
о том, что философское сознание не
доминирует в духовной жизни
современного общества, что оно
утратило инициативу в области идейных
поисков и не оказывает (почти не
оказывает) никакого влияния на
формирование мировоззрения людей.
Философские идеалы рациональности
декартовских времен давно уже
превратились в идеологию части ученых
и околонаучной публики. Кругозор
образованных людей очаровал философию
своей прозрачной ясностью и по-
зитивностью суждений. Вполне
возможно, что позитивизм как
теоретическая доктрина и позитивизм
как спонтанная позиция "новой
интеллигенции" (Г.П.Федотов) не одно

146

и то же. Доктринальный позитивизм
есть нечто вторичное и производное от
первобытного позитивизма образованных
людей (Ф.Новосад). Все мы сегодня
немного позитивисты, т.е. верим в
самодостаточность науки, ценим факты
и убеждены в преемственности идей
научного познания. Нам нужны не зре-
лища, мы требуем научной картины
мира.
Философия слишком долго
ориентировалась на эти настроения. В
предположении о том, что наука рано
или поздно сумеет стать доминантой
культуры, философское сознание
поспешило самоопределиться в качестве
науки, исследующей методы наук, их
предпосылки и допущения. Философия
потеряла контакт с жизнью, с тем, что
еще избыточно бывает. Философия
перестала быть событием. И в этой ее
бессобытийности она устраивает погоню
за содержанием мысли. Мысли без бытия
и бытие без мысли образуют зазор,
внутри которого коренится дуализм
рассчитывающего сознания. Обвиняя
разум в лживости, мы ссылаемся на
истину бытия. Подозревая бытие в
неистинности, мы обращаемся к мысли
как адвокату истины. Вот эта
двойственность, находящая полное
завершение в раздвоенности, или ду-
ализм мира, строит себе ловушку в

147

виде перспективы, устраиваемой
проективным сознанием. Этот расчет,
или сведение счетов с миром,
заставляют представлять мысль как
содержание мысли. Бытие становится
разменной монетой бессобытийной
мысли, которая в свою очередь
покоится в бессубъектном человеке.
Такова цена сделки рабочей силы с
первофеноменом человека, результат
которой не может не закончиться
крахом ("антропологической
катастрофой", как говорит Мамар-
дашвили) в силу простого
обстоятельства. Истина и сущность
расставили себя по разным углам
непересекающихся миров. И потому
распались связи человеческой природы,
породившей когда-то калокагатийного
человека древних греков...
Глыба знания раздавила спонтанность
акта мысли и нет больше охотников
завоевывать позиции сознания, т.е.
никто не хочет добровольно всходить
на Голгофу. Ведь сущность - это то,
что было, сбылось и ушло в прошлое. В
настоящем она существует как
прошедшее. А истина всегда уходит в
будущее. Если сущность была уже
вчера, то истина еще только будет
завтра. Вот эти "уже" и "еще"
составляют тот крест, на котором
распято бытие человека.

148

Мы бессильны изменить сущность, ибо
она уже была. И поэтому рок, судьба,
неотвратимость действия того, что
ушло в прошлое. Истина же еще только
будет. И нужно что-то делать сегодня,
чтобы она была завтра. Но никакими
усилиями по эту сторону мы не попадем
на ту сторону, где рождается истина.
Для того, чтобы быть, человеку нужно
быть все время в "процессе" (Уайтхед)
или, по словам Тейяра, быть на прямой
движения, которое никогда не
начиналось и никогда не закончится.
Остановка на этом пути и означает
катастрофу, симптомы которой
угадываются сегодня в одной проблеме.
Эта проблема выражается простыми сло-
вами: "опустошение земли" и
"опустошение человека".
Совместившись, они составили феномен,
именуемый экологией. Т.е. экология -
это не научная дисциплина, не метод
мышления или стилистика воззрения на
мир, а события, влекущие нас к
бессобытийности. Но если
действительно бытие шагает событиями,
то пустое бытие, как говорит
Хайдеггер, не наполнит полнотой су-
щего. И это нужно признать со всей
решительностью, ибо нет никаких
гарантий для того, чтобы следующим
шагом бытия оказалось событие,
ожидаемое современными гуманистами в

149

образе ноосферы. А гарантий нет
потому, что еще не закончилась
история опустошения и не исчерпали
себя скрытые посылки проективного ми-
ропредставления. Ближайшей задачей
философии является работа по
прояснению этих посылок и отчетливому
пониманию тех пределов, которые нужно
будет еще преодолеть.

























150




Глава III. Сила, обессилившая науку

Базисные интуиции культуры, в том
числе и экологические, давно уже
завалены грудой объектного знания. Не
сняв наслоений знаниевой лавы, вряд
ли мы доберемся до живых импульсов
культуры, называемых интуицией. Ведь
интуиция - это возможность видеть ви-
димое до того, как мы что-то о нем
узнали. Потребность в знании
удерживает нас в структуре
самосознания, а воля к жизни
испытывает нужду в интуиции. То есть
знание появляется всегда потом,
вторым шагом жизни, но появившись,
оно мешает нам помыслить причину
мысли. Например, что мы видим в
природе? То, что знаем о природе.
Знание мешает нам видеть видимое и,
следовательно, под защитой знания мы
можем не мыслить или, что то же
самое, мыслить немыслимое. Разрыв с
интуициями культуры создает опасную
возможность превращения экологии в
бухту немыслия.





151

1. Живое знание

Вместе с новой технологической
волной на нас накатывает волна
подозрений и нелюбви к науке. Заслу-
жила ли она это отношение?
Стандартный набор претензий,
предъявляемых науке, сформулирован А.
Бергсоном, М. Хайдеггером и Л.
Шестовым. С манифестацией нового
идеала рациональности выступили В.
Вернадский и И. Пригожин. Беда науки,
как оказалось, состоит в том, что она
работает на уровне воспроизводимых
связей мира, т.е. в момент, когда он
повторил самого себя. Наука ничего не
может сказать о том, что было до
повтора, что не воспроизвелось в
пространстве и времени. До "повтора",
до определения мира законами было
"про-из-ведение" (М.Хайдеггер), была
конкретность, т.е. все то, что лежит
за корой воспроизводства обратимых
связей. Но ученые могут формулировать
законы относительно того мира, в
котором мы живем. И это их
достоинство и обязанность.
Наука претерпела гораздо меньше
изменений, чем это обычно ей
приписывается. Гораздо сложнее оказа-
лось отделить науку от магии, чем
Ньютона от Эйнштейна. Символ науки
так долго "чистили", что его сиянием

152

воспользовалось и то, что наукой не
является. Всякое знание стремилось
попасть в разряд науки (об этом много
писал в свое время Г.П.Щедровицкий).
Но, пожалуй, самое главное в
осознании современной науки состоит в
том, что она является отнюдь не
центром нашей жизни. Она давно уже
перестала быть делом личности и стала
источником существования массового
человека. Конечно, личность ничуть не
лучше массового человека. Но и наука
должна знать свое место в ряду таких
же, как она, массовых профессий.
Оправданы ли упреки, брошенные
науке "пастухами бытия" ХХ века?
Философский "сыр-бор" загорелся, по
словам Шестова, из-за ерундовой, в
общем-то, вещи. Была когда-то "гора
всем горам мати" и был первочеловек,
который никак не мог подняться на эту
гору. Так бы он и оставался жить со
зверьми в долине, если бы не разум.
Разум привел человека на высокую гору
и сказал: видишь, как богат мир, и
это все я отдаю тебе, если ты мне
поклонишься. Человек поклонился и
получил обещанное. "С тех пор, -
рассказывает Шестов, - величайшей
обязанностью человека считается
обязанность поклоняться разуму. Разум
решает чему быть и чему не быть.
Решает он по собственным законам,

153

совершенно не считаясь с тем, что он
именует "человеческим, слишком
человеческим"1.
Льва Шестова интересовала моральная
сторона дела. Он не хотел поклоняться
науке ни за какие богатства. Суть
дела состоит не в кумирах и их
творении, а в обмане. Наука нас
обманула. Она обещала богатства, а
подсунула проблемы. Чему же верить,
кому теперь поклоняться? "Живому
знанию". Оно нас не обманет.
Что же такое "живое знание"? И
можно ли им заменить науку? Наука -
это дискурс, т.е. шаги рассчитыва-
ющего сознания. Во всяком мире
найдется такая сторона, которую мы
сможем увидеть и удержать аналити-
чески, если будем использовать
средства расчетливого сознания науки.
Но в мире пребудет и такая его
сторона, которую мы уже знаем, т.е.
знаем не потому, что удержали знание
в поле самосознания, а потому, что
живем. Живем и, как говорил
М.Мамардашвили, знаем, что такое
жизнь. Вот это знание и называется
живым. Оно принципиально отличается
от научного знания, от его
всевозможных "целостных" и
____________________
1 Шестов Л. На весах Иова: странствия
по душам. Париж, 1929. С. 34.

154

"синтетических" проекций. В русской
культуре это отличие удерживалось
интуицией бытийности истины, в поле
которой немыслима возможность тезиса
о том, что истина выше человека.
Истина не может быть выше его или
ниже, слева или справа. Она не
относится ни к демократическим
плоскатикам, ни к тоталитарным. Бытие
накладывает на это возвышение запрет.
Истина не выше бытия, а поставлена в
ряд бытия, как становится в ряды
христиан каждый крещеный человек.
Познать - это значит осознать свое
бытие в Истине. Европейская традиция
заставляла бежать к истине по дорожке
ума. И это, как говорил В.Эрн,
хорошо. Но в русской традиции к
Истине добираются и по тропинке воли,
ее напряжением. И на вершинах
познания находятся не ученые и
философы, а святые2. Онтологическая
размерность истины и человека
передается рапсодом, распевающим
стихи "Голубиной книги":

"Мало спалося, много
виделось:
Кабы два зверя соходилися,
Промеж собой подиралися,

____________________
2 Эрн В. Сковорода. М., 1912. С. 20.

155

Кабы белой заяц, кабы серой
заяц,
Кабы белой заяц одолеть
хочет?
И не два зверя соходилися,
Промежду собой подиралися:
И то было у нас на сырой
земли,
На сырой земли, на святой
Руси,
Сходилися Правда с Кривдой;
Это белый заяц - то-то
Кривда ль;
Правда Кривду передалила,
Правда пошла к Богу на небо
К самому Христу, царю
небесному,
А Кривда осталась на сырой
земле,
И пошла она по сырой Земле,
По всем четверым по
сторонам..."3

Вот этот оборот - Правда пошла к
Богу, а Кривда осталась между нами -
делаем ощутимым различие между ученым
и святым. Для ученого мир делится на
сущность и явления, на явления и вещи
в себе, т.е. мир ограничен горизонтом
описания мира. Вещи в себе на-
____________________
3 Бессонов П. Калики перехожие. М.,
1861. Вып.1-3. С. 273-274.

156

поминают, что ты конечен (смертен) и
никогда не пройдешь пути
бесконечного. "Тот, кто стоит, всегда
ограничен какими-нибудь горизонтами"
(2 а, с. 21). Тот, кто восходит к
Истине, движется к ней поверх
постулатов Кантовской философии, над
горизонтами познания. Но это подвиг
святого, а не гносеологическая истина
позитивиста.
Не "вещь", а "личность" - та
категория русской культуры, в которой
сходится и завязывается узловая мера
мер, его связность, понятая не в
традиции новоевропейского
рационализма, а в смысле русского
космизма.
Неприятие науки имеет своей
причиной факт релятивизации ее
духовных оснований. Множественность
концепций и истин, плохо согласуемых
между собой, заставляет искать
абсолютное на стороне религии. Наука
теряет некогда завоеванные ею позиции
в общественном сознании. Религия
возвращает утерянные ею духовные
территории. Мудрость
непосредственного знания очаровывает
многих экологически обеспокоенных
людей. Но непосредственное знание,
подчиняющееся принципу "не думали, а
уже знаем", является источником как
мудрости, так и глупости. Зерна

157

живого знания встречаются в раковине
религии, в детском лепете, у
примитивов. Иногда эти зерна
превращаются в жемчуг мыслей. Но
внутри этих мыслей нельзя построить
расчеты даже самого захудалого моста
через какую-нибудь реку, не говоря
уже о системе доказательств
существования внешнего мира. Живое
знание недейственно.
Научные идеи - это тот уровень
овладения миром, на котором теряется
различение между словами "быть" и
"существовать". Техника - плод
онтологической неразличенности бытия
и существования. Но пустоту бытия не
заполнить полнотой сущего. Вот эта
неразличенность и обусловленная ею
незаполненность сущего вовлекают нас
в экологическое ничто. Закидывание в
ничто техники напоминает по своей
бессмысленности идею бесконечного
улучшения мирового рекорда.
Воля к прогрессу вела цивилизацию в
сад бытия, а привела ее к пустыне
существования, к ничто, которое
заговорило на языке экологии.
До тех пор пока крестьяне, занимая
традиционные ячейки общества, были
его центром тяжести (его магнитом),
общество было "неваляшкой" и
экологических проблем у него не было.
Выветривание крестьянской почвенности

158

формирует идеологию переселенца, для
которого земля, обычаи, нравы всегда
чужие. Экология - апофеоз
беспочвенности цивилизации тех людей,
которыми все должно быть создано как
бы из ничего и с самого начала.
Осознание этого факта возвращает
нас к идеологии Нового средневековья,
к необходимости наращивать мышцы
жизни в умном молчании мира.
Для того, чтобы выслушать другую
сторону, нужно дать ей слово.
Символическое слово русской культуры
говорилось "Голубиной книгой",
духовными стихами, "исходящими из
глубокой славяно-русской древности"4.


2. Обитаемое бытие

Какой мир обитаем и какой
необитаем? Необитаемый мир - это мир
без изнанки, без разделения на
внешнее и внутреннее, т.е.
геометрическая вселенная, которую
можно описать, но в которой нельзя
быть. Почему? Потому что быть
вывернутым наизнанку, не имея ничего
за душой, значит быть геометрической
фигурой мира. Для того, чтобы что-то
знать о мире, нужно чтобы "я" и
____________________
4 Бессонов П. Калики перехожие. С. 1.

159

"мысль" не разбежались в разные
стороны. Пока мысль не придет в
голову, она не определит, что она
мысль, а "я" не узнает, что оно есть
мыслящее. Вот этот факт дал основание
считать разумным тот мир, в котором
выполняется правило "мыслю,
следовательно, существую". То есть
этим правилом к существованию не до-
пускается все то, что не знает, что
оно есть. Но в таком случае
разумность мира мыслится вне
зависимости от "проблемы тела". То
есть мир разумен, если в нем вос-
производятся условия существования
знания о знании. Но это существование
не зависит от случайности устройства
тела знающего. И в силу этой
независимости в разумном мире вполне
мыслимой становится ситуация, когда
"Я есть" удерживается в структуре
самосознания, а по правилам тела
голова воспроизводится в одном месте,
ноги бегут в другом месте, а руки
шевелятся в третьем.
Изначальные интуиции культуры
состоят в избранности не разумного
мира, а обитаемого, т.е. такого, в
каждой точке которого исключается
распадение человека на множество
ищущих друг друга частей. Мир и
человек соразмерны. В "Голубиной
книге" говорится:

160


У нас белый свет взят от
Господа,
Солнце красное от лица
Божия.
Млад - светел месяц от
грудей его,
Зори белые от очей Божьих,
Звезды частые - то от риз
его,
Ветры буйные от Святого
Духа,
Мир - народ Божий от Адамия,
Кости крепкия взяты от
камени,
Телеса наши от сырой
земли"5.

То есть в обитаемом мире нет ничего
такого, чтобы не было исполнением
человека. Иными словами, быть тем,
что есть, значит быть в обитаемом
мире и эту обитаемость никак нельзя
разрушать.


3. Обживаемый мир

Быть в мире значит его обживать,
т.е. делать его приемлемым для себя и
____________________
5 Бессонов П. Калики перехожие. С.
270.

161

на уровне этой приемлемости обрастать
знанием знаков внутренней подкладки.
Например, если на Крещение выпал
снег, то известно, "коли снег
приваливает вплоть к заборам - будет
неурожай; коли не вплоть - урожай".
Нет снега, посмотри на небо (ведь это
та же "занавеска") и определи цвет
облаков. По цвету узнаешь, урожайный
или неурожайный тебя ожидает август.
На окна - занавески, на стол - ге-
рань, в озеро - водяного, в избу -
домового, и вот мир начинает оживать.
Все получает свой смысл, чин и по-
рядок. Приметы, пословицы, загадки
навешивались на окна мира, и он
обживался, т.е. человек помещал себя
в пространство, образуемое внешней и
внутренней сторонами мира. Интуиция
обживаемости в русской культуре
связана с чувством завершенности
мира. Ведь определить себя можно в
мире, если он дан полностью и цели-
ком, без изъятий и недоделок. В
неполном мире все наши действия будут
проваливаться без следа в "яму"
становления. Закидать эту яму (или,
как говорят физики, "черную дыру")
нельзя в силу закона полноты. До-
делывание мира, распределение
существования - это вид зависимости
человека от мира, способ его
попадания в "черную дыру".

162

Неопределенный мир нельзя определить,
т.е. обжить.
Все, что не имеет начала и не имеет
конца, стоит вне условий
воспроизводства человека. Почему?
Ответ на этот вопрос дан в рассказе о
Егории Храбром, действия которого
имеют смысл, если даны начала и концы
мироздания, как даны начало и конец
законченного музыкального
произведения. Попасть в историю без
конца - это значит попасть в ад
действия, которое совершается без
завершения. Земля - не ад, а люди
живут на Земле. Это настроение
передают следующие стихи:

"Гой, земля еси сырая,
Земля матерая,
Матерь нам еси родная!
Всех еси нас породила,
Выпоила, вскормила,
И угодьем наделила;
Ради нас своих детей,
Земля еси народила
И злак всякий накопила,
Вольчей беса отгоняти,
И в болезни помогати"6.

____________________
6 Афанасьев А. Поэтические воззрения
славян на природу. М., 1865. Т. 1.
С. 145.

163

Если нам плохо и нет у нас уже сил,
нам слова этой песни рекомендуют
обратиться со своими бедами к Земле.
Этому телесно-конечному принципу
человеческого существования. История
же выговаривается без умолку, без
конца, т.е. без надежды когда-либо
выговорить себя. Становящийся мир -
это идея беспочвенного человека, ибо
этот человек может жить при условии,
что мир становится на ноги, никогда
на них по-настоящему не встав.


4. Доопределяющийся мир

Мир испорчен на достаточных
основаниях, говорил Гегель, имея в
виду, что если есть основания для
того, чтобы нечто было, то оно не
может не быть: если не здесь, то в
другом месте, не сейчас, так в другое
время. И нам не нужно перемещаться в
другое время и другое пространство,
чтобы сейчас и здесь убедить себя в
основательности сущего, ибо
исследование оснований сущего
накладывает запрет на то, чтобы
сейчас и здесь мы не сами себя знали,
а кто-то другой за нас понимал нас.
Таков мир, таковы основания природы,
полная определенность которых
выясняется в феномене самосознания,

164

если оно одно и не зависит от того, в
какой точке пространства и времени мы
находимся. Те знания, которые мы
получаем при соблюдении этой
независимости, образуют
естествознание, т.е. не зная самих
себя по содержанию, мы что-то
содержательное узнаем о природе. И
вместе сдержать обе эти стороны, не
нарушая условия существования
естествознания, нельзя. Поэтому
знания о природе строятся вне
зависимости от того, что мы знаем о
человеке. Отмеченное обстоятельство
отвечает привычным взглядам на
природу как на нечто законченное и
готовое к техническому употреблению.
Основания природы обычно
представляются в виде некоторых
"твердых сущностей", на которых все
основано, а сами они ни на чем не
основаны; благодаря основаниям
появляется устойчивость и
определенность существования. От
существования мы движемся к пониманию
оснований, от фактов к законам, от
явлений к сущности, а затем наоборот.
Существование фактов, явлений само по
себе нас не интересует и
воспринимается так, как если бы они
были "входной дверью" к чему-то более
важному, например, к законам. Нет
ничего такого, что не получило бы

165

определения в терминах сущности и не
приобрело своего основания.
Но основания сами должны быть
обоснованы. Тот мир, основания
которого обосновываются, является до-
определяющимся миром.
Доопределение обычно понимается в
виде некоторой прибавки к тому, что
уже было определено, но еще не в
полной мере. Доопределение, казалось
бы, как раз и призвано устранить эту
неполноту, восполнить недостатки в
системе природы. Однако
доопределяющийся мир - это не мир с
изъянами, а мир доопределения в нем
чего-то сущностями и законами. Все,
что есть до определения, - это хаос,
после определения - законы и порядок,
и хаос в них является условием
рождения нового. В мире нет оснований
для того, чтобы в нем рождалось
новое. Тем не менее оно рождается, но
без необходимости. Если бы эта
необходимость была, то не было бы
новаций и природа была бы полностью
определена на основаниях
необоснованных. Новое потому и рожда-
ется, что для него нет заранее
готовых оснований и объектно заданной
сущности. Нечто впервые появляется не
потому, что есть законы на уровне
воспроизводства мира, а потому, что
есть среда и в ней возможно доопре-

166

деление. Доопределяющийся мир поэтому
порождает не новое, а создает среду,
в которой что-то может впервые
появиться из хаоса как порядок.
Доопределяющийся мир - это мир еще
не состоявшихся новаций и
возможностей того, чтобы в нем нечто
самим собой начинало новый ряд
явлений.
В диапазоне этих возможностей
доопределяющегося мира возникла жизнь
и появился феномен человека. И
теперь, когда они уже есть, мы не все
можем понять в природе вне
зависимости от восприятия феномена
человека. Вне зависимости от знаний о
человеке мы строим знание о природе
как объекте, полностью определенном
своими основаниями. Доопределяющийся
мир - открытие современного
экологического естествознания в том
смысле, что его познание ставится в
зависимость от познания человека,
т.е. доопределяющийся мир
характеризует фундаментальность
связей человека и природы. Возникшая
задача решается, казалось бы, просто:
в модели окружающей среды заклады-
ваются антропные характеристики, и
затем эти модели описываются. Но
умеем ли мы все делать так, чтобы на-
учное исследование приводило нас к
новым знаниям, а не к привидениям

167

знания. Если бы феномен человека
раскладывался на ряд предметов с
набором стандартных свойств, то не
было бы никаких проблем. Его легко
можно было бы встроить в объектную
структуру окружающей среды и описать.
Однако поведение человека не задается
цепочкой непосредственных причин и
следствий, его действие - источник
инноваций и неопределенности в
окружающей среде. Между средой
обитания человека и объектной
структурой этой среды существует
различие, содержание которого
отражается в категории
искусственного. Искусственное - это
то, что доопределяется человеком в
окружающей его среде, но не в объект-
ной структуре этой среды. Последние
неизменны. Если от знаний об объекте
наука движется к знаниям о среде, в
которой живет человек, то на этом
экологическом пути познания возникает
потребность в философском осмыслении
категории искусственного в ее связи с
феноменом свободы.
Человек не просто живет в природе.
Он замещает в ней естественное
искусственным, создает вторую при-
роду. Уже один этот факт говорит о
том, что объект и условия описания
объекта естественнонаучного знания
различны. Прежде всего это касается

168

так называемого описательного
естествознания, т.е. наук о Земле.
Например, сегодня географам остается
только мечтать о чистой
географической среде, ибо ее уже
просто не существует. Зато существуют
техногенная среда, техногенные
ландшафты. А ведь географическая
среда - это основное понятие
географии.
Физикам приходится иметь дело с
атмосферой, в которой слишком велико
содержание частиц и газов ис-
кусственного происхождения, чтобы их
можно было игнорировать. Биологи все
чаще встречаются не только с
искусственными биоценозами, но и с
искусственными генами, клетками и
даже организмами. Следовательно,
искусственное является той
категорией, которая относится, с
одной стороны, к объекту
естественнонаучного знания, а с
другой - к условиям его описания.
Введение категории искусственного в
структуру естествознания является
исходным пунктом его экологизации.
Глобально-экологическая
проблематика превращает искусственное
в предмет со множеством философских
проблем. Например, потому, что за
искусственным стоит человек, у
которого есть сознательные цели и

<<

стр. 4
(всего 9)

СОДЕРЖАНИЕ

>>