<<

стр. 2
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

жилой. Я узнал это от Опползера, который сказал мне однажды: „У собак могут быть блохи. И
вши тоже“.
«То есть у пациента может быть…»
«Да, — ответил Брейер, обнимая Фрейда за плечи. Двое мужчин вышли в длинный
коридор. — У пациента могут быть два заболевания, и на самом деле так и бывает с теми, кто
28

приходит к доктору».
«Но давай вернемся к психологической проблеме, Йозеф. Твоя фройлен утверждает, что
ее друг не согласится признать наличие у него психологических проблем. Если он не признает
таким же образом свои суицидальные наклонности, как же ты будешь лечить его?»
«С этим не будет проблем, — с уверенностью сказал Брейер. — Когда я читаю историю
болезни, я всегда нахожу возможности обратиться к психологии. Например, когда я
расспрашиваю о бессоннице, я часто интересуюсь, какие мысли не дают пациенту уснуть. Или,
после того как пациент перечислит мне все свои многочисленные симптомы, я выражаю свое
сочувствие и между делом интересуюсь, не сломила ли его болезнь, не опускаются ли у него
руки, нет ли у него желания умереть. Редко когда после этого пациент не начинает
рассказывать мне обо всем».
У входной двери Брейер помог Фрейду надеть пальто.
«Нет, Зиг, это не проблема. Уверяю тебя, я без особого труда завоюю доверие нашего
философа и сделаю так, что он все мне расскажет. Проблема в том, что я буду делать с
полученной информацией».
«Да, что ты собираешься делать, если он действительно может убить себя?»
«Если я буду полностью уверен в том, что он собирается покончить с собой, я сразу же
запру его либо в приют для психических больных в Брюнхельде, либо в частный санаторий,
например санаторий Блеслауэра в Инзердорфе. Но, Зиг, вряд ли с этим возникнут проблемы.
Подумай, если бы он действительно собирался себя убить, разве стал бы утруждать себя
консультацией со мной?»
«Ну конечно!» — разгоряченный Фрейд стучал себя по голове за то, что она медленно
работает.
«Нет, — продолжал Брейер, — истинная проблема заключается в том, что делать с ним,
если он не собирается совершать самоубийство, если он просто сильно страдает».
«Да, — сказал Фрейд, — а что потом?»
«В данном случае я убедил бы его обратиться к священнику. Или, может быть, предложил
пройти длительный курс лечения в Мариенбаде. Или, может быть, я придумаю новый способ и
вылечу его ото всего сам!»
«Придумаешь способ лечить его? О чем ты говоришь, Йозеф? Что за способ?»
«Потом, Зиг. Мы поговорим об этом потом. А теперь давай прощаться. Не стой в жаркой
комнате в своем теплом пальто».
Сделав шаг за дверь, Фрейд обернулся: «Как, ты говоришь, зовут этого философа? Я о нем
слышал?»
Брейер засомневался. Помня о выдвинутом Лу Саломе требовании секретности, в
мгновение ока он соорудил для Фридриха Ницше имя по тому же принципу, по которому Берта
Паппенгейм стала Анной О. «Нет, ты не знаешь его. Его зовут Мюллер, Удо Мюллер».

ГЛАВА 4
ДВЕ недели спустя Брейер сидел в кабинете в белом халате врача-консультанта и читал
письмо от Лу Са-ломе:

23 ноября 1882 года
Мой дорогой доктор Брейер,
Наш план работает. Профессор Овербек полностью согласен с нами в том, что
ситуация уже действительно приняла опасный оборот. Он никогда не видел Ницше в
таком плохом состоянии. Он постарается употребить все свое влияние, чтобы убедить
его записаться к вам на прием. Ни Ницше, ни я никогда не забудем, как добры вы
были с нами, когда мы переживали столь тяжелые времена.
ЛУ САЛОМЕ

«Наш план, наше мнение, наши проблемы. Наши, наши, наши». Брейер положил письмо
на стол — прочитав его раз десять с тех пор, как получил его около недели назад, — и взял
29

зеркало, чтобы посмотреть, как он говорит это «наш». Он увидел, как тоненькая розовая рана
губы обводит маленькое черное отверстие в каштане щетины. Он расширил отверстие,
наблюдая за тем, как эластичные губы обтягивают желтеющие зубы, выступающие из его десен
подобно наполовину ушедшим в землю могильным камням. Волосы и дыра, клыки и зубы: еж,
морж, обезьяна, Йозеф Брейер.
Он ненавидел свою бороду. На улицах теперь все чаще появлялись чисто выбритые
мужчины; когда же и он найдет в себе мужество сбрить все эти волосы. Еще он ненавидел
коварные проблески седины, вероломно обосновавшиеся в его усах, на левой части подбородка
и в бакенбардах. Седая поросль была предвестником безжалостного неприятельского
вторжения. И нет той силы, что могла бы остановить марш часов, дней, лет.
Брейер ненавидел все, что отражалось в зеркале, — не только седину, зубы как у
животного и волосы, но и крючковатый нос, пытающийся дотянуться до подбородка,
непропорционально большие уши и мощный гладкий лоб — он уже начал лысеть, и этот
безжалостный процесс уже начал пробираться к затылку, выставляя на всеобщее обозрение
весь позор его голого черепа.
А глаза! Брейер смягчился и всмотрелся в свои глаза: в них он всегда мог найти юность.
Он подмигнул. Он часто подмигивал и кивал себе — себе настоящему, шестнадцатилетнему
Йозефу, обитающему в этих глазах. Но сегодня от молодого Иозефа ответного приветствия не
последовало. Вместо него на Йозефа смотрели глаза отца — покрасневшие, окруженные
морщинами глаза старого уставшего человека. Брейер завороженно наблюдал, как рот его отца
образовывал дыру, говоря: «Наш, наш, наш». Все чаще и чаще Брейер думал об отце. Леопольд
Брейер умер десять лет назад. Тогда ему было восемьдесят два года, на сорок два года больше,
чем Брейеру сейчас.
Он опустил зеркало. Осталось сорок два года! Как можно вынести еще сорок два года?
Сорок два года ожидания, в процессе которого эти годы проходят. Сорок два года
всматриваться в собственные стареющие глаза. Неужели нет спасения из заточения времени?
Ах, если бы он мог начать все сначала! Но каким образом? Где? С кем? Не с Лу Саломе. Она
была свободна, она могла выпорхнуть из его клетки, когда ей хотелось, или впорхнуть обратно.
Но ничего «нашего» с ней быть не могло: никогда не будет у них «нашей» жизни, «нашей»
новой жизни.
Он знал и то, что «наше» с Бертой уже не вернется. Когда ему удавалось отбросить
старые, постоянно возвращающиеся воспоминания о Берте — миндальный аромат ее кожи,
платье, обрисовывающее холмики ее пышной груди, жар ее тела, который обдавал его, когда
она, входя в транс, прислонялась к нему, — когда ему удавалось сделать шаг назад и
посмотреть на себя в перспективе, он мог понять, что Берта всегда была лишь фантазией.
«Бедная, несформировавшаяся, безумная Берта — как глупо было лелеять мечту о том,
что я смогу сделать ее совершенной, создать ее, чтобы она в ответ дала мне… что?» Он не знал.
«Что я искал в ней? Чего мне не хватало? Разве жизнь моя не была полной чашей? Кому
могу я пожаловаться, что моя жизнь неуклонно становится все более похожей на край обрыва,
на котором все труднее устоять. Кто сможет понять мои мучения, мои бессонные ночи, мое
заигрывание с идеей самоубийства? В конце концов, разве не обладаю я всем тем, о чем только
можно мечтать: у меня есть деньги, друзья, семья, очаровательная красавица-жена, слава,
уважение? Кто утешит меня? Кто не станет задавать сам собой напрашивающийся вопрос:
«Чего же еще ты можешь хотеть?»
Голос фрау Бекер, возвещающий о прибытии Фридриха Ницше, напугал Брейера, хотя и
не был неожиданностью.
Полная, приземистая, седоволосая и очкастая фрау Бекер управляла кабинетом Брейера с
удивительной точностью. На самом деле эта роль полностью поглощала ее; фрау Бекер в
частном порядке, казалось, просто не существует. За шесть месяцев, которые прошли с тех пор
как он нанял ее, они не перекинулись и парой слов на личные темы. Несмотря на все свои
старания, Брейер не мог ни вспомнить, как ее зовут, ни представить ее за каким-то иным
занятием, нежели выполнение сестринских обязанностей. Фрау Бекер на пикнике? Фрау Бекер,
читающая утренний выпуск Neue Freie Pressed Фрау Бекер в ванной? Низенькая, толстенькая
фрау Бекер — обнаженная? Занимающаяся сексом? Тяжело дышащая, охваченная страстью?
30

Невероятно!
Однако, хотя Брейер и не мог воспринимать ее как женщину, он знал ее как
проницательного наблюдателя и доверял ее первому впечатлению.
«Как вам профессор Ницше?»
«Герр доктор, он ведет себя как джентльмен, но вряд ли он рос как джентльмен. Он такой
застенчивый. Почти незаметный. И кроткие манеры — он разительно отличается от
большинства этих господ, которые приходят к вам, — например, от этой русской гранд-дамы,
которая была здесь около двух недель назад».
Брейер и сам обратил внимание, каким робким было послание Фридриха Ницше, в
котором он просил о консультации: когда доктору Брейеру будет удобно, в течение следующих
двух недель, если это вообще возможно. Ницше, как он объяснил в своем письме, приедет в
Вену специально для консультации с доктором Брейером. До получения ответа он останется в
Базеле, у своего друга, профессора Овербека. Брейер улыбнулся про себя, сравнив письма
Ницше с повестками, посредством которых Лу Саломе приказывала ему быть в ее полном
распоряжении, когда это было удобно ей.
Пока фрау Бекер приглашала Ницше в кабинет, Брейер оглядел свой стол и вдруг с
ужасом заметил две книги, которые дала ему Лу Саломе. Вчера, когда у него выдались
свободные полчаса, он пролистал их и беспечно забыл на самом виду. Он понимал, что если бы
Ницше их увидел, терапия бы окончилась, так и не начавшись, ведь он просто не сможет
объяснить их появление на его столе, не упоминая при этом имени Лу Саломе. «Какая
удивительная неосмотрительность — на меня это не похоже, — подумал Брейер. — Я что,
пытаюсь сорвать все это мероприятие?»
Быстро смахнув книги в выдвижной ящик стола, он встал поприветствовать Ницше.
Профессор оказался совсем другим, нежели он представлял себе со слов Лу Саломе. Он был
очень учтив, и, несмотря на довольно внушительную комплекцию — рост около пяти футов
восьми-девяти дюймов и вес сто пятьдесят—сто шестьдесят фунтов, — его тело было каким-то
непрочным, словно сквозь него могла свободно пройти рука. На нем был тяжелый, чуть ли не
армейский черный костюм. Под пиджаком он носил коричневый свитер грубой вязки, из-под
которого едва виднелись его рубашка и галстук цвета мальвы.
Мужчины пожали друг другу руки, и Брейер отметил, что рука Ницше была холодной, а
рукопожатие — слабым.
«Добрый день, профессор, но, сдается мне, не такой уж добрый для путешественников».
«Да, доктор Брейер, для путешественников это плохой день. Как, собственно, и для моего
здоровья, плачевное состояние которого и привело меня к вам. Я понял, что мне лучше избегать
такой погоды. Только ваша прекрасная репутация смогла заманить меня так далеко на север
зимой».
Прежде чем сесть на стул, предложенный ему Брейером, Ницше сначала поставил
пухлый, битком набитый портфель с одной стороны, а потом нервно переставил его на другую,
словно в поиске наиболее подходящего места для него.
Брейер продолжал молча изучать своего пациента, пока тот пытался усесться. Несмотря
на свою непритязательную внешность, Ницше производил сильное впечатление. Первое, что
привлекало внимание, была его мощная голова. Особенно бархатные карие глаза, очень яркие и
очень глубоко посаженные, сверкающие из-под выступающих надбровных дуг. Что говорила о
его глазах Лу Саломе? Что они были словно обращены внутрь, как будто изучали некое
потаенное сокровище? Да, теперь Брейер тоже заметил это. Блестящие темно-каштановые
волосы пациента были аккуратно причесаны. Он носил длинные усы, лавиной покрывавшие его
губы, но кожа по обе стороны рта и подбородок были тщательно выбриты. Его усы пробудили в
Брейере чувство бородатого братства: у него появилось донкихотское желание предупредить
профессора, чтобы тот не пытался есть венские пирожные на людях, особенно те, что покрыты
густым слоем Schlag, иначе ему придется еще долго вычесывать его из своих усов.
Его удивил мягкий голос Ницше: голос этих двух книг был сильный, смелый,
повелительный, почти что резкий. Снова и снова Брейер сталкивался с несоответствием Ницше
во плоти и крови и Ницше на бумаге.
За исключением короткого разговора с Фрейдом, Брейер почти не думал об этой
31

необычной консультации. Теперь, впервые, он серьезно задумался о том, насколько разумно
было ввязываться в ту историю. Лу Саломе, колдунья-чаровница, главный конспиратор, была
далеко, а на ее месте сидит ничего не подозревающий, обманутый профессор Ницше. Обоих
мужчин заманила на эту консультацию под фальшивыми предлогами, а сама сейчас наверняка
затевала какую-нибудь новую интригу. Нет, его сердце совсем не лежало к этой афере.
«Но пора прекращать думать об этом так, — сказал себе Брейер. — Человек, который
грозился покончить с собой, теперь стал моим пациентом, и я должен отнестись к нему со всем
возможным вниманием».
«Как прошла поездка, профессор Ницше? Как я понимаю, вы сейчас из Базеля?»
«Это была моя последняя остановка, — сказал Ницше, выпрямившись на стуле. — Вся
моя жизнь превратилась в путешествие, и мне начинает казаться, что мой единственный дом,
единственное родное место, куда я всегда могу вернуться, — это моя болезнь».
С этим парой слов не отделаешься, подумал Брейер. «Тогда, профессор, давайте сразу
перейдем к вашей болезни».
«Не хотели ли бы вы сначала ознакомиться с этими документами? — спросил Ницше,
вытаскивая из портфеля тяжелую папку, набитую бумагами. — Я был болен чуть ли не всю
свою жизнь, но последние десять лет стали самыми тяжелыми. Здесь полные отчеты обо всех
моих предыдущих консультациях. Вы позволите?»
Брейер кивнул, Ницше открыл папку и выложил перед Брейером все ее содержимое:
письма, больничные карты, результаты анализов.
Брейер просмотрел первую страницу со списком из двадцати четырех терапевтов и дат
всех консультаций. В этом списке Брейер увидел нескольких выдающихся швейцарских,
немецких и итальянских врачей.
«Некоторые из этих имен мне знакомы. Все — великолепные специалисты! Здесь есть
трое — Кесслер, Турин и Кениг, — с которыми я хорошо знаком. Они учились в Вене. Как вы
понимаете, профессор Ницше, было бы неразумно не принимать во внимание наблюдения и
выводы этих великих людей, — но и начинать с этого было бы в корне неправильно. Слишком
сильный авторитет, мнения и выводы большого количества престижных врачей оказывают
угнетающее влияние на синтетические возможности человеческого воображения. Именно
поэтому я предпочитаю прочитать пьесу, прежде чем посмотреть спектакль и до того, как
ознакомлюсь с рецензиями. Разве вы сами не сталкивались с таким в своей работе?»
Ницше был явно удивлен. «Хорошо, — подумал Брейер. — Профессор Ницше должен
увидеть, что я не похож на всех остальных терапевтов. Он не привык к врачам, обсуждающим
психологические конструкты или со знанием дела расспрашивающим о его работе».
«Да, — ответил Ницше. — Это важный принцип моей работы. Я занимаюсь философией.
Моей первой должностью, моей единственной должностью была должность профессора
психологии в Базеле. Меня особенно интересуют философы, жившие и трудившиеся до
Сократа, при работе с которыми мне представлялось исключительно важным обращаться к
первоисточникам. Переводчики и толкователи всегда безбожно врут, — разумеется, безо
всякого злого умысла, но они не в состоянии выйти ни за рамки своего исторического периода,
ни за пределы автобиографического контекста».
«Но разве нежелание отдавать дань уважения переводчикам не создает человеку
проблемы в обществе академических философов?» У Брейера появилась уверенность.
Консультация шла по правильному курсу. Он успешно справлялся с процессом убеждения
Ницше в том, что он, его новый доктор, был родственной душой с родственными интересами.
Судя по всему, соблазнить профессора Ницше будет не так уж и трудно — а Брейер
рассматривал это именно как соблазнение, вовлечение пациента в отношения, которых он не
искал, для того чтобы оказать ему помощь, о которой он не просил.
«Создает проблемы? Не то слово! Я был вынужден отказаться от профессорского
портфеля три года назад по причине болезни — той самой болезни, которая привела меня к вам.
Но даже когда я прекрасно себя чувствовал, мое недоверие по отношению к толкователям в
конце концов сделало меня нежеланным гостем за столом, где происходят академические
дискуссии».
«Но, профессор Ницше, если ни один переводчик не может выйти за рамки
32

автобиографических данных, как же вы сами избегаете этого недостатка?»
«Во-первых, — ответил Ницше, — следует осознать, что такого рода недостаток имеет
место быть. Во-вторых, вы должны научиться видеть себя со стороны, — хотя иногда, увы,
болезнь искажает мою перспективу».
От Брейера не укрылось, что именно Ницше не позволял их разговору уйти далеко в
сторону от болезни, которая, в конце концов, была raison d' etre4 их встречи. Был ли в его
словах прозрачный упрек? «Не лезь из кожи вон, Йозеф, — напомнил себе врач. — Не стоит
гнаться за доверием пациента к терапевту; оно станет закономерным результатом
профессионально проведенной консультации». Йозеф был чересчур самокритичен в некоторых
вопросах, но в том, что касается уверенности в своей компетентности как терапевта, он был о
себе самого высокого мнения. «Нельзя потакать, нельзя опекать, нельзя плести интриги, нельзя
хитрить, — подсказывал ему инстинкт. — Просто занимайся своим делом, используй свой
профессионализм — все как обычно».
«Но давайте вернемся к нашей проблеме, профессор Ницше. Я хотел сказать, что я бы
предпочел услышать историю болезни и провести обследование до того, как я ознакомлюсь с
вашими документами. Затем, когда вы придете в следующий раз, я предоставлю вашему
вниманию максимально полный синтез информации по всем источникам».
Брейер положил перед собой пачку чистой бумаги. «В вашем письме было несколько слов
о вашем самочувствии: вы пишете, что как минимум десять лет вас мучили головные боли и
визуальные симптомы; что болезнь редко отпускает вас; что, по вашим словам, вам некуда
скрыться от нее. И теперь я узнаю, что до меня этой проблемой занимались двадцать четыре
терапевта — и все безуспешно. Это все, что я о вас знаю. Итак, начнем? Во-первых, расскажите
мне все о вашем заболевании своими словами».

ГЛАВА 5
МУЖЧИНЫ РАЗГОВАРИВАЛИ СОРОК МИНУТ. Брейер, сидя на кожаном стуле с
высокой спинкой, делал пометки. Ницше, иногда замолкающий, чтобы Брейер успевал
записывать за ним, сидел на таком же кожаном стуле, таком же удобном, как первый, но
несколько меньшем по размеру. Как и большинство терапевтов своего времени, Брейер
предпочитал, чтобы пациенты смотрели на него снизу вверх.
Брейер подробно и методично оценивал клиническое состояние пациента. Внимательно
прослушав свободное описание болезни пациентом, он принимался за систематическое
исследование каждого отдельного симптома:
когда он появился впервые, как менялся с течением времени, как реагирует на
терапевтические методы. Третьим этапом было обследование каждой системы тела. Начиная с
макушки, Брейер спускался до самых пят. Сначала голова и нервная система. Он начинал с
вопросов о функционировании всех двенадцати черепных нервов, ответственных за обоняние,
зрение, движения глаз, слух, работу и чувствительность лицевых мышц, движения и
чувствительность языка, глотание, равновесие, речь.
Переходя к телу, Брейер проверял по очереди каждую функциональную систему органов:
дыхательную, сердечно-сосудистую, желудочно-кишечную и мочеполовую. Этот подробный
обзор органов стимулировал память пациента и являлся гарантией того, что ни одна деталь не
пропущена: Брейер никогда не позволял себе отказаться от какого-либо этапа опроса, даже если
был полностью уверен в диагнозе.
Далее он переходил к составлению подробной медицинской истории пациента: его
здоровье в детстве, здоровье его родителей и сиблингов5, изучение других аспектов его жизни
— выбор профессии, общественная жизнь, служба в армии, переезды, пристрастия в пище,


4 Основной причиной. — Прим. перев.

5 Сиблинги — родные братья/сестры. — Прим. ред.
33

предпочитаемые способы проведения досуга. И, наконец, Брейер предоставлял свободу своей
интуиции и полагался на нее в выборе дальнейшего направления на основе уже полученных
данных. Так, на днях, столкнувшись со сложным случаем респираторного нарушения, он смог
поставить правильный диагноз — диафрагмальный трихинеллез, — докопавшись до того,
насколько ответственно подходила его пациентка к приготовлению копченой свинины.
Все то время, что заняла эта процедура, Ницше оставался предельно внимателен, встречая
одобряющим кивком каждый вопрос Брейера. Это ничуть не удивило Брейера. Он еще ни разу
не встречал пациента, который бы не испытывал тайное удовольствие от столь подробного
изучения своей жизни. И чем пристальнее было внимание, тем больше это нравилось пациенту.
Удовольствие от пребывания под наблюдением так глубоко укоренилось в человеке, что Брейер
был уверен, что самое страшное в старости: горечь утрат, смерть друзей — это отсутствие
пристального внимания, это ужас перед жизнью без свидетелей.
Однако даже Брейера не могла не удивить многочисленность жалоб Ницше и точность его
самостоятельных наблюдений. Заметки Брейера занимали уже несколько страниц. У него
начала уставать рука, когда Ницше описывал все свои ужасающие симптомы: ужасные,
высасывающие все силы головные боли; морская болезнь на твердой почве — головокружение,
потеря равновесия, тошнота, рвота, анорексия, отвращение к еде; приступы лихорадки, ночная
потливость, вынуждающая два-три раза за ночь менять пижаму и постельное белье; страшные
приступы утомления, иногда близкие к полному мышечному параличу; боль в желудке;
кровавая рвота; кишечные спазмы; сильнейшие запоры; геморрой; а также лишающие его
дееспособности проблемы со зрением — утомляемость глаз, постоянное ухудшение зрения,
слезливость и боль в глазах, нечеткое видение, сильная светочувствительность, особенно по
утрам.
Вопросы Брейера смогли выявить еще некоторые симптомы. Ницше либо не захотел
рассказывать, либо не обращал внимания на то, что приступам головной боли предшествовало
мерцание перед глазами и частичная слепота; он не сказал о непроходящей бессоннице,
жестоких ночных мышечных судорогах, общей напряженности и резких, непредсказуемых
сменах настроения.
Смены настроения! Именно этих слов ждал Брейер! Как он и говорил Фрейду, он всегда
выискивал благоприятный момент, чтобы вывести беседу на обсуждение психологического
состояния пациента. Эти «смены настроения» могут быть тем самым ключом, который поможет
добраться до отчаяния и суицидальных наклонностей Ницше!
Брейер сделал осторожный шажок вперед, попросив его поподробней остановиться на
сменах настроения. «Не замечали ли вы изменения в своем настроении, которые могли бы
относиться к болезни?»
Поведение Ницше не изменилось. Судя по всему, ему и не приходило в голову, что этот
вопрос выводит беседу на значительно более личный уровень. «Иногда бывало, что за день до
приступа я чувствовал себя особенно хорошо, — и я начинал думать, что чувствую себя
подозрительно хорошо».
«А после приступа?»
«Обычно приступ продолжается от двенадцати часов до двух дней. После такого приступа
я утомлен и инертен. День-два я даже думаю медленно. Но иногда, особенно после долгого
приступа, продолжающегося несколько дней, все иначе. Я чувствую себя посвежевшим,
очистившимся. Меня переполняет энергия. Я обожаю эти моменты: в моей голове просто кишат
самые драгоценные идеи».
Брейер был настойчив. Если уж он напал на след, он не собирался так просто
отказываться от преследования. «Ваша усталость и инертность — как долго сохраняется это
состояние?»
«Недолго. Как только приступ утихает и мое тело вновь принадлежит мне, я снова
начинаю контролировать себя. Так что я могу сам преодолеть слабость».
Возможно, подумал Брейер, этот человек не так прост, как могло показаться на первый
взгляд. Ему придется перейти к более конкретным вопросам. Как стало ясно, Ницше не
собирался добровольно выдавать какую бы то ни было информацию о своем отчаянии.
«А меланхолия? Сопутствует ли она вашим приступам или, может, начинается после?»
34

«У меня бывают мрачные периоды. А у кого их не бывает? Но они не властны надо мной.
Это не моя болезнь, это моя жизнь. Можно сказать, что я осмеливаюсь их иметь».
Брейер не мог не заметить легкую усмешку Ницше и его дерзкий тон. Только сейчас,
впервые Брейер узнал голос человека, написавшего те две смелые, загадочные книги,
спрятанные в ящике его стола. Брейеру даже пришла мимолетная мысль о том, что можно было
бы прямо спросить его о столь безапелляционном разграничении болезни и жизни. А это
заявление о смелости иметь мрачные периоды, что он хотел этим сказать? Но — терпение!
Лучше стараться держать консультацию под контролем. Будут и другие удобные случаи.
Не забывая об осторожности, он продолжил: «Вы когда-нибудь вели подробный дневник
ваших приступов — их частота, интенсивность, продолжительность?»
«В этом году нет. Я был слишком занят различными важными событиями и переменами,
происходящими в моей жизни. Но могу сказать, что в прошлом году сто семнадцать дней я был
полностью недееспособен, почти две сотни дней я был частично дееспособен — только не
слишком сильные головные боль, боль в глазах, боль в животе или тошнота».
Здесь появились сразу два удобных момента; с какого начать? Следует ли ему
расспросить о «важных событиях и переменах, происходящих в его жизни», — Ницше,
разумеется, говорил о Лу Саломе — или же укреплять взаимопонимание между доктором и
пациентом, проявляя сочувствие? Зная, что переборщить с взаимопониманием невозможно,
Брейер выбрал последнее.
«Посмотрим… У нас остается только сорок восемь дней здоровья. Слишком мало
времени, когда „все в порядке“, профессор Ницше».
«На самом деле за последние несколько лет я редко был здоров дольше двух недель. Мне
кажется, я могу вспомнить любой такой момент!»
Уловив грусть, отчаяние в голосе Ницше, Брейер решил идти ва-банк. Ему представилась
удобная лазейка, которая должна была привести его прямо к отчаянию пациента. Он отложил
ручку и произнес как можно более серьезным и озабоченным с профессиональной точки зрения
голосом: «Такая ситуация, когда человек большую часть своих дней проводит в мучениях,
получает лишь горстку хорошего самочувствия в год, когда вся жизнь наполнена болью, — это
же такая благодатная почва для отчаяния, для пессимистических взглядов на смысл жизни».
Ницше молчал. В первый раз он не смог найти ответ сразу же. Его голова качалась из
стороны в сторону, словно он взвешивал, стоит ли позволять утешать себя. Но заговорил он о
другом.
«Несомненно, вы правы, доктор Брейер, именно так происходит с некоторыми людьми,
возможно, с большинством — здесь я полностью доверяю вашему опыту, — но не со мной.
Отчаяние? Нет, может, когда-то и было, но не сейчас. Моя болезнь находится в ведении моего
тела, но это не я. Я — это моя болезнь и мое тело, но они — это не я. Их нужно преодолеть,
если не на физическом уровне, значит, на метафизическом.
А что касается еще одного вашего замечания, то мой «смысл жизни» не имеет к этой
жалкой протоплазме, — он ударил себя в живот, — ни малейшего отношения. Я знаю, зачем
жить, и для меня совсем не важно как. У меня есть причина прожить десять лет, у меня есть
миссия. Я вынашиваю плод здесь. — Он постучал по голове. — Здесь множество книг, книг,
практически полностью оформившихся, книг, написать которые могу лишь только я. Иногда
мне кажется, что мои головные боли — это схватки мозга».
Ницше явно не имел ни малейшего желания обсуждать или даже признавать сам факт
наличия отчаяния; Брейер понял, что пытаться разговорить его бесполезно. Он вдруг вспомнил,
как понимал, что маневры его противника более искусны — всякий раз, когда садился играть в
шахматы со своим отцом, лучшим шахматистом еврейской общины в Вене.
А может, признавать нечего! Может, фройлен Саломе ошиблась. Ницше говорил так,
словно дух его справился с этой ужасной болезнью. Что касается самоубийства, Брейер знал
один верный способ выяснить степень риска: проверить, представляет ли себя пациент в
будущем. Ницше этот тест прошел. Он не собирался заканчивать жизнь самоубийством: он
говорил о десятилетней миссии, о книгах, которые ему предстоит извлечь из своего мозга.
Однако Брейер своими глазами видел суицидальные послания Ницше. Может, он
лицемерил? А может, теперь он не пребывал в отчаянии потому, что уже принял решение о
35

самоубийстве ? Брейер уже сталкивался с такими пациентами. Они были опасны. Создавалось
впечатление, что им становится лучше, — на самом деле им действительно становится лучше,
меланхолия рассеивается, они снова начинают улыбаться, есть, спать. Но это улучшение
говорит только об одном — что они нашли способ спастись от отчаяния, и способ этот —
смерть. Что замышлял Ницше? Решил ли он убить себя? Нет, Брейер вспомнил, как говорил
Фрейду: если Ницше собирается убить себя, то зачем он здесь? Зачем создавать себе сложности
— зачем встречаться с очередным терапевтом, причем для этого сначала ехать из Рапалло в
Базель, а оттуда — в Вену?
Брейер был расстроен тем, что ему не удалось получить нужную ему информацию, но
винить пациента в недостаточном сотрудничестве он не мог. Ницше подробно ответил на
каждый его вопрос относительно состояния своего здоровья — разве что слишком подробно.
Многие люди, страдающие головной болью, отмечают чувствительность к пище и погоде, так
что Брейер не удивился, обнаружив, что Ницше — не исключение. Но он был поражен
дотошностью отчета, который представил ему пациент. Ницше двадцать минут без остановки
рассказывал о том, как он реагирует на атмосферные условия. Его тело, по его словам, было
подобно анероиду, это был барометр и термометр в одном, который бурно реагировал на
малейшее колебание атмосферного давления, температуры воздуха и изменение высоты над
уровнем моря. Затянутые тучами небеса вызывали у него депрессию, свинцовые дождевые тучи
пагубно действовали на его нервы, засуха придавала ему силы, зима стала для него чем-то
вроде психологического сжатия челюстей, которые расслабляло солнце. Уже несколько лет его
жизнь представляла собой поиск идеального климата. Летом еще можно было жить. Его вполне
устраивали безветренные, безоблачные, солнечные плато Энгадина; так что четыре месяца в
году он уединялся в небольшой Gasthaus6 в маленькой швейцарской деревеньке Сильс-Мариа.
Но зимы были его проклятием. Ему так и не удалось найти хорошее место для зимовки, так что
в холодное время года он жил в южной Италии, переезжая из города в город в поисках более
здорового климата. Ветер и промозглый сумрак Вены губили его, сказал Ницше. Его нервная
система требовала солнца и сухого неподвижного воздуха.
Когда Брейер спросил Ницше о его диете, тот развернул очередную довольно длительную
лекцию о связи диеты, проблем с желудком и приступов головной боли. Удивительная
обстоятельность! Никогда раньше Брейер не встречался с пациентом, который так основательно
подходил бы к ответу на любой вопрос. Что бы это значило?
Не был ли Ницше обсессивным ипохондриком? Брейер встречал множество скучных,
занятых лишь жалостью к самим себе ипохондриков, смакующих описание собственных
внутренностей. Но эти пациенты отличались Weltanschauung stenosis, или узостью взглядов. А
как скучно становилось в их присутствии! Они ни о чем другом, кроме своего тела, не думали,
их интересы и ценности были центрированы вокруг их здоровья.
Нет, Ницше не был одним из них. Он обладал разноплановыми интересами и личным
обаянием. Несомненно, фройлен Саломе находила его именно таким, она до сих пор считает его
именно таким, несмотря на то что решила, что Поль Рэ больше подходит ей для романтических
отношений. Тем более, Ницше описывал свои симптомы не для того, чтобы вызвать жалость,
он даже не просил о поддержке — в этом Брейер убедился в самом начале их беседы.
Так чем же объясняется столь подробный рассказ о функциях его организма? Возможно,
это объяснялось буквально тем, что Ницше обладал высоким интеллектом, хорошей памятью и
рационально подходил к медицинскому освидетельствованию, предоставляя
консультанту-эксперту всю возможную информацию. Или он был необычайно склонен к
интроспекции. Заканчивая осмотр, Брейер нашел еще одно объяснение: Ницше так мало
контактировал с другими людьми, что проводил небывало большое количество времени в
общении со своей собственной нервной системой.
Закончив с составлением медицинской истории, Брейер перешел к телесному осмотру. Он
проводил пациента в смотровой кабинет — небольшую, стерильно чистую комнату, в которой
находились только ширма и стул, кушетка, покрытая накрахмаленным белым покрывалом,

6 Гостиница (нем.) — Прим. ред.
36

раковина, весы и стальной ящик с инструментами Брейера. Доктор оставил Ницше одного,
чтобы тот переоделся для осмотра, и, войдя через несколько минут, увидел его в сорочке с
открытой спиной, в длинных черных носках и подвязках, аккуратно складывающим костюм. Он
извинился за задержку: «Моя кочевая жизнь предполагает, что я могу иметь только один
костюм. Так что, когда я снимаю его, я стараюсь позаботиться о том, чтобы ему было удобно».
Осмотр Брейер проводил так же тщательно, как и составлял медицинскую историю. Начав
с головы, он медленно проходил по всему телу, слушая, постукивая, прощупывая, нюхая,
наблюдая, ощущая. Несмотря на разнообразие симптомов пациента, Брейеру не удалось найти
никаких физиологических отклонений за исключением большого шрама на груди — результата
несчастного случая, произошедшего во время службы в армии, короткого косого шрама на
переносице, полученного в драке, и некоторых признаков анемии: бледные губы, слизистая глаз
и сгибы ладоней.
Чем вызвана анемия? Вероятно, питанием. Ницше говорил, что иногда неделями не может
смотреть на еду. Но потом Брейер вспомнил, как Ницше упоминал о том, что иногда его рвет
кровью, так что это могло быть по причине желудочного кровотечения. Он взял анализ крови
для проверки на гемоглобин и после ректального осмотра собрал с перчатки частички кала на
выявление крови.
Что касается жалоб Ницше на глаза, Брейер обнаружил односторонний конъюнктивит, с
которым легко могла бы справиться глазная мазь. Несмотря на все свои старания, Брейер так и
не смог сфокусировать офтальмоскоп на сетчатке Ницше: что-то мешало, вероятно,
непрозрачность роговой оболочки или ее отек.
Брейер уделил особое внимание нервной системе Ницше не только из-за головных болей,
но и потому, что его отец умер, когда мальчику было четыре года, от «размягчения мозга» —
общего термина для обозначения какой бы то ни было патологии, например удара, опухоли или
некой формы наследственной церебральной дегенерации. Но, проверив все аспекты
функционирования мозга и нервной системы — равновесие, координацию движений,
чувствительность, силу, проприоцепцию, слух, обоняние, глотание, — Брейер не обнаружил ни
следа какого бы то ни было структурного заболевания нервной системы.
Пока Ницше одевался, Брейер вернулся в свой кабинет зафиксировать результаты
осмотра. Когда несколько минут спустя фрау Бекер привела туда Ницше, Брейер понял, что
время подходит к концу, а ему не удалось вытащить из своего пациента ни малейшего намека
на меланхолию или суицидальные наклонности. Он попробовал другой способ, один из
приемов беседы, который редко его подводил.
«Профессор Ницше, я бы хотел попросить вас описать мне в подробностях один обычный
день вашей жизни».
«Вот я и попался, доктор Брейер! Это самый сложный вопрос из всех, что вы мне
задавали. Я так часто переезжаю, обстановка, условия постоянно меняются. Мои приступы
диктуют мне, как надо жить…»
«Выберите любой обычный день, день между приступами из последних нескольких
недель».
«Ну, я рано просыпаюсь, — если, конечно, я вообще спал…»
Брейер обрадовался: наконец-то ему подвернулся удобный случай: «Простите, что
перебиваю вас, профессор Ницше. Вы сказали, если вы спали вообще?..»
«Я ужасно плохо сплю. Иногда мои мышцы сводит судорогой, иногда все мое тело
охватывает напряжение, иногда мне не дают заснуть мысли — обычные дурные ночные мысли;
иногда я всю ночь лежу без сна, иногда лекарства помогают мне забыться на два-три часа».
«Какие лекарства? Какими дозами вы их принимаете?» — быстро спросил Брейер. Хотя ему
было необходимо узнать, каким самолечением занимается Ницше, он сразу же понял, что это
был не самый лучший шаг. Лучше, намного лучше было бы развить тему мрачных ночных
раздумий!
«Хлоралгидрат, почти каждую ночь, по меньшей мере один грамм. Иногда, когда моему
телу совершенно необходим сон, я принимаю морфий или веронал, но тогда я разбит весь
следующий день. Иногда гашиш, но из-за него я тоже медленно думаю на следующий день. Я
предпочитаю хлорал. Мне продолжать описывать этот день, который и так начался плохо?»
37

«Да, прошу вас».
«Я завтракаю в своем номере — вам нужны такие подробности?»
«Да, конечно. Расскажите мне все».
«Ну, завтрак — это ничего интересного. Хозяин Gasthaus ' a обычно приносит мне
немного горячей воды. Этого вполне достаточно. Иногда, когда я особенно хорошо себя
чувствую, я прошу заварить мне некрепкий чай и принести сухарей. После завтрака я
принимаю холодную ванну — это необходимое условие для активной работы, — потом
работаю все оставшееся время: я пишу, размышляю, и иногда, когда мои глаза позволяют, я
по-немногу читаю. Если я хорошо себя чувствую, я отправляюсь гулять — иногда мои
прогулки длятся часами. Я делаю записи, когда гуляю, и часто именно тогда из-под моего пера
выходят самые лучшие вещи, меня посещают самые удачные мысли…»
«Да, я согласен с вами, — поспешно вставил свое замечание Брейер. — Мили через
четыре-пять я понимаю, что смог решить самые сложные проблемы».
Ницше замолчал — его явно сбило с мысли замечание Брейера. Он начал было
соглашаться, но запнулся, в итоге решил оставить его без комментариев и продолжил свой
отчет: «Я всегда обедаю за одним и тем же столиком в отеле. Я уже говорил вам о своем
рационе: никаких специй, только овощи, лучше всего — вареные, никакого алкоголя, кофе.
Часто я неделями могу есть только вареные несоленые овощи. Я не курю. Я обмениваюсь парой
слов с другими постояльцами за моим столом, но редко вступаю в длительные беседы. Если
мне повезет, среди постояльцев может оказаться чуткий человек, который предлагает почитать
мне вслух или пишет под мою диктовку. Я ограничен в средствах и не могу оплачивать такого
рода услуги. День проходит так же, как и утро: прогулки, размышления, пометки. Вечером я
ужинаю в своем номере — та же горячая вода или слабый чай с сухарями, а потом я работаю,
пока хлорал не скажет мне: „Стой! Тебе уже можно отдохнуть“. Вот так и живет мое тело».
«Вы говорите только о гостиницах. А ваш дом?» «Мой дом — это чемоданы и пароходы.
Я черепаха, я ношу свой дом на спине. Я ставлю его в угол моего гостиничного номера, а когда
мне становится трудно выносить климат, я взваливаю его на спину и отправляюсь искать места,
где небо повыше и воздух посуше».
Брейер планировал вернуться к «дурным ночным мыслям», мучающим Ницше, но сейчас
заметил еще более перспективное направление исследования, которое просто не могло не
привести его к фройлен Саломе.
«Профессор Ницше, мне показалось, что вы, описывая типичный день вашей жизни,
слишком мало говорили о других людях. Простите, что я так расспрашиваю вас, — я знаю, это
не совсем те вопросы, которые обычно задает врач, но я придерживаюсь веры в целостность
организма. Я думаю, что хорошее физическое самочувствие неотделимо от благополучия
психологического».
Ницше вспыхнул. Он достал маленький черепаховый гребешок для усов и какое-то время
сидел молча, приводя в порядок свои густые усы. Затем, решившись, он выпрямился, прочистил
горло и твердо сказал:
«Вы не первый терапевт, кто обратил на это внимание. Полагаю, вы говорите о сексе.
Доктор Ланзони, итальянский консультант, у которого я наблюдался несколько месяцев назад,
предположил, что мое состояние усугубляется уединенностью и воздержанием, и
порекомендовал мне вести регулярную половую жизнь. Я последовал его совету и закрутил
роман с молодой крестьянкой в деревеньке рядом с Рапалло. Но по истечении трех недель я
разве что не умирал от головной боли — еще чуть-чуть такого итальянского лекарства — и
пациент скончался бы на месте!»
«Почему этот совет оказался настолько вреден для вас?»
«Вспышка животного наслаждения — а затем часы отвращения к себе, очищения себя от
протоплазменного запаха течки… По-моему, не самый лучший способ достижения — как вы
сказали? — „целостности организма“.
«Полностью с вами согласен, — поспешно вставил Брейер. — Но вы же не собираетесь
отрицать, что все мы живем в обществе и это исторически помогало человеку выжить и дарило
удовольствие, кроющееся в человеческих отношениях?»
«Может, не каждому приходятся по вкусу эти стадные удовольствия, — покачал головой
38

Ницше. — Трижды я тянулся к людям и пытался перекинуть мостик от себя к ним. И трижды я
был предан».
Наконец-то! Брейер едва мог сдержать восторг. Вне всякого сомнения, одним из трех
предательств в жизни Ницше была Лу Саломе. Может быть, вторым был Поль Рэ. Кто же был
третьим? Наконец, наконец Ницше распахнул перед ним желанную дверь. Теперь был открыт
путь для обсуждения предательства и отчаяния, им вызываемого.
Голос Брейера стал истинным воплощением сочувствия: «Три попытки — три ужасных
предательства, а за ними — побег в мучительное одиночество. Вы страдали, и, вполне
возможно, именно страдания повинны в вашей болезни. Не согласитесь ли вы довериться мне,
рассказать больше об этих предательствах».
И снова Ницше покачал головой. Казалось, он снова замкнулся в себе.
«Доктор Брейер, я уже рассказал вам очень многое о себе. Сегодня я говорил о таких
интимных подробностях моей жизни, о которых не говорил ни с кем уже очень давно. Но
поверьте и вы мне: моя болезнь началась задолго до этих разочарований. Вспомните историю
моей семьи: отец умер от болезни мозга, возможно, это наше семейное заболевание.
Вспомните, что головные боли и проблемы со здоровьем не давали мне покоя со школьных лет,
задолго до этих разочарований. Еще я с уверенностью могу сказать, что те недолгие моменты
близкой дружбы ничуть не улучшали мое состояние. Нет, это не потому, что я был слишком
недоверчив: моя ошибка состояла в том, что я слишком доверял людям. И я не готов, не могу
позволить себе довериться кому-либо снова».
Брейер был ошеломлен. Как мог он так просчитаться? Какое-то мгновение назад Ницше
был готов, он стремился довериться ему. А теперь он так задет! Что могло произойти? Он
попытался вспомнить, как разворачивались события. Ницше упомянул попытки перекинуть
мостик к другому человеку, которые заканчивались предательством. Здесь Брейер протянул ему
руку сочувствия, а затем — мостик !— это слово что-то напомнило. Книги Ницше! Да, он был
почти уверен, что там был момент, связанный с этим мостиком. А вдруг завоевать доверие
Ницше можно было именно при помощи его книг? Брейер также смутно вспоминал
встреченные в одной из них доказательства необходимости психологического самонаблюдения.
Он решил повнимательнее прочитать эти две книги перед следующей встречей с пациентом:
возможно, он сможет воздействовать на него его же аргументами.
Но как же он собирается воспользоваться аргументами, которые он сможет найти в книгах
Ницше? Как он будет объяснять автору, как ему вообще удалось их достать? Ни в одном из
трех книжных магазинов Вены, где он спрашивал эти книги, никто даже не слышал о таком
авторе. Брейер терпеть не мог двуличность и на какое-то мгновенье серьезно задумался о том,
чтобы рассказать Ницше все как есть: о визите к нему Лу Саломе, о том, что он осведомлен об
отчаянии Ницше, об обещании, которое он дал фройлен Саломе, о том, что она подарила ему
книги Ницше.
Нет, это могло привести только к полнейшему провалу: Ницше не мог не решить, что им
манипулируют, что его предали. Брейер был уверен, что Ницше привела в отчаяние
вовлеченность в — как сказал сам Ницше — пифагорейские отношения с Лу и Полем Рэ. И
если бы Ницше узнал о визите Лу Саломе, он бы не мог не поставить ее и Брейера по одну
сторону баррикад. Нет, Брейер был уверен, что честность и искренность, его привычные
средства для разрешения жизненных дилемм, в этом случае смогут только все испортить. Он
должен был найти какой-нибудь способ законным путем получить эти книги.
Было уже поздно. Серый пасмурный день уступил место темноте. В повисшей тишине
Ницше смущенно заерзал. Брейер устал. Добыча ускользнула от него, идеи иссякли. Он решил
постараться выиграть время.
«Мне кажется, профессор Ницше, сегодня мы больше ничего не добьемся. Мне нужно
время, чтобы изучить ваши медицинские карты и провести необходимые лабораторные
исследования».
Ницше тихо вздохнул. Он был разочарован? Он не хотел, чтобы их беседа на этом
закончилась? Брейер думал об этом, но так как он больше не верил своим суждениям
относительно реакций Ницше, предложил провести следующую консультацию в конце этой
недели: «Что, если в пятницу днем? В то же время?»
39

«Конечно, доктор Брейер. Я полностью в вашем распоряжении. Это единственная
причина моего пребывания в Вене».
Консультация была окончена, Брейер поднялся с кресла. Но Ницше сначала колебался, а
потом решительно сел обратно на стул.
«Доктор Брейер, я отнял у вас много времени. Прошу вас, не стоит недооценивать мою
признательность за ваши усилия, — но уделите мне еще несколько минут. Позвольте мне задать
вам три вопроса — для меня!»

ГЛАВА 6
«ПОЖАЛУЙСТА, ЗАДАВАЙТЕ ВАШИ ВОПРОСЫ, Профессор Ницше, — сказал
Брейер, возвращаясь в свое кресло. — Если учесть, сколько вопросов задал вам я, то три
вопроса — это очень скромная просьба. Если я располагаю достаточными знаниями для того,
чтобы удовлетворить ваше любопытство, я отвечу вам».
Он устал. У него был долгий день, а впереди еще оставалась учительская конференция в
шесть и вечерние вызовы. Но даже при всем этом он не возражал против просьбы Ницше.
Наоборот, это безмерно обрадовало его. Может быть, наступил тот самый удобный момент,
которого он так ждал все это время.
«Когда вы услышите, о чем я хочу спросить вас, вы можете, как и большинство ваших
коллег, пожалеть о своем обещании. Я хочу задать триаду вопросов, три вопроса, но, может
быть, это всего один вопрос. И этот вопрос — не столько вопрос, сколько мольба, — таков: вы
скажете мне правду?»
«А три вопроса?» — спросил Брейер. «Первый вопрос: я ослепну? Второй вопрос: эти
приступы будут продолжаться всегда? И, наконец, самый сложный вопрос: нет ли у меня
прогрессирующего заболевания мозга, которое убьет меня молодым, как моего отца, приведет к
параличу или, что еще хуже, к сумасшествию или слабоумию?»
Брейер не отвечал. Он сидел молча и бесцельно перелистывал страницы медицинского
досье на Ницше. Ни один пациент за все пятнадцать лет его медицинской практики не ставил
перед ним вопрос ребром.
Ницше, заметив его растерянность, продолжил: «Простите меня за мои нападки, но я
столько лет провел в бесцельных беседах с терапевтами, преимущественно с немецкими
терапевтами, которые считают себя помазанниками истины, пономарями правды, но не делятся
тем, что знают. Ни один терапевт не может скрывать от пациента то, что он должен знать по
праву».
Брейер не смог сдержать улыбку, вызванную описанием, данным Ницше немецким
терапевтам. Но не мог и не рассердиться заявлению о правах пациента. Этот маленький
философ с огромными усами заставлял его мозг работать.
«Я действительно хочу обсудить с вами проблемы, касающиеся медицинской практики,
профессор Ницше. Вы спрашиваете меня без обиняков. Я в свою очередь постараюсь ответить
вам так же прямо. Я согласен с вашим мнением о правах пациента. Но вы упускаете из виду
еще один не менее важный аспект — обязанности пациента. Я отдаю предпочтение предельно
честным взаимоотношениям с моими пациентами. Но они предполагают и ответную честность:
пациент, в свою очередь, должен быть предельно честен со мной. Честность — честные
вопросы, честные ответы — становится лучшим лекарством. Так что на таких условиях — я
даю вам слово: я сообщу вам все, что я знаю, и представлю все свои выводы.
Но, профессор Ницше, — продолжил Брейер. — Я не могу согласиться с вами в том, что
так должно быть всегда. Существуют пациенты и ситуации, когда хороший врач должен ради
блага самого пациента скрыть от него правду».
«Да, доктор Брейер. Я слышал эти слова от многих терапевтов. Но кто дал вам право
решать за других? Это грубое нарушение прав человека».
«Это моя обязанность, — ответил Брейер. — Делать гак, чтобы пациенту было хорошо. И
этой обязанностью нельзя пренебрегать. Иногда это неблагодарное занятие: приходят плохие
новости, которые я не могу сообщить пациенту; иногда мой долг состоит в том, чтобы смолчать
и терпеть боль вместо пациента и его семьи».
40

«Но, доктор Брейер, этот долг отрицает долг более фундаментальный: долг каждого
человека перед самим собой — выяснить правду».
На мгновение, в пылу спора Брейер забыл, что Ницше был его пациентом. Вопросы были
настолько интересными, что их обсуждение полностью поглотило его. Он встал и начал
расхаживать за своим креслом:
«То есть я должен сообщать правду тем, кто не хочет знать ее?»
«Кто может сказать наверняка, о чем человек не хочет знать?»
«А вот это, — твердо сказал Брейер, — и называется искусством медицины. Такие вещи
не найти в книгах, их можно узнать только у изголовья ложа больного. Позвольте мне в
качестве примера использовать случай пациента, которого я должен буду навестить в больнице
этим вечером. Это совершенно конфиденциальная информация, и я, разумеется, не буду
называть его имя. Этот человек смертельно болен, у него рак печени на последней стадии. Его
печень перестает функционировать, поэтому произошел разлив желчи. Желчь разносится по его
организму с кровотоком. Он безнадежен. Я сомневаюсь, что он проживет больше двух-трех
недель. Я видел его сегодня утром, он спокойно выслушал мои объяснения насчет того, почему
его кожа пожелтела, а потом накрыл мою руку своей, словно желая облегчить мне задачу,
словно для того, чтобы заставить меня замолчать. И он сменил тему нашей беседы. Он стал
расспрашивать меня о моей семье — мы знакомы более тридцати лет, и говорил о делах, с
которыми ему предстоит разобраться по возвращении домой.
Но, — Брейер глубоко вздохнул, — я-то знаю, что он никогда не вернется домой. Должен
ли я говорить ему об этом? Видите ли, профессор Ницше, это не так-то просто. Обычно не
спрашивают о самых важных вещах! Если бы он хотел знать, он бы спросил меня, почему его
печень перестает функционировать или, например, когда я собираюсь выписывать его из
больницы. Но он не говорит ни слова об этом. Должен ли я так жестоко поступать — должен ли
я рассказывать ему то, чего он знать не хочет?»
«Иногда, — ответил Ницше, — учителя должны быть жестокими. Люди должны узнавать
жестокие новости, потому что жизнь жестока и смерть жестока».
«Должен ли я лишать человека возможности выбора того, как они хотят встретить смерть?
По какому праву, по чьему предписанию я должен брать на себя эту роль? Вы говорите,
учителя иногда должны быть жестокими. Возможно. Но задача врача состоит в том, чтобы
снять стресс и помочь телу вылечиться».
По стеклам колотил сильный дождь. Оконное стекло звенело. Брейер подошел к окну и
посмотрел на улицу. Потом обернулся: «На самом деле я подумал и вынужден не согласиться
даже с тем, что учитель должен быть жестоким. Может, разве что некий особый тип учителя,
например пророк».
«Да, да, — восторженный голос Ницше стал на октаву выше, — преподаватель горьких
истин, непопулярный пророк. Думаю, это и есть я. — Он подчеркивал каждое слово в этой
фразе, стуча пальцем в свою грудь. — Вы, доктор, посвятили себя тому, чтобы сделать жизнь
других людей легкой. Я же, со своей стороны, был рожден, чтобы усложнить жизнь незримой
массе своих учеников».
«Но в чем польза непопулярных истин, усложнения жизни? Когда я прощался со своим
пациентом сегодня утром, он сказал: „Я полагаюсь на волю господню“. Кто посмеет сказать,
что это не одна из форм истины».
«Кто? — Теперь и Ницше вскочил и начал расхаживать с одной стороны стола, тогда как
Брейер мерил шагами другую. — Кто посмеет сказать? — Он остановился, вцепился в спинку
своего стула и показал на себя: — Я посмею сказать!»
Ему бы, подумал Брейер, говорить с кафедры проповедника, увещевающего паству, —
ничего удивительного, ведь его отец был священником.
«Истина, — продолжил Ницше, — достигается преодолением неверия и скепсиса, а не
детским желанием, чтобы что-то было именно так и не иначе! Желание вашего пациента
положиться на волю господню — это неправда! Это всего лишь ребяческое желание — и ничто
более! Это желание не умирать, мечта о постоянно раздувающемся пузыре, которому мы
придумали имя „бог“! Теория эволюции содержит научно обоснованные доказательства
необязательности вмешательства бога, хотя сам Дарвин и не стал развивать это доказательство
41

до логического вывода. Вы, несомненно, должны отдавать себе отчет в том, что мы придумали
бога и что теперь мы все вместе убили его».
Брейер отбросил свои аргументы, словно в его руках оказался кусок раскаленного железа.
Он не мог защищать теизм. Будучи юным вольнодумцем, он часто в спорах с отцом или
преподавателями религии занимал ту же позицию, что и Ницше сейчас. Он сел и заговорил
тихим, более примирительным тоном, когда Ницше тоже вернулся на свой стул:
«Какая страсть к истине! Простите меня, профессор Ницше, может, мои слова звучат
вызывающе, но мы же с вами договорились говорить начистоту. Вы говорите об истине с
благоговением, словно заменяете для себя одну религию другой. Позвольте мне исполнить роль
адвоката дьявола. Позвольте мне поинтересоваться: откуда эта страсть, это благоговение
перед истиной? Какую пользу она принесет моему утреннему пациенту?»
«Не в истине святость, но в поиске истины для каждого! Существует ли действо, более
священное, чем самоисследование? Некоторые говорят, что мои философские труды — это
замки на песке: мои взгляды постоянно меняются. Но есть и те предложения, что вырезаны в
камне: „Стать собой“. А как вы сможете понять, кто вы и что вы, не будь истины?»
«Но правда в том, что моему пациенту осталось очень недолго жить. Стоит ли мне
сообщать ему эту информацию?»
«Правильный выбор, истинный выбор, — ответил Ницше, — может расцвести только в
лучах истины. А как же иначе?»
Понимая, что Ницше готов вести этот разговор об абстракциях добра и зла бесконечно —
и настойчиво, — Брейер решил, что должен заставить его говорить конкретнее. «А что с моим
утренним пациентом? К чему сводится его выбор? Может, он выбрал именно веру в бога!»
«Для мужчины это не выбор. Это не выбор человека, но попытка ухватиться за иллюзию
вне себя. Этот выбор, выбор другого, сверхъестественного, всегда расслабляет. Это всегда
делает человека меньше, чем он есть на самом деле. Я люблю то, что делает нас больше, чем мы
есть!»
«Давайте не будем терять время на абстрактные личности, — настаивал Брейер, —
давайте поговорим о конкретном человеке из плоти и крови — о моем пациенте. Подумайте над
этой ситуацией. Ему осталось жить несколько дней или недель! Какой ему смысл делать какой
бы то ни было выбор?»
Ницше трудно было сбить с толку, и он немедленно ответил: «Если он не знает о том, что
умирает, как же ваш пациент решит, как ему умирать?»
«Как умирать, профессор?»
«Да, он должен принять решение, как он будет умирать: поговорить с окружающими, дать
совет, произнести слова, которые берег, чтобы сказать их перед смертью, умереть на глазах
людей или же побыть одному, плакать, отрицать смерть, проклинать ее или испытывать к ней
благодарность».
«Вы все равно говорите об абстракции, но мне предстоит оказывать помощь конкретному
человеку, человеку из плоти и крови. Я знаю, что он умрет, и умрет в сильных муках и совсем
скоро. Зачем запугивать его этим? Как бы то ни было, должна оставаться надежда. А кто еще,
как не доктор, может сохранить надежду?»
«Надежда? Надежда — это самое большое зло! — Ницше почти кричал. — В книге
«Человеческое, слишком человеческое» я выдвигаю предположение о том, что когда Пандора
открыла ящик и все беды и напасти, заточенные в него Зевсом, выбрались в наш мир, осталось
одно-единственное, никому не известное зло, — надежда. С тех самых пор человек ошибочно
считает коробку и ее содержимое — надежду — вместилищем удачи. Но мы забываем о том,
что Зевс пожелал, чтобы человек продолжал позволять издеваться над собой. Надежда — это
худшее из зол, она продлевает мучения».
«То есть вы имеете в виду, что человек должен сократить процесс умирания, если он
хочет этого?»
«Это один из вариантов выбора, но только в свете абсолютного знания».
Брейер наслаждался триумфом. Он был терпелив. Он пустил все на самотек. А теперь ему
остается только снимать плоды своей стратегии! Разговор медленно продвигался именно в том
направлении, которое было нужно ему.
42

«Вы говорите о самоубийстве. Должен ли человек иметь право выбора суицида?»
И снова Ницше говорил твердо и ясно: «Каждый человек — хозяин собственной смерти.
И каждый должен умереть по-своему. Возможно — только возможно, — мы можем иметь
право лишить человека жизни. Но нет такого права, по которому мы можем лишить человека
смерти. Это не забота. Это жестокость!»
Брейер настаивал: «А вы сами когда-нибудь выбрали бы самоубийство?»
«Умирать трудно. Я всегда думал, что последняя награда мертвеца — это тот факт, что
ему больше не надо умирать».
«Последняя награда мертвеца — ему больше не надо умирать! — Брейер кивнул
одобрительно, вернулся к столу, сел и взял ручку: — Можно, я это запишу?»
«Да, конечно. Но не позволяйте мне воровать идеи у себя самого. Я не придумал это
прямо сейчас. Это было в моей книге «Веселая наука».
Брейер с трудом мог поверить в свое везение. За последние несколько минут Ницше
упомянул обе книги, которые подарила ему Лу Саломе. Несмотря на то что Брейер был
захвачен дискуссией и не хотел ее прерывать, он не мог не воспользоваться возможностью
решить дилемму, связанную с двумя книгами.
«Профессор Ницше, вы говорите о двух ваших книгах — меня это очень заинтересовало.
Где я могу приобрести их? Полагаю, в венской книжной лавке?»
Ницше не мог скрыть, насколько приятна ему была эта просьба. «Мой издатель
Шмейцнер в Хемнице ошибся в выборе профессии. На самом деле он просто создан для
международной дипломатической службы или, например, шпионажа. Он гении интриг, а мои
книги — его самый большой секрет. За восемь лет он не истратил ни пфеннига на рекламу. Он
не отправил ни одного экземпляра ни на рецензию, ни на продажу в книжный магазин.
Так что ни в одной книжной лавке в Вене вы моих книг не найдете. И ни в одном венском
доме. Книг было продано так много, что я знаю имена практически всех покупателей и я не
помню ни одного венца среди моих читателей. Таким образом, вам придется связываться с
моим издателем напрямую. Вот его адрес. — Ницше открыл портфель, нацарапал пару строчек
на клочке бумаги и передал его Брейеру. — Я, конечно, могу написать ему сам, но я бы
предпочел, если вы не возражаете, чтобы он получил письмо непосредственно от вас. Может
быть, запрос на мою книгу, полученный им от знаменитого ученого-медика, станет для него
стимулом открыть тайну о существовании моих книг и остальным».
Засовывая бумажку с адресом в жилетный карман, Брейер сказал: «Я отошлю запрос о
ваших книгах сегодня же вечером. Но как жаль, что я не могу приобрести ваши книги — или
даже попросить их у кого-нибудь скорее. Меня интересует все, что касается жизни моих
пациентов, в том числе их работа и убеждения, поэтому ваши книги могли бы навести меня на
верный путь исследования состояния вашего здоровья — я уже не говорю об удовольствии,
которое я получил бы от прочтения ваших книг и обсуждения их с вами!»
«О, в этом я могу вам помочь, — ответил Ницше. — Свои личные копии моих книг я
всегда вожу с собой. Позвольте, я предложу их вам. Сегодня, позже, я занесу их в ваш офис».
Брейер был рад, что этот прием сработал, и ему захотелось отплатить Ницше чем-нибудь.
«Посвятить свою жизнь писательству, вкладывать сердце в свои книги и иметь так мало
читателей — это ужасно. Большинство венских писателей предпочли бы смерть такому уделу.
Как вы могли мириться с этим? Как вы миритесь с этим до сих пор?»
Ницше никак не отреагировал на эту инициативу Брейера — ни улыбкой, ни тоном
голоса. Смотря куда-то вперед, он сказал: «Да есть ли в Вене хоть один человек, который
помнит о том, что есть что-то и за пределами Рингштрассе? Я терпелив. Может, к
двухтысячному году люди наберутся смелости прочитать мои книги. — Он резко поднялся. —
Итак, пятница?»
Брейер понял, что он получил резкий отпор. Почему Ницше мгновенно стал таким
неприветливым? Это происходит уже второй раз за этот день, первый раз — когда речь зашла о
мостике, и Брейер понял, что каждый раз это следует за его попыткой протянуть руку
сочувствия. Что бы это значило, думал он. Что профессор Ницше не выносит, когда кто-то
пытается сблизиться с ним или Предложить помощь? Тут он вспомнил, что Лу Саломе
предупреждала его даже и не пытаться гипнотизировать Ницше, кажется, из-за его
43

представлений о власти.
Брейер на мгновение позволил себе представить, как бы Лу Саломе отреагировала на
такое поведение Ницше. Она бы никогда не спустила ему это с рук, она бы отреагировала
немедленно и непосредственно. Она могла бы сказать так: «Фридрих, почему так получается,
что каждый раз, когда кто-то добр к тебе, ты отвечаешь злом?»
Какая ирония, подумал Брейер, он ведь обижался на дерзость Лу Саломе, а теперь
вызывает ее образ, чтобы спросить у нее совета! Но он быстро отогнал от себя эти мысли.
Может, она и могла сказать эти слова. Но не он. Только не тогда, когда профессор Ницше с
ледяным выражением лица направлялся к двери.
«Да, профессор Ницше, в пятницу, в два». Ницше едва заметно кивнул и быстро вышел из
кабинета. Брейер наблюдал у окна, как он сбегает по ступенькам, раздраженно отсылает
подъехавший фиакр, бросает взгляд в потемневшее небо, заматывает уши шарфом и пускается в
путь по улице.

ГЛАВА 7
В ТРИ ЧАСА УТРА СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ Брейер снова почувствовал, как почва
расползается под его ногами. Снова он пытался найти Берту, снова летел сорок футов вниз и
падал на мраморную плиту, покрытую таинственными символами. Он в панике проснулся:
сердце бешено колотилось, пижама и подушки промокли от пота. Стараясь не разбудить
Матильду, он выбрался из постели, на цыпочках проскользнул в туалет помочиться, сменил
пижаму, перевернул подушку на сухую сторону и попытался снова уснуть.
Но спать ему этой ночью уже не пришлось. Он лежал и вслушивался в глубокое дыхание
Матильды. Весь дом спал: пятеро детей, служанка Луиза, кухарка Марта и гувернантка Гретхен
— спали все, кроме него. Он стоял на страже дома. Ему — а он работал больше всех и в отдыхе
нуждался больше всех, — именно ему выпало хранить бодрствование и беспокоиться обо всех.
Теперь его атаковали приступы тревоги. Некоторые атаки ему удавалось отразить, но враг
все прибывал. Доктор Бинсвангер из санатория Бельвью написал ему, что состояние Берты
ухудшилось более, чем когда-либо. Еще больше его расстроило известие о том, что доктор
Экзнер, молодой психиатр, влюбился в нее и, предложив ей руку и сердце, передал работу с ней
другому терапевту. Ответила ли она ему взаимностью? Разумеется, она должна была дать ему
повод! По крайней мере, доктор Экзнер оказался достаточно здравомыслящим человеком и
поспешно отказался от работы с этой пациенткой. Мысль о том, как Берта как-то особенно
улыбалась молодому Экзнеру, как когда-то улыбалась ему, терзала Брейера.
Берте стало хуже, чем когда-либо! Как глупо с его стороны было хвастаться ее матери
своим новым гипнотическим методом! Что же она теперь думает о нем? О чем за его спиной
шепчется весь медицинский мир? Если бы только он не расхваливал свое изобретение на той
конференции, на которой оказался брат Лу Саломе! Когда же он наконец научится держать
язык за зубами? Его передернуло от унижения и отвращения.
Догадался ли кто-нибудь, что он влюблен в Берту? Разумеется, никто не мог понять, зачем
терапевту проводить с пациенткой по два часа в день — месяц за месяцем! Он знал, что Берта
была неестественно сильно привязана к своему отцу. И разве он, ее терапевт, не использовал
эту привязанность в своих корыстных целях? Иначе как бы она смогла полюбить семейного
человека его лет?
Он съеживался при мысли об эрекции, которая появлялась всякий раз, когда Берта
входила в транс. Слава богу, он никогда не позволял эмоциям взять над собой верх, никогда не
говорил о своих чувствах, никогда не ласкал ее груди. А потом он представил, как делает ей
лечебный массаж. Вдруг он сжимал ее груди, вытягивал ее руки над ее головой, задирал подол
ночной рубашки, его колено раздвигало ее ноги, он просовывал руки под ее ягодицы и
приподнимал ее к себе. Он уже расстегнул ремень, брюки, когда толпа людей — сестры,
коллеги-врачи, фрау Паппенгейм — ворвалась в комнату!
Он вжался в постель, опустошенный и поверженный. Зачем он так издевается над собой?
Снова и снова он поддавался беспокойным мыслям. Евреям было о чем беспокоиться: усиление
антисемитских настроений, положившее конец его университетской карьере; появление новой
44

партии Шоненера, Национальной Ассоциации Германии; злобные антисемитские выступления
на собрании Австрийского Союза Реформаторов, подстрекающие гильдии ремесленников
устраивать нападения на евреев — евреев в мире финансов, евреев в прессе, евреев на железных
дорогах, евреев в театре. Только на этой неделе Шоненер потребовал усиления старых
законодательных ограничений на жизнь евреев, чем вызвал вспышки бунта по всему городу.
Брейер знал, что ситуация будет только ухудшаться. Эта волна уже накрыла университет.
Студенты недавно заявили, что, так как евреи были рождены «неблагородными», им не
позволено с этих пор получать сатисфакцию за оскорбление на дуэли. Брани в адрес
врачей-евреев пока слышно не было, но это всего лишь дело времени.
Он слышал тихое похрапывание Матильды. Вот лежала его самая большая проблема! Она
посвятила свою жизнь ему. Она любила его, она была матерью его детей. Приданое,
полученное за нее от семьи Олтманов, сделало его богатым человеком. Да, она была зла на
Берту, но кто мог винить ее за это? Она имела полное право злиться.
Он снова взглянул на нее. Когда он брал ее в жены, она была самой красивой женщиной,
которую он когда-либо видел, — и она до сих пор оставалась такой. Она была красивее
императрицы, Берты и даже Лу Саломе. Не было в Вене такого мужчины, кто не завидовал бы
ему. Почему же тогда он не мог прикасаться к ней, не мог целовать ее? Почему ее открытый рот
пугал его? Откуда бралось это пугающее желание вырваться из ее объятий? Потому что она
вызывала в нем отвращение?
Он смотрел на нее в темноте. Ее мягкие губы, изящно очерченные скулы, шелковистая
кожа. Он представлял себе, как это лицо стареет, покрывается морщинами, кожа превращается
в жесткую чешую, которая отпадает, открывая желтовато-белый череп. Он смотрел на ее груди,
покоящиеся на ребрах, на грудной клетке. И вдруг вспомнил, как однажды, гуляя по
растерзанному ветром пляжу, наткнулся на труп огромной рыбины; один бок ее почти
разложился, обнаженные белоснежные ребра ухмылялись ему.
Брейер пытался выкинуть из своей головы мысли о смерти. Он пробормотал свое
любимое заклинание, фразу Лукреция: «Там, где я, нет смерти. Там, где смерть, нет меня. О чем
же волноваться?» Но это не помогло.
Он потряс головой, пытаясь отогнать мрачные мысли. Откуда они взялись? Из разговора о
смерти с Ницше? Нет, Ницше не подал ему эти мысли, он просто выпустил их на свободу. Они
всегда были, он уже думал обо всем этом раньше. Но где они хранились в его мозге, когда он не
думал об этом? Фрейд был прав: в мозгу должен быть резервуар для хранения сложных мыслей,
не подвластных сознанию, но в состоянии полной боевой готовности — в любой момент
готовых к выступлению на фронт его сознания.
Причем в этом резервуаре хранятся не только мысли, но и чувства! Несколько дней назад
Брейер из окна своего фиакра заглянул в фиакр, едущий рядом. Две лошади брели, таща за
собой кабину с пассажирами, двумя пожилыми людьми с угрюмыми лицами. Но кучера не было
! Фиакр-призрак! Его охватил страх, прошиб пот — одежда промокла в считанные секунды. А
затем появился кучер: он просто нагнулся поправить ботинки.
Сначала Брейер рассмеялся над своей глупой реакцией. Но чем больше он думал об этом,
тем все более отчетливо осознавал, что каким бы он ни был рационалистом и вольнодумцем, в
его мозгу оставалось место для ужаса перед сверхъестественным. Причем не так уж глубоко это
место находилось: «под рукой», секунда — и все на поверхности. О, сколько бы он дал за
щипцы для удаления миндалин, которые расправились бы с этими хранилищами, корнями — со
всем!
И никакого сна. Брейер приподнялся, чтобы поправить мятую пижаму и взбить подушки.
Он снова подумал о Ницше. Какой странный человек! Как они здорово поговорили! Ему
нравились такие разговоры: в такой ситуации он чувствовал себя непринужденно, в своей
тарелке. Что там было за «вырезанное в камне» предложение? «Стань собой!» «Но кто я? —
спросил себя Брейер. — Кем суждено было мне стать?» Его отец был ученым-талмудистом,
может, философские диспуты были у него в крови. Он был рад, что ему удалось пройти
несколько курсов по философии в университете: больше, чем остальным терапевтам, так как по
настоянию отца он первый год провел на отделении философии, прежде чем поступить на
медицинское отделение. Еще он не переставал радоваться тому, что ему удается поддерживать
45

отношения с Брентано и Джодлом, профессорами, которые читали ему философию. Ему бы
следовало видеться с ними чаще. В рассуждениях в области совершенной абстракции было
что-то очистительное. Именно в эти моменты, возможно только тогда, его не оскверняли мысли
о Берте и похоть. Интересно, каково это — жить в этом мире постоянно, как Ницше?
И какие вещи осмеливается говорить Ницше! Подумать только! Сказать, что надежда —
это самое большое зло! Что бог мертв! Что истина — это ошибка, без которой мы не можем
жить. Что враг истины не ложь, а убеждения! Что последняя награда мертвеца состоит в том,
что больше умирать ему не придется! Что терапевты не имеют права лишать человека его
собственной смерти! Порочные мысли! Он оспаривал каждое из этих утверждений, но
возражения его были фальшивыми, ведь в глубине души он понимал, что Ницше прав.
А свобода Ницше! Каково это — жить так, как живет он? Никакого дома, никаких
обязательств, никому не надо платить никакого жалованья, не надо растить детей, нет никакого
расписания, никакой роли, никакого положения в обществе. В этой свободе было что-то
заманчивое. «Почему у Фридриха Ницше ее так много, а у меня, Йозефа Брейера, так мало?
Ницше попросту узурпировал свою свободу. Так почему я не могу?» — вздохнул Брейер. Он
лежал в постели, голова шла кругом от таких мыслей, пока будильник не сработал в шесть.
«Доброе утро, доктор Брейер, — поприветствовала его фрау Бекер, когда он приехал в
офис в половине одиннадцатого после объезда больных на дому. — Профессор Ницше ждал в
вестибюле, когда я приехала открыть офис. Он привез вам эти книги и просил передать вам их.
Это его личные копии с рукописными заметками на полях, в которых содержится идея для
нового произведения. Это очень личное, сказал он и попросил вас никому их не показывать. Он,
кстати, ужасно выглядел и очень странно себя вел».
«Что вы имеете в виду, фрау Бекер?»
«Он постоянно моргал, словно ничего не мог разглядеть или словно не хотел смотреть на
то, что он видел. Его лицо было болезненно-бледным, будто он того и гляди упадет в обморок.
Я спросила, не нужна ли ему помощь, может, чай, или не хотел бы он прилечь в вашем
кабинете. Мне казалось, что я была добра с ним, но ему это явно не понравилось, он разозлился.
После этого он, не говоря ни слова, развернулся и, спотыкаясь, начал спускаться по лестнице».
Брейер забрал у фрау Брейер пакет, принесенный Ницше, — две книги, аккуратно
завернутые в страницу вчерашнего номера Neue Freie Presse и перевязанные коротким
шнурком. Он распаковал их и положил в стол рядом с книгами, которые подарила ему Лу
Саломе. Может, Ницше и преувеличивал, говоря, что он станет единственным на всю Вену
обладателем этих книг, но, несомненно, он стал единственным человеком в Вене, у которого
были два экземпляра.
«Ой, доктор Брейер, разве это не те самые книги, которые оставляла та русская
гранд-дама?» Фрау Бекер только что принесла утреннюю почту и, убирая со стола газету и
шнурок, заметила названия книг.
Вот так ложь порождает ложь, подумал Брейер, и насколько бдительным приходится
постоянно быть лжецу. Фрау Бекер, женщина довольно церемонная и свое дело знающая,
любила заходить к пациентам в гости. Могла ли она проболтаться Ницше про «русскую даму»
и ее подарок? Он должен был ее предупредить.
«Фрау Бекер, мне нужно вам кое-что сказать. Эта русская женщина, фройлен Саломе,
которая так вам понравилась, — близкая подруга профессора Ницше или была ею. Она
обеспокоена состоянием профессора и устроила так, что друзья порекомендовали ему меня.
Сам он об этом не знает, так как сейчас они с фройлен Саломе в очень плохих отношениях.
Если я надеюсь помочь ему, он никогда не должен узнать о том, что я с ней встречался».
Фрау Бекер со своей обычной осмотрительностью кивнула, а затем выглянула в окно и
увидела двух вновь прибывших пациентов. «Герр Гауптман и фрау Кляйн. Кого вы примете
первым?»
Брейер назначил Ницше конкретное время визита, что было нетипично для него. Обычно
он, как и все венские терапевты, назначал только конкретный день и принимал пациентов по
мере поступления.
«Пригласите герра Гауптмана. Ему нужно вернуться на работу».
***
46

Приняв последнего на это утро пациента, Брейер решил подготовиться к завтрашнему
визиту Ницше — просмотреть его книги, и попросил фрау Бекер сообщить жене, что он
поднимется наверх, только когда обед будет уже на столе. Он вытащил две книги в дешевых
переплетах, меньше трехсот страниц в каждой. Он бы предпочел читать экземпляры,
подаренные ему Лу Саломе, тогда он мог бы что-то подчеркивать и делать пометки на полях.
Он понимал, что он должен читать именно книги, принадлежащие Ницше, чтобы свести свое
двуличие до минимума. Собственные пометки Ницше сбивали его с толку: очень много
подчеркиваний, на полях постоянно попадались восклицательные знаки восклицания вроде
«ДА! ДА!», а иногда — «НЕТ!» или «ИДИОТ!». Помимо этого множество нацарапанных
замечаний, которых Брейер разобрать не смог.
Это были странные книги, не похожие ни на что, что Брейеру доводилось видеть до этого.
Каждая книга состояла из сотен пронумерованных разделов, большинство из которых
практически не были связаны друг с другом. Разделы были короткими, в большинстве своем —
два-три абзаца, а иногда — просто афоризм: «Мысли — тень чувств, всегда хмурые, пустые и
незатейливые», «В наше время никто не умирает от горьких истин — слишком велик выбор
противоядий», «Что хорошего в книге, которая не выводит нас за пределы всех книг?»
Судя по всему, профессор Ницше считал, что он способен рассуждать на любые темы:
музыка, искусство, политика, толкование Библии, история, психология. Лу Саломе отзывалась
о нем как о великом философе. Брейер пока не был готов вынести свое собственное суждение
на основании содержания его книг. Но уже было ясно, что Ницше был писателем поэтического
склада, истинным Dichter7.
Некоторые заявления Ницше казались нелепыми, например глупое утверждение о том,
что между отцами и сыновьями всегда больше общего, чем между матерями и дочерьми. Но
многие его афоризмы настраивали Брейера на саморефлексию: «Что есть семя
освобождения? — Отсутствие стыда перед самим собою!» Особенно его поразил такой
запоминающийся пассаж:
«Как кости, плоть, внутренности и кровеносные сосуды покрыты кожей, которая
позволяет человеку выглядеть благопристойно, так и тревоги и страсти, терзающие душу,
облечены тщеславием; это кожа души».
О чем говорят эти фразы? Они не поддаются характеристике, разве что можно было
сказать, что они в целом казались довольно провокационными; они бросали вызов всем
условностям, ставили под вопрос, даже осмеливались очернять традиционные ценности и
провозглашали анархию.
Брейер взглянул на часы. Час пятнадцать. Хватит бесцельно листать страницы. Так как в
любой момент его могли позвать к обеду, он начал искать те моменты, которые должны
представлять для него практическую ценность на предстоящей завтра встрече с Ницше.
Распорядок больницы обычно не позволял Фрейду обедать с Брейерами по вторникам. Но
сегодня Брейер специально пригласил его поговорить о том, как прошла консультация с
Ницше. После полноценного венского обеда, состоящего из соленой капусты и похлебки с
изюмом, шницеля по-венски, брюссельской капусты, печеных в сухарях помидоров,
испеченного собственноручно Мартой хлеба из грубой непросеянной муки, печеных яблок с
корицей, Schlag и сельтерской, Брейер и Фрейд удалились в кабинет.
Описывая историю болезни и симптомы пациента, который получил имя герр Удо
Мюллер, Брейер заметил, что Фрейд начинает тихонько клевать носом. Он уже был знаком с
непреодолимой сонливостью, охватывающей Фрейда после обеда, и знал, как с этим бороться.
«Ну, Зиг, — сказал он бодрым голосом, — давай-ка подготовимся ко вступительным
экзаменам по медицине. Я буду профессором Нотнагелем. Я не спал всю ночь, у меня было
расстройство желудка, а Матильда опять злится на меня за то, что я опоздал к обеду, так что я
достаточно зол для того, чтобы изобразить этого грубияна».
Брейер начал имитировать сильный северогерманский акцент и жесткую, авторитарную
манеру поведения пруссака: «Итак, доктор Фрейд, я изложил вам историю болезни герра Удо

7 Diсhter(нем.) — поэт, творец. — Прим. ред.
47

Мюллера. Теперь вы можете переходить к обследованию. Скажите, на что вы будете
ориентироваться?»
Фрейд сразу открыл глаза, его пальцы прошлись по галстуку, ослабляя узел. Он не
разделял любовь Брейера к такого рода шутливым экзаменам. Он был согласен с тем, что они
хороши в педагогическом плане, но такие вещи всегда приводили его в неописуемое волнение.
«Вне всякого сомнения, — начал он, — у пациента имеются поражения центральной
нервной системы. Воспаление головного мозга, ухудшение зрения, неврологическая история
его отца, нарушения равновесия — все говорит в пользу этой гипотезы. Я подозреваю опухоль
головного мозга. Существует вероятность наличия рассеянного склероза. Я проведу
неврологическое обследование, тщательно проверю черепные нервы, особенно первый, второй,
пятый и одиннадцатый. Я также тщательно проверю зрительные поля — опухоль может давить
на зрительный нерв».
«Как насчет остальных зрительных феноменов, доктор Фрейд? Мерцание, частичная
слепота по утрам, которая проходит днем? Знаете ли вы такой рак, который мог бы делать такие
вещи?»
«Я внимательно осмотрю сетчатку. У него могут обнаружиться очаги дегенерации».
«Очаги дегенерации, которые исчезают днем? Замечательно! Этот случай стоит
публикации! А его периодические приступы слабости, ревматические симптомы, кровавая
рвота? Это тоже последствия рака?»
«Герр профессор Нотнагель, пациент может страдать двумя заболеваниями одновременно.
И вши, и блохи, как говорил Опползер. У него может быть анемия».
«А как вы проверите анемию?»
«Сделаю анализ на гемоглобин и анализ кала».
«Nein! Nein! Mein Gott! (Нет! Нет! Бог мой!) Чему вас учат в венских медицинских
училищах! Исследовать при помощи пяти чувств? Забудьте о лабораторных анализах:
вы — еврейский лекарь! Лаборатория только дает подтверждение тому, что вы можете
сказать на основании осмотра. Представьте, что вы на поле боя, доктор, — вы что же, будете
требовать провести анализ кала?»
«Я проверю цвет кожи пациента, уделяя особое внимание сгибам ладони, его слизистым
— деснам, языку, слизистой глаза».
«Верно. Но вы забыли самое важное — ногти».
Брейер прочистил горло, продолжая играть роль Нотнагеля. «А теперь, мой честолюбивый
молодой доктор, — сказал он, — послушайте результаты врачебного осмотра. Во-первых,
результаты неврологического обследования целиком и полностью в пределах нормы — ничего
выходящего за ее рамки не обнаружено. Вы слишком зациклены на опухоли мозга и
рассеянном склерозе, которые, доктор Фрейд, крайне маловероятны в данном случае, если,
конечно, вам не известны случаи, которые длятся годами, время от времени проявляются в виде
жестоких двадцатичетырехчасовых или сорокавосьмичасовых приступов симптоматологии,
после чего полностью исчезают, не оставляя никаких неврологических нарушений. Нет, нет,
нет! Это не структурное заболевание, но эпизодические психологические расстройства». Брейер
поднялся и с преувеличенным прусским акцентом провозгласил: «Вот единственно возможный
диагноз, доктор Фрейд».
Фрейд сильно покраснел. «Я не знаю».
Он имел такой жалкий вид, что Брейер прекратил игру, перестал быть Нотнагелем и
сказал более мягко:
«Нет, знаешь, Зиг, мы это обсуждали в прошлый раз. Гемикрания, или мигрень. И не
расстраивайся, что ты не подумал об этом: мигренями страдают дома. Аспиранты-клиницисты
редко сталкиваются с ними, так как с мигренями редко обращаются в больницу. Несомненно, у
герра Мюллера как раз серьезный случай гемикрании. У него наблюдаются все классические
симптомы. Давай посмотрим: симптоматические приступы односторонней пульсирующей
головной боли — это, кстати, часто семейное, — сопровождающиеся анорексией, тошнотой,
рвотой, а также зрительными аберрациями — продромальными вспышками света, даже
гемианопсией».
Фрейд достал из внутреннего кармана пальто небольшой блокнот и начал делать записи.
48

«Я начинаю вспоминать, что я читал о мигрени, Йозеф. По теории Дюбуа-Реймона это болезнь
сосудов, боль возникает из-за спазмов мелких артерий мозга».
«Дюбуа-Реймон прав относительно сосудистой природы заболевания, но не у всех
пациентов наблюдаются спазмы мелких артерий. Я встречал довольно много пациентов, у
которых, наоборот, сосуды были расширены. Моллендорф полагает, что боль причиняет не
спазм, а напряжение расслабленных кровеносных сосудов».
«А почему он теряет зрение?»
«Вот здесь мы и видим блох и вшей! Это результат какого-то другого нарушения, не
связанный с мигренью. Я не смог сфокусировать офтальмоскоп на его сетчатке. Что-то мешает.
Я не могу понять причину непрозрачности роговицы, но я уже сталкивался с подобными
случаями. Вероятно, это отек роговицы — это может объяснять тот факт, что он плохо видит по
утрам. Роговица отекает сильнее всего после того, как глаза были закрыты всю ночь, а днем
постепенно состояние улучшается по мере того, как с открытых глаз испаряется жидкость».
«Его слабость?»
«Он несколько анемичен. Возможно, причиной является желудочное кровотечение, но
вероятнее всего анемия вызвана его питанием. Он страдает настолько сильными
расстройствами пищеварения, что иногда не в состоянии принимать пищу неделями».
Фрейд продолжал делать пометки. «Каков прогноз? Его отца убила эта же болезнь?»
«Он задал мне точно такой же вопрос, Зиг. В самом деле, у меня никогда раньше не было
пациента, который бы так настойчиво требовал открыть ему все карты. Он заставил меня
пообещать, что я буду говорить ему только правду, а потом задал мне три вопроса: будет ли его
заболевание прогрессировать, ослепнет ли он и смертельна ли его болезнь. Ты когда-нибудь
видел пациента, который спрашивает такие вещи? Я пообещал ему, что он получит все ответы
на нашей завтрашней встрече».
«Что ты ему скажешь?»
«Я наговорю ему кучу обнадеживающих фраз на основании замечательного труда
Ливлинга, британского терапевта, которому принадлежит самое качественное медицинское
исследование, которое когда-либо было проведено в Англии. Тебе следует прочитать эту
монографию». Брейер взял тяжелую книгу и передал ее Фрейду, который начал медленно
перелистывать страницы.
«Монография еще не переведена, — продолжил Брейер, — но ты достаточно хорошо
знаешь английский. Ливлинг работал с обширной выборкой страдающих мигренями больных и
пришел к выводу о том, что мигрени ослабевают по мере старения пациента, а также что они не
связаны ни с каким заболеванием головного мозга. Так что, несмотря на то что болезнь эта
передается по наследству, крайне мала вероятность того, что отец его умер от той же болезни.
Разумеется, — продолжал Брейер, — Ливлинг пользовался недостаточно надежным
методом исследования. В монографии не указано, на чем основаны результаты — на данных
лонгитюдного или же профильного исследования. Ты понимаешь, о чем я, Зиг?»
Ответ последовал немедленно: Фрейд явно чувствовал себя более уверенно в области
методов исследования, нежели в сфере клинической медицины. «Лонгитюдный метод
предполагает отслеживание пациентов в течение нескольких лет, когда можно обнаружить, что
с возрастом приступы ослабевают, так?»
«Именно, — отозвался Брейер. — А профильный метод?..»
Фрейд перебил его, словно старательный ученик, тянущий руку с первой парты:
«Профильный метод основан на единичном осмотре пациента в определенный момент времени
— в данном случае у более взрослых пациентов в выборке наблюдались не столь сильные
приступы мигрени по сравнению с более молодыми».
Брейеру нравился настрой друга, и он предоставил ему еще одну возможность проявить
свои знания: «А ты можешь определить, какой из методов обеспечивает более точные
результаты?»
«Профильный метод не может быть достаточно точным: в выборке может быть слишком
мало старых пациентов, страдающих сильной мигренью, и не потому, что с возрастом
приступы ослабевают, а потому, что пациенты могут чувствовать себя слишком плохо или уже
основательно разочароваться в докторах, а потому не соглашаться принять участие в
49

исследовании».
«Ты совершенно прав, и, сдается мне, Ливлинг не учел этот недостаток. Прекрасный
ответ, Зиг. Как насчет торжественной сигары?» Фрейд с радостью согласился отведать одну из
прекрасных турецких сигар. Мужчины закурили и какое-то время смаковали изысканный вкус
табака.
«А теперь, — продолжил Фрейд, — можем мы закончить обсуждение этого случая? —
Громким шепотом он добавил: — Осталось самое интересное'.» Брейер улыбнулся.
«Может, мне не следует так говорить, — продолжал Фрейд, — но теперь, когда нас
покинул Нотнагель, я могу признаться тебе по секрету, что психологические аспекты этого
случая интересуют меня значительно больше, чем его медицинская сторона».
Брейер заметил, что его друг и вправду оживился. В его глазах сверкало любопытство,
когда он спросил:
«Насколько этот пациент склонен к суициду? Удалось ли тебе посоветовать ему
обратиться к консультанту?»
Теперь пришла очередь Брейера оказаться в дурацком положении. Вспомнив, как во время
их последней встречи он бравировал своими талантами в области проведения бесед с
пациентами, он покраснел.
«Это очень странный человек, Зиг. Я никогда еще не сталкивался с таким сильным
сопротивлением. Он напоминает мне кирпичную стену. Очень умную кирпичную стену. Он
предоставил мне множество прекрасных возможностей выйти на эту тему. Он говорил о том,
что в прошлом году он чувствовал себя хорошо только пятнадцать дней, что у него бывает
мрачное настроение, что его предавали, что он живет в полнейшей изоляции, что он писатель,
которого никто не читает, что его мучают бессонница и дурные мысли по ночам».
«Но, Йозеф, это как раз все то, что ты хотел услышать!»
«Вот именно. Но когда я пытался развернуть каждую из этих тем, я оставался с пустыми
руками. Да, он понимает, что постоянно болеет, но утверждает, что болен не он, не его
сущность, а его тело. Что касается мрачных периодов, он заявляет, что горд тем, что у него
хватает смелости переживать такие времена. Только подумай — „Горжусь смелостью позволять
себе иметь мрачные периоды!“ Слова безумца! Предательство? Да, я подозреваю, что он
говорит о том, что произошло между ним и фройлен Саломе, но он утверждает, что уже
справился с этим и теперь не испытывает ни малейшего желания возвращаться к этой теме. Что
касается суицида, он отрицает такого рода желания, но защищает право пациента на выбор
собственной смерти. Хотя он мог бы быть только рад смерти, — он заявил, что последняя
награда мертвеца есть отсутствие необходимости снова умирать! — ему еще столько всего
нужно сделать, столько книг написать. Он сказал мне буквально следующее: он вынашивает
свои книги в голове, словно беременная женщина дитя, и он думает, что его головные боли —
это схватки мозга».
Фрейд покачал головой, выражая сочувствие своему другу, видя его таким растерянным.
«Схватки мозга — какая метафора! Словно Афина Паллада, рожденная из брови Зевса!
Странные мысли — схватки мозга, выбор собственной смерти, смелость иметь мрачные
периоды… Он далеко не глуп, Йозеф. Только вот не могу понять, что это — безумный ум или
умное безумие?»
Брейер покачал головой. Фрейд откинулся на спинку кресла, выпустил густой клуб дыма
и теперь наблюдал за тем, как он исчезает, поднимаясь вверх. Потом он снова заговорил: «Эта
история становится с каждым днем все более и более захватывающей. А почему тогда фройлен
Саломе говорила о том, что он в отчаянии и подумывает о самоубийстве? Он лжет ей? Или
тебе? Или себе?»
«Лжет себе, Зиг? Как ты лжешь себе? Кто лжет? И кого обманывают?»
«Возможно, одна часть его склонна к суициду, но его сознание об этом не знает».
Брейер повернулся, чтобы видеть друга получше. Он ожидал увидеть ухмылку на его
лице, но Фрейд был предельно серьезен.
«Зиг, ты все чаще вспоминаешь о своем маленьком гомункулусе из подсознания, который
живет совершенно отдельной от своего хозяина жизнью. Послушай, Зиг, прими мой совет:
рассказывай свои теории только мне. Нет, нет, я даже не буду называть это теорией — она не
50

имеет никаких под собой оснований, давай будем считать это забавной идеей. Не говори об
этой забавной идее Брюкке — его сразу перестанет мучить совесть за отсутствие смелости
помогать еврею».
В ответе Фрейда прозвучала неожиданная решительность: «Это останется между нами до
тех пор, пока я не найду убедительные доказательства. А затем я не буду отказываться от
публикации».
Впервые Брейер понял, что в его молодом друге осталось не так уж много мальчишеского.
Вместо этого в нем появлялись смелость, желание отстаивать свои убеждения — этими
качествами желал бы обладать и он сам.
«Зиг, ты говоришь о доказательствах, словно ты считаешь это объектом научного
исследования. Но этот гомункулус не является частью объективной реальности. Это всего лишь
конструкт, как идеал Платона. Что могло бы стать доказательством? Можешь ли ты привести
мне хоть один пример? И не говори о снах, я не считаю их достойным доказательством, ведь
они тоже представляют собой невещественные конструкты».
«Ты сам обеспечил меня доказательством, Йозеф. Ты рассказывал мне о том, что
эмоциональное состояние Берты Паппенгейм определяли события, имевшие место ровно
двенадцать месяцев назад, — события прошлого, которые не были известны ее сознанию.
Однако мы находим их подробное описание в дневнике ее матери годичной давности. Мне
кажется, что это достойный эквивалент лабораторным подтверждениям».
«Но это основывается на предположении о том, что Берта является свидетелем, которому
можно верить, что она действительно не помнит об этих событиях прошлого».
Но, но, но — вот опять, думал Брейер, появляется этот «демон Но». Ему хотелось
настучать себе как следует по голове. Всю свою жизнь он занимал эту нерешительную «но» —
позицию, и теперь он ведет себя точно так же с Фрейдом, и с Ницше — и все это при том, что в
глубине души он мог предположить, что оба они правы.
Фрейд записал еще несколько предложений в свой блокнот. «Йозеф, как ты думаешь,
смогу ли я когда-нибудь ознакомиться с дневником фрау Паппенгейм?»
«Я уже вернул его, но думаю, что смогу получить его обратно».
Фрейд достал часы: «Мне нужно будет скоро возвращаться в больницу перед обходом
Нотнагеля. Но пока я не ушел, скажи мне, что ты собираешься делать со своим неуступчивым
пациентом».
«Ты имеешь в виду, Зиг, что бы мне хотелось сделать? Три этапа. Для начала — достичь
хорошего взаимопонимания „доктор-пациент“. Затем мне бы хотелось госпитализировать его
на несколько недель, чтобы понаблюдать за его мигренями и контролировать его лечение.
Помимо этого, в течение этих недель мне бы хотелось встречаться с ним почаще для глубинных
обсуждений его отчаяния. — Брейер вздохнул. — Но, зная его, вероятность того, что он пойдет
на сотрудничество хотя бы в чем-то, ничтожно мала. Какие будут предложения, Зиг?»
Фрейд, который все еще просматривал монографию Ливлинга, вытащил одну из страниц,
чтобы показать ее Брейеру.
«Вот, послушай. В разделе „Этиология“ Ливлинг пишет: „Приступы мигрени были
вызваны расстройством пищеварения, переутомлением глаз и стрессами. Рекомендуется
длительный постельный режим. Страдающим мигренями детям, возможно, придется во
избежание стресса прекратить обучение в школе и перейти на домашнее обучение,
обеспечивающее им больше покоя. Некоторые терапевты советуют сменить род трудовой
деятельности на менее напряженный“.
Брейер не понял: «И что?»
«Думаю, это ответ на наш вопрос! Стресс! Почему бы не назначить стресс ключевым
моментом твоего терапевтического плана? Настаивай на том, что для борьбы с мигренью repp
Мюллер должен снизить стресс, в том числе и психический. Объясни ему, что стресс есть не
что иное, как подавленные переживания, и что, как и при лечении Берты, стресс этот может
быть снят посредством обеспечения ему выхода наружу. Воспользуйся методом прочищения
дымоходов. Ты даже можешь показать ему это утверждение Ливлинга, чтобы привлечь еще и
медицинское светило».
Фрейд заметил улыбку Брейера, вызванную его словами, и спросил: «Ты думаешь, это
51

плохой план?»
«Вовсе нет, Зиг. На самом деле я думаю, что это прекрасный совет, и я собираюсь ему
последовать в точности. Я улыбался только над его последней частью, когда ты говорил о
„привлечении медицинского светила“. Ты бы понял, что здесь смешного, если бы знал этого
пациента, но сама идея о том, что он преклоняется перед авторитетом в области медицины или
в любой другой области, кажется мне очень забавной».
И, открыв «Веселую науку» Ницше, Брейер зачитал вслух несколько отмеченных им
моментов. «Герр Мюллер полностью отрицает авторитеты и условности. Например, он
ниспровергает достоинства и называет их пороками. Вот что он говорит о постоянстве: „С
упорством он цепляется за что-то, уже давно пройденное, но именует это постоянством“. А вот
о вежливости: „Он так вежлив. Да, у него в кармане всегда лежит сухарик для Цербера, и он
настолько труслив, что для него все мы Церберы, даже ты и я. Вот и вся его вежливость“. Или
послушай восхитительную метафору о нарушении зрения и отчаянии: „Видеть глубину вещей
— очень неудобное свойство. Это заставляет держать глаза в постоянном напряжении, и в
конце концов ты видишь больше, чем хотел бы“.
Фрейд с интересом слушал: «Увидеть больше, чем хотелось бы, — пробормотал он. —
Интересно, что он увидел. Можно взглянуть на эту книгу?»
Но у Брейера уже был готов ответ на такую просьбу:
«Зиг, он заставил меня поклясться, что я никому не покажу эту книгу, так как в ней есть
его личные заметки. Наши отношения с ним пока еще такие неровные, так что на данный
момент я предпочел бы уважать его требования. Может, позже.
Что касается странного в беседе с герром Мюллером, — продолжил он, остановившись на
своей последней записи. — Всякий раз, когда я пытался выразить сочувствие, он обижался и
разрывал раппорт между нами. А! «Мостик». Да, вот то самое место, которое я искал».
Брейер начал читать, и Фрейд закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться.
«В нашей жизни наступали моменты, когда мы были так близки, что казалось, ничто не в
силах разрушить нашу дружбу, наше братство, и один лишь маленький мостик разделял нас.
Едва ты собрался ступить на него, как я спросил тебя: „Хочешь ли ты перейти этот мостик и
прийти ко мне?“ — И в тот же момент у тебя пропало всякое желание делать это, а когда я
снова задал тебе этот вопрос, ответом мне было молчание. С тех самых пор горы, бурные реки
— всевозможные преграды разделяют нас, между нами воцарилось отчуждение, и даже если бы
мы захотели сблизиться, мы бы не смогли. Но когда теперь ты думаешь об этом мостике, ты не
можешь произнести ни слова и ты давишься рыданиями в изумлении».
Брейер отложил книгу: «Ну, Зиг, что ты об этом думаешь?»
«Не могу сказать наверняка, — Фрейд встал и направился к книжному шкафу. —
Любопытная история. Давай разбираться. Один человек собирается перейти мостик, то есть
сблизиться с другим человеком, как вдруг этот другой предлагает ему сделать как раз то, что он
собирается делать. И вот теперь первый не может сделать шаг, потому что это будет выглядеть,
словно он подчиняется другому — власть оказывается преградой на пути к сближению».
«Да, да, Зиг, ты прав. Прекрасно. Теперь я понял. Это значит, что герр Мюллер любое
проявление позитивных чувств будет воспринимать как требование подчиниться власти.
Интересное мнение: это фактически делает сближение с ним невозможным. Где-то еще в этой
книге он говорит о том, что мы ненавидим тех, кто знает наши секреты и заманивает нас в
ловушку нежных чувств. В такой ситуации нам необходимо не сочувствие, но возможность
вновь овладеть контролем над эмоциями».
«Йозеф, — сказал Фрейд, садясь обратно в кресло и стряхивая пепел в пепельницу, — на
прошлой неделе я имел возможность наблюдать, как Бильрот применял свой принципиально
новый хирургический прием удаления пораженного раком желудка. И сейчас, слушая тебя, я
начинаю думать, что ты должен провести психологическую хирургическую операцию, такую
же сложную и тонкую. Ты знаешь о его склонности к суициду по словам фройлен Саломе, но не
можешь сказать ему об этом. Ты должен убедить его рассказать тебе о своем отчаянии; при
этом, если тебе это удастся, он возненавидит тебя за свой позор. Ты должен завоевать его
доверие; однако, если ты будешь выказывать ему свое сочувствие, он обвинит тебя в попытке
завоевать власть над ним».
52

«Психологическая хирургия, — интересно ты это называешь, — сказал Брейер. — Мы,
кажется, разрабатываем целый подраздел в медицине. Подожди, я еще кое-что хотел тебе
прочитать на ту же тему».
Пару минут он пролистывал книгу « Человеческое, слишком человеческое». «Не могу
найти этот момент, в общем, там говорится о том, что правдоискатель должен подвергнуть себя
самостоятельному психологическому анализу — он называет это „моральным расчленением“.
Он дошел даже до утверждения о том, что самые великие философы ошибались из-за
пренебрежения собственной мотивацией. Он заявляет, что для того, чтобы познать истину,
человек должен для начала полностью познать себя. А для этого он должен отказаться от
привычной точки зрения, отстраниться от своего времени, своей страны — и тогда исследовать
себя со стороны!»
«Подвергать анализу собственную душу! Не самое легкое занятие, — сказал Фрейд,
вставая и собираясь уходить. — Но наличие объективного информированного гида значительно
облегчит процесс!»
«Именно об этом я и думаю! — воскликнул в ответ Брейер, провожая Фрейда. — Теперь
самое сложное — убедить в этом его!»
«Не думаю, что это будет сложно, — сказал Фрейд. — Ты можешь пользоваться как его
собственными аргументами относительно морального расчленения, так и медицинской теорией
о связи стресса и мигрени. Не знаю, как у тебя может не получиться убедить твоего
несговорчивого философа в необходимости курса самоисследования под твоим руководством.
Спокойной ночи, Йозеф».
«Спасибо, Зиг, — сказал Брейер и на мгновение сжал его плечо. — Это был хороший
разговор. Яйца преподали хороший урок курице».

***

ПИСЬМО ЭЛИЗАБЕТ НИЦШЕ ФРИДРИХУ НИЦШЕ

26 ноября 1882 года
Мой дорогой Фриц,
Ни мама, ни я уже несколько недель не получали от тебя известий. Сейчас не
время тебе исчезать! Твоя русская обезьяна продолжает лгать о тебе. Она показывает
всем эту фотографию, где ты и этот еврей, Рэ, запряжены ею, и шутит, что ты любишь
испробовать ее кнут. Я говорила тебе, что ты должен забрать у нее эту фотографию,
иначе она до конца наших дней будет нас шантажировать! Она везде и всюду
выставляет тебя на посмешище, а ее любовник, Рэ, поет под ее дудку. Она говорит,
что Ницше, всемирно известного философа, интересует лишь одна вещь — ее … —
часть ее тела, я не могу заставить себя повторять ее слова, уподобляться ее
развращенности. Догадывайся сам. Сейчас она открыто живет во грехе с твоим
другом, Рэ, на глазах его матери — так им всем и надо. Разумеется, в ее поведении нет
ничего неожиданного, по крайней мере для меня уж точно (то, как ты отнесся к моим
предостережениям в Таутенберге, до сих пор причиняет мне боль), но игра заходит
все дальше — она наполняет своей ложью весь Базель. Мне довелось узнать, что она
написала письма Кемпу и Вильгельму. Фриц, послушай меня: она не остановится,
пока ты не лишишься своей дотации. Ты можешь молчать, я нет: я собираюсь
потребовать официального полицейского расследования ее отношений с Рэ! Если
удача мне улыбнется—и мне нужна твоя поддержка, — она в течение месяца будет
депортирована за аморальное поведение! Фриц, сообщи мне свой адрес.
Твоя единственная сестра,
ЭЛИЗАБЕТ

ГЛАВА 8
РАННЕЕ УТРО у Брейеров проходило по неизменному сценарию. В шесть утра булочник
с угла улицы, пациент Брейера, приносил свежие, с пылу с жару Kaisersemmel. Пока муж
одевался, Матильда сервировала стол, готовила для него кофе с корицей и выкладывала
53

хрустящие треугольные булочки со сладким кремом и черносмородиновым вареньем. Несмотря
на то что брак их трещал по швам, она всегда готовила мужу завтрак, а Луиза и Гретхен
ухаживали за детьми.
Брейер, который все утро думал только о предстоящей встрече с Ницше, был настолько
поглощен изучением книги « Человеческое, слишком человеческое», что едва поднял глаза,
когда Матильда наливала ему кофе. Он молча позавтракал и только в конце трапезы
пробормотал, что беседа с новым пациентом займет и обеденный перерыв. Матильде это не
понравилось.
«Я так часто слышу об этом твоем философе, что уже начинаю волноваться. Вы с Зиги
часами обсуждаете его! Ты работал во время обеденного перерыва в среду, вчера ты остался в
кабинете, чтобы почитать его книгу, и пришел только когда обед был уже на столе; сегодня ты
читаешь его за завтраком. И ты опять говоришь о том, что не придешь обедать! Детям нужно
видеть своего отца, Иозеф. Прошу тебя, Йозеф, не зацикливайся на нем. Как на остальных».
Брейер знал, что Матильда намекает на Берту, но не только на нее: она часто обижалась на
то, что он не может установить разумные ограничения на время, которое он посвящал
пациентам. Он же считал неприкосновенной истиной посвящение себя пациенту. Если он
брался лечить человека, то никогда не пытался обделить его необходимым временем и
усилиями. Он мало брал за свои услуги, а с пациентами, которые испытывали серьезные
финансовые трудности, работал и вовсе бесплатно. Иногда Матильде казалось, что она должна
защитить Брейера от него самого, если ей хотелось, чтобы он уделял ей хотя бы какое-то время
и внимание.
«На остальных, Матильда?»
«Ты знаешь, о чем я, Йозеф. — Она не произносила имени Берты. — Жена, конечно,
может понять какие-то вещи. Stammtisch в кафе — я знаю, где-то ты должен встречаться со
своими друзьями, тарок, голуби, шахматы. Но все остальное время: неужели необходимо так
выкладываться!»
«Когда? О чем ты говоришь?» Брейер понимал, что он лезет на рожон, что он начинает
неприятный разговор.
«Подумай хотя бы о том, сколько времени ты проводил с фройлен Бергер».
За исключением Берты, из всех примеров, которые могла привести жена, этот вызывал у
него наибольшее раздражение. Ева Бергер, медсестра, проработала с ним около десяти лет — с
того самого дня, когда он начал практиковать. Его необычайно близкие с ней отношения
приводили Матильду в изумление не меньшее, чем его отношения с Бертой. За все эти годы
совместной работы между Брейером и его ассистенткой установились дружеские отношения,
выходившие за рамки профессиональных ролей. Как часто они доверяли друг другу самые
личные секреты; без свидетелей они обращались друг к другу по имени; скорее всего, они были
единственными врачом и медсестрой в Вене, которые это делали, но это было вполне типично
для Брейера.
«Ты никогда не понимала моих отношений с фройлен Бергер, — ледяным голосом
ответил Брейер. — Я до сих пор жалею, что послушался тебя тогда. Увольнение фройлен
Бергер несмываемым позором легло на мою совесть».
Шесть месяцев назад, в тот самый судьбоносный день, когда галлюцинирующая Берта
объявила, что она беременна от Брейера, Матильда потребовала от него не только прекращения
работы с Бертой, но и увольнения Евы Бергер. Матильда была в бешенстве, она была унижена,
огорчена и хотела стереть любое напоминание о Берте из своей жизни. А еще о Еве, которую
Матильда, зная, что муж все обсуждает со своей медсестрой, считала соучастницей в этом
ужасном случае с Бертой.
Во время кризиса Брейер был настолько охвачен отвращением, настолько унижен и
поглощен самообвинением, что выполнил все требования Матильды. Хотя он знал, что Ева
оказалась невинной жертвой, он не мог найти в себе мужества вступиться за нее. На следующий
же день он не только передал заботу о Берте одному из своих коллег, но и уволил ни в чем не
повинную Еву Бергер.
«Извини, что подняла эту тему, Йозеф, но что мне остается делать, когда я вижу, что ты
все сильнее и сильнее отстраняешься от меня и наших детей? Когда я что-нибудь у тебя прошу,
54

я делаю это не для того, чтобы досадить тебе, но потому, что ты нужен мне, ты нужен нам.
Можешь считать это комплиментом, приглашением». Матильда улыбнулась ему.
«Я люблю приглашения — но я ненавижу команды!» — Брейер сразу же пожалел о
сказанном, но не знал, как взять свои слова обратно. Больше за завтраком он не произнес ни
слова.
Ницше приехал за пятнадцать минут до назначенного срока. Брейер нашел его тихо
сидящим в углу приемной с закрытыми глазами; он не снял свою зеленую широкополую
фетровую шляпу, а его пальто было застегнуто на все пуговицы. Когда они вошли в кабинет и
уселись на стулья, Брейер попытался помочь ему расслабиться.
«Спасибо, что доверили мне свои собственные копии ваших книг. Если вы оставляли на
полях пометки личного содержания, не беспокойтесь — я не смог разобрать ваш почерк. У вас
почерк врача, почти такой же нечитаемый, как и мой! Вы никогда не задумывались о
медицинской карьере?»
Ницше едва поднял голову в ответ на попытку Брейера пошутить, но он, ничуть не
смутившись, продолжил: «Но позвольте мне высказать свое мнение относительно ваших
замечательных книг. Вчера я не успел прочитать их до конца, но я был в восторге, я был
потрясен многими вашими высказываниями. Вы удивительно хорошо пишете. Ваш издатель не
просто ленив, он глупец: за эти книги издатель должен бороться не на жизнь, а на смерть».
Ответа снова не последовало, Ницше лишь слегка кивнул головой, давая понять, что
комплимент принят. Осторожнее, подумал Брейер, может, комплименты он тоже воспринимает
как оскорбление.
«Но давайте перейдем к нашим делам, профессор Ницше. Простите мне мою болтовню.
Давайте обсудим состояние вашего здоровья. На основании отчетов терапевтов, осматривавших
вас ранее, произведенного мной осмотра и лабораторных анализов я с уверенностью могу
сказать, что основным вашим заболеванием является гемикрания, или мигрень. Полагаю, вы не
первый раз об этом слышите — двое врачей упоминают этот диагноз в своих записях».
«Да, другие врачи уже говорили мне, что мои головные боли носят характерные для
мигрени характеристики: сильная боль, часто только с одной стороны головы, которой
предшествуют вспышки света и которая сопровождается рвотой. Действительно, все это
происходит со мной. Вы считаете, что понятие мигрени несколько шире, доктор Брейер?»
«Возможно. Появились новые разработки в области изучения мигрени; я предполагаю,
что наши дети уже будут полностью владеть ситуацией. Некоторые недавние исследования
дают ответы на три вопроса, которые вы мне задали. Во-первых, вы хотели знать, всегда ли вам
придется выносить эти ужасные приступы; данные исследований прямо указывают на то, что
мигрень слабеет с возрастом. Вы должны понимать, что это всего лишь статистические данные,
средние значения, которые не могут служить основанием для прогнозирования в каждом
конкретном случае.
Перейдем к «самому сложному», как вы его назвали, из ваших вопросов — о том,
насколько ваше состояние сходно с заболеванием вашего отца и может ли оно привести вас к
смерти, безумию или слабоумию — вы же в таком порядке их перечислили?»
Ницше широко открыл глаза, явно удивленный столь непосредственным обращением со
своими вопросами. «Хорошо, хорошо, — думал Брейер, — не давай ему опомниться. Судя по
всему, ему никогда раньше не доводилось разговаривать с терапевтом, не уступающим ему в

<<

стр. 2
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>