<<

стр. 3
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

дерзости».
«Ни одно опубликованное исследование, ни мой собственный обширный клинический
опыт не указывают на то, — продолжил он вкрадчиво, — что мигрень прогрессирует или что
она связана с каким бы то ни было заболеванием мозга. Я не знаю, что за болезнь была у
вашего отца, — я могу предположить, что это был рак, возможно, кровоизлияние в мозг. Но нет
никаких данных о том, что мигрень может развиваться в эти заболевания или в какие-либо
другие». Он замолчал.
«Итак, прежде чем мы пойдем дальше, хочу спросить у вас: ответил ли я честно на все
ваши вопросы?»
«На два из трех. Был еще один вопрос: „Я ослепну?“
«Боюсь, на этот вопрос ответить нельзя. Но я расскажу вам все, что мне известно.
55

Во-первых, нельзя с уверенностью сказать, что ухудшение вашего зрения имеет какое-либо
отношение к мигрени. Я знаю, насколько заманчива перспектива рассматривать все симптомы
как проявления одного и того же заболевания, но не в вашем случае. То есть напряжение глаз
может усиливать или даже стать причиной приступа мигрени — к этому вопросу мы еще
вернемся чуть позже, — но ваши проблемы со зрением имеют другую природу. Я знаю, что
ваша роговица, тонкая оболочка поверх радужки, — вот, давайте я нарисую вам…»
В блокноте для рецептов он набросал схему строения глаза, объясняя Ницше, что его
роговица менее прозрачна, чем должна быть, вероятнее всего, причиной этому является отек,
накопившаяся жидкость.
«Мы не знаем, с чем это связано, но мы точно знаем, что аномалия эта прогрессирует
крайне медленно и что, хотя ваше зрение может ухудшиться, вероятность того, что вы
когда-либо ослепнете, очень невелика. Я ничего не могу утверждать со всей уверенностью,
потому что непрозрачность вашей роговицы не позволяет мне исследовать вашу сетчатку при
помощи офтальмоскопа. Теперь вы понимаете, почему я не могу дать исчерпывающий ответ на
ваш вопрос?»
Ницше, который несколько минут назад снял пальто и держал его в руках вместе со
шляпой, встал, чтобы повесить все это на вешалку у двери кабинета. Когда он вернулся на свой
стул, он сделал глубокий выдох и, кажется, смог расслабиться.
«Спасибо, доктор Брейер. Вы и правда человек слова. Вы точно ничего от меня не
скрыли?»
Вот хорошая возможность, подумал доктор Брейер, заставить Ницше рассказать больше о
себе. Но действовать надо очень осторожно.
«Скрыл? Очень многое! Все мои мысли, все чувства, все реакции, которые вы у меня
вызвали! Иногда я принимался размышлять о том, каково было бы общение, если бы
общественность ставила перед нами другое условие — не скрывать ничего! Но я могу дать вам
слово, что я был полностью откровенен с вами в том, что касается состояния вашего здоровья.
А вы? Не забывайте, что у нас с вами заключен договор о двусторонней честности. Скажите, о
чем вы умолчали?»
«О своем здоровье я рассказал абсолютно все, — ответил Ницше. — Но я по мере
возможностей постарался скрыть все те мысли, которыми не следует делиться с другими! Вы
думали, на что будет похожа беседа в условиях полной откровенности, — я уверен, что это и
есть ад! Самораскрытие перед другим человеком — первый шаг на пути к предательству, а
предательство делает людей слабыми, не так ли?»
«Провокационная позиция, профессор Ницше. Но, раз уж мы заговорили об
откровенности, позвольте мне поделиться с вами одной очень личной идеей. Наша беседа в
среду произвела на меня сильнейшее впечатление, так что я был бы очень рад, если бы я и в
дальнейшем имел возможность поговорить с вами. Я обожаю философию, но в институте нам
давали так мало. Моя повседневная медицинская практика не позволяет мне удовлетворить
мою страсть — она тлеет и ждет, когда же она сможет разгореться».
Ницше улыбнулся, но ничего не ответил. Брейер ощутил уверенность в себе: он хорошо
подготовился. Раппорт устанавливался, беседа шла своим чередом. Теперь он собирался
перейти к обсуждению лечения — сначала медикаменты, а затем — некая форма «лечения
словом».
«Но давайте вернемся к вашей мигрени. Появилось множество новых лекарственных
средств, которые с наилучшей стороны зарекомендовали себя в некоторых экспериментальных
случаях. Я говорю о таких препаратах, как бромид, кофеин, валериана, белладонна, нитрат
амила, нитроглицерин, безвременник и спорынья — и это еще далеко не все. Я видел, что вы
уже пробовали лечиться некоторыми из этих средств. Почему определенные лекарства
оказываются эффективными, никто понять не может, некоторые действуют благодаря своим
анальгетическим или седативным свойствам, а некоторые потому, что оказывают воздействие
на самую причину мигрени».
«Что это за причина?» — спросил Ницше. «Сосуды. Все наблюдатели соглашаются с тем,
что приступ мигрени связан с кровеносными сосудами, преимущественно артериями височной
части. Они активно сокращаются, потом наполняются кровью. Боль могут вызывать стенки
56

сокращенных или перегруженных сосудов или же органы, взывающие к нормальному
кровоснабжению; хуже всего приходится оболочкам мозга — мягкой и твердой».
«А почему в сосудах начинается вся эта вакханалия?» «Еще неизвестно, — ответил
Брейер. — Но я уверен, что скоро мы сможем решить и эту проблему. До тех пор нам
приходится довольствоваться догадками. Многие терапевты, в том числе и я, придают большое
значение патологии сердечного ритма, вызывающей мигрень. Некоторые даже говорят о том,
что именно нарушения ритма, а не головные боли, представляют собой первостепенную
проблему».
«Доктор Брейер, я не понимаю».
«Я говорю о том, что нарушения ритма могут проявляться через любой орган
человеческого тела. То есть головная боль не обязательно будет иметь вид приступа мигрени.
Существуют такие вещи, как брюшная мигрень, характеризуемая острыми приступами боли в
животе, причем сама голова не болит. Другие пациенты говорят о том, что иногда у них
появляется исключительно приподнятое или, наоборот, подавленное настроение. У некоторых
пациентов время от времени возникает впечатление, что с ними уже происходили подобные
происходящему на данный момент вещи. Французы называют этот феномен дежа вю, — очень
может быть, что и это тоже еще один вариант мигрени».
«А причиной всему этому является нарушение сердечного ритма? Начало всех начал? Не
приведет ли нас этот путь к богу — ошибке, итогу неудачных поисков абсолютной истины?»
«Нет, мы можем лишь столкнуться с медицинской критикой, но не с богом! Не в этом
кабинете».
«Это хорошо, — с некоторым облегчением произнес Ницше. — Я вдруг подумал, что
своими вольными речами я мог оскорбить ваши религиозные чувства».
«Не бойтесь, профессор Ницше. Могу предположить, что я столь же истый еврейский
вольнодумец, что и вы — лютеранский».
Ницше улыбнулся, значительно шире, чем раньше, и поудобнее устроился на стуле. «Если
бы я не бросил курить, доктор Брейер, я сейчас предложил бы вам сигару».
Брейера охватило ощутимое воодушевление. «Это предложение Фрейда о том, чтобы я
ставил акцент на стрессе как на основной причине мигрени, оказалось просто
замечательным, — подумал он, — оно не может не принести мне успех. Теперь все
организовано безупречно. Пора переходить к активному наступлению!»
Он подался вперед и заговорил — доверительным тоном, взвешивая каждое слово: «Меня
больше всего заинтересовал ваш вопрос о причине нарушения сердечного ритма. Как и
большинство медицинских светил, специализирующихся на мигренях, я склоняюсь к мнению о
том, что основополагающей причиной мигрени является общая степень силы стресса человека.
Стресс может быть вызван множеством психологических факторов, например проблемы на
работе, в семье, в отношениях с людьми или сексуальной жизни. Хотя не все принимают эту
точку зрения, я уверен, что для медицины это — взгляд в будущее».
Молчание. Брейер не мог предугадать реакцию Ницше. С одной стороны, он кивал
головой, словно соглашаясь, — но при этом он покачивал ногой, что всегда говорит о
напряжении.
«Как вам мой ответ, профессор Ницше?» «Говорит ли это о том, что пациент сам
выбирает свою болезнь?»
Йозеф, будь осторожен с этим вопросом! Брейер задумался.
«Нет, я говорил не совсем об этом, профессор Ницше, хотя мне приходилось встречать
пациентов, которые каким-то странным образом получали выгоду от своей болезни».
«Вы говорите о тех молодых людях, которые травмируют себя, чтобы избежать службы в
армии?»
Какой коварный вопрос. Брейер насторожился еще сильнее. Ницше рассказывал, что он
недолгое время прослужил в Прусской артиллерии, но был демобилизован после того, как в
мирное время по неосторожности получил ранение.
«Нет, здесь речь идет о более тонких вещах. — Ах, какая грубая ошибка, внезапно понял
Брейер. Ницше наверняка обидится. Но, не зная, как поправить положение, он продолжил: — Я
говорю о молодых людях призывного возраста, которые не подлежат призыву в армию на
57

основании какого-либо внезапно начавшегося заболевания. Например, — Брейер пытался
подобрать какой-нибудь случай, который Ницше никак не мог бы связать с собой, —
туберкулеза или изматывающей кожной инфекции».
«Вам доводилось сталкиваться с такими случаями?»
«Каждый врач встречался с такого рода странными „совпадениями“. Но, что касается
вашего вопроса, я не хотел сказать, что вы выбрали свою болезнь, если, конечно, она не
приносит вам определенную выгоду. Так ли это?»
Ницше не отвечал, явно погруженный в раздумья. Брейер расслабился и похвалил себя.
Хороший ответ! Вот как с ним надо обращаться. И формулировать вопросы надо так, чтобы они
заставляли его мозг работать!
«Приносят ли мне какую-нибудь выгоду эти страдания? — наконец отозвался Ницше. —
Я долгие годы пытался найти ответ на этот вопрос. Возможно, да, приносят. Двойную выгоду.
Вы предполагаете, что приступы вызывает стресс, но иногда получается с точностью до
наоборот — приступы отгоняют сам стресс. Моя работа полна стрессов. Она требует, чтобы я
рассматривал темные стороны бытия, и приступ мигрени, каким бы ужасным он ни был, может
исполнять роль очистительных конвульсий, позволяющих мне идти дальше».
Сильный ответ! Этого Брейер предположить не мог, и он предпринял отчаянную попытку
сравнять счет.
«Вы говорите, болезнь приносит вам двойную выгоду. В чем заключается вторая?»
«Мне кажется, что мне идет на пользу мое плохое зрение. Уже много лет я не имел
возможности читать мысли других мыслителей. Так что у меня рождаются мои собственные
мысли отдельно от всех. В интеллектуальном плане мне приходилось жить за счет моих старых
запасов. Может, это и к лучшему. Может, именно поэтому из меня получился честный
философ. Я пишу только на своем собственном опыте. Я пишу кровью, а лучшая истина — это
истина на крови!»
«Вот почему вы стали отщепенцем среди своих коллег?»
Еще одна ошибка, Брейер моментально это понял. Этот вопрос совершенно не относился
к делу и говорил только о том, насколько его самого заботит мнение о нем коллег.
«Меня это мало беспокоит, доктор Брейер, особенно когда я вижу, в каком плачевном
состоянии пребывает сегодня немецкая философия. Я уже давно ушел из академии и не забыл
захлопнуть за собой дверь. Но мне кажется, что это еще одно преимущество, которое дарит мне
моя мигрень».
«Каким же образом, профессор Ницше?» «Болезнь подарила мне свободу. Именно моя
болезнь заставила меня отказаться от должности в Базеле. Если бы я там оставался, сейчас мне
бы приходилось большую часть времени защищаться от нападок моих коллег. Даже моя первая
книга, «Рождение трагедии», относительно конвенциональная работа, вызвала настолько
активное профессиональное осуждение и полемику, что руководство Базеля призывало
студентов не записываться на мой курс. Последние два года, что я провел там, я, возможно,
самый лучший лектор за всю историю Базеля, читал для аудитории, состоящей из двух-трех
слушателей. Мне говорили, что Гегель на смертном одре сокрушался, что у него был
единственный студент, который понимал его, и даже этот единственный студент понимал его
неправильно! У меня не было и этого».
Первым естественным порывом Брейера было желание поддержать Ницше. Но, опасаясь
снова его обидеть, он ограничился понимающим кивком, стараясь ничем не обнаружить
сочувствие.
«И еще одно преимущество дарит мне моя болезнь, доктор Брейер. Состояние моего
здоровья стало причиной моей демобилизации с воинской службы. Было время, когда я был
достаточно глуп для того, чтобы получить вот этот шрам на дуэли, — Ницше показал на
маленький шрамик на переносице, — или пытаться продемонстрировать всем, сколько пива
может в меня влезть. Мне даже хватало дурости всерьез задумываться о карьере военного.
Помните о том, что в те далекие дни у меня не было отца, который наставил бы меня на путь
истинный. Но болезнь избавила меня от всего этого. Даже сейчас, говоря обо всем этом, я
начинаю видеть и другие, более фундаментальные проблемы, которые помогла мне решить моя
болезнь…»
58

Брейеру было интересно слушать Ницше, но нетерпение его росло. Его задачей было
убедить пациента согласиться на лечение словом, а отвлеченное замечание о выгоде, которую
приносит болезнь, было всего лишь прелюдией к его предложению. Он не принял во внимание
продуктивность мышления Ницше. Каждый адресованный ему вопрос, самый незначительный
вопрос, вызывал сильнейший листопад мыслей.
Теперь Ницше не замолкал. Казалось, он приготовился часами рассуждать на эту тему.
«Моя болезнь также заставила меня задуматься о том, насколько реальна смерть. Первое время
я был уверен, что у меня какая-то неизлечимая болезнь, которая убьет меня молодым.
Витающий дух неминуемой смерти оказался великим благодеянием: я трудился без отдыха
потому, что я боялся, что я умру, не успев закончить работы, которые мне нужно создать. И
разве не повышается ценность произведения искусства, когда финал трагичен? Вкус смерти на
моих губах дарил мне перспективу и мужество. Это важно — иметь мужество быть собой.
Профессор ли я? Филолог? Философ? Кому какое дело?»
Ницше говорил все быстрее. Казалось, этот поток мыслей доставляет ему истинное
удовольствие. «Спасибо вам, доктор Брейер. Беседа с вами помогла мне свести воедино все эти
мысли. Да, я должен благодарить бога за эти страдания, благодарить за них бога. Душевные
страдания — благословение для психолога — тренировочная площадка перед встречей с
мучением бытия».
Казалось, что внимание Ницше было всецело привлечено к какому-то внутреннему
видению, и у Брейера пропало ощущение, что они участвуют в диалоге. Ему казалось, что
пациент вот-вот вытащит ручку и бумагу и начнет писать.
Но затем Ницше поднял голову и посмотрел прямо на него: «Помните, в среду я говорил
вам о высеченных в граните словах: „Стань собой“? Сегодня я хочу сказать вам еще одно
предложение, высеченное в граните: «Все, что не убивает меня, делает меня сильнее». Так что
я еще раз повторяю, моя болезнь — это благословение божие».
Теперь ощущение уверенности и уверенность в том, что он держит ситуацию под
контролем, покинули Брейера. У него ум за разум заходил, когда Ницше в очередной раз ставил
все с ног на голову. Белое это черное, плохое это хорошее. Мучительная мигрень —
благословение. Брейер чувствовал, как консультация уходит из-под его контроля. Он попытался
его вернуть.
«Потрясающая перспектива, профессор Ницше, я такого еще не слышал. Но мы,
несомненно, сходимся в мнениях о том — разве нет? — что вы уже получили все, что могли, от
своей болезни? Я уверен, что сегодня, в середине жизни, вооруженный мудростью и
перспективой, подаренной болезнью, вы можете работать более эффективно и без ее помощи.
Она уже сослужила свою службу, не так ли?»
Пока Брейер говорил и собирался с мыслями, он с места на место передвигал предметы,
стоящие на его столе: деревянную модель внутреннего уха, витое пресс-папье синего с золотом
венецианского стекла, бронзовые ступку и пестик, блокнот для рецептов и массивный
фармацевтический справочник.
«Кроме того, насколько я понял, вы, профессор Ницше, больше значения придаете не
выбору заболевания, а победе над ним и пользе, которую оно вам приносит. Я прав?»
«Я действительно говорю о победе над болезнью, или о преодолении ее, — ответил
Ницше, — но что касается выбора — в этом я не уверен вполне вероятно — человек
действительно выбирает себе болезнь. Все зависит от того, что это за человек. Психика не
функционирует как единое целое. Части нашего сознания могут действовать независимо друг
от друга. Например, «Я» и мое тело вступили в заговор за спиной моего разума. На самом деле
наш разум полон темных аллей и люков».
Брейер был поражен: Ницше говорил ему то же самое, что он уже слышал от Фрейда днем
раньше. «Вы полагаете, что в нашем сознании существуют отдельные независимые
королевства?» — спросил он.
«Этот вывод напрашивается сам собой. На самом деле большую часть нашей жизни мы,
возможно, живем на одних инстинктах. Может быть. Осознаваемые нами психические
проявления — это „послемыслия“ — мысли, которые появляются после того или иного события
для того, чтобы подарить нам иллюзию силы и контроля. Доктор Брейер, хочется вас
59

поблагодарить еще раз — наша беседа стала и источником идеи, осмыслению которой я
намереваюсь посвятить эту зиму. Будьте добры, подождите минуточку».
Открыв портфель, он извлек оттуда огрызок карандаша и блокнот и записал несколько
строчек. Брейер вытянул шею, напрасно стараясь разобрать написанное вверх ногами.
Полет мысли увлек Ницше далеко за пределы того маленького замечания, которое
собирался сделать Брейер. Так что, хотя Брейер и чувствовал себя несчастным простаком, у
него не оставалось другого выхода, кроме как продолжать наступление. «Как ваш врач я
должен сказать, что, хотя ваша болезнь и принесла вам определенную пользу, о чем вы так
подробно рассказали, пришло время нам объединиться и объявить ей войну, разузнать ее
секреты, найти ее слабые места и уничтожить ее. Побалуйте старика, встаньте на мою
сторону».
Ницше оторвался от своего блокнота и кивнул в знак согласия.
«Я полагаю, возможно выбирать болезнь непреднамеренно, выбирая тот образ жизни,
который становится источником стресса. Когда этот стресс становится достаточно сильным или
вполне привычным, он в свою очередь задействует какую-либо восприимчивую к нему систему
органов — в случае мигрени это сосуды. Так что, как видите, я говорю о косвенном выборе.
Говоря простым языком, человек не выбирает свою болезнь, но он выбирает стресс — и именно
стресс выбирает болезнь !»
Ницше понимающе кивнул, и Брейер продолжил:
«Наш враг — стресс, и задача моя как вашего терапевта состоит в том, чтобы помочь вам
хотя бы частично избавиться от стрессов».
Брейер почувствовал облегчение, вернувшись к нужной теме. «Теперь, — подумал он, —
я подготовил почву для последнего шажка: предложить Ницше свою помощь в устранении
психологических источников стресса в его жизни».
Ницше убрал карандаш и блокнот в портфель. «Доктор Брейер, я уже много лет
занимаюсь проблемой стресса в моей жизни. Уменьшить стресс, говорите вы! Именно по этой
причине я покинул Базельский университет в тысяча восемьсот семьдесят девятом. Моя жизнь
была полностью лишена стрессов. Я перестал учительствовать. Я не управлял имением. У меня
не было дома, о котором надо заботиться, слуг, чтобы руководить, жены, чтобы ссориться,
детей, чтобы воспитывать. Я жил весьма экономно на свою скудную пенсию. Ни перед кем у
меня не было обязательств. Я свел стресс в своей жизни к абсолютному минимуму. Что можно
сделать еще?»
«Я не могу согласиться с тем, что больше ничего нельзя сделать, профессор Ницше.
Именно этот вопрос мне бы хотелось обсудить с вами. Видите ли…»
«Не забывайте о том, — перебил его Ницше, — что природа наградила меня
исключительно чувствительной нервной системой. Об этом говорит глубина моего восприятия
искусства и музыки. Когда я впервые услышал «Кармен», каждая нервная клетка моего мозга
была охвачена пламенем: пылала вся моя нервная система. По той же причине я так сильно
реагирую на малейшее изменение погоды или атмосферного давления».
«Но, — возразил Брейер, — эта гиперчувствительность нервных клеток может и не иметь
никакого отношения к конституции, она сама по себе может быть функцией стресса из других
источников».
«Нет, нет! — запротестовал Ницше, нетерпеливо качая головой, словно Брейер упустил
самое главное. — Я утверждаю, что гиперчувствительность, как вы это называете, не
нежелательна, она совершенно необходима для моей работы. Я хочу быть внимательным. Я
не хочу лишиться ни одной части моих внутренних переживаний! И если за озарения
приходится платить напряжением, я готов! Я достаточно богат для того, чтобы заплатить эту
цену».
Брейер не отреагировал. Он не ожидал столкнуться с массированным неприятием с
первых же минут. Он еще даже не описал свою терапевтическую программу; все аргументы,
которые он заготовил, были предусмотрены противником и разбиты наголову. Он сидел молча
и пытался привести в порядок свои войска.
«Вы просмотрели мои книги, — продолжал Ницше. — Вы поняли, что мои произведения
достигают цели не потому, что я умен или же прекрасно образован. Нет, это потому, что я
60

смею, я хочу отделиться от стада с его комфортом и остаться один на один с сильными и
пагубными влечениями. Исследование и наука начинаются с неверия. А неверие само по себе
связано со стрессом! Вынести это может только сильный человек. Знаете ли вы истинный
вопрос для мыслителя? — И ответил без малейшего промедления: — Вопрос этот таков: какое
количество истины я могу вынести? Это не для тех ваших пациентов, которые хотят устранить
стресс и вести спокойную жизнь».
Брейер не нашел достойного ответа. От стратегии Фрейда камня на камне не осталось. Он
советовал основать свой подход на уничтожении стресса. Но вот перед ним сидит пациент и
настаивает на том, что для его работы, которая и заставляет его жить дальше, стресс необходим.
Пытаясь поправить свое положение, Брейер вновь обратился за помощью к медицинским
светилам. «Я прекрасно вас понимаю, профессор Ницше, но выслушайте и вы меня. Вы должны
понять, что вы можете не испытывать такие страдания, продолжая при этом совершать свои
философские изыскания. Я много думал о вас и вашей болезни. За долгие годы клинической
практики работы с мигренью я помог многим пациентам. Я уверен, что смогу помочь и вам.
Будьте добры, позвольте мне поделиться с вами моим планом лечения».
Ницше кивнул и откинулся на спинку стула, — чувствуя себя в безопасности, подумал
Брейер, по ту сторону возведенной им баррикады.
«Я предлагаю поместить вас в клинику Лаузон в Вене на месяц для наблюдения и
лечения. Это дает нам ряд преимуществ. Мы сможем систематически опробовать разные новые
средства от мигрени. В вашей карте нет упоминания о том, что вас когда-либо лечили
экстрактом спорыньи. Это довольно перспективное новое средство для лечения мигрени, но
применять его следует с осторожностью. Его нужно применять в самом начале приступа; более
того, при неправильном применении оно может вызывать серьезные побочные эффекты. Я
предпочитаю регулировать дозировку, пока пациент содержится в клинике под тщательным
наблюдением. Более того, это наблюдение может помочь нам получить немаловажную
информацию о том, что является причиной начала приступа мигрени. Как я вижу, вы и сами
прекрасно справляетесь с наблюдением за собственным состоянием, но, как бы то ни было, все
же лучше вам находиться под наблюдением компетентных специалистов.
Я часто направляю своих пациентов в Лаузон, — Брейер торопился продолжать, не
оставляя Ницше возможности перебить его. — Это очень хорошая уютная клиника с
прекрасным персоналом. Новый директор ввел некоторые инновации, в том числе и доставку
вод из Баден-Бадена. Более того, так как клиника эта располагается недалеко от моего офиса, я
смогу навещать вас каждый день, кроме воскресений, и мы вместе разберемся с источниками
стресса в вашей жизни».
Ницше качал головой — едва заметно, но решительно.
«Позвольте мне, — продолжал Брейер, — предвосхитить ваше возражение — вы уже
говорили о том, что стресс является неотъемлемой частью вашей работы и вашей миссии, что
даже если бы существовала возможность его искоренения, вы бы не пошли на это. Я правильно
вас понял?»
Ницше кивнул. Брейер не без удовольствия заметил огонек любопытства в его глазах.
«Хорошо, — думал он, — хорошо! Профессор уверен, что последнее слово в обсуждении
стресса осталось за ним. Он удивлен, что я опять возвращаюсь на это пепелище».
«Но клинический опыт подсказывает мне, что существует огромное количество
источников напряжения, о которых человек, испытывающий стресс, может и не догадываться, и
для того, чтобы пролить на них свет, нужен объективный советчик».
«А какими могут быть эти источники напряжения, доктор Брейер?»
«Помните, когда я спросил вас, не ведете ли вы дневник событий, которые случаются в
промежутках между приступами, вы упомянули важные и волнующие события, из-за которых
вы перестали вести дневник. Я могу предположить, что именно эти события, о которых вы
абсолютно ничего не рассказали, и есть причина стресса, обсуждение которой может облегчить
боль».
«Я уже решил этот вопрос, доктор Брейер», — сказал Ницше категорическим тоном.
Но Брейер не оступался. «Но есть и другие стрессы. Например, в среду вы упомянули
некое предательство. Это предательство, вне всякого сомнения, вызвало стресс. Ни одно
61

человеческое существо не лишено Angst8, так что все мы испытываем боль, когда умирает
дружба. Или боль одиночества. Честно говоря, профессор Ницше, меня как врача серьезно
озаботил ваш рассказ о том, как вы проводите свои дни. Кто в состоянии выносить такое
одиночество? До этого вы говорили о том, что у вас нет жены, нет детей, нет коллег, и
утверждали, что именно этим вы устранили стресс из своей жизни. Но я не могу согласиться с
вами: полная изоляция не искореняет стресс, но сама она является стрессом. Одиночество —
благодатная почва для болезней».
Ницше решительно качал головой. «Позвольте мне не согласиться с вами, доктор Брейер.
Великие мыслители всех времен предпочитали свое собственное общество, любили отдаваться
собственным мыслям, не позволяя толпе тревожить себя. Вспомните Торо, Спинозу или,
например, религиозных аскетов — святого Иеронима, святого Франциска или Будду».
«Я не знаю Торо, но что касается остальных — разве же они были образцами
психического здоровья? Кроме того, — Брейер расплылся в широкой улыбке в надежде
разрядить обстановку, — вы поставите ваш аргумент в довольно опасное положение,
обратившись за поддержкой к религиозным старейшинам».
Но Ницше не оценил шутку. «Доктор Брейер, я благодарен вам за ваши попытки помочь
мне, и эта консультация уже принесла мне много пользы: для меня очень важна та информация
о мигрени, которую я получил от вас. Но мне нежелательно ложиться в клинику. Я подолгу
оставался на водах, неделями жил в Сент-Морице, в Гексе, Стейнабаде — и все бесполезно».
Брейер был настойчив. «Вы должны понять, профессор Ницше, что лечение в клинике
Лаузон не имеет ничего общего с лечением на европейских водах. Не надо было мне вообще
упоминать воды из Баден-Бадена. Это всего лишь ничтожная часть того, что под моим
руководством может вам предложить Лаузон».
«Доктор Брейер, если бы вы и ваша клиника находились где-нибудь в другом месте, я бы
отнесся к вашему плану с максимальной серьезностью. Может, Тунис, Сицилия или даже
Рапалло. Но зима в Вене — пытка для моей нервной системы. Не верю, что я выживу здесь».
Хотя Брейер знал по словам Лу Саломе, что Ницше не особенно возражал против ее
предложения о проведении зимы в Вене с ним и с Полем Рэ, он, разумеется, не мог
воспользоваться этой информацией. Но у него был готов ответ получше.
«Но, профессор Ницше, вы говорите о том же, что и я! Если бы мы поместили вас в
клинику в Сардинии или в Тулузе, где мигрени не мучили бы вас в течение месяца, мы бы
ничего не добились. Медицинское исследование не отличается в этом плане от философского:
приходится идти на риск ! Под нашим наблюдением в Лаузоне начинающаяся мигрень будет
не причиной для беспокойства, но благословением — кладезем бесценной информации о
причинах и способах лечения вашей болезни. Уверяю, я приду на помощь в тот же момент и
мгновенно устраню приступ при помощи экстракта спорыньи или нитроглицерина».
На этом Брейер остановился. Он знал, что это был сильный ход. Он едва удерживался от
торжествующей улыбки.
Ницше сглотнул слюну, прежде чем ответить. «Я прекрасно понимаю, что вы хотите
сказать, доктор Брейер. Однако я никак не могу принять ваше предложение. Я не согласен с
вашим планом и формулировкой хода лечения, и несогласие это имеет под собой глубинные,
фундаментальные основы. И это не говоря уже о приземленном, но, тем не менее, важном
препятствии — деньгах! Даже при наилучшем раскладе месяц интенсивного медицинского
наблюдения поставит меня в крайне ограниченное финансовое положение. На данный момент
это невозможно».
«О, профессор Ницше, неужели вас не удивляет, что я задаю так много вопросов о самых
интимных аспектах вашего тела и вашей жизни, однако, в отличие от большинства терапевтов,
воздерживаюсь от вторжения в ваши финансовые дела?»
«Вы были излишне осторожны, доктор Брейер. Я совершенно спокойно говорю о деньгах.
Деньги мало для меня значат, пока мне хватает на то, чтобы продолжать работать. Я живу
скромно, и, за исключением нескольких книг, я трачу ровно столько, чтобы поддерживать в

8 Angst(нем.) — тревога, беспокойство, боль. — Прим. ред.
62

себе жизнь. Когда я уволился из Базеля несколько лет назад, университет назначил мне
небольшую пенсию. Вот и все мои деньги! У меня нет никаких сбережений или средств к
существованию — ни состояния, унаследованного от отца, ни жалованья от покровителей —
могущественные враги позаботились об этом, — и, как я уже говорил, мои книги не принесли
мне ни пенни. Два года назад Базельский университет немного повысил мне пенсию. Думаю,
что первая премия предназначалась для того, чтобы я уехал, а вторая — чтобы я не
возвращался».
Ницше засунул руку в карман пиджака и вытащил письмо. «Я всегда думал, что эта
пенсия назначена пожизненно. Но сегодня утром Овербек переслал мне письмо от моей сестры:
она подозревает, что моя пенсия в опасности».
«А что случилось, профессор Ницше?»
«Некто, кого очень не любит моя сестра, распускает обо мне слухи. Я пока не знаю
наверняка, справедливы ли эти обвинения или же моя сестра преувеличивает — что с ней
случается довольно часто. Но, как бы то ни было, суть в том, что на данный момент я не могу
принять на себя финансовые обязательства».
Это возражение Ницше обрадовало Брейера, и он почувствовал облегчение. Это
препятствие было легко преодолимо. «Профессор Ницше, мне кажется, что мы с вами
одинаково относимся к деньгам. Я, как и вы, никогда не испытывал к ним особой
эмоциональной привязанности. Однако, по чистой случайности, я оказался в ситуации, которая
в корне отличается от вашей. Если бы ваш отец нажил состояние, у вас были бы деньги. Хотя
мой отец, известный преподаватель древнееврейского языка, оставил мне лишь скромное
наследство, он устроил мне брак с дочерью одной из богатейших еврейских семей в Вене. Обе
семьи остались довольны: недурственное приданое в обмен на ученого-медика с хорошим
потенциалом.
Все это я говорю к тому, что ваши финансовые затруднения — это не проблема вовсе.
Семья моей жены, Олтманы, имеют в Лаузоне две бесплатные койки, которые я могу
использовать по своему усмотрению. Так что вам не придется платить ни за клинику, ни за мои
услуги. Я становлюсь богаче с каждой нашей беседой! Итак, хорошо! Все решено! Я должен
сообщить в Лаузон. Мы отправим вас туда сегодня же?»


ГЛАВА 9
НО РЕШЕНО БЫЛО ДАЛЕКО НЕ ВСЕ. Ницше долго сидел с закрытыми глазами. Затем,
резко распахнув их, он решительно произнес: «Доктор Брейер, я отнял уже достаточно много
вашего драгоценного времени. Вы делаете мне щедрое предложение. Я запомню это, но я не
могу его принять — и не сделаю этого. Есть причины выше причин». — Он говорил так
категорично, словно ничего больше объяснять не собирался. Приготовившись уходить, он
защелкнул застежки на своем портфеле.
Брейер был ошеломлен. Этот разговор напоминал скорее игру в шахматы, чем
профессиональную консультацию. Он сделал ход, предложил свой план, на что последовал
немедленный ответный ход Ницше. Он отвечает на возражение только для того, чтобы
услышать от Ницше очередное. Они что, были неисчерпаемы? Но Брейер, набивший руку на
больничных проблемах, переходил теперь к приему, который редко его подводил.
«Профессор Ницше, я хочу попросить вас немного побыть моим консультантом!
Представьте, пожалуйста, интересную ситуацию; может, вы сможете помочь мне разобраться в
ней. Я столкнулся с пациентом, который довольно долго был сильно болен. Он испытывает
радость уже тогда, когда его состояние остается терпимым хотя бы один день из трех. Он
предпринимает долгое, тяжелое путешествие для того, чтобы проконсультироваться со
специалистом-медиком. Консультант профессионально делает свое дело. Он обследует
пациента и ставит соответствующий диагноз. Между пациентом и консультантом
устанавливаются вполне определенные отношения, основанные на взаимном уважении. После
чего консультант предлагает всесторонний план лечения, в эффективности которого он
полностью уверен. Однако этот план не вызывает у пациента ни малейшего интереса, ни даже
63

любопытства. Наоборот, он сразу же отказывается от этого предложения и создает одно
препятствие за другим. Вы можете помочь мне разобраться в этой таинственной истории?»
Глаза Ницше расширились. Хотя его явно заинтриговал это забавный гамбит Брейера, он
промолчал.
Брейер настаивал: «Может, нам стоит разгадывать эту загадку постепенно? Почему этот
пациент, который не хочет, чтобы его лечили, вообще просит о консультации?»
«Я пришел потому, что мои друзья оказывали на меня сильное давление».
Брейера расстроило, что его пациент не захотел подыграть его небольшой шалости вести
беседу в том же духе. Хотя в книгах Ницше чувствовался незаурядный ум, хотя в них он
превозносил смех, было ясно, что герр профессор не любил играть в игры. «Ваши друзья в
Базеле?»
«Да, профессор Овербек и его жена — мои близкие друзья. Еще мой близкий друг в
Генуе. У меня не так много друзей — следствие моего кочевого образа жизни, так что тем более
удивительным был тот факт, что все они единогласно уговаривали меня посетить консультанта.
И что имя доктора Брейера буквально не сходило с их губ».
Брейер узнал ловкую руку Лу Саломе. «А как же, — сказал он, — их беспокойство
вызвано серьезностью состояния вашего здоровья».
«Или, например, тем, что я слишком часто говорил об этом в своих письмах».
«Но тот факт, что вы говорите об этом, отражает вашу собственную обеспокоенность этой
проблемой. Иначе зачем вам писать такие письма? Чтобы вызвать волнение, не так ли? Или
сочувствие?»
Хороший ход! Шах! Брейер был доволен собой. Ницше пришлось отступить
«У меня слишком мало друзей, чтобы я мог позволить себе терять их. Оказалось, что в
знак дружбы я должен приложить все усилия, чтобы они перестали беспокоиться. И вот я в
вашем кабинете».
Брейер решил согнать его с удобных позиций. Он сделал более дерзкий ход.
«Вас совершенно не беспокоит ваше состояние? Невероятно! Более двухсот дней
мучительной недееспособности в год! Мне доводилось видеть слишком много пациентов в
разгаре приступа мигрени, чтобы недооценивать боль, которую вам приходится испытывать».
Великолепно! Еще одна вертикаль на шахматной доске закрыта. Какой ход сделает его
противник на этот раз, думал Брейер.
Ницше, прекрасно понимая, что ему придется играть другими фигурами, обратил свое
внимание на центр доски. «Меня по-разному называли: философом, психологом, язычником,
агитатором, антихристом. Мне даже давали массу нелестных эпитетов. Но я предпочитаю
называть себя ученым, так как краеугольным камнем моего философского метода, как и любого
научного метода, является неверие. Я всегда подхожу ко всему с максимально строгим
скептицизмом, и сейчас я скептичен. Я не могу последовать вашим рекомендациям
относительно психического обследования на основании мнения авторитетов в области
медицины».
«Но, профессор Ницше, мы говорим об одном и том же. Единственный авторитет, к
которому необходимо прислушиваться, — это голос разума, и рекомендации мои построены на
разуме. Я могу с уверенностью говорить только о двух вещах. Во-первых, что стресс может
стать причиной болезней, что подтверждается многочисленными клиническими наблюдениями.
Во-вторых, что стресс в значительной мере присутствует в вашей жизни—я говорю не о том
стрессе, который связан с философскими изысканиями.
Давайте проанализируем информацию вместе, — продолжал Брейер. — Вспомните
письмо, полученное вами от сестры. Здесь мы видим стресс, вызванный клеветой. И, между
прочим, вы нарушили наш договор обоюдной честности, не сказав об этом клеветнике ранее. —
Теперь Брейер отбросил былую осторожность. У него не было другого выхода — терять ему
было нечего. — Разумеется, стресс кроется и в страхе потерять пенсию, единственный ваш
источник обеспечения. А если эта история — не больше, чем преувеличение вашей
паникерши-сестры, то появляется стресс, связанный с сестрой, которая хочет напугать,
встревожить вас!»
Не зашел ли он слишком далеко? Рука Ницше, как заметил Брейер, соскользнула с
64

подлокотника и потихоньку подбиралась к ручке портфеля. Но отступать было поздно. Брейер
пошел в активное наступление: «Но на моей стороне есть и более могущественные силы —
недавно вышедшая замечательная книга, — он протянул руку и постучал по своему экземпляру
« Человеческое, слишком человеческое», — вышедшая из-под пера философа, который скоро
станет знаменитым, если, конечно, осталась в этом мире справедливость. Слушайте! — Открыв
книгу на том моменте, о котором он говорил Фрейду, он начал читать: — «Психологическое
наблюдение входит в ряд тех способов, посредством которых человек может облегчить груз
бытия». Через несколько страниц автор заявляет о необходимости психологического
наблюдения и что — вот, его словами: «Нельзя больше пытаться укрыть от человечества
жестокое зрелище стола для морального вскрытия». Еще через несколько страниц автор
утверждает, что величайшие философы обычно ошибались именно из-за неверного понимания
человеческих действий и чувств, что в итоге приводит к «становлению ложной этики,
появлению религиозных и мифологических монстров». Я мог бы продолжать, — сказал Брейер,
листая книгу, — но суть этой великолепной книги в том, что, если вы хотите понять
человеческие убеждения и поведение, для начала вам стоит отбросить условности, мифологию
и религию. Только тогда, когда исчезнет вся предвзятость, вы можете приступать к изучению
человека».
«Я прекрасно знаком с этой книгой», — сурово произнес Ницше.
«Но почему бы вам не следовать этим предписаниям?»
«Исполнению этих предписаний я посвятил всю свою жизнь. Но вы не дочитали до конца.
Уже много лет я провожу это психологическое вскрытие самостоятельно: я был объектом
собственного исследования. Но я не хочу становиться объектом вашего исследования! Вам бы
самому понравилось быть чужим подопытным кроликом? Позвольте мне задать вам прямой
вопрос, доктор Брейер. Каковы ваши собственные мотивации на участие в этом
терапевтическом проекте?»
«Вы пришли ко мне за помощью. Я предлагаю вам помощь. Я врач. Это моя работа».
«Слишком просто! Мы оба знаем, что человеческие мотивации намного более сложны, но
в то же время и примитивны. Я еще раз спрашиваю вас, какова ваша мотивация?»
«Это действительно просто, профессор Ницше. Каждый занимается своим делом:
сапожник тачает сапоги, пекарь печет, а врач врачует. Каждый зарабатывает себе на жизнь,
каждый следует своему признанию, а мое призвание — служить людям, облегчать их боль».
Брейер пытался держаться уверенно, но начинал чувствовать себя неловко. Ему не
понравился последний ход Ницше.
«Меня не устраивают такие варианты ответов на мой вопрос, доктор Брейер. Когда вы
говорите, что врач врачует, пекарь печет, кто-то следует своему призванию, это не мотивация,
это привычка. В вашем ответе нет сознательности, выбора и заинтересованности. Мне больше
понравились ваши слова о том, что все зарабатывают себе на жизнь, — это, по крайней мере,
можно понять. Человек стремится набить желудок едой. Но вы не берете с меня денег».
«Я должен поставить перед вами тот же вопрос, профессор Ницше. Вы говорите, ваша
работа не приносит вам ни гроша. Так зачем же вы философствуете?» Брейер старался
сохранить положение нападающего, но чувствовал, как темп его атаки снижается.
«Но между нами есть огромная разница: я не утверждаю, что я философствую ради вас,
тогда как вы, доктор, продолжаете притворяться, что вы мотивированы на служение мне, на
облегчение моей боли. Эти утверждения не имеют ничего общего с человеческими
мотивациями. Это часть ментальности рабов, искусно созданной поповской пропагандой.
Ищите свои мотивации глубже! Вы обнаружите, что никто и никогда не делал ничего только
для других. Все действия направлены на нас самих, все услуги — это услуги самому себе,
любовь может быть только любовью к себе». Ницше говорил все быстрее:
«Кажется, вас удивляет это замечание? Наверное, вы подумали о тех, кого любите.
Копните глубже, и вы увидите, что вы любите не их, а любите те приятные ощущения, которые
любовь вызывает. Вы любите влечение, а не того, к кому вас влечет. Так что позвольте мне
спросить у вас еще раз, почему вы хотите помочь мне? Я снова спрашиваю вас, доктор
Брейер, — голос Ницше посуровел, — каковы ваши мотивы»
У Брейера голова пошла кругом. Он подавил первый порыв: сказать все, что он думает об
65

этом гадком и грубом заявлении, но это сразу же поставит точку на все более усложняющемся
случае профессора Ницше. На мгновение перед его мысленным взором появилась спина
Ницше, выходящего из кабинета. Боже, какое облегчение! Наконец-то закончилось это
печальное, полное разочарований дело. При этом ему стало грустно при мысли о том, что он
никогда больше не увидит Ницше. Он привязался к этому человеку. Но почему? И в самом
деле, что у него были за мотивы?
Брейер поймал себя на том, что опять думает о том, как играл в шахматы со своим отцом.
Он всегда допускал одну и ту же ошибку: слишком сосредоточивая внимание на нападении,
отходя от своих флангов, он игнорировал защиту до тех самых пор, когда ферзь его отца
подобно молнии не прорывался к королю с угрозой шаха. Он отогнал эту фантазию, не забыв,
однако, отметить ее значение: он никогда больше не должен недооценивать этого профессора
Ницше.
«И снова спрашиваю вас, доктор Брейер, каковы ваши мотивы?»
Брейер пытался найти ответ. Что это были за мотивы? Удивительно, как его мозг
сопротивлялся вопросу Ницше. Он заставил себя сосредоточиться. Его желание помочь Ницше
— когда оно возникло? Разумеется, в Венеции, когда красота Лу Саломе околдовала его. Он
был настолько очарован, что действительно согласился помочь ее другу. Если он брался за
лечение профессора Ницше, то тем самым обеспечивал себе не только прямой
продолжительный контакт с ней, но и возможность вырасти в ее глазах. Потом была ниточка,
ведущая к Вагнеру. Разумеется, здесь не все было гладко: Брейер восхищался его музыкой, но
ненавидел его за антисемитизм.
Что еще? За эти недели образ Лу Саломе потускнел в его памяти. Она перестала быть
причиной желания работать с Ницше. Нет, он знал, что он был заинтригован интеллектуальным
вызовом, брошенным ему. Даже фрау Бекер сказала недавно, что ни один терапевт в Вене не
согласился бы работать с таким пациентом.
Еще был Фрейд. Предложив Ницше Фрейду в качестве учебного случая, он будет глупо
выглядеть, если профессор откажется от его услуг. Или это было его желание приблизиться к
великому? Возможно, Лу Саломе была права, утверждая, что Ницше — это будущее немецкой
философии: эти его книги, в них было что-то от гениальности.
Брейер знал, что ни один из этих мотивов не имел никакого отношения к человеку по
фамилии Ницше, к человеку из плоти и крови, сидящему перед ним. И он должен был молчать
о встрече с Лу Саломе, своем азарте, побуждающем его идти туда, куда никто другой ступить
не осмеливается, его стремлении прикоснуться к гению. Возможно, неохотно признался себе
Брейер, эти гадкие теории Ницше о мотивации имеют смысл! Даже если так, у него не было ни
малейшего намерения поддерживать возмутительный вызов, брошенный ему его пациентом,
относительно его права на помощь. Но как ему теперь отвечать на трудный и неприятный
вопрос Ницше?
«Мои мотивы? Кто может ответить на этот вопрос? Мотивы располагаются на разных
уровнях. Кто сказал, что в счет идут только мотивы первого уровня, анималистические мотивы?
Нет, нет, — я вижу, что вы хотите повторить свой вопрос; позвольте мне попытаться ответить в
духе вашего исследования. Я потратил десять лет на обучение медицине. Должен ли я
отказываться от этих лет только потому, что я не испытываю более нужды в деньгах? Лечить
так, как лечу я, — это попытка оправдать усилия тех далеких лет — способ привнесения логики
и ценности в мою жизнь. И привнесения смысла жизни! Я что, должен сидеть и целый день
считать деньги? А вы бы стали этим заниматься? Уверен, нет, не стали бы! И есть еще один
мотив. Я получаю удовольствие от интеллектуальной стимуляции, которую мне дарит общение
с вами».
«Эти мотивы, по крайней мере, имеют налет честности», — признал Ницше.
«А мне только что пришел в голову еще один: мне понравилось то гранитное
утверждение: „Стань собой“. А что, если это и есть я, что я был создан для того, чтобы служить
людям, помогать им, вносить свой вклад в медицинскую науку и облегчать боль?»
Брейер чувствовал себя намного лучше. Он постепенно успокаивался. «Может, я слишком
агрессивно повел себя, — думал он. — Нужно что-нибудь более примирительное». «Но есть и
еще один мотив. Скажем, так — и я верю, что это действительно так, — что вам суждено стать
66

одним из величайших философов. Так что мое лечение не только укрепит ваше здоровье, но и
поможет вам реализовать этот проект — стать тем, кто вы есть».
«А если я, как вы говорите, стану великим, тогда вы, тот, кто вернул меня к жизни, мой
спаситель, станете еще более великим!» — воскликнул Ницше, словно сделав решающий
выстрел.
«Нет, этого я не говорил! — Терпение Брейера, которое в его профессиональной роли
было в принципе неистощимым, начало иссякать. — Я лечу многих людей, которые знамениты
в своей области, — ведущих венских ученых, художников, музыкантов. Делает ли это меня
более великим, чем они? Никто даже не знает, что я лечу их».
«Но вы сказали об этом мне и теперь используете их славу для того, чтобы повысить свой
авторитет в моих глазах!»
«Профессор Ницше, я не верю своим ушам. Вы действительно думаете, что, если ваша
миссия будет выполнена, я буду на каждом углу кричать о том, что это я, Йозеф Брейер, создал
вас?»
«Вы действительно думаете, что такого не бывает?»
Брейер старался взять себя в руки. «Спокойно, Йозеф, давай, соберись. Посмотри на все
это с его точки зрения. Постарайся понять, почему он не доверяет тебе».
«Профессор Ницше, я знаю, что вас предавали раньше, что дает вам все основания
ожидать предательства в будущем. Но я дал вам слово, что в данном случае этого не случится.
Обещаю вам, что я никогда не буду называть ваше имя. Оно даже не будет зафиксировано в
клинической документации. Давайте дадим вам псевдоним».
«Дело не в том, что вы скажете другим, здесь я верю вам. Самое главное — что вы будете
говорить себе и что я буду говорить себе. Все то, что вы говорили мне о своих мотивах, — за
многочисленными громкими фразами о служении и облегчении боли я не заметил себя. Вот как
это будет: вы используете меня в своем собственном проекте, что совершенно не удивительно,
это естественно. Но разве вы не видите, я буду использован вами! Ваша жалость ко мне, ваша
благотворительность, ваше сочувствие, способы помочь мне, вылечить меня — это все сделает
вас сильнее за счет моей силы. Я не так богат, чтобы позволить себе принять такую помощь!»
Это человек невыносим, подумал Брейер. Он вытаскивает на поверхность все самые
гадкие, самые низменные мотивы. Врачебная объективность Брейера, разодранная в клочья,
была уничтожена окончательно. Он больше не мог сдерживать свои чувства.
«Профессор Ницше, позвольте мне быть честным с вами. Многие ваши аргументы
сегодня показались мне вполне достойными, но последнее утверждение, эта фантазия о том, что
я хочу отнять у вас силы, о том, что моя сила питается за счет вашей, — это полная чушь!»
Брейер видел, как рука Ницше подбирается все ближе к ручке портфеля, но замолчать уже
не мог. «Разве вы не видите, вот вам прекрасное доказательство того, что вы не можете
препарировать вашу душу. Ваше зрение искажено!»
Он видел, как Ницше берет свой портфель и поднимается, чтобы покинуть кабинет. Но он
продолжал: «Из-за того, что вам всегда не везло с друзьями, вы делаете дурацкие ошибки!»
Ницше застегивал пальто, Брейер не мог остановиться: «Вы решили, что ваши установки
универсальны, и теперь пытаетесь понять про все человечество то, что про себя еще не
уяснили».
Рука Ницше легла на дверную ручку.
«Прошу прощения, что прерываю вас, доктор Брейер, но я должен заказать билет на
дневной поезд до Базеля. Могу я вернуться сюда через пару часов, заплатить по счету и забрать
свои книги? Я оставлю адрес, куда можно будет выслать отчет о консультации». — Он
скованно поклонился и отвернулся. Брейер с содроганием следил за выходящим из кабинета
Ницше.

ГЛАВА 10
брейер НЕ пошевелился, когда захлопнулась дверь, — и все еще сидел, застыв, за столом,
когда в кабинет вбежала фрау Бекер: «Доктор Брейер, что случилось? Профессор Ницше
выскочил из вашего кабинета как ошпаренный, пробормотав что-то о том, что скоро вернется за
67

счетом и книгами».
«Я как-то умудрился все испортить, — ответил Брейер и вкратце изложил события
последнего часа в обществе Ницше. — Когда в конце концов он встал и ушел, я почти кричал
на него».
«Наверное, он просто вывел вас из себя. Больной приходит к доктору, вы делаете все, что
в ваших силах, а он нападает на каждое ваше слово. Могу поклясться, мой последний шеф,
доктор Ульрих, вышвырнул бы его вон намного раньше».
«Этому человеку очень нужна помощь. — Брейер встал и, направляясь к окну, задумчиво
пробормотал, почти не слышно: — Но он слишком горд, чтобы принять ее. Но эта его гордость
— это часть его болезни, тот же самый пораженный болезнью орган. Как глупо с моей стороны
было повышать на него голос! Должен был быть какой-то способ наладить с ним контакт —
вовлечь его вместе с его гордостью в некий терапевтический план».
«Если он слишком горд, чтобы принять помощь, как бы вы лечили его? Ночью, пока он
спит?»
Ответа не последовало. Брейер стоял у окна, покачиваясь взад-вперед, погруженный в
самообвинение.
Фрау Бекер предприняла еще одну попытку: «Помните, несколько месяцев назад вы
пытались помочь той пожилой женщине, фрау Кол, которая боялась выходить из комнаты?»
Брейер кивнул, все еще не поворачиваясь к фрау Бекер: «Помню».
«Она внезапно отказалась от лечения, когда вы смогли добиться того, что она стала
заходить в другую комнату, держа вас за руку. Когда вы сказали мне об этом, я подумала, как
вы, должно быть, расстроены: вы подвели ее так близко к выздоровлению, а она ушла».
Брейер нетерпеливо кивнул; он не понимал, что она имеет в виду. «И что?»
«Тогда вы сказали одну очень хорошую фразу. Вы сказали, что жизнь длинна и пациенты
часто лечатся подолгу. Вы сказали, что они могут узнать что-то от одного доктора, запомнить
это, а когда-нибудь в будущем они будут готовы к большему. И что вы сделали все, на что она
была готова».
«И что?» — снова поинтересовался Брейер.
«А то, что же самое может произойти и с профессором Ницше. Может, он вспомнит ваши
слова, когда будет готов, — может, когда-нибудь потом».
Брейер повернулся к фрау Бекер. Он был тронут ее словами. Не столько тем, что она
сказала, так как он сомневался, что хоть что-нибудь, что происходило в его кабинете, пойдет
Ницше на пользу. Но тем, что она пыталась сделать. Когда Брейеру было плохо, он, в отличие
от Ницше, был рад помощи.
«Надеюсь, вы правы, фрау Бекер. И спасибо вам за попытку приободрить меня — в этой
роли вы еще себя не пробовали. Еще пара пациентов вроде Ницше — и вы станете в этом
экспертом. Кто у нас на сегодня? Я бы предпочел что-нибудь попроще, может, туберкулез или
застой крови в сердце».
Несколько часов спустя Брейер сидел во главе стола на пятничном семейном ужине.
Помимо трех его старших детей, Роберта, Берты и Маргарет (Луиза уже покормила Йохана и
Дору), за столом сидели пятнадцать человек: три сестры Матильды, Ханна и Минна, до сих пор
незамужние, Рахель с мужем Максом и тремя детьми, родители Матильды и пожилая вдовая
тетя. Фрейд, которого тоже ожидали к столу, не появился. Он передал, что будет ужинать в
одиночестве хлебом и водой, работая с шестью поздними пациентами в больнице. Брейер был
расстроен. Возбужденный уходом Ницше, он мечтал обсудить этот случай со своим юным
другом.
Хотя Брейер, Матильда и все ее сестры были частично ассимилировавшимися евреями
«трех дней»: соблюдали только три самых больших праздника, все они хранили уважительное
молчание, пока Аарон, отец Матильды, и Макс, два практикующих еврея в семье, читали
молитвы над хлебом и вином. Брейеры не соблюдали каких бы то ни было ограничений в еде,
но ради Аарона Матильда не стала этим вечером подавать свинину. Брейер любил свинину, а
его любимое блюдо, свинина, жаренная на решетке из чернослива, было частым гостем на
столе. Еще Брейер, как и Фрейд, был большим любителем сочных, покрытых хрустящей
корочкой свиных копченых сосисок, которые продавались на Пратер. Прогуливаясь там, они
68

никогда не отказывали себе в удовольствии перекусить сосиской.
Ужин, как всегда у Матильды, начался с супа — на этот раз это был густой суп с ячневой
крупой и лимской фасолью; за ним последовал огромный карп, запеченный с морковью и
луком, и основное блюдо — сочный гусь, фаршированный брюссельской капустой.
Когда был подан штрудель с корицей и вишней, с румяной корочкой, с пылу с жару,
Брейер и Макс взяли свои тарелки и направились по коридору в кабинет Брейера. Пятнадцать
лет после пятничных ужинов они всегда играли в шахматы в кабинете, прихватив с собой
десерт.
Йозеф был знаком с Максом задолго до того, как они взяли в жены сестер Олтман. Но, не
стань они родственниками, вряд ли бы они остались друзьями. Брейер восхищался интеллектом
Макса, его хирургическим профессионализмом и талантом шахматиста, но у него вызывал
неприятие этот ограниченный менталитет гетто и вульгарный материализм. Иногда ему не
хотелось даже смотреть на Макса не только потому, что он был некрасив со своей лысиной,
пятнистой кожей и болезненной полнотой, но потому, что он выглядел старым. Брейер пытался
не думать о том, что они с Максом ровесники.
Итак, шахмат в этот раз не будет. Брейер сказал Максу, что он слишком взволнован и
хочет поговорить. Они с Максом редко разговаривали по душам, но больше никому из мужчин,
за исключением Фрейда, Брейер не мог довериться — на самом же деле, после отъезда Евы
Бергер, его предыдущей ассистентки, ему вообще было некому довериться. Однако сейчас,
несмотря на все свои опасения относительно восприимчивости Макса, он решился и двадцать
минут без перерыва рассказывал о Ницше, называя его, разумеется, герром Мюллером,
выкладывая все подчистую, даже про ту встречу с Лу Саломе в Венеции.
«Но, Йозеф, — начал Макс бархатным, успокаивающим голосом, — в чем ты винишь
себя? Кто может лечить такого человека? Он безумен, вот и все! Когда его голова разболится
достаточно сильно, он приползет к тебе за помощью!»
«Макс, ты не понял. Одним из симптомов его болезни является отказ принимать помощь.
Он почти параноик: всегда ото всех ожидает худшего».
«Йозеф, в Вене полно пациентов. Мы с тобой можем работать по пятьдесят часов в
неделю, но нам все равно придется отказывать некоторым пациентам. Я прав?»
Брейер не отвечал.
«Прав?» — снова спросил Макс.
«Не в этом дело, Макс».
«Именно в этом, Йозеф. Пациенты обивают твои пороги, стремясь попасть к тебе на
консультацию, а ты упрашиваешь кого-то разрешить тебе помочь ему. Это полная чушь!
Почему ты должен упрашивать? — Макс достал бутылку и два маленьких стаканчика: —
Сливовицы?»
Брейер кивнул, и Макс наполнил его стакан. Несмотря на то что благосостояние семьи
Олтманов зиждилось на торговле винами, эти стаканчики со сливовицей были единственным
алкоголем, который мужчины употребляли.
«Макс, ну послушай меня. Представь, что у тебя есть пациент с… Макс, ты не слушаешь,
ты головой вертишь».
«Да слушаю я, слушаю», — настаивал Макс.
«Например, у тебя есть пациент с увеличенной простатой и полностью закупоренной
уретрой, — продолжал Брейер. — У него задержание мочи, обратное почечное давление
повышается, начинается отравление мочой, но при всем при этом он отвергает любую помощь.
Почему? Может, у него старческий маразм. Может, твои инструменты, твои катетеры и этот
лоток со стальными зондами пугают его больше, чем уремия. Может, у него психоз и он
думает, что ты собираешься его кастрировать. И что тогда? Что ты будешь делать?»
«Двадцать лет работаю, — ответил Макс, — с таким никогда не сталкивался».
«Но мог бы… Я привожу это в пример, чтобы ты понял. Если бы такое случилось, что бы
ты сделал?»
«Это надо решать его семье, а не мне».
«Макс, да ну тебя, ты уходишь от ответа! Представь себе, что у него нет семьи».
«Откуда я знаю! Что они там делают в психиатрических лечебницах: связать его, дать
69

наркоз, ввести катетер, попытаться расширить уретру при помощи зондов».
«Каждый день? Связывать его и вводить катетер? Ладно тебе, Макс, ты его за неделю
угробишь! Нет, ты бы попытался изменить его отношение к тебе и к лечению. То же самое и с
детьми. Разве хоть какой-нибудь ребенок хочет, чтобы его лечили?»
Макс проигнорировал замечание Брейера. «Еще ты говорил, что собираешься его
госпитализировать и разговаривать с ним каждый день, — Йозеф, да сколько же это займет
времени! Разве он заслуживает, чтобы ты тратил на него столько времени?»
Когда Брейер объяснил, что его пациент беден и что он планирует воспользоваться
принадлежащими семье койками и лечить его бесплатно, Макс совсем озаботился.
«Йозеф, ты начинаешь меня беспокоить. Я тебе честно скажу. Ты меня всерьез
беспокоишь. Из-за того, что с тобой поговорила какая-то русская девушка, которую ты знать не
знаешь, ты собираешься лечить сумасшедшего, который не хочет, чтобы его лечили, от
заболевания, наличие которого он отрицает. А теперь ты заявляешь, что будешь делать это
бесплатно. Скажи мне, — Макс наставил указующий перст на Брейера, — кто из вас более
безумен, ты или он?»
«Я тебе скажу, что есть безумие, Макс! Ненормально то, что ты постоянно думаешь о
деньгах. Приданое Матильды лежит в банке, на него набегают проценты. А потом, когда
каждый из нас получит свою долю наследства Олтманов, мы с тобой будем купаться в деньгах.
Я не могу начать тратить все деньги, весь свой доход, а у тебя, насколько я знаю, денег еще
больше, чем у меня. Так зачем говорить о деньгах? Зачем беспокоиться о том, может ли
такой-то пациент мне заплатить? Иногда, Макс, ты ничего, кроме денег, не видишь».
«Ну ладно, забудем о деньгах. Может, ты и прав. Иногда я не понимаю, зачем я работаю,
зачем я вообще беру с пациентов деньги. Но, слава богу, нас никто не слышит. Они бы решили,
что мы с тобой оба с ума сошли! Ты собираешься доедать свой штрудель?»
Брейер покачал головой, Макс взял его тарелку, и пирожное перекочевало к нему.
«Но, Йозеф, это не медицина! Пациенты, с которыми ты работаешь — этот профессор —
что у него? Какой диагноз можно поставить? Рак гордости? Эта девица Паппенгейм, которая
боялась пить воду, не она ли вдруг разучивалась говорить по-немецки, только по-английски? И
каждый день у нее парализовало что-нибудь новенькое? А тот паренек, который решил, что он
сын императора, а та старая леди, которая боялась выходить из комнаты? Безумие! Ты получал
самую лучшую в Вене подготовку не для того, чтобы работать с безумием!»
Заглотив в один присест брейеровский штрудель и запив его вторым стаканом сливовицы,
Макс подытожил: «Ты самый лучший диагност в Вене. В этом городе никто лучше тебя не
разбирается в заболеваниях дыхательной системы или вестибулярного аппарата. Всем известны
твои исследования! Запомни мои слова — когда-нибудь им придется пригласить тебя в
Национальную Академию. Если бы ты не был евреем, ты бы уже был профессором, это все
знают. Но если ты и дальше будешь лечить этих сумасшедших, что будет с твоей репутацией?
Антисемиты будут говорить: «Смотрите, смотрите, — Макс потрясал пальцем в воздухе. —
Вот почему !. Вот почему он так и не стал профессором медицины. Он не в порядке, у него не
все дома».
«Макс, давай сыграем в шахматы. — Брейер распахнул коробку и раздраженно вытряхнул
фигуры на доску. — Я сегодня сказал тебе, что хочу с тобой поговорить, потому что я
расстроен, и вот как ты мне помогаешь! Я сумасшедший, мои пациенты сумасшедшие, и мне
всех их надо вышвырнуть за дверь. Я разрушаю свою репутацию, я должен вцепляться в
каждый форинт, хотя он мне не нужен…»
«Нет, нет, я взял назад все свои слова о деньгах!»
«Разве так помогают? Ты не слышишь, о чем я прошу тебя».
«О чем? Скажи еще раз. Я буду лучше слушать», — крупное, подвижное лицо Макса
вдруг стало серьезным.
«Сегодня в мой кабинет приходил человек, который очень нуждается в помощи, который
страдает, — и я неправильно вел себя с ним. Я не могу ничего исправить, Макс, с этим
пациентом все кончено. Но мне попадается все больше пациентов-невротиков, и я научился с
ними обращаться. Это принципиально новое поле деятельности. Никаких учебников. Зато
тысячи пациентов, которые нуждаются в помощи, — но никто не знает, как им помочь!»
70

«Я ничего в этом не понимаю, Йозеф. Ты все больше работаешь с мозгом и мышлением. Я
действую с другого конца, я… — Макс фыркнул. Брейер напрягся. — С отверстиями, с
которыми я работаю, получается только одностороннее общение. Но я одно могу тебе сказать: у
меня создалось впечатление, что ты соревнуешься с этим профессором, как раньше с Брентано
на занятиях по философии. Помнишь, когда он набросился на тебя? Двадцать лет прошло, а я
помню все, словно это было вчера. Он сказал: „Герр Брейер, почему бы вам не постараться
выучить то, что я преподаю, а не доказывать, сколько я всего не знаю?“
Брейер кивнул. Макс продолжал: «Вот это мне и напоминает твоя консультация. Даже
твой план захвата Мюллера в ловушку цитированием его же книги. Это было неумно — как ты
собирался победить? Если ловушка не сработает, побеждает он. Если ловушка сработает, он так
разозлится, что все равно сотрудничать с тобой не будет».
Брейер молчал, водя пальцем по шахматным фигурам и обдумывая слова Макса. «Может,
ты и прав. Знаешь, у меня тогда было ощущение, что мне не стоило пытаться процитировать
его книгу. Не надо было мне слушаться Зига. У меня было предчувствие, что приводить его
собственные слова довольно глупо, но он продолжал подзуживать меня, бросать мне вызов,
стремясь заставить меня соревноваться с ним. Знаешь, забавно: все то время, что продолжалась
консультация, я не мог выкинуть из головы мысли о шахматах. Я расставляю на него ловушку,
он обходит ее и расставляет ловушку на меня. Может, дело все во мне — ты говоришь, это
напоминало школу. Но я уже много лет не вел себя с пациентами так, Макс. Я уверен, дело в
нем: он вытягивает это из меня, может, из каждого, и называет это человеческой натурой. И он
уверен, что это она и есть! Вот где вся его философия уходит на неверный путь».
«Вот посмотри, Йозеф, ты опять за свое, пытаешься пробить бреши в его философии. Ты
говоришь, он гений. Если он так гениален, может, тебе стоит поучиться у него, а не пытаться
разбить его в пух и прах!»
«Хорошо, Макс, вот это хорошо! Мне это не нравится, но звучит хорошо. Это
помогает. — Брейер глубоко вдохнул и шумно выдохнул воздух. — Теперь давай поиграем. Я
обдумывал новый ответ на королевский гамбит».
Макс разыграл королевский гамбит, Брейер ответил ему центральным контргамбитом и в
итоге через восемь ходов понял, что дела его плохи. Макс жестоко взял в вилку слона и коня
Брейера своей пешкой и, не поднимая головы от доски, сказал: «Йозеф, раз уж сегодня зашел
такой разговор, я тоже хочу кое-что тебе сказать. Может, это не мое дело, но я не могу не
обращать на это внимание. Матильда говорит Рахель, что ты месяцами не дотрагиваешься до
нее».
Брейер еще несколько минут всматривался в положение на доске и, поняв, что из вилки
ему не вырваться, съел пешку Макса, прежде чем ответить ему: «Да, это нехорошо. Очень
нехорошо. Но, Макс, как я могу обсуждать это с тобой. Я с таким же успехом могу выложить
все сразу Матильде, ведь я знаю, что ты разговариваешь со своей женой, а она общается со
своей сестрой».
«Нет, можешь мне поверить, я могу хранить секреты от Рахель. Расскажу тебе один
секрет: если бы Рахель знала о том, что происходит у нас с моей новой ассистенткой, фройлен
Виттнер, мне не жить — еще неделю назад! Прямо как ты с Евой Бергер: интрижки с
медсестрами — это у нас, наверное, семейное».
Брейер исследовал доску. Замечание Макса его озаботило. Так вот как в глазах
общественности выглядели его отношения с Евой. Хотя обвинение было несправедливым, он
все равно чувствовал себя виноватым из-за единственного момента сильного сексуального
искушения. Во время серьезного разговора несколько месяцев назад Ева сказала, что боится за
него, что он готов соблазнить Берту, разрушив этим свою жизнь, и предложила «сделать все,
что угодно», чтобы помочь ему избавиться от одержимости этой юной пациенткой. Разве Ева
не предлагала Брейеру сексуальные отношения? Брейер не был уверен в этом. Но тут вмешался
демон «НО», и в этот раз, как и во многих других случаях, он не мог заставить себя
действовать. Однако он часто вспоминал о предложении Евы и тяжко вздыхал, думая об
упущенной возможности.
Теперь Евы не было. И он так и не смог наладить с ней отношения. После того как он
уволил ее, она не сказала ему ни слова и оставляла без внимания его предложения, когда он
71

пытался помочь ей деньгами или с поиском новой работы. Он уже никогда не сможет все
исправить и защитить ее от Матильды, но он по крайней мере мог защитить ее от обвинения
Макса.
«Нет, Макс, это не так. Я не ангел, но, клянусь, я и пальцем не трогал Еву. Она была
другом, хорошим другом».
«Прости, Йозеф, я, видно, просто поставил себя на твое место и решил, что ты и Ева…»
«Я могу понять, почему ты так решил. У нас были нетипичные отношения. Она была моей
наперсницей, мы могли говорить обо всем на свете. Она получила ужасную награду за все те
годы, что проработала со мной. Я не должен был подчиняться гневу Матильды. Я должен был
встать на ее защиту».
«Тогда почему вы с Матильдой, ну, так сказать, отдалились?»
«Может, я и затаил зло из-за этого на Матильду, но это не самая серьезная проблема
нашего брака. Все намного серьезнее, Макс. Но я не знаю, в чем дело. Матильда — хорошая
жена. О, мне ужасно не понравилось, как она вела себя в истории с Бертой и Евой. Но в одном
она была права: им я уделял больше внимания, чем ей. Но что происходит сейчас, я просто не
понимаю. Когда я смотрю на нее, мне она кажется такой же красивой, как раньше».
«И?»
«И я просто не могу прикоснуться к ней. Я отворачиваюсь. Я не хочу, чтобы она
подходила ко мне близко».
«А может, это не такая уж и редкость. Рахель, конечно, не Матильда, но она
привлекательная женщина, но все равно меня больше интересует фройлен Виттнер, которая,
скажу я тебе, похожа на жабу. Иногда, когда я иду по Кирстенштрассе, вереница из двадцати,
тридцати шлюх кажется мне довольно соблазнительной. Ни одна из них не красивее Рахель, у
многих гонорея или сифилис, но меня это все равно соблазняет. Если бы я был уверен, что
никто меня не узнает. Я бы рискнул! Однообразная еда любому надоест. Знаешь, Йозеф, на
каждую красивую женщину приходится по мужчине, который уже устал shtup9 ее!»
Брейеру никогда не нравились вульгарные высказывания Макса, но этот афоризм не мог
не вызвать у него улыбку — шурин был прав, хотя и груб. «Нет, Макс, это не скука. Не в этом
моя проблема».
«Может, тебе стоит провериться? Некоторые урологи пишут о половой функции. Ты
читал у Кирша о том, что диабет вызывает импотенцию? Теперь, когда табу на разговоры на эту
тему снято, стало очевидно, что проблема распространена шире, чем мы думали».
«Нет, — ответил Брейер, — я не импотент. Хотя я и воздерживаюсь от секса, силы еще
есть. Например, та русская девочка. И в мою голову приходили такие же мысли, что и в твою, о
проститутках с Кирстенштрассе. На самом деле, часть проблемы заключается в том, что я так
много думаю о другой женщине, о сексе с ней, что мне просто стыдно прикасаться к
Матильде».
Брейер заметил, что откровения Макса помогли говорить и ему. Может, у Макса со всей
его грубостью лучше бы получилось общаться с Ницше, чем у него.
«Но и это не главное, — услышал он свои слова, — есть что-то еще! Что-то еще более
дьявольское внутри меня. Знаешь, я подумываю о том, чтобы все бросить. Я никогда не сделаю
этого, но снова и снова я думаю о том, чтобы сняться с места и бросить — Матильду, детей,
Вену — все. Ко мне постоянно возвращается эта безумная мысль, — причем я знаю, что она
безумная, не обязательно говорить мне об этом, Макс, — что все мои проблемы будут решены,
если бы я только придумал, как избавиться от Матильды».
Макс покачал головой, вздохнул, съел слона Брейера и начал готовиться к непобедимой
королевской фланговой атаке. Брейер вжался в стул. Как он будет еще десять, двадцать,
тридцать лет проигрывать Максу с его французской защитой и бесчеловечным королевским
гамбитом?



9 Shtup (идиш, неприст.) — совершать половой акт. — Прим. ред.
72

ГЛАВА 11
ТОЙ НОЧЬЮ, УЖЕ лежа В постели, Брейер думал о королевском гамбите и фразе Макса
о красивых женщинах и уставших мужчинах. Буря эмоций, вызванная Ницше, понемножку
улеглась. После с разговора с Максом ему стало легче. Наверное, все эти годы он недооценивал
Макса. Матильда, уложив детей, скользнула под одеяло, прижалась к нему и прошептала:
«Спокойной ночи, Йозеф». Он притворился спящим.
Бам! Бам! Бам! Стук в дверь. Брейер посмотрел на часы. Без пятнадцати пять. Он вскочил
с кровати — он никогда не спал крепко, — схватил одежду и вышел в коридор. Из своей
комнаты вышла Луиза, но он сделал ей знак ложиться обратно. Он уже проснулся, так что мог и
сам открыть дверь.
Портье, извинившись за то, что пришлось его разбудить, объяснил, что пришел мужчина
за неотложной помощью. Внизу, в вестибюле, Брейера ждал пожилой мужчина. Голова его
была непокрыта, и он явно пришел издалека: он запыхался, волосы его были покрыты снегом, а
слизь, вытекшая из носа, замерзла, превратив его густые усы в ледяной веник.
«Доктор Брейер?» — спросил он дрожащим от волнения голосом.
Брейер кивнул. Мужчина представился как герр Шлегель, поклонился, коснувшись лба
пальцами правой руки — атавистический жест, все, что осталось от того, что в лучшие времена,
несомненно, было молодцеватым салютом. «В моем Gasthaus ваш пациент. Он болен, очень
болен, — сказал мужчина. — Он не может говорить, но я нашел в его кармане эту карточку».
На оборотной стороне визитной карточки, которую дал ему герр Шлегель, Брейер увидел
свое имя и адрес. На самой карточке было написано:
ПРОФЕССОР ФРИДРИХ НИЦШЕ
Профессор Филологии
Базельский Университет
Решение было принято незамедлительно. Он дал герру Шлегелю подробные инструкции:
вызвать Фишмана с фиакром, а «когда вы вернетесь, я уже буду одет. Вы можете рассказать
мне о моем пациенте по дороге к Gas thaus ».
Двадцать минут спустя закутанные в покрывала Брейер и герр Шлегель ехали по
холодным заснеженным улицам. Хозяин постоялого двора рассказал, что профессор Ницше
жил в Gasthaus с начала недели. «Очень хороший постоялец. Никаких проблем».
«Расскажите мне о его болезни».
«Почти всю неделю он провел в своей комнате. Я не знаю, чем он там занимался. Каждое
утро, когда я приносил ему чай, он сидел за столом и что-то писал. Это меня озадачило, ведь,
знаете, я заметил, что он плохо видит, ему трудно даже читать. Два-три дня назад на его имя
пришло письмо с базельским штемпелем. Я принес ему это письмо, а через несколько минут он
спустился ко мне, щурясь и мигая. Он сказал, что у него проблемы с глазами, и попросил меня
прочитать ему письмо. Сказал, что это от сестры. Я начал читать, но, прослушав несколько
строчек — что-то о русском скандале, — он явно расстроился и попросил вернуть ему письмо.
Я попытался было разглядеть, что написано дальше, прежде чем отдать ему письмо, но успел
лишь заметить слова „депортация“ и „полиция“.
Он ест в городе, хотя моя жена предлагала готовить на него. Я не знаю, куда он ходит есть
— у меня он совета не спрашивал. Он почти с нами не разговаривал, только однажды вечером
сообщил, что собирается на бесплатный концерт. Но он не был застенчивым, не поэтому он был
таким тихим. Я кое-что заметил насчет его скрытности…»
Хозяин постоялого двора, прослуживший десять лет в военной разведке, скучал по своему
делу и развлекался тем, что пытался составить профиль характера своих постояльцев на
основании мельчайших деталей повседневной жизни, словно они были некими таинственными
личностями. Пока он шел до дома Брейера, он собрал воедино все зацепки, которые ему
удалось добыть относительно профессора Ницше, и отрепетировал свой будущий отчет перед
доктором. Такая возможность представлялась ему редко: обычно слушать его никто не хотел,
так как его жена и обитатели Gasthaus были слишком глупы, чтобы оценить истинные
индуктивные способности.
Но доктор перебил его: «Его болезнь, герр Шлегель».
73

«Да, да, доктор. — Проглотив свое разочарование, герр Шлегель начал рассказывать о
том, как около девяти часов утра в пятницу Ницше заплатил по счету и ушел, сказав, что он
уезжает днем и вернется до полудня за багажом. — Меня, наверное, какое-то время не было на
месте, так как я не заметил, когда он вернулся. Он ходит почти бесшумно, знаете, словно не
хочет, чтобы за ним следили. К тому же у него нет зонта, так что я не могу определить по
подставке для зонтов, которая стоит внизу, дома он или нет. Мне кажется, что он хочет, чтобы
никто не знал, где он—в комнате или вышел. У него хорошо получается — подозрительно
хорошо получается — пробираться внутрь и наружу, не привлекая к себе внимания».
«А его болезнь?»
«Да, доктор, да. Я только подумал, что некоторые моменты могут представлять интерес с
точки зрения диагноза. В общем, уже потом, днем, часа в три, моя жена как обычно
отправилась прибраться в его комнате, а он там — он не уезжал! Он распластался на кровати и
стонал, держась рукой за голову. Она позвала меня, и я сказал ей подменить меня у входа — я
никогда не оставляю свое рабочее место без присмотра. Вот видите, о чем я: потому я и
удивился, что он пробрался в свою комнату незамеченным».
«А потом?» — терпение Брейера уже иссякло: герр Шлегель, решил он, прочитал
слишком много дешевых детективов. Но времени все равно вполне хватало на то, чтобы его
компаньон удовлетворил свое явное желание выложить все, что ему известно. До Gasthaus в
третьем округе, или Ландштрассе, все еще оставалось около мили езды, а из-за усиливающего
снегопада видимость настолько ухудшилась, что Фишман спустился на землю и медленно вел
лошадь по замерзшим улицам.
«Я вошел в комнату и спросил, не заболел ли он. Он сказал, что с ним все в порядке,
только немного болит голова, так что он оплатит еще один день и уедет завтра. Он сказал, что у
него часто бывают такие головные боли и что ему лучше помолчать и не двигаться. Он был
очень холоден, он, правда, всегда такой, но сегодня особенно, совсем ледяной. Вне всякого
сомнения, он хотел, чтобы его оставили одного».
«Что было дальше?». — Брейер дрожал. Мороз пробирал его до костей. Как бы ни
раздражал его герр Шлегель, Брейеру доставляло удовольствие слышать, что кто-то еще считал
Ницше тяжелым человеком.
«Я предложил послать за доктором, но он совсем разволновался! Это надо было видеть:
„Нет! Нет! Никаких докторов! Они только все портят!“ Он не грубил, нет, знаете, он никогда не
грубит, просто был холоден. Всегда очень обходителен. Очевидно его благородное
происхождение. Готов поклясться, хорошая частная школа. Путешествия в хорошем обществе.
Сначала я не мог понять, почему он не остановился в отеле подороже. Но я просмотрел его
одежду — знаете, одежда может сказать вам многое: известные марки, хорошая одежда,
хорошо сшитая, хорошие итальянские кожаные туфли. Но все это, даже белье, довольно
поношенное. Изрядно поношенное, не раз штопанное, а такая длина пиджаков уже десять лет
как вышла из моды. Я вчера сказал жене, что он бедный аристократ, не имеющий
представления о том, как жить в сегодняшнем мире. Раньше, на этой неделе я взял на себя
вольность и поинтересовался, откуда происходит фамилия Ницше, и он что-то пробормотал о
древнем польском дворянском роде».
«Что было после того, как он отказался от врача?»
«Он продолжал настаивать, что с ним все будет в порядке, если его оставить одного. Как
обычно вежливо, он дал мне понять, что мне не стоит лезть не в свое дело. Он из тех, кто
мучается молча, — или ему есть что скрывать. А какой упрямый! Если бы не его упрямство, я
бы вызвал вас еще вчера, пока не начался снег, и мне бы не пришлось будить вас в такое
время».
«Что еще вы заметили?»
Герр Шлегель буквально расцвел, услышав этот вопрос. «Ну, например, он не захотел
сообщить, где он останавливается далее, да и предшествующий адрес был подозрительным:
Главпочтамт, Рапалло, Италия. Я никогда не слышал о таком городе — Рапалло, а когда я
спросил у него, где это, он ответил только: „На побережье“. Несомненно, стоит оповестить обо
всем полицию: эта его скрытность, шныряет здесь без зонта, адреса нет, еще это письмо:
неприятности с русскими, депортация, полиция. Я, разумеется, поискал письмо, пока мы
74

убирались в комнате, но не нашел. Сжег, полагаю, или спрятал».
«Вы не вызывали полицию?» — обеспокоено спросил Брейер.
«Пока нет. Лучше дождаться утра. Я не хочу, чтобы полицейские перебудили моих
постояльцев посреди ночи. И в довершение всего эта его внезапно начавшаяся болезнь! Хотите
знать, о чем я думаю? Яд!»
«Нет, боже мой, нет! — Брейер едва не кричал. — Я уверен, нет. Пожалуйста, герр
Шлегель, забудьте о полиции! Уверяю вас, здесь не о чем беспокоиться. Я знаю этого человека.
Я ручаюсь за него. Он не шпион. На визитной карточке написана чистая правда, он профессор в
университете. И его действительно часто мучают головные боли; именно поэтому он приехал
показаться мне. Прошу вас, забудьте о ваших подозрениях».
В неровном свете горящей в фиакре свечи Брейер видел, что Шлегеля это не успокоило, и
добавил: «Но я могу понять, как проницательный наблюдатель мог прийти к таким выводам. Но
поверьте мне. Я беру на себя всю ответственность. — Он пытался вернуть хозяина постоялого
двора к рассказу о болезни Ницше. — Расскажите мне, что случилось после того, как вы нашли
его днем?»
«Я возвращался еще два раза посмотреть, не нужно ли ему что-нибудь — знаете, чай или
перекусить. Каждый раз он благодарил меня и отказывался, даже не взглянув в мою сторону.
Он совсем ослабел, лицо бледное-бледное. — Герр Шлегель помолчал, а потом, не в силах
удержаться от комментария, добавил: — Никакой благодарности за всю нашу с женой заботу о
нем — знаете, он не самый сердечный человек. Казалось, что наша доброта просто раздражает
его. Мы помогаем ему, а его это раздражает! Моей жене это не по вкусу. Она тоже разозлилась,
теперь больше и пальцем ради него не шевельнет. Она хочет, чтобы мы выпроводили его
завтра». Пропустив мимо ушей эту жалобу, Брейер спросил:
«А что было дальше?»
«Потом я увидел его часа в три утра. Герр Спитц, постоялец из соседней комнаты, сказал,
что он был разбужен шумом: опрокидывали мебель, потом начались стоны, даже крики. За
дверью никто не отвечал, дверь была заперта, так что герр Спитц разбудил меня. Он такой
робкий, все извинялся, что разбудил меня. Но он поступил правильно. Так я ему сразу же и
сказал.
Профессор заперся изнутри. Мне пришлось ломать дверь — и я буду настаивать, чтобы он
оплатил установку новой. Когда я вошел, он был без сознания, лежал в одном белье на голом
матрасе. Вся его одежда и постельное белье были раскиданы по полу. Мне кажется, что он не
вставал с кровати, просто разделся и побросал все на пол — все лежало футах в двух-трех. Это
было не похоже на него, совсем не похоже, доктор. Обычно он очень аккуратен. Моя жена была
шокирована тем, что творилось в комнате, — везде рвота, комнату можно будет сдавать только
через неделю, когда запах выветрится. На самом деле, он должен оплатить еще и эту неделю. А
еще пятна крови на простыне. Я перевернул его и осмотрел, но не нашел никаких ран. Судя по
всему, его рвало кровью».
Герр Шлегель покачал головой. «Вот тогда я и обыскал его карманы, нашел ваш адрес и
пошел за вами. Жена говорила мне подождать до утра, но мне показалось, что он к тому
времени умрет. Не мне вам рассказывать, что это значит: гробовщики, официальное дознание, в
доме круглый день крутятся полицейские. Я уже не раз такое видел: все постояльцы съедут в
двадцать четыре часа. В Gasthaus, принадлежащем моему шурину в Шварцвальде, за неделю
умерли два постояльца. Представьте себе, прошло уже десять лет, а люди до сих пор не хотят
жить в комнатах, где лежали покойники. А он их полностью переделал: занавески, краска, обои.
А люди все равно их сторонятся. Эта история до сих пор на слуху, деревенские рассказывают,
они никогда ничего не забывают».
Шлегель высунул голову в окно, оглянулся и крикнул Фишману: «На следующем
поворачивай направо, следующий квартал! — Он повернулся к Брейеру: — Вот мы и приехали!
Следующий дом, доктор!»
Оставив Фишмана ждать, Брейер с герром Шлегелем вошли в Gasthaus, где им пришлось
преодолеть четыре узких лестничных пролета. Голые лестничные пролеты были
подтверждением заявления Ницше о том, что он заботится о себе ровно настолько, чтобы
поддержать свое существование: спартанская чистота; протертая ковровая дорожка, на каждой
75

лестничной площадке — выцветшее пятно; перил не было, не было и мебели на лестничных
площадках. Ни картина, ни узор, ни даже инспекционный сертификат не оживлял недавно
побеленные стены.
Тяжело дыша после лестницы, Брейер вслед за герром Шлегелем вошел в комнату Ницше.
Какое-то мгновение он привыкал к сильному, сладковато-едкому запаху рвоты, затем осмотрел
комнату. Все было так, как описал герр Шлегель. На самом деле, в точности так, ведь хозяин
постоялого двора не только был внимательным наблюдателем, но и оставил в комнате все как
есть, словно не хотел лишить следствие некой ценной зацепки.
На узкой кровати в углу лежал Ницше. Из одежды на нем было только белье, он крепко
спал, возможно, был в коме. Разумеется, он никак не прореагировал на их появление в комнате.
Брейер отправил герра Шлегеля собрать разбросанную одежду Ницше и пропитанные рвотой и
кровью простыни.
Как только герр Шлегель унес их, бросилось в глаза вопиюще нищенское убранство
комнаты. Она мало чем отличалась от тюремной камеры, подумал Брейер: у стены — одинокий
шаткий деревянный столик, на котором стоял фонарь и полупустой кувшин с водой. У стола —
крепкий деревянный стул, под столом — чемодан и портфель Ницше, обвязанные тонкой
цепочкой на висячем замке. Над кроватью было маленькое закопченное окошко в обрамлении
трогательных выцветших желтых полосатых занавесок — единственная дань эстетическому
вкусу в этой комнате.
Брейер попросил, чтобы его оставили наедине с пациентом. Любопытство герра Шлегеля
брало верх над усталостью, он было запротестовал, но послушно удалился, когда Брейер
напомнил ему о его долге перед остальными постояльцами: чтобы быть хорошим хозяином,
ему необходимо поспать хоть немного.
Оставшись один, Брейер зажег газовую лампу и приступил к более тщательному осмотру
комнаты. У кровати стоял эмалированный таз, наполовину заполненный зеленоватыми,
окрашенными кровью рвотными массами. Матрас, грудь и лицо Ницше блестели от
засыхающей рвоты, — видимо, ему стало слишком плохо или же он совсем не мог двигаться,
чтобы воспользоваться тазом. Рядом с тазом стоял полупустой стакан с водой и пузырек, на три
четверти заполненный крупными овальными таблетками. Брейер рассмотрел таблетку, потом
лизнул ее. Скорее всего, хлоралгидрат, — вот почему Ницше впал в оцепенение. Но он не мог
сказать наверняка, потому что не знал, когда Ницше принял таблетки. Хватило ли им времени
проникнуть в кровь, прежде чем все содержимое его желудка не вышло наружу с рвотой?
Посчитав, сколько таблеток не хватает в пузырьке, Брейер сразу понял, что даже если Ницше
принял все эти таблетки за прошедший вечер, а весь хлорал успел всосаться в стенки желудка,
доза была опасной, но не смертельной. Брейер понимал, что если бы доза была выше, он вряд
ли мог что-то сделать: промывать желудок смысла нет, так как он был к этому времени
абсолютно пуст, а Ницше находился в состоянии слишком сильного оцепенения, да и тошнота,
скорее всего, не позволила бы ему принять стимулятор.
Ницше был похож на покойника: землистое лицо, закатившиеся глаза, бледное и
покрытое гусиной кожей холодное тело. Дыхание было затруднено, пульс едва прощупывался и
доходил до ста пятидесяти шести в минуту. Ницше начала бить дрожь, но когда Брейер
попытался накрыть его одним из оставленных фрау Шлегель покрывал, он застонал и отбросил
его. Скорее всего, обостренная чувствительность, подумал Брейер: любое прикосновение
причиняет ему боль, даже едва ощутимое касание простыни.
«Профессор Ницше, профессор Ницше», — позвал он. Реакции не последовало. Ницше не
отозвался и тогда, когда он уже громче произнес: «Фридрих, Фридрих». Потом: «Фриц, Фриц».
Ницше вздрогнул от звука его голоса и вздрогнул еще раз, когда Брейер пытался поднять его
веко. Гиперестезия даже на звук и на свет, отметил Брейер и встал, чтобы выключить лампу и
включить газовый нагреватель.
Более тщательное обследование подтвердило первоначальное предположение Брейера
относительно двусторонней спазматической мигрени: лицо Ницше, особенно его лоб и уши,
были бледными и холодными, зрачки расширены, обе височные артерии настолько сужены, что
казались двумя тонкими шнурками, примерзшими к его черепу.
Однако не мигрень была главной заботой Брейера, но опасная для жизни тахикардия.
76

Ницше сотрясала дрожь, но Брейер изо всех сил нажимал большим пальцем на его сонную
артерию. Менее чем за минуту пульс его пациента снизился до восьмидесяти. Брейер около
пятнадцати минут пристально следил за поведением сердца Ницше, остался доволен
результатами и переключился на мигрень.
Достав из докторского чемоданчика таблетки нитроглицерина, он попросил Ницше
открыть рот, но не получил ответа. Когда он попытался разжать его челюсти силой, Ницше так
крепко сжал челюсти, что Брейер понял тщетность своих усилий. Здесь может помочь
амилнитрат, подумал Брейер. Он капнул четыре капли раствора на тряпочку и поднес его к носу
Ницше. Ницше вдохнул, вздрогнул и отвернулся. Сопротивляется до самого конца, даже в
бессознательном состоянии, подумал Брейер.
Положив обе руки на голову Ницше, он, сначала едва касаясь, затем все сильнее нажимая,
начал массировать голову и шею Ницше. Особое внимание он уделял тем областям, которые,
судя по реакции его пациента, отличались наибольшей чувствительностью. Ницше кричал и
яростно вертел головой. Но Брейер не отступался и, не выпуская голову Ницше из рук, ласково
шептал ему на ухо: «Пусть поболит, Фриц, пусть поболит. Это поможет». Ницше уже не так
сильно дрожал, но все еще стонал — глухой гортанный стон агонии: «Н-у-у-у-с».
Прошло десять, пятнадцать минут. Брейер продолжал массировать голову Ницше. Через
двадцать минут стоны ослабели, затем затихли вовсе, но губы Ницше продолжали двигаться,
хотя слов не было слышно. Брейер приник ухом к губам Ницше, но никак не мог понять, что же
он пытается сказать. Было ли это «оставьте меня, оставьте меня» или, может, «дайте мне, дайте
мне» — Брейер разобрать не мог.
Тридцать, тридцать пять минут. Брейер продолжал массировать. Лицо Ницше под его
пальцами начало теплеть, порозовело. Может, приступ кончался. Ницше все еще находился в
оцепенении, но сон его стал не таким тяжелым. Он все еще бормотал что-то, уже громче и
отчетливее. Брейер снова поднес ухо к его губам. На этот раз он смог разобрать слова, будто в
первый раз он не поверил ушам своим. Ницше говорил: «Помогите мне, помогите мне,
помогите мне, помогите мне!»
На Брейера нахлынула волна сострадания. «Помогите мне!» «Так вот что он все это время
просил у меня, — подумал Брейер. — Лу Саломе ошибалась: ее друг может просить о помощи,
но это другой Ницше, которого я впервые вижу».
Брейер дал отдохнуть рукам и несколько минут мерил шагами крошечную комнатку
Ницше. Затем он намочил полотенце прохладной водой из кувшина, положил компресс на лоб
спящего пациента и прошептал: «Да, Фриц, я тебе помогу. Можешь на меня рассчитывать».
Ницше вздрогнул. Может, прикосновения все еще причиняют ему боль, подумал Брейер,
но компресс убирать не стал. Ницше медленно открыл глаза, посмотрел на Брейера и коснулся
рукой лба. Может, он просто хотел снять компресс, но его рука приблизилась к руке Брейера, и
на мгновение, всего лишь на мгновение, их руки соединились.
Прошел еще час. Уже светало, было около половины восьмого. Состояние Ницше было
вполне стабильным. Сейчас уже ничего не сделаешь, подумал Брейер. Сейчас лучше
разобраться с остальными пациентами, а к Ницше вернуться позже, когда закончится действие
хлорала. Накрыв пациента легкой простыней, Брейер нацарапал записку, в которой сообщал,
что вернется до полудня, подвинул к кровати стул и оставил записку на нем, чтобы ее можно
было легко заметить. Спустившись вниз, он наказал герру Шлегелю, которого обнаружил на
рабочем месте за конторкой, заглядывать к Ницше каждые полчаса. Брейер разбудил Фишмана,
прикорнувшего на стуле в вестибюле, и они вышли в заснеженное утро, чтобы начать
объезжать пациентов на дому.
Когда четыре часа спустя он вернулся, герр Шлегель поприветствовал его со своего поста
у входной двери. Нет, сказал он, ничего нового не произошло: все это время Ницше спал. Да,
выглядел он лучше, да и вел себя лучше: изредка постанывал, но больше никаких криков,
дрожи и приступов рвоты.
Когда Брейер вошел в комнату, ресницы Ницше затрепетали, но даже когда Брейер
обратился к нему:
«Профессор Ницше, профессор Ницше, вы слышите меня?», он продолжал спать. Никакой
реакции. «Фриц», — позвал Брейер. Он знал, что может обращаться к своему пациенту без
77

лишних формальностей, так как больные в состоянии ступора иногда откликаются на имена из
детства, но его все равно мучило чувство вины, ведь он делал это и для своего удовольствия в
том числе: ему нравилось называть Ницше этим фамильярным «Фрицем». «Фриц. Это Брейер.
Вы слышите меня? Можете открыть глаза?»
Глаза Ницше моментально открылись. Отражался ли в них упрек? Брейер тотчас же
вернулся к формальному обращению.
«Профессор Ницше, рад вас снова видеть среди живых. Как вы себя чувствуете?»
«Не рад, — говорил Ницше тихо, глотая слова, — не рад жить. Не боюсь темноты.
Ужасно, ужасно себя чувствую».
Брейер положил руку на лоб Ницше — для того, чтобы проверить температуру, но и для
того, чтобы успокоить его. Ницше отпрянул, отдернув голову назад. Может, его до сих пор
мучает повышенная чувствительность, подумал Брейер. Но потом, когда он приготовил
холодный компресс и поднес его ко лбу Ницше, тот слабым, измученным голосом произнес: «Я
сам», и, забрав компресс, пристроил его на лоб.
Дальнейший осмотр дал обнадеживающие результаты: пульс пациента — семьдесят
шесть, лицо порозовело, спазм височных артерий прекратился.
«Мой череп разбит на мелкие кусочки, — сказал Ницше. — Боль стала другой: это уже не
острая боль, а свежий ноющий синяк в мозгу».
Его все еще тошнило, так что он не мог проглотить лекарство, но принял таблетку
нитроглицерина, которую Брейер положил ему под язык.
Следующий час Брейер просидел со своим пациентом, разговаривая с ним. Ницше
постепенно оживал.
«Я беспокоился о вас. Вы могли умереть. Такое количество хлорала — это не лекарство, а
самый настоящий яд. Вам нужно лекарство, которое будет либо бороться с самой причиной
головной боли, либо снимать боль. Хлорал ни на что из этого не способен — это седативное
средство, и для того, чтобы сделать вас нечувствительным к настолько сильной боли, нужна
доза, которая может оказаться смертельной. И она, знаете ли, была почти смертельной. Ваш
пульс был опасно нестабилен».
Ницше покачал головой: «Не разделяю ваших опасений».
«Относительно чего?»
«Относительно результата», — прошептал Ницше.
«То есть относительно того, что доза может быть смертельной?»
«Нет, в общем, в общем».
Голос Ницше был почти грустным. Брейер тоже стал говорить мягче.
«Вы хотели умереть?»
«Живу я, умираю — кого это интересует? Нет гнезда. Нет гнезда».
«Что вы имеете в виду? — спросил Брейер. — Что для вас нет гнезда, то есть для вас нет
места? Что никто не будет скучать? Что это ни для кого не имеет значения?»
Повисла долгая пауза. Оба мужчины не произнесли ни слова, и вскоре Брейер услышал
глубокое дыхание Ницше, уснувшего Ницше. Брейер еще несколько минут смотрел на него,
затем оставил на стуле записку о том, что он вернется днем или в начале вечера. Он еще раз
напомнил герру Шлегелю о том, что пациента надо навещать часто, но не стоит надоедать ему,
предлагая поесть; может быть, горячая вода, но ничего более существенного желудок
профессора сегодня принять не сможет.
Вернувшись в семь и войдя в комнату Ницше, Брейер вздрогнул. Печальный свет
единственной лампы бросал на стены дрожащие тени и освещал его пациента, лежащего в
темноте на кровати с закрытыми глазами и сложенными на груди руками, полностью одетого в
черный костюм и тяжелые черные ботинки. «Что это? — поинтересовался Брейер. —
Предвидение Ницше в открытом гробу, одинокого и неоплаканного?»
Но он не умер и не спал. Он обернулся на звук голоса и с усилием, явно превозмогая боль,
заставил себя сесть, держась руками за голову, свесив ноги через край кровати, и пригласил
Брейера последовать его примеру.
«Как вы себя чувствуете?»
«Моя голова все еще зажата в стальные тиски. Мой желудок надеется, что ему никогда
78

больше не придется иметь дела с едой. Мои шея и спина — вот здесь, — он показал на заднюю
часть шеи и верхнюю часть лопаток, — до боли чувствительны. Однако, за исключением всего
этого, я чувствую себя отвратительно».
Брейер улыбнулся не сразу. Неожиданную иронию Ницше он оценил минутой позже,
когда заметил ухмылку на лице своего пациента.
«Но, по крайней мере, я в знакомой стихии. Я уже столько раз принимал в гости такую
боль».
«То есть это был обычный приступ, да?»
«Обычный? Обычный? Дайте подумать. Что касается интенсивности, могу сказать вам,
что это был сильный приступ. Из последней сотни приступов сильнее были только
пятнадцать-двадцать. А было и еще хуже».
«Как это?»
«Приступы продолжались дольше, боль не прекращалась в течение двух дней. Я знаю,
доктора говорят, что это редкость».
«Как вы можете объяснить тот факт, что этот приступ кончился быстро?» — Брейер
прощупывал почву, пытаясь определить, что из последних шестнадцати часов осталось в
памяти Ницше.
«Мы оба знаем ответ на этот вопрос, доктор Брейер. Я благодарен вам. Я знаю, что я до
сих пор бы корчился от боли на этой кровати, если бы не вы. Мне хотелось бы, чтобы и я мог
сделать для вас что-нибудь важное. Если нет, мы обратимся к государственной валюте. Мое
мнение относительно долга и платежа осталось неизменным, так что я жду от вас счет,
соразмерный времени, потраченному вами на меня. Если верить подсчетам герра Шлегеля — а
ему не свойственны погрешности в подсчетах, — сумма набегает порядочная».
Встревоженный возвращением Ницше к официальному тону, Брейер сказал, что попросит
фрау Бекер подготовить счет к понедельнику.
Но Ницше покачал головой: «Ах, я забыл, что вы не работаете по воскресеньям: завтра я
собирался взять билет на поезд до Базеля. Можем ли мы как-нибудь решить денежный вопрос
сейчас?»
«В Базель? Завтра? Ни в коем случае, профессор Ницше, пока не минует кризис. Несмотря
на то что на прошлой неделе мы так и не смогли прийти к соглашению, позвольте мне сейчас
побыть вашим терапевтом со всеми его обязанностями. Всего несколько часов назад вы были в
коматозном состоянии с опасной для жизни сердечной аритмией. Отправляться завтра в
поездку не просто глупо, но и опасно. Есть и еще один момент: приступы мигрени могут сразу
же начинаться вновь при отсутствии должного покоя. Я не сомневаюсь, что вы уже заметили
это».
Ницше помолчал, явно раздумывая над словами Брейера. Затем кивнул: «Я последую
вашему совету. Я согласен остаться еще на один день и уехать в понедельник. Мы можем
встретиться утром в понедельник?»
Брейер кивнул: «Оплатить счет?»
«Да, для этого, а еще я был бы очень благодарен вам за записи по консультации и
описание клинических методов, которые вы использовали для того, чтобы устранить этот
приступ. Эти методы могут пригодиться вашим преемникам, особенно итальянским
терапевтам, так как следующие несколько месяцев я проведу на море. Разумеется, сила этого
приступа полностью исключает возможность проведения зимы в Центральной Европе».
«Профессор Ницше, сейчас не время для того, чтобы мы опять ввязывались в споры,
сейчас вам следует отдыхать и набираться сил. Но позвольте мне сделать два-три замечания,
которые вы бы могли обдумать до нашей встречи в понедельник».
«После всего, что вы для меня сегодня сделали, слушаю вас внимательно».
Брейер взвесил каждое слово. Он понимал, что это его последний шанс. Если сейчас у
него ничего не получится, Ницше сядет на поезд в Базель в понедельник днем. Он быстро
напомнил себе, какие старые ошибки нельзя повторять. «Сохраняй спокойствие, — сказал он
себе. — Не пытайся перемудрить его; он гораздо умнее. Не спорь: ты проиграешь, а если и
выиграешь, ты все равно проиграешь. А этот другой Ницше, который хочет умереть, но молит о
помощи, которому ты пообещал эту помощь, — этого Ницше здесь сейчас нет. Не пытайся
79

говорить с ним».
«Профессор Ницше, я начну с подведения итогов вашего критического состояния этой
ночью. Ваше сердцебиение было опасно аритмичным и могло прекратиться в любую минуту.
Причина мне неизвестна, и мне требуется время определить ее. Но это не было связано с
мигренью, я также не думаю, что причиной послужила передозировка хлорала. Я никогда не
сталкивался с подобными его побочными эффектами.
Это первое, что я хотел сказать. Второй пункт — это хлорал. Доза, которую вы приняли,
могла быть смертельной. Возможно, вызванная мигренью рвота спасла вашу жизнь. Меня как
вашего терапевта не может не беспокоить ваше саморазрушающее поведение».
«Доктор Брейер, простите меня. — Ницше говорил, обхватив голову руками и закрыв
глаза. — Я решил выслушать вас не перебивая, но я боюсь, мой мозг слишком медленно
работает, чтобы мысли могли в нем задерживаться. Я лучше проговорю все, пока идеи еще
свежи. Я неразумно поступил с хлоралом, я должен был научиться на прошлых ошибках. Я
собирался принять одну-единственную таблетку — она затупляет лезвие боли, — а потом
убрать пузырек обратно в портфель. Я могу с уверенностью сказать, что случилось этой ночью:
я взял таблетку и забыл убрать пузырек. Потом, когда хлорал начал действовать, я все
перепутал, забыл, что я уже принимал таблетку, и выпил еще одну. Я, наверное, повторил это
несколько раз. Такое случалось раньше. Это глупость, но не суицидальное поведение, если вы
это имели в виду».
Вполне правдоподобная гипотеза, подумал Брейер. Такое случалось с его пожилыми
забывчивыми пациентами, и он всегда советовал их детям выдавать им лекарства. Но ему не
верилось, что это объяснение полностью соответствует положению дел в данном случае.
Во-первых, почему, даже мучаясь от боли, он забыл убрать пузырек с хлоралом обратно в
портфель? Разве не несем мы ответственности за собственную забывчивость? Нет, подумал
Брейер, поведение этого пациента имеет более пагубную саморазрушительную направленность,
чем сам он утверждает. И в самом деле, тому есть и доказательство: тихий голос, который
произнес: «Жизнь или смерть — кому есть до этого дело?» Но этим доказательством он
воспользоваться не мог. Он был вынужден покорно принять объяснение Ницше.
«Даже если так, профессор Ницше, даже если ситуация объясняется таким образом, она
становится не менее рискованной. Вы должны точно определить режим приема лекарственных
средств. Теперь позвольте мне перейти к следующему наблюдению — относительно начала
вашего приступа. Вы связываете это с погодными условиями. Вне всякого сомнения, этот
фактор сыграл свою роль: вы смогли точно заметить механизм влияния атмосферных условий
на состояние вашего здоровья. Но можно утверждать, что к началу приступа мигрени привело
сочетание факторов, и я имею основания полагать, что я сам несу ответственность за данный
эпизод: головная боль началась вскоре после того, как я грубо обошелся с вами, проявил
агрессию».
«И снова я должен перебить вас, доктор Брейер. Вы не сказали ничего, что не мог бы
сказать хороший врач, ничего, что я не слышал бы ранее из уст других врачей, причем в
гораздо менее тактичной форме. Вы не заслуживаете обвинений в этом приступе. Я чувствовал
его приближение задолго до разговора с вами. На самом деле я предчувствовал это еще по
дороге в Вену».
Брейер ни в коем случае не хотел уступать в этом вопросе, но спор был сейчас неуместен.
«Я не хочу более ругать вас, профессор Ницше. Позвольте мне ограничиться тем, что на
основании анализа общего состояния вашего здоровья я больше, чем когда бы то ни было,
убежден в необходимости длительного периода тщательного наблюдения и
квалифицированного лечения. Даже при том, что меня вызвали спустя продолжительное время
после начала данного приступа, я смог сократить его продолжительность. Я совершенно
уверен, что, если бы вы находились в клинике под наблюдением, я смог бы разработать режим,
позволяющий практически полностью устранить ваши приступы. Я настаиваю, чтобы вы
приняли мое предложение относительно клиники Лаузон».
Брейер замолчал. Он сказал все, что мог. Его речь была сдержанной, доступной,
клинически обоснованной. Больше он ничего сделать не мог. Повисла долгая пауза. Он
пережидал ее, прислушиваясь к звукам крошечной комнатки: дыхание Ницше, его собственное
80

дыхание, завывания ветра, шаги и скрип половицы в комнате сверху.
Потом Ницше ответил. Его голос был кротким, почти манящим: «Мне никогда не
приходилось сталкиваться с таким врачом, как вы, таким же компетентным, кто бы так
беспокоился обо мне. И кто мог бы столь же сильно затронуть мою личность. Может, я мог бы
многому у вас научиться. Что касается искусства жизни с людьми, могу вас уверить, мне надо
начинать осваивать его с самых азов. Я у вас в долгу, и поверьте мне, я знаю, насколько он
велик».
Ницше замолчал. «Я устал, мне нужно лечь. — Он вытянулся на спине, сложив на груди
руки, уставившись в потолок. — Даже будучи обязанным вам, я вынужден противиться вашим
рекомендациям. Причины, которые я назвал вам вчера — было ли это вчера? Кажется, мы
говорим с вами уже много месяцев, — эти причины не были незначительными, не были
придуманы только для того, чтобы возразить вам. Если вы захотите прочитать мои книги до
конца, вы увидите, что причины эти уходят корнями в сам склад моего ума, в само мое
существо.
Сейчас эти причины приобрели еще больший вес — я уверен в них сегодня сильнее, чем
вчера. Я не знаю почему. Сегодня я не могу разобраться в себе. Вне всякого сомнения, вы
правы, хлорал не идет мне на пользу, не стимулирует работу моего мозга — даже сейчас я не
чувствую особой ясности рассудка. Но те причины, которые я приводил вам, сейчас стали в
сотни раз весомее».
Он повернул голову и посмотрел на Брейера: «Я умоляю вас, доктор, оставить попытки
позаботиться обо мне! Отвергать ваше предложение сейчас и продолжать отвергать его снова и
снова — это унижает меня еще больше, чем тот факт, что я в долгу перед вами.
Прошу вас. — Он снова отвернулся. — Сейчас мне лучше всего отдохнуть, — а вам,
может быть, лучше вернуться домой. Вы как-то упомянули, что у вас есть семья. Боюсь, они
будут обижаться на меня — и не без оснований. Я знаю, что сегодня вы провели со мной
больше времени, чем с ними. До понедельника, доктор Брейер». Ницше закрыл глаза.
Прежде чем уйти, Брейер сказал, что, если он понадобится Ницше, repp Шлегель пришлет
за ним человека, и он приедет в течение часа, даже в воскресенье. Ницше поблагодарил его, не
открывая глаз.
Спускаясь по ступенькам Gasthaus, Брейер не переставал удивляться силе самоконтроля
Ницше и его способности быстро восстанавливать душевные и физические силы. Даже
больной, лежа в постели, в обшарпанной комнатушке, до сих пор наполненной запахами
яростного приступа, закончившегося буквально несколько часов назад, в то время как
большинство страдающих мигренью больных были бы благодарны уже возможности тихонько
сидеть в уголочке и дышать, Ницше мог мыслить и действовать: скрывать свое отчаяние,
планировать отъезд, отстаивать свои принципы, убеждать врача вернуться к семье, требовать
отчет по консультации и счет, размер которого врач сочтет адекватным.
Подойдя к ожидающему его фиакру, Брейер решил, что часовая прогулка поможет ему
проветриться. Он отпустил Фишмана, вручив ему золотой флорин на горячий ужин, ведь
ожидание на морозе — работа не из легких, и отправился в путь по заснеженным улицам.
Он знал, что в понедельник Ницше уедет в Базель. Почему это его так волновало? Как бы
Брейер ни старался найти ответ на этот вопрос, ничего не получалось. Он знал только то, что
Ницше не был безразличен ему, что он привязался к нему каким-то противоестественным
образом. «Может, — думал он, — я вижу в нем что-то от себя самого. Но что? Мы полностью
отличаемся друг от друга — прошлое, культура, стиль жизни. Завидую ли я тому образу жизни,
который он ведет? Что может вызывать зависть в этом холодном, одиноком существовании?
Несомненно, — думал Брейер, — мои чувства к Ницше не имеют ничего общего с
чувством вины. Как врач я сделал все, что от меня требуется; в этом отношении мне не в чем
винить себя. Фрау Бекер и Макс были правы: какой еще терапевт стал бы тратить такое
количество времени на такого высокомерного, тяжелого в общении и выводящего из себя
пациента?»
А его тщеславие! Как нечто само собой разумеющееся, он мимоходом отметил, причем не
из пустого хвастовства, но преисполненный убежденности, что он был лучшим лектором в
истории Базеля или что, возможно, остальные наберутся смелости, что они, может, посмеют
81

прочитать его книги году к двухтысячному! Но эти слова не обидели Брейера. Может, Ницше
был прав! Да, его речь и его проза были неотразимы, его мысли были мощными, блестящими —
даже неверные его мысли.
Что бы там ни было, Брейер не возражал против такой значимости Ницше в его жизни. По
сравнению с порабощающими, мародерскими фантазиями о Берте интерес к Ницше казался
невинным, даже полезным. На самом деле у Брейера создалось ощущение, что эта встреча с
экстравагантным незнакомцем должна была стать для него чем-то вроде искупления.
Брейер шел дальше. Тот, другой человек, живущий и прячущийся в Ницше, тот человек,
который молил о помощи, где он был теперь? «Тот человек, который коснулся моей руки, —
повторял Брейер, — как мне достучаться до него? Должен быть какой-то способ! Но он решил
покинуть Вену в понедельник. Неужели нельзя его остановить? Должен быть какой-то способ!»
Он сдался. Он прекратил думать. Его ноги продолжали нести его по направлению к
теплому, ярко освещенному дому, к детям и любящей, заботливой Матильде. Он
сосредоточился на вдыхании холодного-холодного воздуха, согревании его в колыбели легких
и выдыхании облаков пара. Он вслушивался в звуки ветра, своих шагов, хруст хрупкого наста
под своими ботинками. И внезапно он нашел тот способ, тот единственный способ!
Он ускорил шаг. Всю дорогу до дома он повторял в такт скрипу снега под ногами: «Я
знаю как! Я знаю как!»

ГЛАВА 12
В ПОНЕДЕЛЬНИК УТРОМ Ницше пришел в кабинет Брейера, чтобы закончить их
совместное дело. Тщательно изучив подробно расписанный счет Брейера и убедившись, что в
нем действительно указано все, Ницше заполнил чековый бланк и вручил его Брейеру. Тот в
свою очередь отдал ему отчет о консультации, предложив ознакомиться с ним в кабинете на
случай, если возникнут какие-либо вопросы. Изучив отчет, Ницше открыл портфель и убрал
бумагу в папку к другим медицинским отчетам.
«Замечательный отчет, доктор Брейер. Разумный и вразумительный. И, в отличие от
других отчетов, в нем нет профессионального жаргона, который, создавая иллюзию знания,
является на самом деле языком невежества. А теперь назад, в Базель. Я и так отнял у вас
слишком много времени».
Ницше закрыл портфель и запер его. «Я расстаюсь с вами, доктор. Я в долгу перед вами
— в большем, чем когда бы то ни было. Обычно прощание сопровождается отрицанием
необратимости происходящего: люди говорят „AufWiedersehen“, до встречи. Они с легкостью
планируют воссоединения, но еще быстрее они забывают об этих решениях. Я не такой. Я
отдаю предпочтение правде, которая состоит в том, что мы с вами вряд ли когда-нибудь
встретимся снова. Возможно, я никогда не вернусь в Вену, а у вас вряд ли когда-нибудь

<<

стр. 3
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>