<<

стр. 4
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

появится настолько сильное желание поработать с пациентом вроде меня, чтобы искать меня в
Италии».
Ницше взялся за ручку портфеля и начал вставать.
Наступил тот самый момент, к которому так тщательно подготовился Брейер. «Профессор
Ницше, подождите еще немного, пожалуйста! Я бы хотел обсудить с вами еще один вопрос».
Ницше напрягся. Разумеется, подумал Брейер, он ожидает услышать очередную порцию
убеждений относительно клиники Лаузон. Это вызывает у него ужас.
«Нет, профессор Ницше, это не то, о чем вы думаете, совсем не то. Расслабьтесь,
пожалуйста. Речь пойдет совсем о другом. Я откладывал разговор на эту тему по причинам,
которые скоро станут вам известны».
Брейер замолчал и глубоко вздохнул.
«У меня есть к вам предложение — уникальное предложение, которое, наверное, ни один
доктор никогда не делал своему пациенту. Вижу, что я хожу вокруг да около. Об этом трудно
говорить. Обычно я не сталкиваюсь с проблемой нехватки слов. Но лучше просто сказать все, и
дело с концом.
Я предлагаю вам профессиональный обмен. То есть я предлагаю вам в течение
следующего месяца выступать в качестве терапевта, лечащего ваше тело. Я сосредоточу свое
82

внимание исключительно на ваших физических симптомах и лекарствах. А вы, в свою очередь,
будете терапевтом для моей души, для моего рассудка».
Ницше, до сих пор сжимающий ручку портфеля, был сбит с толку, а потом забеспокоился:
«Что вы имеете в виду — вашей души, вашего рассудка? Как я могу лечить? Это не то, о чем
мы уже говорили с вами на этой неделе, но в другой формулировке: что вы будете лечить меня,
а я буду учить вас философии?»
«Нет, это совсем другая просьба. Я не прошу вас учить меня, мне нужно, чтобы вы лечили
меня».
«От чего, можно поинтересоваться?»
«Сложный вопрос. Но я все равно задаю его всем моим пациентам. Я задавал его и вам,
так что теперь моя очередь отвечать. Я прошу вылечить меня от отчаяния».
«Отчаяния? — Ницше отпустил портфель и подался вперед. — О каком отчаянии идет
речь? Не вижу ничего подобного».
«Не на поверхности. Это снаружи я произвожу впечатление человека, довольного своей
жизнью. Но внутри, под внешним лоском, правит отчаяние. Вы спрашиваете, какое отчаяние.
Скажем так, мой разум не принадлежит мне, в меня вторгаются, мной овладевают чужеродные
грязные мысли. В результате я начинаю презирать себя, я сомневаюсь в своей честности. Да, я
забочусь о своих жене и детях, но я не люблю их. На самом деле мне обидно, что они
поработили меня. Мне не хватает мужества: мужества изменить мою жизнь или продолжать
жить таким образом. Я уже не знаю, зачем я живу, в чем смысл всего этого. Я постоянно думаю
о том, что я старею. Каждый день приближает меня к смерти, это приводит меня в ужас. Но при
этом иногда я подумываю о суициде».
В воскресенье Брейер несколько раз отрепетировал этот ответ. Но сегодня он стал —
каким-то странным образом, при всей двойственности его плана — искренним. Брейер знал, что
лгать он не умеет. Хотя он должен был постараться не выдать грандиозную ложь — что все его
предложение было всего лишь способом вовлечь Ницше в терапевтический процесс, — он
принял решение говорить только правду обо всем остальном. То есть в своей речи он рассказал
всю правду о себе, только в слегка преувеличенной форме. Он также постарался выбрать те
проблемы, что наиболее близко перекликаются с тем проблемами Ницше, которые мучают его
и о которых он не сказал ни слова.
На этот раз Ницше действительно растерялся. Он потряс головой, у него явно не было ни
малейшего желания принимать участие в осуществлении этого плана. Но ему никак не
удавалось сформулировать рациональное возражение.
«Нет, нет, доктор Брейер, это невозможно. Я не могу сделать это, у меня нет никакой
подготовки. Подумайте, чем вы рискуете, — может получиться так, что все станет только
хуже».
«Но, профессор, о подготовке здесь речи не идет. А кто подготовлен? К кому я могу
обратиться? К терапевту? Такого рода лечение не относится к медицинским дисциплинам. К
религиозному проповеднику? Стоит ли мне бросаться в эти религиозные сказки? Я, как и вы,
уже разучился делать такие вещи. Вы всю свою жизнь размышляете над теми самыми
проблемами, которые разрушают мою жизнь. К кому, кроме вас, я могу обратиться?»
«Сомнения относительно себя, жены, детей — что я об этом знаю?»
Брейер отозвался сразу же: «А старение, смерть, свобода, суицид, поиск цели — вы знаете
об этом больше, чем кто бы то ни был! Разве не этим занимается ваша философия? Разве ваши
книги не являются самыми настоящими трактатами об отчаянии?»
«Я не умею лечить отчаяние, доктор Брейер. Я изучаю его. Отчаяние — это та цена,
которую человек должен заплатить за самопознание. Загляните в самую глубь жизни — и вы
увидите там отчаяние».
«Я знаю, профессор Ницше, и я не жду от вас излечения, хватит и облегчения. Я хочу
получить ваш совет. Я хочу, чтобы вы показали мне, как можно выносить жизнь, полную
отчаяния».
«Но я не знаю, как рассказать вам об этом. И я не знаю, что посоветовать одному
человеку. Я пишу для человечества, для рода человеческого».
«Но, профессор Ницше, вы же верите в научный метод. Если род, или колония, или стадо
83

поражены неким недугом, ученый начинает с того, что изолирует и изучает единственную
особь, после чего обобщает полученные данные применительно ко всему поголовью. Я провел
три года, анатомируя крошечную систему внутреннего уха голубя, чтобы понять, как голуби
удерживают равновесие! Я не мог работать со всеми голубями. Мне приходилось работать с
единичными экземплярами. Только потом у меня появилась возможность обобщить мои
открытия для всех голубей, затем для птиц и млекопитающих, в том числе и человека. Вот как
это делается. Вы не можете поставить эксперимент на всем человечестве».
Брейер замолчал, ожидая возражений Ницше. Их не последовало. Он был погружен в
раздумья.
Брейер продолжал: «На днях вы говорили о том, что по Европе бродит призрак
нигилизма. Вы утверждали, что Дарвин превратил бога в атавизм, что мы убили Бога точно так
же, как сами и создали его когда-то. И что мы уже не мыслим жизни без наших религиозных
мифологий. Теперь я знаю, что говорили вы не совсем об этом — поправьте меня, если я
ошибаюсь, — но мне кажется, что вы видите свою миссию в демонстрации того, что на основе
этого неверия можно создать кодекс поведения человека, новую мораль, новое просвещение,
которые придут на смену рожденным из предрассудков и страсти ко всему
сверхъестественному». Он замолчал.
Ницше кивнул, предлагая ему продолжать.
«Вы можете не согласиться с терминологией, но мне кажется, что ваша миссия
заключается в спасении человечества от нигилизма и от иллюзий».
Еще один едва заметный кивок Ницше.
«Так спасите меня! Поставьте эксперимент на мне! Я — прекрасный экземпляр. Я убил
бога. Я не верю ни во что сверхъестественное, я тону в нигилизме. Я не знаю, зачем я живу! Я
не знаю, как жить!»
Нет ответа.
«Если вы собираетесь разработать план для всего человечества или даже для горстки
избранных, опробуйте его на мне. Попрактикуйтесь на мне. Посмотрите, что работает, а что
нет, — это должно пойти на пользу вашему мышлению».
«Вы предлагаете себя в качестве подопытного кролика? — отозвался Ницше. — Вот как
вы предлагаете мне отплатить вам?»
«Я готов рисковать. Я верю в целебную силу слов. Просто вспомнить всю жизнь в
компании с таким знающим человеком, как вы, — вот все, что мне нужно. Это не может не
помочь мне».
Ницше потряс головой, запутавшись окончательно:
«Вы думаете о какой-то конкретной методике?»
«Только это. Как я уже предлагал ранее, вы ложитесь в клинику под вымышленным
именем, я наблюдаю за приступами мигрени и лечу ее. Посещая больных, я первым делом буду
заезжать к вам. Я буду проверять состояние вашего здоровья и выписывать необходимые
лекарства. Далее вы становитесь терапевтом и помогаете мне говорить о моих жизненных
проблемах. Прошу лишь о том, чтобы вы выслушивали меня, вставляя любые комментарии.
Вот и все. Больше я ничего не знаю. Нам придется по ходу изобретать нашу собственную
методику».
«Нет, — твердо покачал головой Ницше. — Доктор Брейер, это невозможно. Должен
признать, ваш план заинтриговал меня. Но он изначально обречен на провал. Я писатель, я не
оратор. И я пишу не для всех, а для немногих».
«Но ваши книги не для немногих, — быстро отозвался Брейер. — Вы же сами
высказываете презрение по отношению к тем философам, которые пишут только друг для
друга, чьи труды оторваны от действительности, которые не живут по своим же философским
принципам».
«Я не пишу для других философов. Но я пишу для тех немногих, за кем будущее. Я не
приспособлен для того, чтобы сливаться с общей массой, чтобы жить среди людей. Мои навыки
социального взаимодействия, доверие, забота о других давно уже атрофировались. Если,
конечно, они вообще когда-то имели место быть. Я всегда был один. И я останусь один до
конца. Я принимаю такую судьбу».
84

«Но, профессор Ницше, вы желаете большего. Я видел грусть в ваших глазах, когда вы
говорили о том, что другие, может, прочитают ваши книги к двухтысячному году. А вы хотите,
чтобы ваши книги читали. Я уверен в том, что какая-то часть вас до сих пор стремится быть
среди людей».
Ницше прямо, без движения сидел на стуле.
«Помните, вы рассказали мне историю про Гегеля на смертном одре? — продолжал
Брейер. — О том, что понимал его один-единственный студент, да и тот понимал его
неправильно. Закончили вы словами о том, что вы на своем смертном одре не могли бы назвать
ни одного студента. Так зачем ждать двухтысячного года? Вот он я! Ваш студент сейчас перед
вами. Я буду студентом, который будет слушать вас, потому что моя жизнь зависит от того,
пойму ли я вас».
Брейер замолчал, чтобы отдышаться. Он был очень доволен. Готовясь к этому разговору
вчера, он смог верно предугадать все возражения Ницше и нашел ответы. Ловушка получилась
очень элегантной. Ему просто не терпелось рассказать обо всем Зигу.
Он знал, что на этом ему стоит остановиться: в конце концов, первая задача заключалась в
том, чтобы сегодня Ницше не сел в поезд до Базеля, но не удержался и добавил: «И еще,
профессор Ницше, я помню, как вы сказали, что ничто не мучает вас сильнее, чем находиться в
долгу перед кем-то, не имея возможности отплатить чем-то адекватным».
Ницше мгновенно отозвался злым голосом: «Вы хотите сказать, что делаете это для
меня?»
«Нет, я просто вспомнил. Да, мой план сослужит вам определенную службу, но не об этом
я думал! Я мотивирован исключительно на служение себе. Мне нужна помощь! Достаточно ли
вы сильны, чтобы помочь мне?» Ницше встал. Брейер затаил дыхание.
Ницше шагнул к Брейеру и протянул ему руку. «Я согласен», — сказал он.
Фридрих Ницше и Йозеф Брейер заключили сделку.

***

ПИСЬМО ОТ ФРИДРИХА НИЦШЕ ПЕТЕРУ ГАСТУ

4 декабря 1882
Мой дорогой Петер,
Наши планы меняются. Снова. Я целый месяц проведу в Вене и в связи с этим
должен с сожалением отложить нашу поездку в Рапалло. Я напишу, когда более точно
буду знать свои планы. Столько всего случилось, по большей части это было
интересно. У меня небольшой приступ (который был бы монстром на две недели, если
бы не вмешательство вашего доктора Брейера), так что сейчас я слишком слаб и могу
лишь вкратце сообщить тебе новости. Остальное потом.
Спасибо, что нашли мне этого доктора Брейера — довольно любопытный
человек, — думающий, научный терапевт. Разве это не удивительно? Он готов
рассказать мне все, что ему известно о моем заболевании, и — что еще более
удивительно, — все, что ему не известно!
Это человек, который искренне хочет посметь, и я уверен, что его очень
привлекает во мне то, что я смею сметь. Он осмелился сделать мне самое что ни на
есть удивительное предложение, и я принял его. Он предлагает госпитализировать
меня в следующем месяце в клинику Лаузон, где он собирается изучать мое
заболевание и лечить меня. (И все это за его счет! То есть, мой дорогой друг, тебе не
придется беспокоиться о моем благосостоянии этой зимой.)
А что я? Что я должен предложить ему в ответ? Я, который уже и не надеялся
получить когда-нибудь выгодную работу, я получаю предложение быть
персональным философом доктора Брейера в течение одного месяца, предоставляя
ему персональное философское консультирование. Его жизнь мучительна, он
подумывает о самоубийстве, он попросил меня помочь ему выбраться из этой чащи
отчаяния.
Ты, наверное, сможешь оценить иронию судьбы: твой друг призван заглушить зов
сирены смерти, тот самый друг, которого так манит эта рапсодия, тот самый друг,
85

который в последнем письме упоминал о том, что дуло пистолета выглядит не так уж
и плохо!
Дорогой друг, я сообщаю тебе об этом договоре с доктором Брейером, надеясь на
полную конфиденциальность. Никто больше не должен знать об этом, даже Овербек.
Ты единственный, кому я доверяю эту тайну. Я должен обеспечить хорошему
доктору полную конфиденциальность.
Наш странный договор прошел долгий сложный путь. Для начала он предложил
консультировать меня в рамках курса терапии! На редкость неуклюжая отговорка! Он
делал вид, что его заботит исключительно мое благосостояние, что его единственное
желание, единственная награда — это увидеть меня здоровым и счастливым! Но
мы-то все знаем об этих поповских лекарях, которые возлагают свою слабость на
других, а потом лечат их только для того, чтобы сделать себя сильнее. Слышали мы о
«христианском милосердии»!
Разумеется, я раскусил его и назвал вещи своими именами. Он не сразу смог
взглянуть в глаза правде — назвал меня слепцом и подлецом. Он клялся в самых
высоких устремлениях, источал лживое сочувствие и комичный альтруизм, но нужно
отдать ему должное: в конце концов он нашел в себе силы прямо и честно попросить
сил у меня.
Твой друг, Ницше, на базарной площади! Пугает тебя такая картина? Представь
себе мою «Человеческое, слишком человеческое» или мою «Веселую науку» в
клетках, прирученных, дрессированных! Представь мои афоризмы в виде сборника
проповедей для повседневной жизни и труда! Я тоже сначала испугался. Но это
прошло. Проект заинтриговал меня: форум для моих идей; сосуд, который я наполню,
когда созрею и буду истекать соком; возможность, настоящая лаборатория для
проверки моих идей на отдельной особи перед тем, как предъявить их всем (так об
этом сказал доктор Брейер).
Ваш доктор Брейер вдруг оказался прекрасным представителем своего вида, он
восприимчив и стремится тянуться вверх. Да, в нем есть желание. И у него есть голова
на плечах. Но есть ли у него глаза — и сердце, — чтобы видеть? Посмотрим!
Так что сегодня я отлеживаюсь, восстанавливаю силы и тихонько размышляю над
этим предложением — новым приключением. Может быть, я ошибался, думая, что
единственное мое предназначение — поиск истины. Посмотрим в следующем месяце,
сможет ли моя мудрость дать другому силы вырваться из отчаяния. Почему он ищет
помощи у меня? Он говорит, что пообщавшись со мной и полистав «Человеческое,
слишком человеческое», он заинтересовался моей философией. Может, увидев,
насколько тяжела ноша моей болезни, он решил, что я стал экспертом по выживанию.
Но он, разумеется, не знает, насколько действительно тяжела моя ноша. Мой
друг, русская дрянь-демон, эта обезьяна с накладными грудями, продолжает
предавать меня. Элизабет, которая утверждает, что Лу живет с Рэ, проводит кампанию
по депортации ее за аморальное поведение.
Еще Элизабет пишет, что кампания злобы и ненависти переместилась в Базель,
где Лу пытается лишить меня пенсии. Будь проклят тот день в Риме, когда я впервые
увидел ее. Я часто повторял тебе, что каждая неприятность, даже встречи с истинным
злом только прибавляют мне сил. Но обратить эту грязь в золото не под силу даже
мне, я… Я… Посмотрим.
У меня нет сил делать копию этого письма, дорогой друг. Так что, будь добр,
верни его мне.
Твой
Ф.Н.

ГЛАВА 13
КОГДА В ТОТ ЖЕ ДЕНЬ ОНИ ЕХАЛИ В ФИАКРЕ В КЛИНИКУ, Брейер поднял вопрос
о конфиденциальности и предположил, что Ницше будет спокойнее, если его зарегистрируют в
клинике под псевдонимом, а именно — как Удо Мюллера; это имя он называл, когда обсуждал
этого пациента с Фрейдом.
«Удо Мюллер, Уу-у-у-удо Мю-ю-ю-юллер, Удо Мююююююллер. — Ницше, явно
пребывающий в хорошем настроении, тихонечко напевал себе под нос это имя, будто хотел
86

распробовать его мелодию. — Хорошее имя, ничего особенного. У него есть какой-нибудь
особенный смысл? Может, — злобно предположил он, — это имя еще одного такого же
упрямого пациента?»
«Нет, — ответил Брейер. — Это просто мнемоника. Я придумываю псевдонимы
пациентам, заменяя обе буквы инициалов на буквы, предшествующие им в алфавите. У меня
получилось У.М., а Удо Мюллер — это первое, что пришло мне в голову на У.М.».
Ницше улыбнулся: «Может быть, когда-нибудь медицинский историк будет писать книгу
о знаменитых венских врачах и задумается: зачем великий доктор Брейер так часто навещал
некоего Удо Мюллера, таинственного человека без прошлого и будущего».
Брейер впервые видел Ницше в игривом настроении. Это служило хорошим
предзнаменованием на будущее, и Брейер отвечал ему той же монетой: «А как же бедные
биографы философов из будущего, которые будут пытаться определить местонахождение
профессора Ницше в декабре месяце тысяча восемьсот восемьдесят второго года?»
Несколько минут спустя, поразмышляв на этим вопросом, Брейер начал жалеть о том, что
предложил использовать псевдоним. Необходимость называть Ницше ненастоящим именем в
присутствии персонала клиники становилась совершенно необязательной уловкой на фоне и
без того двусмысленной ситуации. И зачем только ему понадобилось усложнять и без того
непростое положение? В конце концов, Ницше не нужно прятаться за псевдонимом при
лечении мигрени, обыкновенного заболевания. Вообще, их договор предполагал, что он сам,
Брейер, рискует, а соответственно, именно он, а не Ницше, нуждался в секретности.
Фиакр въехал в восьмой округ и остановился у ворот клиники Лаузон. Охранник у ворот,
узнав Фишмана, благоразумно не стал заглядывать в экипаж и поторопился открыть железные
ворота. Фиакр, качаясь и подскакивая на булыжной мостовой, преодолел стометровый проезд к
белым колоннам главного входа центрального здания. Клиника Лаузон, красивое
четырехэтажное строение белого камня, была рассчитана на сорок неврологических и
психиатрических пациентов. Триста лет назад это здание было построено как городская усадьба
барона Фридриха Лаузона. Оно было расположено сразу за городскими стенами Вены и было
окружено собственной оградой вместе с конюшнями, каретным сараем, домами слуг и
двадцатью акрами сада и фруктовых аллей. Здесь поколение за поколением рождались молодые
Лаузоны, росли и отправлялись охотиться на огромных диких кабанов. После смерти барона
Лаузона и его семьи во время эпидемии тифа 1858 года имение Лаузон перешло к барону
Вертгейму, дальнему родственнику Лаузонов, недальновидному человеку, который редко
покидал свое сельское имение в Баварии.
Управляющие имения сообщили ему, что он может избавиться от всех проблем,
связанных с унаследованной им недвижимостью, только превратив ее в государственное
учреждение. Барон Вертгейм решил, что это здание станет оздоровительной клиникой при
условии, что его семье там будет предоставляться бесплатное медицинское обслуживание. Был
учрежден благотворительный фонд и созван совет попечителей, который был замечателен тем,
что в него входили не только несколько видных католических семей Вены, но и две еврейские
семьи филантропов, Гомперсы и Олтманы. Хотя в больнице, открывшейся в 1860 году,
лечились преимущественно люди обеспеченные, шесть мест из сорока оплачивались
покровителями и были доступны бедным, но приличным пациентам.
Одну из этих шести коек Брейер, представлявший семью Олтманов в совете клиники,
зарезервировал для Ницше. Влияние Брейера в Лаузоне не ограничивалось полномочиями
совета; он был личным врачом директора больницы и еще нескольких членов администрации.
Прибывших в больницу Брейера и его пациента встречали с большим почтением. Все
регистрационные процедуры были отложены, и директор и главная медицинская сестра лично
повели доктора и пациента смотреть свободные палаты.
«Слишком темно, — оценил Брейер первую показанную им комнату. — Герру Мюллеру
необходим свет для чтения и письма. Давайте посмотрим что-нибудь на южной стороне».
Вторая комната была небольшой, но светлой, и Ницше сказал: «Это подойдет. Здесь
намного светлее».
Но Брейер сразу же возразил: «Слишком маленькая, воздуха совсем нет. Что есть еще?»
Третья комната тоже понравилась Ницше: «Да, это то, что нужно».
87

Но Брейер опять был недоволен: «Слишком людно. Слишком много шума. Вы можете
дать нам комнату подальше от пункта дежурства?»
Как только они вошли в третью комнату, Ницше, не дожидаясь отзыва Брейера, убрал
портфель в чулан, разулся и лег на кровать. Спорить с ним никто не стал, так как Брейеру тоже
понравилась просторная светлая угловая комната на третьем этаже с большим камином и
прекрасным видом на сад. Обоим мужчинам приглянулся огромный, слегка потертый, но
сохранивший королевский шик синий с розовым исфаганский ковер, остаток былой роскоши,
напоминание о счастливом богатом времени в поместье Лаузон. Ницше благодарно кивнул на
просьбу Брейера принести в комнату письменный стол, газовую настольную лампу и удобный
стул.
Когда они остались одни, Ницше вдруг понял, что он слишком рано встал на ноги после
приступа: силы подошли к концу, возвращалась головная боль. Без возражений он согласился
провести следующие двадцать четыре часа на постельном режиме. Брейер отправился по
коридору к пункту дежурства заказать лекарства: настойку безвременника, болеутоляющее и
хлоралгидрат, снотворное. Ницше приобрел настолько сильную зависимость от хлорала, что
ему потребуется несколько недель отвыкания.
Когда Брейер заглянул в комнату Ницше попрощаться, тот оторвал голову от подушки и,
подняв стаканчик с водой, стоявший у кровати, произнес тост: «До завтра! За официальное
начало нашего проекта! Я немного отдохну, а потом планирую посвятить остаток дня
разработке стратегии философского консультирования. AufWiedersehen, доктор Брейер».
«Стратегия! Пора, — думал Брейер в фиакре по дороге домой, — пора и мне подумать о
стратегии. Он был так занят заманиванием Ницше, что даже не задумывался над тем, как он
собирается приручать свою добычу, теперь попавшую в палату № 13 клиники Лаузон. Сидя в
качающемся и дребезжащем фиакре, Брейер пытался сконцентрироваться на своей стратегии. В
голове все перепуталось, у него не было никаких рекомендаций, он не слышал ни об одном
похожем прецеденте. Ему придется разрабатывать принципиально новую терапевтическую
методику. Хорошо бы обсудить это с Зигом, такого рода вызовы были ему по вкусу. Брейер
попросил Фишмана остановиться у больницы и найти доктора Фрейда.
Allgemeine Krankenhaus, Главная больница Вены, где Фрейд, аспирант-клиницист,
готовился к карьере практикующего врача, была как бы самостоятельным городком. Она была
рассчитана на две тысячи пациентов и состояла из дюжины четырехугольных строений, каждое
из которых было самостоятельным отделением с собственным внутренним двором и оградой и
было соединено со всеми остальными корпусами лабиринтом подземных тоннелей. Все это
было отделено от внешнего мира четырехметровой каменной стеной.
Фишман, давно научившийся ориентироваться в лабиринте тоннелей, побежал в палату,
где работал Фрейд. Через несколько минут он вернулся один: «Доктора Фрейда здесь нет.
Доктор Хаузер сказал, что он час назад ушел в свой Stammlocal».
Любимая кофейня Фрейда, кафе «Ландтман» на Franzens-Ring, находилась всего в
нескольких кварталах от больницы; там Брейер и нашел Фрейда. Он в одиночестве пил кофе и
читал французский литературный журнал. В кафе «Ландтман» часто заходили врачи,
аспиранты-клиницисты и студенты-медики, и хотя это кафе было не таким модным, как
«Гринстейдл», куда ходил Брейер, там была подписка на более чем восемьдесят периодических
изданий, что, наверное, было рекордом для венских кофеен.
«Зиг, пойдем к Демелу есть пирожные. Я хочу рассказать тебе много интересного о том
профессоре, страдающем мигренью».
Через мгновение Фрейд уже стоял перед ним в пальто. Ему нравился самый лучший
кондитерский магазин Вены, но он не мог позволить себе посещать его иначе как в качестве
чьего-нибудь гостя. Десять минут спустя они уселись за столик в тихом углу. Брейер заказал
два кофе, шоколадный торт для себя и лимонный торт со Schlag для Фрейда, который
расправился с ним так быстро, что Брейер заставил своего молодого друга выбрать еще один с
трехэтажной серебряной тележки со сладостями. Когда Фрейд закончил с mille-feuille с
шоколадным кремом, мужчины закурили по сигаре. Брейер подробно описал все, что
произошло с герром Мюллером со времени их последней встречи: несогласие профессора на
психологическую терапию, его негодование и уход, полуночный приступ мигрени, ночной
88

визит незнакомца к нему домой, передозировку и специфическое состояние сознания,
тоненький жалобный голос, молящий о помощи, и, наконец, удивительную сделку, которую
они заключили в кабинете Брейера этим утром.
Фрейд не сводил глаз с Брейера, пока тот рассказывал свою историю. Брейер знал этот
взгляд — взгляд «вспомнить все»: Фрейд не только наблюдал и отмечал все увиденное, но и
фиксировал каждое слово; полгода спустя он сможет фактически слово в слово воспроизвести
их разговор. Но поведение Фрейда резко изменилось, когда Брейер рассказал ему о своем
последнем предложении.
«Йозеф, ты предложил ему ЧТО ? Ты собираешься лечить этого герра Мюллера от
мигрени, а он будет лечить тебя от отчаяния ? Ты это серьезно? Что это значит?»
«Зиг, поверь мне, это единственный способ. Если бы я попробовал сделать что-нибудь
еще — пфф ! Он бы уже ехал в Базель. Помнишь, какую замечательную стратегию мы
разработали? Когда собирались убедить его исследовать и ослабить стресс в его жизни? Он в
мгновение камня на камне не оставил от нашей задумки, начав буквально превозносить стресс
до небес. Он пел ему рапсодии. Все, что не убивает его, утверждает он, делает его сильнее. Но
чем дальше я слушал его речи и думал о его книгах, тем сильнее я убеждался в том, что он
воображает себя врачом — не просто терапевтом, но лекарем всей нашей культуры».
«То есть, — подытожил Фрейд, — ты соблазнил его тем, что предложил приступить к
исцелению западной цивилизации, начав с отдельного ее представителя, то есть с тебя?»
«Именно так, Зиг. Но сначала он заманил в ловушку меня! Или это сделал тот гомункулус,
который живет в каждом из нас, своей жалобной мольбой „Помоги мне, помоги мне“. Этого,
Зиг, почти хватило для того, чтобы заставить меня поверить в твои идеи о существовании
бессознательной части нашего сознания».
Фрейд улыбнулся Брейеру и глубоко затянулся его сигарой: «Ну, ты заманил его в
ловушку, и что было потом?»
«Первое, что от нас требуется, Зиг, — это избавиться от фразы „заманить в ловушку“.
Мысль о том, чтобы заманивать Удо в ловушку, мне не нравится: это все равно, что ловить
сачком тысячефунтовую гориллу».
Улыбка Фрейда стала еще шире: «Да, давай забудем про эту ловушку и скажем просто,
что ты затащил его в клинику, где будешь видеть его каждый день. Ты уже разработал
стратегию? Не сомневаюсь, что он сам усиленно работает над стратегией помощи тебе по
выходу из отчаяния, которой он будет пользоваться начиная с завтрашнего дня».
«Да, именно это он мне и сказал. Он, скорее всего, как раз этим и занят. Так что и мне
пора заняться планированием; я надеюсь на твою помощь. Я еще не продумал все это, но
стратегия ясна. Я должен убедить его в том, что он помогает мне, а я в это время медленно,
незаметно меняюсь с ним ролями, пока, наконец, он не становится пациентом, а я снова
доктором».
«Точно, — согласился Фрейд. — Именно это нужно сделать».
Брейер не уставал удивляться над способностью Фрейда сохранять такую непоколебимую
уверенность в себе даже в тех ситуациях, когда ни в чем нельзя быть уверенным.
«Он собирается, — продолжал тем временем Фрейд, — лечить твое отчаяние. И это
ожидание должно быть оправданно. Давай организуем пошаговое планирование. Первая фаза,
разумеется, будет посвящена следующему: ты будешь убеждать его в том, что ты в отчаянии.
Давай разработаем план этой фазы. О чем ты будешь рассказывать?»
«Этот вопрос меня мало заботит, Зиг. Я могу придумать множество проблем для
обсуждения».
«Но, Йозеф, как ты собираешься сделать их достоверными?»
Брейер помолчал, пытаясь определить границы разумной откровенности. И ответил: «С
легкостью, Зиг. Все, что от меня требуется, это говорить правду».
Фрейд в изумлении уставился на Брейера: «Правду? Что ты имеешь в виду, Йозеф? Ты же
не в отчаянии, у тебя все есть. Тебе завидуют все венские врачи, вся Европа мечтает ходить в
твоих пациентах. Множество талантливых студентов, например молодой перспективный доктор
Фрейд, ловят каждое твое слово. Твои исследования несравненны, твоя жена — самая красивая,
самая понимающая женщина во всей империи. Отчаяние? Йозеф, ты же достиг вершины
89

жизни!»
Брейер накрыл руку Фрейда своей. «Вершина жизни. Ты все правильно говоришь, Зиг.
Вершина, финал покорения горы, занявшего всю жизнь! Но проблема всех вершин в том, что
дальше — спуск. С этой вершины я вижу, как расстилаются подо мной все годы, которые мне
осталось прожить. И мне не нравится то, что я вижу. Я вижу только старение, слабение,
отцовство, заботу о внуках».
«Но, Йозеф, — тревога в глазах Фрейда была почти осязаема, — как ты можешь говорить
такие вещи? Я вижу успех, а не падение. Я вижу уверенность, славу — твое имя прикасается к
вечности в материалах двух огромной важности психологических открытий!»
Брейер вздрогнул. Как он мог поставить на кон всю свою жизнь только для того, чтобы в
конце концов понять, что главный приз его не устраивает. Нет, об этом говорить нельзя. Такие
вещи не следует рассказывать молодым.
«Позволь мне остаться при своем, Зиг. Жизнь в сорок кажется совсем не такой, как в
двадцать пять».
«Двадцать шесть. Причем двадцать шесть уже подходят к концу».
Брейер рассмеялся: «Прости, Зиг, я не собирался переходить на этот
покровительственный тон. Но будь уверен, что есть определенные очень личные темы, которые
я не могу обсуждать с Мюллером. Например, в моей семейной жизни существуют
определенные проблемы, и об этих проблемах я предпочел бы не говорить даже с тобой, чтобы
тебе не пришлось скрывать что-то от Матильды, что может поранить близость, возникшую
между вами. Поверь мне: я могу найти вопросы для обсуждения с Мюллером и я могу сделать
свою речь убедительной, говоря по большей части правду. Что меня действительно беспокоит,
так это следующий шаг!»
«Ты имеешь в виду, что произойдет после того, как он будет искать помощи у тебя, после
того, как он придет к тебе со своим отчаянием? Что ты можешь сделать для того, чтобы
облегчить его участь?»
Брейер кивнул.
«Знаешь, Йозеф, я уверен, что ты можешь построить эту фазу как угодно. Скажи мне, а
какой бы тебе хотелось ее видеть? Что же один человек может предложить другому?»
«Хорошо! Хорошо! Ты ловишь ход моей мысли. У тебя это прекрасно получается, Зиг. —
Некоторое время Брейер размышлял над этим. — Хотя мой пациент мужчина и, разумеется, не
страдает истерией, я все равно предполагаю проделать с ним то же самое, что и с Бертой».
«Прочищать дымоходы?»
«Да, заставить его открыть мне все. Я верю в исцеляющую силу откровенных разговоров.
Посмотри на католиков. Их священники веками предлагали профессионально организованное
облегчение».
«Интересно, — сказал Фрейд, — что дает облегчение: снятие бремени со своих плеч или
вера в божественное прощение?»
«Среди моих пациентов были католики-агностики, которым покаяние до сих пор идет на
пользу. И пару раз много лет назад я сам испытывал облегчение, рассказав все, что было на
душе, другу. А ты что скажешь, Зиг? Приносило ли тебе когда-нибудь облегчение покаяние?
Раскрывался ли ты когда-нибудь перед кем-то полностью?»
«Разумеется, перед своей невестой. Я каждый день пишу Марте».
«Да ладно, Зиг. — Брейер улыбнулся и обнял друга за плечи. — Ты сам не хуже меня
знаешь, что есть вещи, которые ты никогда не расскажешь Марте — особенно Марте».
«Нет, Йозеф, я все ей рассказываю. А что я не мог бы ей рассказать?»
«Когда ты любишь женщину, ты хочешь, чтобы она думала о тебе только и
исключительно хорошее. Естественно, тебе придется скрывать некоторые детали своей
биографии — то, что может выставить тебя в невыгодном свете. Например, похотливые
мечты».
Брейер увидел, как Фрейд густо покраснел. Они никогда не говорили на такие темы.
Возможно, Фрейд вообще никогда не говорил об этом.
«Но в моих эротических мечтах присутствует только Марта. Ни одна другая женщина не
привлекает меня».
90

«Тогда, например, те, которые были до Марты».
«А „до Марты“ ничего и не было. Она — единственная женщина, которую я желал».
«Но, Зиг, должны быть другие женщины. Каждый студент-медик в Вене практикует
Sussmadchen. Молодой Шницлер, судя по всему, находит новую каждую неделю».
«Именно от этой стороны жизни я хочу укрыть Марту. Шницлер распутник, и это ни для
кого не секрет. Мне такие развлечения не по вкусу. На это нет времени. Нет денег — каждый
флорин нужен мне на книги».
«Лучше сразу закрыть эту тему, — подумал Брейер, — но я получил очень важную
информацию: теперь я знаю предел откровенности в беседах с Фрейдом».
«Зиг, я отклонился от темы. Вернемся на пять минут назад. Ты спросил, что бы мне
хотелось увидеть. Так вот, я надеюсь, что герр Мюллер расскажет мне о своем отчаянии. Я
надеюсь, что стану для него отцом-исповедником. Может, это будет иметь целебный эффект
само по себе, возможно, это сможет заставить его вернуться к людям. Этот человек — самый
убежденный отшельник из всех, кого я когда-либо видел. Я сомневаюсь, что он вообще
когда-нибудь был с кем-нибудь откровенен».
«Но, как ты говорил, его предавали. Несомненно, он доверял тем людям и откровенничал
с ними. Иначе предательство было бы невозможным».
«Да, ты прав. Предательство для него — больной вопрос. На самом деле, мне кажется, что
основным принципом, можно сказать, фундаментальным принципом моей методики должно
стать такое утверждение: « primum поп nocere » — не навреди, то есть не делать ничего, что
может быть истолковано им как предательство».
Брейер некоторое время обдумывал свои слова, а потом добавил: «Знаешь, Зиг, я работаю
так со всеми пациентами, так что это не будет проблемой и при лечении герра Мюллера. Но
именно тот факт, что я двурушничал с ним с самого начала, он может воспринять как
предательство. Но исправить эту ситуацию я не могу. Мне бы хотелось очиститься и рассказать
ему все: и о моей встрече с фройлен Саломе, и о заговоре его друзей, имеющем целью
отправить его в Вену, и прежде всего о том, что я притворяюсь, что пациент это не он, а я».
Фрейд энергично покачал головой: «Ни в коем случае! Это очищение, эта исповедь — ты
будешь делать это для себя, а не для него. Нет, я уверен, что если ты действительно хочешь
помочь своему пациенту, тебе придется жить во лжи».
Брейер кивнул. Он знал, что Фрейд был прав. «Ладно, давай остановимся на этом. Итак,
что мы имеем?»
Фрейд сразу же отозвался. Ему нравились такого рода интеллектуальные упражнения. «У
нас есть несколько этапов. Первый: вовлечь его в процесс посредством самораскрытия. Второй:
поменяться ролями. Третий: помочь ему полностью раскрыться. И у нас есть один
фундаментальный принцип: сохранить его доверие и избегать всего, что может быть
истолковано как измена. Итак, что дальше? Допустим, он рассказал тебе о том, что он в
отчаянии, а потом что?»
«Может получиться так, — ответил Брейер, — что дальше ничего делать не придется.
Может, простая откровенная беседа станет для него столь значительным достижением,
настолько кардинальным изменением образа жизни, что этого будет вполне достаточно?»
«Простая исповедь не имеет такой силы, Йозеф. Иначе не было бы столько невротиков
среди католиков!»
«Да, уверен, что ты прав. Но, судя по всему, — Брейер вытащил часы, — это все, что мы
можем спланировать на данный момент». Он сделал знак официанту принести счет.
«Йозеф, мне понравилась эта консультация. И я высоко ценю наше совещание: это честь
для меня, что ты принимаешь мои советы всерьез».
«Зиг, у тебя и вправду это хорошо получается. Мы с тобой хорошая команда. Но, как бы
то ни было, я не могу представить, что наши новые разработки могут вызвать заметный
интерес. Как часто попадаются пациенты, для работы с которыми требуется разработать такой
вот коварный терапевтический план? На самом деле сегодня у меня было ощущение, что мы не
терапевтическую методику разрабатываем, а планируем заговор. Знаешь, кого я предпочел бы
видеть в роли пациента? Того, другого, который просил о помощи!»
«Ты имеешь в виду бессознательное сознание, живущее внутри твоего пациента?»
91

«Да, — ответил Брейер, вручая официанту купюру в один флорин, даже не взглянув на
счет, — он никогда этого не делал. — Да, с ним работать было бы гораздо проще. Знаешь, Зиг,
может, это и должно быть целью терапии: освобождение этого скрытого сознания, которому
нужно позволить просить о помощи при свете дня».
«Да, ты прав, Йозеф. Но правильно ли ты выбрал слово — „освобождение“? Как бы то ни
было, оно не может существовать самостоятельно; это неосознаваемая часть Мюллера. Не
интеграция ли нам нужна? — Фрейда явно впечатлила собственная идея, и он, постукивая
кулаком по мраморной столешнице, повторил: — Интеграция бессознательного».
«О, Зиг, точно! — Брейер был восхищен идеей. — Удивительное озарение!»
Оставив официанту несколько крейцеров, он вышел с Фрейдом на улицу. «Да, если бы
мой пациент мог достичь интеграции с этой другой своей частью, это было бы истинным
достижением. Если он сможет понять, насколько естественно. просить поддержки у другого,
этого, несомненно, было бы вполне достаточно!»
По Кельмаркт они дошли до оживленного проезда Грабен и разошлись каждый в свою
сторону. Фрейд повернул на Наглергассе и отправился в больницу, а Брейер по Стефансплатцу
пошел к Бекерштрассе, 7, что было как раз позади сверкающих башен романской церкви
Святого Стефана. После разговора с Фрейдом он чувствовал себя более уверенно перед
утренней встречей с Ницше. Тем не менее его мучило туманное тревожное предчувствие,
словно все его тщательные приготовления — это только иллюзия, что во время этой встречи
именно приготовления Ницше, а не его собственные, будут править бал.

ГЛАВА 14
НИЦШЕ И В САМОМ ДЕЛЕ ПОДГОТОВИЛСЯ. На следующее утро, как только Брейер
закончил осмотр, Ницше взял дело в свои руки.
«Видите, — сказал он Брейеру, демонстрируя ему огромный новенький блокнот, — какой
я организованный человек! Герр Кауфман, медбрат, оказал мне вчера услугу, согласившись
приобрести его для меня. — Он встал с постели. — Я также попросил принести сюда еще один
стул. Давайте присядем и начнем работу».
Брейер, буквально потерявший дар речи от такого захвата власти со стороны своего
пациента, последовал его предложению и сел рядом с Ницше. Стулья стояли у камина, в
котором мерцало оранжевое зарево. Понежившись в тепле, Брейер развернул свой стул так,
чтобы он мог лучше видеть Ницше, и предложил ему последовать своему примеру.
«Итак, начнем, ˜ произнес Ницше. — Начнем с определения основных категорий анализа.
Я составил список проблем, о которых вы говорили вчера, когда обратились ко мне за
помощью». Открыв блокнот, Ницше продемонстрировал Брейеру выписанные на отдельную
страницу его жалобы и зачитал их: «Во-первых, общая неудовлетворенность жизнью.
Во-вторых, погруженность в чужеродные мысли. В-третьих, ненависть к себе. В-четвертых,
страх перед старением. В-пятых, страх смерти. В-шестых, суицидальные порывы. Это все?»
Формальный тон Ницше застал Брейера врасплох: ему не понравилось, что самые его
сокровенные мысли были облечены в форму списка и описаны в клиническом тоне. Но он
тотчас же откликнулся, показывая свою готовность к сотрудничеству: «Не совсем. Еще у меня
серьезные проблемы с женой. Я чувствую неизмеримую пропасть между нами: мой брак и моя
жизнь, которые я не выбирал, — я словно попал в ловушку».
«Вы считаете это одной дополнительной проблемой? Или их две?»
«Это зависит от ваших критериев деления».
«Да, с этим не все гладко, к тому же проблемы относятся к разным логическим уровням.
Некоторые из них могут быть причиной или же следствием других. — Ницше просмотрел свои
записи. — Например, „неудовлетворенность жизнью“ может быть следствием „чужеродных
мыслей“. Или „суицидальные порывы“ могут быть как причиной, так и следствием страха
смерти».
Брейер ощущал все нарастающий дискомфорт. Ему не нравилось, какой оборот принимает
их диалог.
«Зачем нам вообще понадобилось составлять этот список? Мне чем-то не нравится сама
92

идея его составления».
Ницше казался озабоченным. Его уверенность висела на волоске. Малейшее возражение
со стороны Брейера — и все его поведение полностью изменилось. Он ответил
примирительным тоном:
«Мне показалось, что мы будем двигаться вперед более организованно, если построим
некую иерархию проблем. На самом деле, если честно, я не уверен, с чего стоит начинать: с
самых фундаментальных проблем, скажем со страха смерти, или с менее фундаментальных,
более вторичных, что ли, например с погруженности в чужеродные мысли. Или нам лучше
начать с неотложных в клиническом плане проблем, проблем, опасных для жизни, например с
суицидальных порывов. Или же с проблем, причиняющих наибольшее беспокойство, то есть с
тех, которые мешают вам в повседневной жизни, скажем с ненависти к себе».
Брейер чувствовал себя все более неуютно: «Я не совсем уверен, что это хороший
подход».
«Но я взял за основу ваш собственный врачебный метод, — ответил Ницше. — Если мне
не изменяет память, вы попросили меня рассказать о моем здоровье в общих чертах. Вы
составили список моих жалоб, а затем начали систематизированно — помнится, в высшей мере
систематизированно — рассматривать каждую из них по очереди».
«Да, именно так я провожу медицинское обследование».
«Тогда, доктор, почему же вы сейчас возражаете против этого подхода? Можете ли вы
предложить альтернативный вариант?»
Брейер покачал головой: «Когда вы это формулируете таким образом, я начинаю
склоняться к тому, что предложенная вами процедура имеет право на жизнь. Дело только в том,
что как-то натянуто, неестественно говорить о самых моих сокровенных чувствах казенным
языком категорий. Для меня все эти проблемы неразрывно связаны друг с другом. А еще от
вашего списка прямо-таки веет холодом. Это же деликатные, тонкие материи — об этом не так
легко говорить, как о боли в спине или кожной сыпи».
«Не путайте неловкость с равнодушием, доктор Брейер. Запомните, я одиночка, я уже вас
предупреждал. Я не привык к теплому и непринужденному общению, — закрыв блокнот,
Ницше уставился в окно. — Давайте попробуем пойти другим путем. Помните, вы вчера
сказали, что разрабатывать эту процедуру должны мы вместе. Скажите, доктор Брейер, был ли
в вашей практике подобный опыт, от которого мы могли бы отталкиваться?»
«Подобные случаи? Хм-м… В медицинской практике ранее не было прецедента,
подобного тому, что делаем мы с вами. Я даже не знаю, как это можно назвать, может, терапия
отчаяния, или, скажем, философская терапия, или же будет придумано какое-то другое
название. Терапевтам действительно приходится заниматься лечением определенных типов
психологических расстройств, например тех, которые имеют физиологическую природу: бред
на почве воспаления мозга, паранойя на почве поражения мозга сифилисом или психоз,
вызванный отравлением свинцом. Мы также работаем с пациентами, психологическое
состояние которых пагубно влияет на их здоровье или представляет угрозу для жизни —
например, острая регрессивная меланхолия или мания». «Опасно для жизни? Что вы имеете в
виду?» «Меланхолики морят себя голодом, могут покончить жизнь самоубийством. Мании
могут заставить человека довести себя до полного истощения».
Ответа не последовало. Ницше молча смотрел на огонь. «Но это все, разумеется, —
продолжал Брейер, — не имеет никакого отношения к моей ситуации, и терапевтические
методы, применяемые при работе с этими состояниями, не относятся ни к философским, ни к
психологическим, но к физиологическим, например электростимуляция, ванны,
медикаментозные средства, принудительный отдых и все в таком духе. В некоторых случаях,
работая с пациентами, которых мучают иррациональные страхи, мы должны создать
психологический метод, с помощью которого мы сможем успокоить его. Недавно меня вызвали
к пожилой женщине, которая боялась выходить на улицу, — она месяцами не покидала свою
комнату. Я говорил с ней, был с ней добр, и в итоге она начала доверять мне. Затем, каждый
раз, когда я приезжал к ней, я брал ее за руку, чтобы она чувствовала себя в большей
безопасности, и выводил ее чуть подальше из ее комнаты. Но это самая настоящая обдуманная
импровизация, словно учишь ребенка. Здесь можно обойтись и без терапевта».
93

«Я не понимаю, какое это имеет отношение к нашей задаче, — сказал Ницше. — Есть
что-нибудь более приближенное?»
«Ну, разумеется, есть и пациенты, которые обращаются к терапевту с физиологическими
симптомами, например с параличом, дефектами речи, различными формами слепоты и глухоты,
причиной которых является психологический конфликт. Мы называем это состояние
«истерией» — от греческого histeron , «матка».
Ницше быстро кивнул, показывая, что переводить слово с греческого было не
обязательно. Вспомнив, что он был профессором филологии, Брейер поспешил продолжить:
«Мы думали, что причиной этих симптомов была блуждающая матка, хотя, конечно, с точки
зрения анатомии эта идея не имеет права на жизнь».
«А как объясняется появление этого заболевания у мужчин?»
«По пока не понятным нам причинам это заболевание встречается исключительно среди
женщин, до сих пор не было зафиксировано ни одного случая этого заболевания у мужчин. Мне
всегда казалось, что истерия должна представлять особый интерес для философов. Возможно,
не врачи, а именно они смогут объяснить, почему симптомы истерии не соответствуют
анатомическим законам».
«Что вы имеете в виду?»
Брейер заметно расслабился. Объяснять медицинские тонкости внимательному студенту
было для него привычным и приятным делом.
«Ну, возьмем, например, такой случай. У меня были пациентки, руки которых теряли
чувствительность таким образом, что это не могло быть следствием нарушения функций
нервных окончаний. У них была „перчаточная анестезия“, чувствительность заканчивалась у
запястий, словно на них был наложен анестезирующий жгут».
«И это противоречит законам нервной системы?» — уточнил Ницше.
«Именно. Нервы руки так себя не ведут: три нерва в руке — лучевой, локтевой и
срединный, — каждый из них отходит от своего участка в мозге. Получается так, что половина
пальца обеспечивается одним нервом, а вторая половина — другим. Но пациентка об этом не
знает. Будто бы пациентка думает, что вся рука зависит от одного и того же нерва, „нерва
руки“, и в итоге у нее развивается расстройство в соответствии с этими ее представлениями».
«Удивительно! — Ницше открыл свой блокнот и записал несколько слов. — А что, если
эта женщина, у которой начнется истерия, окажется специалистом по анатомии. Примет ли ее
болезнь верную с точки зрения анатомии форму?»
«Уверен, что именно так и будет. Истерия порождает надуманные нарушения, а не
анатомические. Получены обширные доказательства тому, что она не связана с
анатомическими повреждениями нервов. Бывает, что пациентку вводят в гипнотический транс
и симптомы исчезают за считаные мгновения».
«То есть сейчас для лечения истерии используется гипноз?»
«Нет! К сожалению, гипноз фактически не используется в медицинской практике, по
крайней мере в Вене. У него плохая репутация, я полагаю, преимущественно по той простой
причине, что первые гипнотизеры были шарлатанами без медицинского образования. Помимо
этого гипноз приносит лишь временное облегчение. Но сам тот факт, что в данном случае он
действует, хотя и недолго, служит доказательством психической природы заболевания».
«А вам самому приходилось работать с такими пациентами?» — полюбопытствовал
Ницше.
«С несколькими. С одной из них я занимался довольно активно; я расскажу вам о ней. Не
потому, что я рекомендовал бы вам применить этот метод при работе со мной, но потому, что с
этого начнется проработка составленного вами списка — пункт второй, кажется».
Ницше открыл блокнот и зачитал: «Погруженность в чужеродные мысли»? Не понимаю.
Почему чужеродные? И какое это имеет отношение к истерии?»
«Я объясню. Во-первых, я называю эти мысли „чужеродными“ потому, что мне кажется,
что они вторгаются в мой мозг извне. Я не хочу думать об этом, но когда я отгоняю их от себя,
они исчезают лишь ненадолго, а затем снова коварно пробираются в мой мозг. Что это за
мысли? Это мысли о красивой женщине — той пациентке, которую я лечил от истерии. Хотите,
я начну с самого начала и расскажу вам эту историю?»
94

Ницше никогда не был любопытным, так что вопрос Брейера поставил его в неловкое
положение: «Я предлагаю вам взять за правило следующее: вы можете рассказывать мне ровно
столько, чтобы я мог понять суть проблемы. Я не призываю вас ставить себя в затруднительное
положение или унижаться — ничего хорошего из этого не выйдет».
Ницше был скрытным человеком. Брейер знал об этом. Но он не думал, что Ницше
захочет, чтобы и он скрытничал с ним. Брейер понял, что ему следует стоять на своем:
раскрываться насколько возможно полно. Только тогда, думал он, Ницше поймет, что нет
ничего страшного в откровенности и честности в отношениях между людьми.
«Может, вы и правы, но мне кажется, что чем больше я смогу рассказать вам о самых
своих сокровенных чувствах, тем большее облегчение это мне принесет».
Ницше напрягся, но кивком пригласил Брейера продолжать.
«История эта началась два года назад, когда одна моя пациентка попросила меня взяться
за лечение ее дочери, которую я, чтобы не раскрывать ее настоящее имя, буду называть Анна
О.».
«Но вы объясняли мне свой метод создания псевдонимов, так что ее инициалы, судя по
всему, Б.П.».
Брейер улыбнулся: «Он похож на Зига — ничего не забывает», — и продолжил
подробный рассказ о болезни Берты: «Вам также нужно знать, что Анне О. двадцать один год,
она умна, безумно красива, получила хорошее образование. Глоток — нет, тайфун !— свежего
воздуха для стремительно стареющего сорокаоднолетнего мужчины! Знаком ли вам такой тип
женщин?»
Ницше оставил этот вопрос без ответа: «И вы стали ее терапевтом?»
«Да, я согласился лечить ее—и никогда не обманывал доверия. Все грехи, которые
прозвучат в моей исповеди, — это скорее мысли и фантазии, а не реальные поступки. Я,
пожалуй, начну с психологического аспекта терапии.
Во время наших дневных встреч она автоматически входила в легкий транс, в котором
обсуждала со мной — или, как она говорила, «высвобождала» — все волнующие события и
мысли прошедших двадцати четырех часов. Этот процесс, который она называла «чисткой
дымоходов», позволял ей чувствовать себя лучше в течение следующих двадцати четырех
часов, но не сказывался на истерических симптомах. А потом однажды я напал на
действительно эффективный терапевтический метод».
И Брейер рассказал, как он не только устранил каждый из симптомов, отслеживая момент
первого их появления, но и в конце концов каждый аспект ее заболевания, помогая ей
обнаружить и заново пережить его основную причину — ужас, вызванный смертью отца.
Ницше, который все это время делал пометки в своем блокноте, воскликнул: «Ваш метод
лечения кажется мне выдающимся, удивительным! Возможно, вам удалось сделать важнейшее
открытие в области методов психологического лечения. Также возможно, что это может помочь
и в решении ваших собственных проблем. Мне нравится мысль о том, что вам может помочь
ваше же собственное открытие. Ведь никто другой не способен помочь человеку, он должен
найти в себе силы и помочь себе сам. Может, вы, как и Анна О., должны установить исходную
причину появления каждой вашей психологической проблемы. Но вы говорили, что не
рекомендуете мне применять этот метод при работе с вами. Почему?»
«Есть ряд причин, — в голосе Брейера звучала уверенность специалиста в области
медицины. — Мое состояние сильно отличается от состояния Анны О. Во-первых, я
негипнотабелен. Я никогда не переживал необычных состояний сознания. Это важно потому,
что, по моему мнению, причиной истерии является травматическое событие, которое человек
переживает в измененном состоянии сознания. Травмирующее воспоминание и повышенное
корковое возбуждение существуют в альтернативном сознании, поэтому они не поддаются
воздействию, не могут быть интегрированы и не стираются со временем под воздействием
переживаний повседневной жизни».
Не прерывая свой рассказ, Брейер встал, разжег огонь и подложил еще одно полено. «К
тому же, что, наверное, важнее, мои симптомы не имеют отношения к истерии: они не связаны
с нервной системой или какой-либо частью тела. Запомните, истерия — женская болезнь. Мое
состояние, мне кажется, качественно приближено к нормальному человеческому Angst или
95

страданию. В количественном плане оно, разумеется, значительно более глубокое.
Далее, мои симптомы нельзя назвать острыми: они развивались медленно, на это
потребовалось несколько лет. Загляните в свой список. Я не могу определить точный момент
появления ни для одной из этих проблем. Но существует и еще одна причина, которая не
позволяет использовать тот же терапевтический прием, который я применял в работе с моей
пациенткой, — довольно неприятная причина. Когда симптомы Берты…»
«Берты? Значит, я был прав, предположив, что ее имя начинается на „Б.“?»
Брейер расстроенно закрыл глаза. «Боюсь, я сболтнул лишнего. Для меня очень важно не
нарушать права пациента на конфиденциальность. А этой пациентки — особенно. Ее семья
очень известна в обществе, к тому же все знают, что я лечу ее. Так что я очень старался как
можно меньше рассказывать о моей работе с ней моим коллегам. Но оказалось, что называть ее
придуманным именем здесь, с вами, трудно».
«Вы хотите сказать, что трудно говорить откровенно, постоянно пытаясь помнить о
необходимости оставаться начеку, выбирать слова, чтобы не назвать не то имя?»
«Именно это я и хотел сказать, — вздохнул Брейер. — Теперь мне ничего не остается,
кроме как продолжать называть ее настоящее имя, Берта, — но вы должны дать мне слово, что
никогда никому не расскажете этого».
Немедленно услышав в ответ «разумеется», Брейер вытащил кожаный футляр для сигар
из пиджачного кармана, предложил одну из них собеседнику. Тот отказался, и Брейер закурил
сам. «На чем я остановился?» — спросил он.
«Вы говорили о том, что изобретенный вами терапевтический метод скорее всего не
сможет оказаться полезным в вашем случае — что-то о „неприятной“ причине».
«Да, неприятная причина. — Брейер выпустил длинную струю голубого дыма, прежде чем
продолжить свою речь. — Я был настолько глуп, что начал хвастаться своим эпохальным
открытием. Я рассказал об этом случае нескольким своим коллегам и студентам-медикам. Но
всего лишь несколько недель спустя, когда я был вынужден передать работу с ней другому
терапевту, я узнал, что почти все эти симптомы вернулись. Представляете, в каком неловком я
оказался положении?»
«В неловком положении? — переспросил Ницше. — Потому что вы оповестили всех об
открытии, которого на самом деле могло и не быть?»
«Я частенько мечтал о том, чтобы найти тех людей, которые присутствовали на той
конференции, и сказать им, что все мои выводы до единого были неверны. Я не удивляюсь, что
меня беспокоит эта проблема, — моя зависимость от мнения моих коллег никогда мне не
нравилась. Даже имея основания верить в их уважение ко мне, я не могу избавиться от
ощущения, что я обманываю их, — вот еще одна проблема, которая мне мешает. Включите ее в
ваш список».
Ницше покорно открыл блокнот и записал эту мысль.
«Но, что касается Берты, я не могу с точностью определить причину ее рецидива. Может
получиться так, что мое лечение, как и лечение гипнозом, приносит лишь временное
облегчение. Но нельзя исключить и ту возможность, что само по себе лечение было
эффективным, но катастрофический итог разрушил все».
В руке Ницше снова появился карандаш: «Что вы имеете в виду под „катастрофическим
итогом“?»
«Вы поймете это только тогда, когда узнаете, что произошло между мной и Бертой.
Осторожничать с этим бессмысленно. Мне стоит просто, без прикрас, выложить все карты на
стол. Я, старый дурак, влюбился в нее! Я стал просто одержим ею. Я не переставал думать о
ней».
Брейер не мог не удивляться тому, насколько легко и на самом деле весело он рассказывал
такие сокровенные вещи.
«Мой день состоял из двух частей — когда я был с Бертой и когда я ждал нашей
следующей встречи! Я проводил с ней каждый день по часу, а потом даже начал навещать ее
дважды в день. Когда я видел ее, меня охватывала сильнейшая страсть. Ее прикосновения
вызывали сексуальное возбуждение».
«Зачем она прикасалась к вам?»
96

«Ей было трудно ходить, и она, когда мы гуляли, цеплялась за мою руку. Часто ее
скручивали жестокие судороги, так что я должен был делать ей массаж бедерных мышц. Порой
она так жалобно плакала, что мне приходилось обнимать ее, чтобы утешить. Иногда, когда я
садился рядом с ней, она спонтанно входила в транс, клала голову мне на плечо и „прочищала
дымоходы“ в течение часа. Или она клала голову в мою ладонь и засыпала, словно дитя. Во
многих, многих ситуациях мне приходилось сдерживать сексуальное возбуждение».
«Может, лишь мужчина в мужчине может выпустить на свободу женщину в женщине», —
сказал Ницше.
Брейер вскинул глаза на собеседника: «Может быть, я неправильно вас понял! Вы не
можете не знать, что любого рода сексуальные действия с пациентом не имеют права на
существование — это анафема, помните о клятве Гиппократа!»
«А женщина? Какую она несет ответственность?»
«Но она не женщина, она пациентка'. Я, должно быть, не понимаю вас».
«Давайте вернемся к этому позже, — спокойно отозвался Ницше. — Я до сих пор не
услышал, что же это был за катастрофический итог».
«Ну, мне казалось, что состояние Берты улучшается, симптомы один за другим исчезали.
Но ее врачу похвастаться было нечем. Моя жена, Матильда, которая всегда меня понимала и
отличалась спокойным характером, начала обижаться — сначала на то, что я слишком много
времени провожу с Бертой, а потом и разговоры об этой девушке начали вызывать у нее
негодование. Разумеется, мне хватило ума не рассказывать Матильде об истинном характере
моих чувств к Берте, но, я уверен, она догадывалась об этом. Однажды она разозлилась и
вообще запретила мне упоминать даже имя Берты. Я начал злиться на жену, у меня даже
появилась иррациональная идея о том, что она стоит на моем пути, то есть, если бы не она, я
мог бы начать новую жизнь с Бертой».
Брейер замолчал, заметив, что Ницше закрыл глаза. «Вы хорошо себя чувствуете? Может,
на сегодня хватит?»
«Я слушаю вас. Иногда я вижу лучше с закрытыми глазами».
«Ну ладно. Была и еще одна сложность. У меня работала медсестра по имени Ева Бергер,
предшественница фрау Бекер, которая за десять лет сотрудничества стала моим близким другом
и доверенным лицом. Ева очень беспокоилась обо мне. Она боялась, что безумное увлечение
Бертой приведет к ужасным последствиям, что я не смогу противиться искушению и совершу
какую-нибудь глупость. В общем, из чисто дружеских побуждений она предложила себя в
качестве жертвы».
Ницше широко распахнул глаза. Брейер мог даже видеть большую часть белка.
«То есть — в качестве жертвы?»
«Она сказала, что она сделает все, что угодно, чтобы не позволить мне разрушить свою
жизнь. Ева знала, что мы с Матильдой фактически не имеем половых контактов, и думала, что
именно поэтому меня так привлекала Берта. Я уверен, что она предлагала мне снять
сексуальное напряжение».
«И вам кажется, что она предлагала вам свои услуги?»
«Я уверен в этом. Ева — исключительно привлекательная женщина, она может выбрать
любого мужчину, которого захочет. Уверяю вас, она предлагала мне себя не за красивые
глазки: эта лысеющая голова, колючая борода-веник, эти „держалки“, — он коснулся своих
больших оттопыренных ушей, — как называли их мои товарищи. Еще она рассказала мне, что
много лет назад у нее была гибельная связь с тогдашним ее хозяином, которая в конце концов
стоила ей работы, и она поклялась, что этого больше никогда не повторится».
«И как, пригодилась принесенная Евой жертва?»
Не обращая внимания на скептический, даже несколько презрительный тон Ницше, с
которым он произнес слово «жертва», Брейер ответил по существу: «Я не принял ее
предложение. Мне хватило глупости, чтобы решить, что интрижка с Евой будет предательством
по отношению к Берте. Иногда я искренне об этом жалею».
«Я не понимаю. — Глаза Ницше так же горели интересом, но в них начали появляться
следы усталости, словно ему пришлось увидеть и услышать слишком много. — О чем вы
жалеете?»
97

«Разумеется, о том, что не принял предложение Евы. Я частенько думаю об этой
упущенной возможности. Это еще одна неприятная мысль из тех, что не дают мне покоя. —
Брейер кивнул на блокнот Ницше: — Занесите и это в свой список».
Ницше снова взял карандаш, и ко все растущему списку проблем Брейера прибавилась
еще одна. «Но, — сказал он, — я все равно не могу понять, о чем вы жалеете. Если бы вы
согласились на предложение Евы, что бы для вас изменилось?»
«Что изменилось бы? При чем здесь это? Это была уникальная возможность, из тех, что
встречаются раз в жизни».
«Но ведь это была еще и уникальная возможность сказать „нет“! Сказать благословенное
„нет“ хищнице. И как раз эту возможность вы не упустили!»
Брейер был поражен словами Ницше. Судя по всему, Ницше не имел ни малейшего
представления о силе сексуального желания. Но обсуждать это было бессмысленно. Или,
может, он недостаточно ясно дал своему собеседнику понять, что Ева отдалась бы ему по
первому же зову. Неужели Ницше не понимает, что подворачивающиеся возможности упускать
нельзя? Но стоит отметить, что его заинтриговала эта фраза про «благословенное „нет“.
Любопытное он создание, подумал Брейер. Он столько всего не понимает — и это в сочетании
с блестящей оригинальностью. И снова Брейер подумал о том, что этот странный человек
наверняка может быть ему полезным.
«На чем мы остановились? Ах да, на трагическом финале этой истории! Все это время я
думал, что все это сексуальное приключение с Бертой имело чисто аутистическую природу, то
есть существовало только внутри меня, и что Берта ни о чем даже не догадывается. Представьте
себе мой шок, когда в один прекрасный день ее мать сообщила мне, что Берта заявляет, что
носит ребенка доктора Брейера!»
Брейер рассказал, в какую ярость пришла Матильда, услышав о мнимой беременности, и
как она заставила его немедленно передать Берту другому врачу и уволить Еву.
«И как вы поступили?»
«А что я мог сделать? Моя карьера, моя семья, вся моя жизнь были поставлены на карту.
Это был самый худший день в моей жизни. Я прогнал Еву. Разумеется, я предлагал ей
поработать со мной еще какое-то время, пока я не пристрою ее на другое место работы. Хотя
она и сказала, что все понимает, она не вышла на работу на следующий день, и я никогда
больше не видел ее. Я писал ей несколько раз, но она не отвечала мне.
С Бертой дела обстояли еще хуже. Когда я приехал к ней на следующий день, сознание ее
уже прояснилось, она уже не бредила о своей беременности от меня. Она вообще ничего не
помнила о происшедшем, и ее реакция на мое заявление о том, что я больше не могу лечить,
была просто катастрофической. Она плакала, умоляла меня изменить мое решение, просила
сказать ей, что она сделала не так. И, разумеется, она не была ни в чем виновата. Этот взрыв с
«ребенком доктора Брейера» был одним из проявлений истерии. Ее устами говорило душевное
расстройство».
«Но чье это было расстройство?» — поинтересовался Ницше.
«Ну, конечно же, это было ее психическое расстройство, но она не отвечает за него, как
мы не отвечаем за причудливые случайные сочетания событий, являющиеся нам во сне. В
таком состоянии люди могут говорить странные, бессвязные вещи».
«Ее слова не кажутся мне случайными или бессвязными. Вы, доктор Брейер, разрешили
мне свободно вставлять любые комментарии, которые приходят мне в голову. Так вот,
позвольте мне отметить, что меня удивляет ваше отношение: вы несете ответственность за все
ваши мысли и все ваши поступки, тогда как она… — В голосе Ницше зазвучали суровые
нотки, он потрясал пальцем перед лицом Брейера: — Она, под маской своей болезни, имеет
право на все !»
«Но, профессор Ницше, вы же сами говорили о том, что власть, сила — это важные
вещи. В силу своего положения я имел власть. Она ждала от меня помощи. Я знал о ее
уязвимости, знал, что она очень любила отца, может быть, слишком сильно, и что причиной ее
болезни стала его смерть. Я также знал, что она перенесла на меня всю силу любви, которую
испытывала к нему, и я воспользовался этим. Я хотел, чтобы она любила меня. Знаете, какими
были ее последние слова, обращенные ко мне? Сказав ей, что передаю ее другому врачу, я
98

собрался уходить, и она прокричала мне вслед: «Вы всегда будете моим единственным
мужчиной! Никто и никогда не займет ваше место!» Ужасные слова! Это говорит о том,
какую глубокую рану я нанес ей. Но ужаснее всего было то, что эти слова доставили мне
удовольствие! Мне нравилось, что она осознавала мою власть над ней! Теперь вы видите, что я
оставил ее побежденной. Искалеченной. Я с таким же успехом мог бы связать ее и изувечить ей
ноги!»
«И что же случилось с этой несчастной со времени вашей последней встречи?» —
поинтересовался Ницше.
«Ее перевели в другой санаторий, в Круцлинген. Большинство старых симптомов
вернулись — колебания настроения, утренняя утрата родного языка, боль, совладать с которой
мог только морфий, к которому она пристрастилась. И еще один интересный момент: врач,
который работал с ней в этом санатории, влюбился в нее, отказался от работы с ней и
предложил ей руку и сердце!»
«О, видите, история повторяется, но уже с другим доктором!»
«Я знаю только то, что меня убивает мысль о том, что рядом с Бертой был другой
мужчина. Будьте добры, включите в ваш список еще и пункт „ревность“: это одна из самых
болезненных моих проблем. Меня преследуют видения: они разговаривают, прикасаются друг к
другу, даже занимаются любовью. Эти образы причиняют мне сильнейшую боль, я продолжаю
мучить себя. Вы понимаете меня? Приходилось ли вам когда-нибудь ревновать так сильно?»
Этот вопрос стал поворотным пунктом беседы. Сначала Брейер был предельно
откровенен с Ницше, чтобы подать ему пример, надеясь подвести его к ответной
откровенности. Но вскоре процесс самораскрытия полностью поглотил его. Но Брейер ничем не
рисковал: Ницше, будучи уверенным в том, что он исполняет роль его консультанта, дал ему
клятву о сохранении конфиденциальности.
Это было новое ощущение для Брейера: он никогда и ни с кем не был так откровенен.
Был, конечно, еще Макс, но, общаясь с Максом, он заботился о том, чтобы сохранить лицо, и
был крайне осторожен в выборе слов. Даже с Евой Бергер он всегда был начеку, стараясь не
выглядеть перед ней стариком, из которого сыплется песок, скрывая от нее сомнения,
нерешительность, то есть все то, что делает взрослого мужчину слабым и отяжелевшим в глазах
молодой и привлекательной женщины.
Но когда он начал рассказывать о том, как ревнует Берту к ее новому доктору, Брейер
снова стал прежде всего врачом, который лечит Ницше. Он не сказал ни слова неправды, ведь
действительно ходили слухи о Берте и новом докторе, и он действительно мучился ревностью,
но свои чувства он представил в сильно преувеличенном виде, пытаясь подготовить почву для
ответной откровенности со стороны Ницше. Потому что Ницше наверняка испытывал ревность,
будучи вовлеченным в «пифагорейские» отношения с Лу Саломе и Полем Рэ.
Но его стратегия оказалась безуспешной. По крайней мере Ницше не выказывал ни
малейших признаков какого-то особого интереса к этой теме. Он лишь кивал головой, листал
блокнот и просматривал записи. Наступила тишина. Мужчины смотрели на догорающий огонь.
Потом Брейер достал из кармана свои массивные золотые часы — подарок отца. На обратной
стороне была выгравирована надпись: «Сыну моему, Йозефу. Неси дух моего духа в будущее».
Он взглянул на Ницше. Отражалась ли в этих усталых глазах надежда на приближение конца
разговора? Пора было уходить.
«Профессор Ницше, общение с вами идет мне на пользу. Но я несу и ответственность за
вас, и, сдается мне, я прописал вам отдых, чтобы предотвратить очередной приступ мигрени, а
теперь вот нарушаю свое же предписание, заставляя вас так долго слушать меня. И еще: я
помню, как вы описывали мне свой обычный день, в котором присутствовала лишь
незначительная часть контактов с другими людьми. Не кажется ли вам, что это слишком
большая доза общения для одного раза? Я говорю не только о том, что слишком долго вам
пришлось непривычно много говорить и слушать, но о том, что вам пришлось принять
слишком большую дозу чужой личной жизни?»
«Наш договор требует от меня такого же честного ответа, доктор Брейер, и я солгал бы, не
согласившись с вами. Да, сегодня мы проделали огромную работу, и я устал. — С этими
словами Ницше откинулся на спинку стула. — Но вы не правы в том, что касается
99

передозировки вашей личной жизни. Я тоже учусь у вас. Именно это я имел в виду, когда
говорил о том, что пришло время учиться общаться с окружающими, а мне надо начинать с
нуля!»
Брейер встал и потянулся за пальто. Ницше окликнул его: «Еще один комментарий под
занавес. Вы много говорили о втором пункте нашего списка: „погруженность в чужеродные
мысли“. Может, за сегодняшний день мы разобрались с этой категорией, так как теперь я
понимаю, как эти недостойные мысли захватывают власть над вашим сознанием. Но, как бы то
ни было, это ваши мысли, и это ваше сознание. Хотелось бы знать, какую выгоду вы получаете,
позволяя им появляться, или, скажу даже больше, заставляя их появляться».
Брейер, одна рука в рукаве пальто, замер: «Заставляя их появляться? Я не знаю. Я могу
сказать только одно: я вижу это по-другому. Мне кажется, что это происходит со мной. Ваше
заявление о том, что я заставляю их появляться — как это сказать? — не имеет для меня
эмоционального смысла».
«Мы должны найти способ найти этот смысл. — Ницше встал и проводил Брейера до
дверей. — Давайте проведем мысленный эксперимент. В качестве подготовки к нашей
завтрашней встрече, будьте добры, подумайте над таким вопросом: если бы вы не думали об
этом, о чем бы вы думали?»


ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАМЕТОК ДОКТОРА БРЕЙЕРА В ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ УДО
МЮЛЛЕРА,
5 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА
Великолепное начало! Мы многого достигли. Он составил список моих проблем и
планирует каждый раз рассматривать по одной из них. Хорошо. Пусть он считает, что
именно этим мы и занимаемся. Чтобы помочь ему довериться мне, я сегодня содрал с себя
кожу. Он не последовал моему примеру, но всему свое время. Разумеется, он был поражен,
изумлен моей откровенностью.
У меня появилась интересная тактическая идея! Я опишу его ситуацию, только главным
героем сделаю себя. Потом он будет давать мне консультации и, таким образом, будет
консультировать сам себя. Так, например, я смогу помочь ему проработать его треугольник с
Лу Соломе и Полем Рэ, если попрошу его помочь мне разобраться с моим треугольником — я,
Берта и ее новый доктор. Он настолько скрытен, что это может оказаться единственным
способом помочь ему. Возможно, ему никогда не хватит откровенности, чтобы прямо
попросить о помощи.
У него оригинальный склад ума. Я не могу прогнозировать его ответы. Возможно, Лу
Саломе права и ему суждено стать великим философом. Да, если только он будет держаться
подальше от рассуждений о людях! В большинстве аспектов человеческих взаимоотношений
он полнейший профан. Но когда речь заходит о женщинах, он становится варваром, почти
теряет человеческий облик. Не важно, что это за женщина, не важно, что за ситуация, —
его ответ предельно предсказуем: женщина — интриганка и хищница. Точно так же можно
предсказать и его совет в отношении женщин: вините их во всем, карайте их! Ах да, еще
одно: держитесь от них подальше!
Что касается сексуального влечения: знакомо ли ему вообще это чувство ? Или он видит
в женщинах слишком большую опасность? Он должен испытывать страсть. Но куда она
девается ? Она подавляется, что порождает давление, которое рано или поздно приведет к
взрыву? А не это ли причина его мигрени, думаю я.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАПИСЕЙ ФРИДРИХА НИЦШЕ ПО ДЕЛУ ДОКТОРА БРЕЙЕРА,
9-14 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА
Список растет. К моим шести пунктам доктор Брейер добавил еще пять:
7. Восприятие брака, самой жизни как ловушки.
8. Отчужденность в отношениях с женой.
9. Сожаление об отказе от сексуальной «жертвы», предложенной Евой.
10. Чрезмерная озабоченность мнением о нем других врачей.
100

11. Ревность: Берта и другой мужчина.
Закончится ли когда-нибудь этот список? Будет ли каждый новый день добавлять к
нему все новые и новые проблемы? Как мне объяснить ему, что эти проблемы требуют к себе
внимания с той только целью, чтобы отвлечь его от того, что он не желает видеть?
Маловажные проблемы разрастаются в его мозгу до невероятных размеров. Они когда-нибудь
сгноят его тело. Когда он собрался уходить сегодня, я спросил его, о чем бы он стал думать,
если бы не был ослеплен мелочами. Так я показал ему путь. Пойдет ли он по нему?
В нем удивительным образом сочетаются ум и слепота, откровенность и
неискренность. Отдает ли он себе отчет в этой своей неискренности? Он говорит, я помогаю
ему. Он хвалит меня. Неужели он не знает, как я ненавижу подачки? Неужели он не знает,
что подачки раздирают мою кожу и лишают меня сна? Или он один из тех, кто только
притворяется, что отдает, — только для того, чтобы выманить ответный дар? От меня он
этого не получит. Или он один из тех, кто чтит почтение? Или он хочет найти меня, а не
себя? Я ничего не должен давать ему! Когда другу нужно отдохнуть, нужно предложить ему
жесткую койку!
Он обаятелен, способен на сочувствие. Берегись! В отношении некоторых вещей он
поставил себе высокий стандарт, но внутренности свои в этом убедить не смог. Когда речь
заходит о женщинах, он почти теряет человеческий облик. Какая трагедия — барахтаться в
этих нечистотах! Я знаю, что это такое: полезно оглянуться назад и увидеть, через что мне
пришлось пройти.
Самое большое дерево достигает наивысших высот и уходит корнями в темноту, даже
во зло; но оно не тянется вверх и не стремится вниз. Животная похоть истачивает его силы
— и его разум. Его разрывают на части три женщины, и он благодарен им. Он лижет их
окровавленные клыки.
Одна из них окутывает его мускусным облаком и делает вид, что готова на
самопожертвование. Она предлагает ему «дар» рабства — его рабства.
Другая мучает его. Она притворяется слабой, чтобы прижиматься к нему при ходьбе.
Она притворяется спящей, чтобы положить голову на его мужское достоинство, а устав от
этих мелких уколов, она подвергает его публичному унижению. Когда игра прекращается, она
идет дальше и отрабатывает свои приемчики на следующей жертве. А он не видит этого. Он
любит ее, несмотря ни на что. Что бы она ни делала, он списывает это на ее болезнь и
продолжает любить ее.
Третья женщина взяла его в вечное рабство. Но мне она нравится больше двух
остальных. Она, по крайней мере, не пытается скрыть свои когти!

***

ПИСЬМО ФРИДРИХА НИЦШЕ, АДРЕСОВАННОЕ ЛУ САЛОМЕ.

ДЕКАБРЬ 1882 ГОДА
Дорогая моя Лу,
…Я был твоим лучшим адвокатом, но и самым безжалостным судьей! Я требую,
чтобы ты судила себя сама и сама же назначила наказание… Я принял решение, еще в
Орта, что открою тебе всю мою философию. О, ты даже не представляешь себе, что
это было за решение: я думал, что лучшего подарка быть не может…
Тогда я считал тебя видением, воплощением моего земного идеала. Прошу,
заметь: у меня ужасное зрение!
Я уверен, никто не думает о тебе лучше, но и хуже о тебе никто не думает.
Если бы я создавал тебя, я наделил бы тебя более крепким здоровьем и еще много
чем, что гораздо более ценно… и, наверное, чуть большей любовью ко мне (хотя как
раз это наименее важно). То же самое и в отношении друга Рэ. Ни ему, ни тебе я не
смогу ни единым словом обмолвиться о том, что происходит у меня в сердце. Сдается
мне, вы не имеете ни малейшего представления о том, что я хочу, но я задыхаюсь в
этом вынужденном безмолвии, ведь я люблю вас обоих.
Ф.Н.
101



ГЛАВА 15
ПОСЛЕ ПЕРВОГО сеанса Брейер уделил Ницше лишь пару минут своего рабочего
времени: он сделал запись в карте Удо Мюллера, вкратце проинструктировал медсестер
относительно его мигрени и позже, в своем кабинете, написал более субъективный отчет в
блокноте — точной копии того, что использовал для своих заметок Ницше.
Но в течение последующих двадцати четырех часов Ницше заполонил собой большую
часть нерабочего времени — времени, украденного у других пациентов, у Матильды, у его
детей, но сильнее всего пострадал сон. Брейеру удавалось урвать лишь несколько часов
беспокойного сна, наполненного яркими сновидениями, в первые часы ночи.
Ему снилось, что они с Ницше разговаривают в комнате без стен; возможно, это были
театральные декорации. Рабочие, проходящие мимо них, слушали, о чем они говорят. Сама
комната казалась временной, словно ее вот-вот разберут и унесут.
Второй сон был таким: он сидит в ванной и открывает кран. Из крана хлынул поток
насекомых, мелких деталей механизма; с крана свисали длинные мерзкие пряди слизи. Детали
механизма вызывали у него недоумение. Слизь и насекомые вызывали отвращение.
В три часа утра он проснулся от своего повторяющегося кошмара: дрожащая земля, поиск
Берты, расползающаяся под его ногами почва. Он провалился под землю, пролетев сорок футов
вниз, прежде чем приземлиться на белой плите с нечитаемой надписью.
Брейер лежал без сна, прислушиваясь к своему колотящемуся сердцу. Он пытался
успокоиться, решая интеллектуальные задачи. Сначала он задался вопросом, почему то, что
кажется веселым и доброжелательным в двенадцать часов пополудни, источает страх в три
утра. Не почувствовав желаемого облегчения, он попробовал отвлечься другим способом,
пытаясь вспомнить, что он рассказал Ницше сегодня. Но чем больше он вспоминал, тем
сильнее нервничал. Не слишком ли много он сказал? Не оттолкнули ли его откровения Ницше?
Что заставило его выложить все свои секреты о постыдных чувствах к Берте, к Еве? Тогда ему
казалось, что он все делает правильно: полная откровенность казалась ему искуплением; теперь
он сжимался от страха при одной мысли о том, что Ницше подумал о нем. Зная о пуританских
воззрениях Ницше в вопросах отношений полов, он, тем не менее, заставил его разговаривать о
сексе. Вероятно, намеренно. Может, под прикрытием личины пациента он хотел шокировать и
оскорбить его. Но зачем?
Вскоре в поле зрения появилась обольстительница Берта, владычица его разума, разогнав
все остальные мысли, требуя исключительного внимания к своей персоне. В эту ночь она была
особенно сексуальна: Берта медленно и смущенно расстегивает больничную пижаму;
обнаженная Берта входит в транс; Берта ласкает свою грудь, зовет его к себе; ее торчащий
мягкий сосок заполняет его рот; Берта раздвигает ноги, шепча: «Возьми меня». Брейер дрожал,
охваченный страстью; он даже собирался использовать Матильду для разрядки, но не мог даже
думать об этой двойной игре, о том чувстве вины, которое охватывало его всякий раз, когда он
пользовался ее телом, представляя на ее месте Берту. Он встал пораньше, чтобы освободиться
от семени.
«Сдается мне, — обратился Брейер к Ницше несколькими часами позже, просматривая его
карту, — герр Мюллер спал сегодня ночью намного лучше, чем доктор Брейер». Он рассказал
Ницше о том, как провел эту ночь: беспокойный сон, страх, сны, наваждения, беспокойство по
поводу излишней откровенности.
Ницше понимающе кивал головой, слушая повествование Брейера, и делал пометки в
своем блокноте. «Как вы знаете, и мне знакомы такие ночи. Прошлой ночью после одного лишь
грамма хлорала я проспал пять часов подряд — но такое бывает редко. Как и вы, во сне я
давлюсь ночными страхами. Как и вы, я часто задавался вопросом, почему страхи правят по
ночам. После двадцати лет размышлений на эту тему я пришел к выводу, что не ночь
порождает страхи; скорее, они, как звезды, есть всегда, но сияние дня скрывает их из вида.
А сны, — продолжил Ницше, поднявшись с кровати и проследовав за Брейером к стульям
у камина, — сны — это восхитительная тайна, которая молит нас разгадать ее. Я завидую вам:
вы можете видеть сны. У меня почти никогда не получается запомнить свои сны. Я не могу
102

согласиться со швейцарским врачом, который посоветовал мне не тратить время на
размышления о снах, так как они представляют собой не что иное, как случайное сочетание
отходов информации, ночные экскременты мозга. Он утверждал, что мозг очищается каждые
двадцать четыре часа, испражняясь избытком дневных мыслей в сны!»
Ницше замолчал, читая свои записи относительно снов Брейера: «Ваш кошмар
исключительно загадочен, но я могу утверждать, что два остальных сна родились под влиянием
нашего вчерашнего разговора. Вы говорите, что беспокоились о своей излишней
откровенности—и вам снится сон об открытой комнате без стен. А второй сон — кран, слизь и
насекомые, — разве не перекликается он с вашей боязнью того, что вы слишком многое
извлекли на свет божий из темноты?»
«Да, странно было наблюдать за тем, как мысль эта все сильнее и сильнее завладевала
мной на протяжении этой ночи. Я боялся, что обидел вас, шокировал вас или вызвал
отвращение. Меня волновало, что вы теперь думаете обо мне».
«Разве я не предсказал такую вашу реакцию? — Ницше сидел на стуле напротив Брейера,
положив ногу на ногу и постукивая для особой выразительности карандашом по блокноту. — Я
как раз боялся, что вы начнете беспокоиться о моих чувствах, и именно поэтому я настаивал,
чтобы вы не рассказывали мне больше, чем необходимо для того, чтобы я смог понять, в чем
дело. Я стараюсь помочь вам тянуться вверх, расти, а не заставляю вас слабеть, рассказывая
мне о своих неудачах».
«Но, профессор Ницше, именно здесь мы с вами полностью расходимся в мнениях. Мы же
с вами уже спорили об этом на прошлой неделе. Давайте на этот раз попробуем прийти к
мирному соглашению. Я помню, как вы говорили о том, что все отношения должны
рассматриваться через призму власти, я также читал об этом в ваших книгах. Так вот, я так не
считаю. Я не соревнуюсь с вами, я совершенно не заинтересован в вашем поражении. Мне
только нужна ваша помощь, чтобы вернуть себе контроль над своей жизнью. Мне кажется, что
баланс силы в наших отношениях — проигравший, победитель — не имеет ровным счетом
никакого значения».
«Тогда почему, доктор Брейер, вы стыдитесь того, что проявили передо мной слабость?»
«Не потому, что проиграл вам какое-то состязание! Кому это надо? У меня есть лишь одна
причина для плохого настроения: я ценю ваше мнение о себе и боюсь, что после вчерашних
грязных откровенностей я сильно упал в ваших глазах. Посмотрите в ваш список, — Брейер
показал на блокнот Ницше. — Помните, там был пункт о ненависти к себе, кажется, под
номером три. Я никому не показываю свое истинное „я“, потому что я слишком жалок. Я
люблю себя еще меньше, потому что я оторван от людей. Если мне когда-нибудь удастся
вырваться из этого порочного круга, я, должно быть, смогу быть откровенным с другими
людьми!»
«Может быть, и так, но посмотрите сюда, — Ницше указал на пункт 10 в своем списке. —
Здесь вы говорите о том, что вас слишком заботит, что думают о вас ваши коллеги. Я знаю
многих людей, которые не любят себя и пытаются поправить положение, добиваясь хорошего к
себе отношения окружающих. Добившись этого, они сами начинают хорошо к себе
относиться. Но это не решает проблему, это подчинение авторитету другого. Вы должны
принять себя — а не искать пути для достижения моего признания».
У Брейера голова пошла кругом. Он быстро соображал, отличался проницательностью и
не привык к тому, чтобы его мнение постоянно оспаривали. Но он прекрасно осознавал
нецелесообразность ведения рациональных дискуссий с Ницше; он никогда не мог переспорить
его или убедить его в чем-то, что противоречило его мнению. Брейер пришел к выводу, что
импульсивное, иррациональное поведение — оптимальный вариант в этой ситуации
«Нет, нет, нет! Поверьте мне, профессор Ницше, может, это и правда, но на меня это не
подействует! Я знаю только то, что нуждаюсь в вашем признании. Вы правы: следует
стремиться к независимости от мнения окружающих, но путь к достижению этой цели — я
говорю не о вас, а о себе — лежит через осознание того, что я не выхожу за рамки приличий.
Мне необходимо, чтобы я мог рассказать все о себе другому человеку и понять, что и я тоже…
просто человек».
Задумавшись на мгновение, он добавил: «Человеческое, слишком человеческое».
103

Услышав название своей книги, Ницше расплылся в улыбке: «Туше, доктор Брейер! Как
можно спорить с этой удачной фразой? Теперь я могу понять ваши чувства, но по-прежнему
мне не ясно, какое отношение они имеют к нашей процедуре?»
Здесь Брейер осторожно выбирал слова. «Я тоже не понимаю. Но я знаю, что я должен
научиться расслабляться. Мне не нравится постоянно думать о том, что мне нужно тщательно
выбирать, что рассказывать вам, а что нет. Я расскажу вам один случай из реальной жизни,
который может иметь отношение к нашей проблеме. Я разговаривал со своим шурином
Максом. Я никогда не был особенно близок с Максом, потому что считал его психологически
невосприимчивым. Но мои отношения с женой испортились настолько, что мне было
необходимо поговорить об этом с кем-нибудь. Я пытался завести об этом разговор с Максом, но
мне было настолько стыдно, что я понял — мне трудно продолжать этот разговор. Тогда Макс,
чего я, признаться, от него не ожидал, рассказал мне о своих проблемах такого же характера.
Эта его откровенность каким-то образом развязала мне руки, и мы с ним впервые за все время
нашего знакомства смогли поговорить на личные темы. Мне это так помогло!»
«Когда вы говорите о том, что вам это помогло, — немедленно встрял Ницше, — значит
ли это, что ваше отчаяние ушло? Или улучшились ваши отношения с женой? Или ваш разговор
возымел немедленное очищающее действие?»
Ах! Брейер понял, что попался. Если он скажет, что ему действительно помог разговор с
Максом, Ницше спросит, зачем же ему нужен его совет. Осторожнее, осторожнее.
«Я не знаю, что я хотел этим сказать. Я знаю только то, что мне стало лучше. Что той
ночью я не лежал без сна, съеживаясь от стыда. И с тех пор мне кажется, что я стал более
открытым, что теперь я готов к изучению себя».
Нет, не то, подумал Брейер. Может, просто прямая просьба будет более уместна?
«Я уверен, профессор Ницше, что мне будет легче честно рассказывать о себе, если у меня
будет уверенность в том, что вы примете меня. Когда я говорю о своей любви-одержимости
или ревности, мне будет легче, если я буду знать, что и вам знакомы эти чувства. Я, например,
могу предположить, что вы считаете секс неприятным, а моя чрезмерная озабоченность сексом
вызывает у вас глубокое неодобрение. Это действительно мешает мне откровенно рассказывать
об этих моих гранях».
Повисла долгая пауза. Ницше, погрузившись в размышления, смотрел в потолок. Брейер
ждал, ведь он так хорошо умел нагнетать напряжение. Он наделся, что Ницше наконец был
близок к тому, чтобы рассказать что-нибудь о себе.
«Может, — отозвался наконец Ницше, — я недостаточно хорошо объяснил свою
позицию. Скажите, вы уже получили заказанные вами книги от моего издателя?»
«Пока нет. А почему вы спрашиваете? Там есть моменты, относящиеся к нашей
сегодняшней дискуссии?»
«Да, особенно в «Веселой науке». Там я пишу, что сексуальные отношения решительно
ничем не отличаются от всех остальных разновидностей отношений и что они тоже связаны с
борьбой за власть. Похоть, сексуальное желание есть по сути своей не что иное, как желание
абсолютной власти над душой и телом другого человека».
«Звучит не особенно искренне. По крайней мере, для меня !»
«Да, да! — настаивал Ницше. — Загляните глубже, и вы увидите, что страсть — это
желание доминировать над всеми вокруг. «Любящий» — не тот, кто любит, но тот, кто
стремится к единоличному обладанию объектом своей любви. Он мечтает о том, чтобы лишить
весь мир некоего драгоценного товара. Он такой же подлый скупец, что и дракон, стерегущий
свое золото! Он не любит мир; наоборот, все остальные живые существа ему совершенно
безразличны. Разве вы сами не говорили об этом? Вот почему вам было так приятно, когда…
Забыл, как ее зовут… Эта калека?»
«Берта, и она не кале…»
«Да, да, вам было так приятно, когда Берта сказала, что вы всегда будете единственным
мужчиной в ее жизни!»
«Но вы говорите о сексе, забывая про сам секс! Я чувствую сексуальное желание в
гениталиях, а не в некой абстрактной психической области власти!»
«Нет, — возразил Ницше. — Я просто называю вещи своими именами! Я не возражаю
104

против того, чтобы человек занимался сексом, когда это ему нужно. Но я ненавижу человека,
который униженно просит об этом, который сдается во власть женщины-раздатчицы — хитрой
женщины, которая свою слабость и его силу обращает в свою силу».
«О, как вы можете отрицать эротику в чистом виде? Вы отрицаете импульс,
биологическое желание, заложенное в нас, которое делает возможным продолжение рода!
Чувственность — часть нашей жизни, нашей природы».
«Часть, но не высшая часть! Поистине, смертельный враг высшей части. Вот,
послушайте, что я написал сегодня рано утром».
Ницше надел свои очки с толстыми стеклами, потянулся к столу, взял оттуда
потрепанную тетрадь и пролистал покрытые неразборчивыми каракулями страницы. Он
остановился на последней странице и, почти уткнувшись в нее носом, прочитал:
«Чувственность — сука, кусающая нас за пятки! А как хорошо эта сука умеет выпрашивать
кусочек души, не получив кусочек плоти!»
Он закрыл тетрадь. «То есть проблема не в самом сексе, а в том, что он вытесняет собой
что-то еще — что-то более полезное, несравненно более ценное! Страсть, возбуждение,
сладострастие — вот истинные поработители. Толпа всю свою жизнь жрет, как свинья, из
корыта похоти».
«Корыто похоти! — повторил Брейер, пораженный горячностью Ницше. — Эта тема
вызывает у вас сильные эмоции. В вашем голосе я слышу больше страсти, чем когда бы то ни
было!»
«Для того чтобы справиться со страстью, требуется сильная страсть! Слишком много
людей полегло на колесе меньшей страсти».
«А ваш опыт в этом? — выведывал Брейер. — Приходилось ли вам сталкиваться с
неудачами, которые и привели вас к этим выводам?»
«Вы ранее упомянули примитивный инстинкт продолжения рода — позвольте задать вам
один вопрос. — Ницше трижды потряс пальцем в воздухе. — Разве не должны мы, прежде чем
производить на свет себе подобных, стать творцами, позаботиться о собственном становлении.
Наша обязанность перед жизнью состоит в том, чтобы создавать высших, а не воспроизводить
низших. Ничто не должно препятствовать развитию героя внутри тебя. А если на пути встает
похоть, с ней необходимо расправиться».
«Вернись с небес на землю, — приказал себе Брейер. — Йозеф, ты практически не
способен контролировать эти дискуссии. Ницше просто игнорирует вопросы, на которые не
хочет отвечать».
«Знаете ли, профессор Ницше, умом я могу согласиться с большей частью ваших
утверждений, но наше общение идет на слишком уж абстрактном уровне. Оно недостаточно
субъективно, чтобы быть мне полезным. Может, я слишком привязан к практике, но вся моя
профессиональная деятельность построена на выяснении жалобы, постановке диагноза и
последующей работе с этой жалобой с применением соответствующих лекарств».
Он наклонился вперед, чтобы заглянуть Ницше в глаза. «Так вот, я знаю, что мое
заболевание не может быть вылечено такими прагматическими методами, но мы с вами
слишком уж уходим в противоположную крайность. Я не могу найти никакого применения
вашим словам. Вы говорите, что я должен перебороть свою похоть, мелочные страстишки. Вы
советуете мне питать высшие аспекты своего Я, — но вы не говорите мне, как перебороть, как
питать героя в себе. Это великолепные поэтические конструкты, но для меня сейчас это просто
пустые слова».
Ницше, которого явно не впечатлила мольба Брейера, ответил ему, словно нетерпеливому
школьнику: «В свое время я научу вас, как бороться с похотью. Вы хотите летать, но вы не
можете просто так взять и полететь. Я сначала должен научить вас ходить, а первое, что вы
должны усвоить, чтобы научиться ходить, — это понять, что тем, кто не подчиняется себе,
управляют другие». — С этими словами Ницше вытащил свой гребешок и принялся
расчесывать усы.
«Легче подчиняться, чем управлять собой? И опять, профессор Ницше, почему бы вам не
обращаться ко мне лично? Я улавливаю смысл ваших высказываний, но обращаетесь ли вы ко
мне? Как я могу использовать услышанное? Простите меня за мой прагматизм. Но именно
105

сейчас все мои желания носят исключительно практический характер. Мне не нужно много:
только спать без кошмаров после трех утра, получить некоторое облегчение от
прекордиального давления. Вот где гнездится мой Angst, прямо здесь…» — Он постучал по
середине грудной кости.
«Что мне нужно прямо сейчас, так это не абстрактные поэтические фразы, — продолжал
он, — но что-то более человечное, непосредственное. Мне необходима персональная
вовлеченность: можете ли вы поделиться со мной, как это было с вами? Любили ли вы или же
были одержимы, как и я? Как вы справились с этим? Как победили это? Как долго это
продолжалось?»
«Я планировал обсудить с вами сегодня еще один вопрос, — сказал Ницше, откладывая
гребень и снова не обращая ни малейшего внимания на вопросы Брейера. — У нас еще осталось
время?»
Брейер разочарованно откинулся на спинку стула. Судя по всему, Ницше собирался и
дальше не удостаивать его вопросы ответом. Он заставил себя сохранять спокойствие. Он
посмотрел на часы и сказал, что может остаться минут на пятнадцать. «Я смогу приезжать сюда
каждый день в десять часов минут на тридцать-сорок, но, разумеется, иногда неотложные дела
будут заставлять меня уезжать раньше».
«Замечательно! Я хочу сказать вам кое-что важное. Я много раз слышал, как вы жалуетесь
на то, что чувствуете себя несчастным. И правда, — Ницше открыл свой блокнот и нашел
список названных Брейером проблем, — „общая неудовлетворенность жизнью“ идет первой в
вашем списке. Еще сегодня вы упоминали Angst и кардиальное давление…»
«Пре кордиальное — в верхней сердечной области, cor ».
«Да, благодарю вас, мы учимся друг у друга. Пре кордиальное давление, ночные страхи,
бессонница, отчаяние — вы много об этом говорите и вы говорите о своем «прагматическом»
желании избавиться от этого дискомфорта. Вы жалуетесь, что наш с вами разговор не дает вам
того, что дал разговор с Максом».
«Да, и…»
«И вы хотите, чтобы я начал работать непосредственно с этим давлением, хотите, чтобы я
облегчил ваши страдания».
«Именно так». — Брейер снова подался вперед на своем стуле. Он кивал головой,
подгоняя Ницше.
«Два дня назад я отказывался от предложения стать вашим — как бы сказать? —
консультантом и помочь вам справиться с отчаянием. Я не соглашался, когда вы утверждали,
что я прекрасный специалист в этом, так как долгие годы я посвятил изучению этих вопросов.
Но теперь, подумав над этим, я понимаю, что вы правы: я действительно специалист. Я
действительно могу научить вас многому: я посвятил свою жизнь изучению отчаяния. Я могу
легко показать вам, сколько я отдал этому времени. Несколько месяцев назад моя сестра
Элизабет показала мне письмо, которое я написал ей в тысяча восемьсот шестьдесят пятом
году. Тогда мне был двадцать один год. Элизабет никогда не возвращает мне мои письма: она
собирает буквально все и утверждает, что когда-нибудь она организует музей, в котором
выставит все плоды моей деятельности, и будет брать деньги за вход. Зная Элизабет, я не
сомневаюсь, что она сделает из меня чучело, поставит на тумбу и будет демонстрировать как
главный экспонат. В том письме я писал о том, что люди делятся по основному признаку: одни
желают мира в душе и счастья, они должны верить и обращаться к вере, а другие стремятся
найти истину, и они должны отказаться от мира в душе и посвятить жизнь исследованию.
Это я знал в двадцать один год, полжизни назад. Пора и вам понять это: пусть это
утверждение станет вашей стартовой площадкой. Вы должны сделать выбор между комфортом
и истинным исследованием! Если вы выбираете науку, решаете освободиться от
успокаивающих цепей сверхъестественного, если, как вы утверждаете, вы выбираете уклонение
от веры и обращаетесь к безбожию, вы не можете одновременно требовать и мелочных удобств
верующего! Убив бога, вы должны выйти из-под защиты стен храма».
Брейер сидел молча, наблюдая в окно, как молоденькая сиделка толкала по круговой
дорожке инвалидную коляску, в которой с закрытыми глазами сидел пожилой мужчина. Он не
мог не согласиться с доводами Ницше. Их нельзя было отбросить в сторону как легковесное
106

философствование. Но, несмотря на это, он предпринял еще одну попытку.
«Вы пытаетесь представить все так, словно у меня действительно всегда был выбор. Мое
решение не было таким уж обдуманным, глубоким. Я выбрал безбожие не активно, а скорее не
будучи способным заставить себя поверить в религиозные сказки. Я выбрал науку только
потому, что это был единственно возможный способ разобраться с секретами тела».
«Это значит только то, что вы сами скрываете от себя свою волю. Теперь вы должны
научиться осознавать свою жизнь и обрести смелость сказать: „Да, это мой выбор!“ Дух
человека создает принятые им решения!»
Брейер поерзал на стуле. Ницше говорил голосом проповедника, отчего Брейеру стало
неуютно. Где он научился этому? Уж наверняка не у отца-священника, который умер, когда
Ницше было пять лет. Передаются ли генетически навыки проповедника и соответствующие
склонности?
Ницше продолжал свою проповедь: «Если вы выбираете стать одним из тех, кто получает
удовольствие от развития и восхищается свободой безбожия, вам стоит приготовиться
столкнуться с сильнейшей болью. Они связаны друг с другом, вы не можете переживать одно,
не встречаясь с другим! Если вы не желаете испытывать столь сильную боль, вам придется
последовать примеру стоиков и отказаться от высшего наслаждения».
«Профессор Ницше, я сомневаюсь в том, что человек должен принимать такого рода
болезненный Weltanschauung10. Похоже на Шопенгауэра, но есть и не столь мрачные точки
зрения на этот вопрос».
«Мрачные? Задайте себе вопрос, доктор Брейер, почему все великие философы столь
мрачны? Спросите себя: „Кто спокоен, кто находится в безопасности, благоустроен и
бесконечно бодр?“ Я подскажу вам ответ: только те, кто плохо видит, — народ и дети!»
«Вы утверждаете, профессор Ницше, что рост есть вознаграждение за боль…»
Ницше перебил его: «Нет, не только рост. Не забывайте про силу. Чтобы вырасти
высоким и гордым, дерево нуждается в бурях. Креативность и открытия зарождаются в боли.
Позвольте мне процитировать мою фразу, написанную несколько дней назад».
И снова Ницше надел очки с толстыми стеклами, пролистал свои записи и прочел:
«Человек должен носить внутри себя хаос и неистовство, чтобы породить танцующую звезду».
Цитаты Ницше начинали раздражать Брейера. Эта поэтическая речь ставила ощутимую
преграду между ними. Как следует взвесив ситуацию, Брейер пришел к выводу, что будет
намного лучше, если ему удастся вернуть Ницше с небес на землю.
«И снова вы слишком ударяетесь в абстракцию. Не поймите меня неправильно, профессор
Ницше, вы говорите красиво, сильно, но когда вы начинаете мне читать свои записи, я теряю
ощущение личного общения с вами. Умом я вас понимаю: о да, боль действительно приносит
плоды: рост, силу, креативность. Я понимаю это здесь, — Брейер показал на голову, — но
досюда, — он показал на живот, — они не доходят. Если вы хотите помочь мне, вы должны
добраться до того места, где гнездятся мои переживания. Вот здесь, в кишках, я не ощущаю
никакого роста, я не рождаю танцующие звезды! Там только неистовство и хаос!»
Ницше расплылся в широкой улыбке и ответил, потрясая пальцем в воздухе: «Именно!
Наконец вы сами сказали это! Точная формулировка проблемы! А почему нет роста? Более
полезных мыслей? Вот на что был нацелен вопрос, который я задал вам вчера перед самым
вашим уходом: о чем бы вы думали, если бы не уделяли все свое время этим чужеродным
мыслям? Прошу вас, откиньтесь назад, закройте глаза и попробуйте вместе со мной провести
умственный эксперимент.
Давайте заберемся куда-нибудь высоко, может, на вершину горы, и посмотрим вокруг
вместе. Там, далеко, мы видим человека, и человек этот не только умен, но и чувствителен.
Понаблюдаем за ним. Вероятно, когда-то он заглянул слишком глубоко в ужас своего
существования. Может, он слишком много увидел! Может, ему довелось столкнуться с
прожорливыми челюстями времени, или с собственным ничтожеством — он всего лишь
песчинка, — или с быстротечностью и непредсказуемостью. Его страх был острым, ужасным,

10 Wеltansсhauung(нем.) — мировоззрение. — Прим. ред.
107

но однажды он вдруг узнал, что страсть ослабляет страх. И он впустил страсть в свой разум, и
страсть, беспощадный противник, вскоре завладела всеми остальными его мыслями. Но страсть
не умеет думать, она жаждет, вспоминает. Итак, человек начал перебирать похотливые
воспоминания о Берте, калеке. Он перестал смотреть вокруг, все свое время он тратил на свои
сокровища: воспоминания о том, как двигались пальцы Берты, ее губы, как она раздевалась, как
разговаривала, заикаясь, как ходила, прихрамывая.
И вскоре все его существование было поглощено этими мелочами. На широких бульварах
его сознания, созданных для парада благородных идей, скопился мусор. Сначала он еще
помнил о том, что когда-то в его голове бродили великие мысли, но со временем это
воспоминание поблекло и вскоре совсем исчезло. Исчезли и его страхи. Осталась только
растущая тревога, словно он упустил что-то. Сбитый с толку, он начал разгребать завалы
мусора в поисках причины тревоги. И вот что мы видим сегодня: он копается в отбросах,
словно в них скрывается ответ. Он даже предлагает мне составить ему компанию!»
Ницше замолчал, ожидая ответа Брейера. Молчание.
«Скажите, — спросил его Ницше, — что вы думаете о человеке, которого мы видим?»
Молчание.
«Доктор Брейер, что выдумаете?»
Брейер сидел молча, с закрытыми глазами; казалось, слова Ницше загипнотизировали его.
«Йозеф, Йозеф, что вы думаете?»
Приходя в себя, Брейер медленно открыл глаза и повернулся к Ницше. Он так и не
произнес ни слова.
«Разве вы не видите, Йозеф, что проблема вовсе не в том, что вы ощущаете дискомфорт?
Да какое значение имеют напряжение и давление в груди? Разве кто-нибудь когда-нибудь
обещал вам, что все будет хорошо? Вы плохо спите? И что с того? Вам кто-нибудь говорил, что
вы будете хорошо спать? Нет, проблема не в дискомфорте. Проблема в том, что не те вещи
вызывают у вас дискомфорт^.»
Ницше взглянул на часы: «Вижу, я задержал вас надолго. Давайте закончим тем же, чем и
вчера. Пожалуйста, подумайте, о чем бы вы думали, если бы Берта не заполонила весь ваш
мозг? Договорились?»
Брейер кивнул головой и вышел из комнаты.


ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАМЕТОК ДОКТОРА БРЕЙЕРА В ИСТОРИИ БОЛЕЗНИ УДО
МЮЛЛЕРА,
6 ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА
Странные вещи происходили во время нашего сегодняшнего разговора. И я не предполагал
ничего подобного. Он не ответил ни на один мой вопрос, не рассказал ровным счетом ничего о
себе. Он исполняет роль консультанта настолько торжественно, что иногда кажется мне
просто смешным. Однако, рассматривая ситуацию с его точки зрения, я понимаю, что
избранная им линия поведения верна: он уважает наш договор и изо всех сил старается помочь
мне. Чем и вызывает мое уважение.
Удивительно наблюдать за тем, как его ум борется с проблемой помощи одному
конкретному человеку, созданию из плоти и крови, — то есть мне. Однако ему, что странно,
не хватает воображения, и он полностью полагается на риторику. Неужели он и правда
верит, что рациональное объяснение или искренняя проповедь могут решить проблему?
В одной из своих книг он утверждает, что личные особенности моральной структуры
философа определяют его философию. Теперь мне кажется, что это утверждение верно и в
отношении стиля консультирования: личность консультанта определяет выбор подхода. Так,
социальные страхи и мизантропия Ницше заставляют его обратиться к безличному,
отстраненному стилю общения с пациентом. Сам он, разумеется, этого не замечает, он
разрабатывает теорию рационализации и легитимизации своего терапевтического подхода.
Так, он никогда не утешает меня, читает мне лекции с трибуны, отказывается признавать
наличие проблем личного характера у себя и не желает общаться со мной по-человечески.
Исключением был лишь один момент! В конце нашей сегодняшней беседы — я уже не помню,
108

что мы обсуждали, — он вдруг назвал меня Йозефом. Может, раппорт удается мне лучше,
чем я предполагал.
Мы ведем странную борьбу. Пытаемся определить, кто из нас может принести другому
больше пользы. Меня беспокоит это соревнование; боюсь, что такое положение дел только
лишний раз послужит для него доказательством истинности его глупой «силовой» модели
общественных отношений. Может, мне следует последовать совету Макса: перестать с ним
бороться и учиться у него всему, что он может мне дать. Для него крайне важно держать
ситуацию под контролем. Я часто замечаю, что он чувствует себя победителем: он говорит,
что многому мог бы меня научить, он зачитывает мне свои записи, он следит за временем и
милостиво отпускает меня с заданием, которое я должен подготовить к следующей встрече.
Все это меня раздражает! Но я напоминаю себе, что я врач, что я встречаюсь с ним не для
своего удовольствия. В конце концов, какое можно получать удовольствие от удаления
миндалин или устранения запора ?
Было мгновение, когда у меня появилось странное ощущение, будто я отсутствую.
Ощущение сильно напоминало транс. Может, я все-таки восприимчив к гипнозу.

***

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАПИСЕЙ ФРИДРИХА НИЦШЕ ПО ДЕЛУ ДОКТОРА БРЕЙЕРА, 6
ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА
Иногда философу быть непонятым лучше, чем быть понятым. Он слишком старается

<<

стр. 4
(всего 7)

СОДЕРЖАНИЕ

>>