<<

стр. 10
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

должны использовать каждую минуту отведенного нам времени для пересмотра
магических историй или воспоминания о движениях моей точки сборки,
насколько это возможно.
Мне захотелось пожаловаться. Я сказал, что состояние глубокой
усталости, такое, как мое, порождает только неопределенность и отсутствие
уверенности.
- Твоя неопределенность ожидаема, - деловым тоном произнес дон Хуан.
- в конце концов, ты имеешь дело с новым типом последовательности. Нужно
время, чтобы привыкнуть к нему. Воины тратят годы в преддверии ада, где
они уже не обычные люди, но еще и не маги.
- И что в конце концов происходит с ними? - спросил я. - они
выбирают, какую из сторон принять?
- Нет, у них нет выбора, - ответил он. - каждый из них осознает, что
он уже маг. Трудность в том, что зеркало самоотражения очень крепкое и
отпускает свои жертвы только после жестокой борьбы.
Он замолчал и как бы ушел в раздумия. Его тело вошло в состояние
жесткости, которое я наблюдал всегда, когда им овладевало то, что я
характеризовал как мечтания, а он описывал как моменты передвижения его
точки сборки, в течение которых он мог вспоминать.
- Я хочу рассказать тебе историю о свидетельстве безупречности мага,
- сказал он неожиданно после получаса полнейшего молчания. - я хочу
рассказать тебе историю моей смерти.
Он начал говорить о том, что случилось с ним после приезда в Дуранго,
все в той же женской одежде, после многих месяцев путешествия через
центральную мексику. Он сказал, что старый Белисарио отвел его в гасиенду,
чтобы спрятать от человека-чудовища, который гнался за ним.
После прибытия на место дон Хуан - очень отважно для своей молчаливой
натуры - познакомился с каждым, кто жил в этом доме. Здесь находились семь
красивых женщин и странный, необщительный мужчина, который не пожелал с
ним и слова сказать. Дон Хуан восхищался чудесными женщинами и избавлением
от попыток чудовища поймать его. А они еще больше восхищались его
маскировкой и историей, которая произошла с ним. Они никогда не уставали
выслушивать подробности его путешествия, и каждая из них поражалась тому,
как совершенно знание, полученное им во время долгого пути. Правда, дон
Хуана немного удивляла их осанка и самоуверенность, которые были просто
невероятными для него.
Семеро женщин были удивительны, и общение с ними делало дон Хуана
счастливым. Он любил их и верил им. Они обходились с ним с должным
уважением и вниманием. Но что-то в их глазах говорило ему, что за фасадом
очарования скрывается ужасающая холодность и равнодушие, которое он
никогда не сможет постичь.
Ему приходило в голову, что при такой легкости поведения и презрении
к формальностям, эти сильные и красивые женщины должны быть свободными. Но
для него было ясно, что это не так.
Дон Хуану нравилось в одиночестве бродить по имению. Его поражал
огромный особняк и прилегающие к нему земли. Он никогда не видел ничего
подобного. Это был старый колониальный дом с высокой оградой. Внутри были
балкончики с цветочными горшками и внутренние дворики с громадными
фруктовыми деревьями, которые дарили тень, уединение и тишину.
Вокруг двориков на первом этаже располагались огромные комнаты с
просторными коридорами. Выше находились таинственные спальни, куда дон
Хуану не позволяли ступить и ногой.
В течение следующих дней дон Хуана поразил глубокий интерес женщин к
его благополучию. Они буквально все делали для него и ловили каждое его
слово. Никогда прежде люди не были так добры к нему. И все же, никогда
прежде он не чувствовал себя таким одиноким. Он постоянно находился в
обществе красивых, необычных женщин и, тем не менее, он никогда не был так
одинок.
Дон Хуан был уверен, что его чувство одиночества возникало от
неспособности предсказывать поведение женщин или знать их действительные
чувства. Он только знал, что они говорят с ним о самих себе.
Через несколько дней после приезда женщина, которая казалась лидером
остальных, дала ему совершенно новую мужскую одежду и сказала, что
притворяться девушкой ему больше необязательно, поскольку, кем бы ни было
чудовище, его теперь нигде не видно. Она сказала ему, что он может идти,
куда пожелает.
Дон Хуан попросил повидаться с Белисарио, которого не видел со дня
приезда. Женщина сказала, что Белисарио ушел, и уходя сказал, что дон Хуан
может оставаться в доме, сколько захочет - но при условии, если ему будет
грозить опасность.
Дон Хуан заявил, что ему угрожает смертельная опасность. В течение
нескольких дней, находясь в доме, он постоянно видел монстра, который
крался по полям, окружавшим дом. Женщина не поверила ему и сказала без
обиняков, что он жульничает и говорит о чудовище только затем, чтобы они
не прогоняли его. Она сказала ему, что в их доме нет места для
бездельника. Она заявила, что они серьезные люди, которые усердно
работают, и они не могут себе позволить держать у себя лодыря.
Дон Хуан был оскорблен. Он выбежал из дома, но тут же заметил
чудовище, которое скрывалось за декоративными кустами, примыкавшими к
стене. Его гнев мгновенно сменился на испуг.
Он бросился назад к дому и начал умолять женщину, что-бы она
позволила ему остаться. Он обещал работать, как пеон, без платы, только за
то, чтобы оставаться в гасиенде.
Она согласилась при уговоре, что дон Хуан примет два условия, что он
не будет задавать никаких вопросов и все будет делать только так, как ему
прикажут, не требуя никаких объяснений. Она предупредила его, что, если он
нарушит правила, его прибывание в доме будет невозможным.
- Я остался в доме, хотя все внутри меня протестовало против этого, -
продолжал дон Хуан. - мне ужасно не хотелось принимать ее условия, но я
знал, что снаружи меня поджидает монстр. А в доме я был в безопасности. Я
знал, что человек-чудовище всегда натыкается на невидимую линию - границу,
окружавшую дом примерно на расстоянии ста шагов. Внутри этого круга я был
надежно защищен. Как я понимал, в этом доме было что-то, что отпугивало
человека-чудовище, и это что-то интересовало меня больше всего.
Еще я понял, что когда люди из этого дома были рядом со мной, они не
видели чудовища.
После того, как несколько недель в его ситуации не было никаких
перемен, вернулся тот молодой человек, который, как верил дон Хуан, жил в
доме монстра под видом старого Белисарио. Он рассказал дон Хуану, что
только что приехал. Его настоящее имя было Хулиан, и он был владельцем
этой гасиенды.
Дон Хуан, естественно, спросил о его маскировке. Но молодой человек,
глядя ему прямо в глаза и без малейших колебаний, сказал, что понятия не
имеет ни о какой маскировке.
- Как ты можешь, находясь здесь, в моем доме, говорить такую чушь? -
закричал он на дон Хуана. - за кого ты меня принимаешь?
- Но - ты же Белисарио - или это не ты? - настаивал дон Хуан.
- Нет, - ответил молодой человек. - Белисарио старик. А я Хулиан, и я
молод. Ты что, не видишь?
Дон Хуан мягко признался, что он не был полностью убежден, что все
дело заключается в маскировке, и тут же понял абсурдность своего
заявления. Если старость не была маскировкой, то она была трансформацией,
превращением, а это было еще более абсурдным.
Замешательство дон Хуана становилось все большим и большим. Он
спросил о чудовище, и молодой человек ответил, что не имеет представления,
о каком чудовище его спрашивают. Он допускал, что дон Хуан был чем-то
напуган, иначе старый Белисарио не дал бы ему приюта. Но по какой бы
причине дон Хуан тут не скрывался, это его личное дело.
Дон Хуан был обижен холодным тоном и манерами своего хозяина. Рискуя
вызвать его гнев, дон Хуан напомнил ему, что они уже встречались. Его
хозяин ответил, что до этого дня никогда не видел дон Хуана прежде, но он
должен уважать желания Белисарио, так как кое-чем обязан ему.
Молодой человек добавил, что он является не только владельцем этого
дома, но и властвует над каждым человеком этого дома, в том числе и дон
Хуаном, который при их обоюдной договоренности может стать частью этого
строения. Если дон Хуану такое предложение не нравится, он может уйти и
рискнуть встретиться с монстром, которого, кстати, никто еще не видел.
Прежде чем выбрать то или иное решение, дон Хуан разумно предпочел
узнать, что значит быть частью дома.
Молодой человек указал дон Хуану на крыло особняка, которое еще
строилось, и сказал, что эта часть дома будет символом его собственной
жизни и его поступков. Она незавершена. Строительство действительно
продвигается вперед, но есть вероятность, что оно никогда не будет
закончено.
- Ты будешь одним из элементов этой незаконченной постройки, - сказал
он дон Хуану. - ну, скажем, ты будешь балкой, которая поддерживает крышу.
Пока мы не поставим ее на место и не возведем на ней крышу, неизвестно,
сможет ли она выдержать ее вес. Мастер-плотник сказал, что сможет. Это я
мастер-плотник.
Такое метафорическое объяснение для дон Хуана ничего не значило. Он
хотел знать, что ждет его в отношении физического труда.
Молодой человек сделал другую попытку, - я нагваль, - объяснил он. -
я приношу свободу. Я лидер людей этого дома. Ты находишься в этом доме, и
поэтому становишься его частью, нравится тебе это или нет.
Дон Хуан ошеломлено смотрел на него, не в силах ничего спросить.
- Я нагваль Хулиан, - сказал, улыбаясь, его хозяин. - без моего
вмешательства нет пути к свободе.
Дон Хуан по-прежнему не понимал. Но он начал беспокоиться о своей
безопасности - у человека перед ним явно было что-то не в порядке с
головой. Он был так ошарашен неожиданным развитием событий, что даже не
заинтересовался прозвучавшим словом "нагваль". Он знал, что нагваль - это
маг, но не мог принять в полной мере слова нагваля Хулиана. Или скорее, он
понимал их каким-то образом, а вот его ум - нет.
Молодой человек пристально взглянул на него и сказал, что физической
работой дон Хуана будет исполнение обязанностей его личного камердинера и
помощника. Платить ему за это не будут, но он получит отличную комнату и
питание. Время от времени дон Хуан будет выполнять другие небольшие
поручения, которые потребуют особого внимания. В его власти будет выбор -
выполнять эти поручения самому или смотреть, как их выполняют другие. За
такие особые услуги он будет получать немного денег, которые пойдут на его
счет, учрежденный другими членами домохозяйства. Таким образом, даже если
он захочет уйти, у него будет небольшая сумма денег, чтобы дотянуть до
лучших времен.
Молодой человек подчеркнул, что дон Хуан не должен считать себя
заключенным, но если он решит остаться, ему надо будет работать. И еще
важнее, чем работа, были три требования, которые он должен был выполнять.
Он должен был прилагать все усилия, чтобы научиться всему, чему его будут
обучать женщины. Его поведение со всеми людьми в доме должно быть
образцовым, а это значит, что он должен был изучать свое поведение и
отношение к окружающим каждую минуту каждого дня. Когда же он будет
обращаться к молодому человеку в прямой беседе или говорить о нем, ему
следует называть его нагвалем Хулианом.
Дон Хуан неохотно принял условия. И хотя он часто впадал в свою
привычную мрачность и угрюмость, он быстро научился своей работе. Одного
он не мог понять, что от него хотят в вопросах отношений и поведения. И
хотя ему не удавалось подыскать конкретный пример, он честно верил, что
его обманывают и эксплуатируют.
Когда его замкнутость взяла верх, он впал в непрерывную угрюмость и с
трудом выдавливал из себя слова.
Тогда нагваль Хулиан собрал всех членов своего хозяйства и объяснил
им, что хотя он и очень нуждается в помощнике, ему следует оставаться
верным их решению. Если им не нравится угрюмое и непривлекательное
отношение его нового ординарца, они вправе высказать это. Если большинство
голосов не одобрит поведение дон Хуана, юноша уйдет, рискуя встретить все,
что ждет его за оградой, будь то чудовище или его собственная ложь.
Потом нагваль Хулиан пригласил их выйти из дома и приказал дон Хуану
показать им человека-чудовище. Дон Хуан сразу заметил его, но никто кроме
него чудовища не видел. Дон Хуан безумно бегал от одного человека к
другому, настаивая, что монстр здесь. Он умолял их помочь ему. А они
пропускали его просьбы мимо ушей, называя его сумасшедшим.
И тогда нагваль Хулиан поставил судьбу дон Хуана на голосование.
Необщительный мужчина отказался голосовать. Он пожал плечами и пошел
прочь. Все женщины высказались против пребывания дон Хуана в доме. Они
утверждали, что он слишком замкнут и невоспитан. В пылу обсуждения нагваль
Хулиан внезапно изменил свое мнение и стал защищать дон Хуана. Он

предположил, что женщины слишком неверно оценивают бедного юношу, и что,
может быть, он совсем не сумасшедший и действительно видит монстра. Он
сказал, что его замкнутость, вероятно, является результатом его
беспокойства. Последовал ужасный спор. Мнения столкнулись, возникла ссора,
женщины кричали на нагваля.
Дон Хуан слышал все, но был по-прежнему озабочен другим. Он знал, что
они выгонят его, и что человек-чудовище поймает его и сгноит в рабстве. Он
заплакал от полной беспомощности.
Его отчаяние и слезы смягчили несколько раз" яренных женщин.
Женщина-лидер предложила другой вариант: трехнедельный испытательный срок,
в течение которого действия дон Хуана и его отношение будут ежедневно
оцениваться всеми женщинами. Она предупредила дон Хуана, что если за это
время поступит хоть одна жалоба о его плохом отношении, его вышвырнут
навсегда. Дон Хуан рассказал, как нагваль Хулиан по отечески отвел его в
сторону и еще глубже вонзил в него клин страха. Он прошептал дон Хуану,
что знает наверняка о том, что монстр не только существует, но и
скрывается в окрестностях. Тем не менее, выполняя определенные предыдущие
соглашения с женщинами, соглашения, о которых он должен молчать, ему

нельзя было рассказывать женщинам то, что он знал. Он посоветовал дон
Хуану прекратить демонстрацию своей упрямой, угрюмой личности и
притвориться ее противоположностью.
- Притворись счастливым и довольным, - сказал он дон Хуану. - если ты
не сделаешь этого, женщины выкинут тебя отсюда. Одна перспектива этого
должна пугать тебя. Используй свой страх как движущую силу. Это все, что у
тебя осталось.
Все колебания и мысли, которые осаждали дон Хуана, вмиг испарились
при виде человека-чудовища. Монстр нетерпеливо ожидал на краю невидимой
линии, осознавая, по-видимому, какой ненадежной была позиция дон Хуана.
Казалось, что он страшно голоден, и теперь с тревогой ожидает
долгожданного пира.
Нагваль Хулиан вбил клин страха еще глубже.
- Если бы я был на твоем месте, - сказал он дон Хуану. - я бы вел
себя как ангел. Я делал бы все, что понравится этим женщинам, только бы
быть подальше от этой дьявольской скотины.
- Теперь ты видишь монстра? - спросил дон Хуан.
- Конечно, - ответил он. - и я вижу, что если ты уйдешь, или женщины
прогонят тебя, это чудище поймает тебя и закует в оковы. Это наверняка
изменит твое отношение. У рабов нет выбора. Они должны хорошо вести себя
со своим господином. Они говорят, что боль, причиняемая тираном,
превосходит границы возможного.
Дон Хуан знал, что его единственная надежда в том, чтобы стать
настолько приятным, насколько это возможно вообще. Страх стать жертвой
этого человекообразного чудовища был действительно мощной психологической
силой.
Дон Хуан сказал мне, что по какой-то причуде своего характера он был
грубым только с женщинами, но никогда не вел себя плохо в присутствии
нагваля Хулиана. По какой-то причине, которую дон Хуан не мог определить,
в его уме сложилось мнение, что нагваль - не тот человек, с кем можно
притворяться, ни сознательно, ни подсознательно.
Другой домочадец - необщительный мужчина - для дон хуана не имел
значения. Дон Хуан составил о нем мнение еще при первой встрече с ним и в
расчет его не принимал. Ему казалось, что мужчина был слабым, ленивым и
находился под каблуком красивых женщин. Позднее, когда дон Хуан лучше
осознал личность нагваля, он узнал, что блеск других определенно затмевал
этого мужчину.
С течением времени природа лидерства и авторитета среди них стала
ясна для дон Хуана. Он был удивлен и даже восхищен, поняв, что здесь нет
ни лучших, ни худших. Некоторые из них выполняли обязанности, которые
другим были недоступны, но это не давало им превосходства, а просто делало
их разными. Однако, окончательное решение всегда автоматически оставалось
за нагвалем Хулианом, и он, по-видимому, получал огромное удовольствие,
выражая свои решения в форме грубых шуток, которые он направлял на
каждого.
Еще среди них существовала тайна о женщине, которую они называли
талией, женщиной-нагваль. Никто не говорил дон Хуану, кто она была или что
значит быть женщиной-нагваль. Для него все же было ясным, что одна из семи
женщин была талией. Все они так много говорили о ней, что любопытство дон
Хуана поднялось до огромных высот. Он задавал так много вопросов, что
женщина, которая была лидером остальных, пообещала научить его читать и
писать, чтобы он мог лучше использовать свои дедуктивные способности. Она
сказала, что он должен научиться скорее описывать вещи, чем загонять их в
память. Таким образом он соберет огромную коллекцию фактов о талии,
фактов, которые он должен будет перечитывать и изучать до тех пор, пока
истина не станет очевидной.
Как бы предвосхищая циничный ответ, который возник в его уме, она
заявила, что хотя это и может показаться абсурдным усилием, попытка
узнать, кем была талия, является одной из наиболее трудных и стоящих
задач, которые кто-либо может взять на себя.
Все это, сказала она, было шутливой частью. И уже серьезно добавила,
что дон Хуану необходимо изучить основы счетоводства, чтобы помогать
нагвалю управлять хозяйством.
Она немедленно принялась за ежедневные уроки, и за один год дон Хуан
продвинулся так далеко, что мог читать, писать и вести расчетные книги.
Все шло так гладко, что он не замечал перемен в себе, наиболее
значительной из которых было появление чувства беспристрастности. Пока он
занимался этим, у него продолжало оставаться впечатление, что в доме
ничего не происходит, наверное, потому, что он никак не мог распознать
своих домочадцев. Они были зеркалами, которые не давали отражения.
- Я укрывался в этом доме почти три года, - продолжал дон Хуан. - за
это время со мной происходили бесчисленные вещи, но я не думал тогда,
какими важными они были на самом деле. Или, скорее всего, я предпочитал
считать их неважными. Я был убежден, что все эти три года я только и
делал, что скрывался, трясся от страха и работал, как мул.
Дон Хуан засмеялся и рассказал, что именно тогда, по настоянию дона
Хулиана, он согласился обучаться магии, что-бы избавиться от страха,
который уничтожал его каждый раз, когда он видел чудовище, бессменно
стерегущее его. И хотя нагваль Хулиан рассказывал ему об очень многом,
ему, казалось, больше нравилось подшучивать над ним. Поэтому, если
говорить честно, он был уверен, что ничему не научится здесь, даже
добровольно связавшись с магией, потому что было совершенно ясно, что
никто в этом доме не знает и не практикует магию.
Но однажды он обнаружил себя целеустремленно идущим, без какой-либо
охоты со своей стороны, к невидимой черте, которая удерживала чудовище на
расстоянии. Монстр, как всегда, был здесь и наблюдал за домом. Но в этот
день вместо того, чтобы повернуть назад и убежать в дом в поисках защиты,
дон Хуан продолжал идти вперед.
Невероятная волна энергии заставляла его идти, не заботясь о своей
безопасности.
Чувство тотальной беспристрастности позволило ему предстать перед
чудовищем, которое терроризировало его много лет. Дон Хуан ждал, что
монстр бросится на него и схватит за горло, но эта мысль больше не ужасала
его. На расстоянии нескольких дюймов он взглянул на чудовище, а потом
переступил линию. Но монстр не бросился на него, чего всегда боялся дон
Хуан, вместо этого он стал расплываться, потеряв свои очертания, и наконец
превратился в туманную бесцветность, в едва различимое пятно тумана.
Дон Хуан подошел к туману, и пятно отступило как бы в страхе. Он гнал
пятно тумана через поля, пока не понял, что от монстра ничего не осталось.
И тогда у него появилось знание, что здесь никогда ничего не было. И все
же он не мог объяснить себе, чего же он боялся. У него появилось смутное
ощущение, что, хотя он точно знал о существовании монстра, что-то мешало
ему думать о нем. Он тут же понял, что этот негодяй, нагваль Хулиан, знает
все, что происходило здесь, знает всю истину. До этой минуты дон Хуан даже
не предполагал, что нагваль Хулиан способен на такое надувательство.
Перед тем, как свести с ним счеты, дон Хуан решил отдаться
удовольствию обойти без провожатых все владения этого дома. Никогда бы
раньше он не позволил себе этого. Прежде, когда ему надо было выйти за
невидимую черту, его сопровождал кто-нибудь из хозяев этого дома. Это
ставило серьезные ограничения на его передвижения. Два или три раза он
пытался пройтись в одиночку, но понял, что рискует быть уничтоженным в
лапах монстра.
Переполненный необычной мощью, дон Хуан вошел в дом, но вместо того,
чтобы похвастать своей новой свободой и силой, он собрал всех домочадцев и
гневно потребовал, чтобы они объяснили причину своей лжи. Он обвинил их в
том, что они заставляли его работать, как раба, играя на его страхе перед
несуществующим чудовищем.
Женщины рассмеялись, словно он рассказал им веселую шутку. И только у
нагваля Хулиана был вид провинившегося, особенно когда дон Хуан,
ломающимся от сильной обиды голосом описал три года своего постоянного
страха. Нагваль Хулиан не выдержал и заплакал во весь голос, когда дон
Хуан потребовал извинения за то беспокойство, с каким его эксплуатировали.
- Но мы же говорили тебе, что чудовища не существует, - сказала одна
из женщин.
Дон Хуан возмущенно посмотрел на нагваля Хулиана, который тут же
испуганно с" ежился.
- Он знал, что монстр существует, - закричал дон Хуан, тыча пальцем в
сторону нагваля.
И вдруг он понял, что сказал неправду, так как нагваль Хулиан
первоначально говорил ему, что чудовища не существует.
- Чудовища не было, - поправился дон Хуан, дрожа от ярости. - это был
один из его трюков.
Нагваль Хулиан, бесконтрольно зарыдав, попросил прощения у дон Хуана,
в то время как женщины выли от хохота. Дон Хуан никогда не видел их в
таком состоянии.
- Ты знал с самого начала, что никакого чудовища не было. Ты обманул
меня, - кричал он нагвалю Хулиану, который, опустив голову, с глазами,
полными слез, признал свою вину.
- Конечно, я обманул тебя, - прошептал он. - здесь никогда не было
никакого монстра. А то, что ты принимал за чудовище, было просто сгустком
энергии. Твой страх превратил его в чудовище.
- Ты говорил мне, что монстр хочет сожрать меня. Как ты посмел мне
так лгать? - кричал на него дон Хуан.
- Пожирание монстром было символом, - мягко ответил нагваль Хулиан. -
твой реальный враг - твоя глупость. Ты находишься в смертельной опасности,
потому что твой монстр пожирает тебя сейчас.
Дон Хуан завопил, что ему не нужны заявления слабоумного. Он
настаивает, чтобы они все дали ему обещание больше никогда не ограничивать
его стремление уйти от них.
- Можешь уходить, когда захочешь, - резко ответил нагваль Хулиан.
- Ты хочешь сказать, что я могу уйти прямо сейчас? - спросил дон
Хуан.
- А ты хочешь этого? - спросил нагваль.
- Да, я хочу уйти из этого гадкого места и гадкой кучки лгунов,
которые живут здесь, - закричал дон Хуан.
Нагваль Хулиан приказал выплатить дон Хуану все его сбережения и с
сияющими глазами пожелал ему счастья, процветания и мудрости.
Женщины не пожелали попрощаться с ним. Они пристально смотрели на
него до тех пор, пока он не опустил голову, избегая их палящего взора.
Дон Хуан сложил свои деньги в карман, и, не оборачиваясь, ушел,
радуясь окончанию этого испытания. Мир вокруг был для него знаком вопроса.
Он тосковал по нему, находясь внутри дома, он был оторван от него. А
теперь, молодой и сильный, он имел и деньги в своем кармане, и жажду к
жизни.
Он ушел от них, не сказав ни слова благодарности. Его гнев, так долго
сдерживаемый страхом, буквально вырвался на поверхность. А ведь он даже
учился, чтобы понравиться им - а теперь чувствовал себя обманутым и
преданным. Ему захотелось убежать отсюда как можно дальше.
В городе у него возникли первые нежелательные трудности.
Путешествовать оказалось очень дорого и трудно. Его научили тому, что если
он хочет побыстрее уехать из города, ему не следует выбирать направление,
а надо просто найти таких погонщиков мулов, которые захотели бы взять его
с собой. Через несколько дней он уехал с надежным погонщиком в порт
Мазатлан.
- Хотя в то время мне было только двадцать три года, - сказал дон
Хуан. - я чувствовал, что прожил целую жизнь. Единственной вещью, которую
я еще не испытал, был секс. Нагваль Хулиан говорил мне, что благодаря
тому, что я еще ни разу не был с женщиной, я и обладаю такой силой и
выносливостью. Нагваль Хулиан говорил, что у него оставалось совсем
немного времени для работы со мной, прежде чем мир поймает меня.
- Что он этим хотел сказать, дон Хуан? - спросил я.
- Он хотел сказать, что я и понятия не имею о той чертовщине, на
которую напрашивался, - ответил дон Хуан. - и что у него было мало
времени, чтобы выстроить мои баррикады, моих молчаливых защитников.
- Что такое молчаливый защитник, дон Хуан? - спросил я.
- Это спаситель, - ответил он. - молчаливый защитник - это волна
необъяснимой энергии, которая приходит к воину, когда ничто другое больше
не помогает.
Мой бенефактор знал, какое направление примет моя жизнь, когда я
выйду из-под его влияния. Поэтому он изо всех сил пытался дать мне как
можно больше точек зрения магов. Эти точки зрения магов должны были стать
моими молчаливыми защитниками.
- А что такое точки зрения магов? - спросил я.
- Позиции точки сборки, - ответил он. - бесконечное количество
позиций, которых могла бы достигнуть точка сборки. В каждом и любом из
этих поверхностных или глубоких передвижений маг может укрепить свою новую
последовательность.
Он повторил, что все пережитое им благодаря его бенефактору или при
его руководстве было результатом либо мельчайших, либо значительных
передвижений его точки сборки. Его бенефактор заставлял его переживать
бесчисленное множество точек зрения или выборов, количество которых было
более чем достаточно, поскольку он знал, что судьбой дон Хуана было быть
призванным объяснить то, что делалось магами, и кем они были.
- Эффект этих перемещений точки сборки оказался кумулятивным, -
продолжал он. - он давит на тебя, независимо от того, понимаешь ли ты это
или нет. Такое накопление сработало, в конце концов, и со мной.
- Вскоре после того, как я вошел в контакт с нагвалем, моя точка
сборки сдвинулась настолько глубоко, что я мог "видеть". Я "видел"
энергетическое поле в виде монстра. И моя точка зрения сдерживала
дальнейшее движение, пока, наконец, я не "увидел" монстра тем, чем он был
на самом деле - энергетическим полем. Я преуспел в "видении", но не знал
этого. Я думал, что ничего не делаю и ничему не обучаюсь. Я был глуп до
невероятности.
- Ты был слишком молод, дон Хуан, - сказал я. - ты не мог поступить
иначе.
Он засмеялся и хотел что-то сказать, но затем, казалось, переменил
свое решение. Он пожал плечами и продолжил свой рассказ.
Дон Хуан сказал, что, когда он прибыл в Мазатлан, он был практически
уже опытным погонщиком мулов, и ему предложили постоянную работу в
караване мулов. Такая договоренность была ему по душе, а идея, что он
будет курсировать между Дуранго и Мазатланом, безмерно радовала его. Но
были две вещи, которые беспокоили его: что он до сих пор не был с
женщиной, и сильное, хотя и необъяснимое желание уйти на север. Он не
знал, зачем ему это. Он знал только, что где--о на севере что-то ожидает
его. Это чувство было таким сильным, что в конце концов он отказался от
гарантированной, постоянной работы, намереваясь отправиться на север.
Его огромная сила и новая, непостижимая хитрость помогали ему
находить работу даже там, где ее бы не нашел никто. Так, зарабатывая себе
на дорогу, он упорно продвигался на север, в город Синалоа. И здесь его
путешествие закончилось. Он встретил молодую вдову, индеанку из племени
яки, жену человека, которому дон Хуан был многим обязан.
Стараясь оплатить свой долг, он помогал вдове и ее детям, и, не
осознавая этого, полностью вошел в роль мужа и отца.
Эта новая ответственность легла на его плечи тяжелым бременем. Он
потерял свою свободу идти, куда захочешь, он даже потерял свое желание
идти на север. Эту потерю ему компенсировала глубокая привязанность
женщины и ее детей.
- Как муж и отец, я переживал моменты возвышенного счастья, - сказал
дон Хуан. - но это было до тех пор, пока я первый раз не заметил нечто
поистине ужасное. Я понял, что потерял чувство беспристрастности и
отрешенности, которое я приобрел во время пребывания в доме нагваля
Хулиана. И тогда я нашел себя похожим на тех людей, что окружали меня.
Дон Хуан сказал, что год неумолимой шлифовки заставил его потерять
последние следы той новой индивидуальности, которую он получил в доме
нагваля. Он начал с глубокой, но отчужденной привязанности к женщине и ее
детям. Эта беспристрастная привязанность позволяла ему играть роль мужа и
отца непринужденно и со вкусом. Но с течением времени его беспристрастная
привязанность превратилась в безудержную страсть, которая привела его к
потере своей эффективности.
Отход от чувства беспристрастности дал ему силу любить. Потеря
беспристрастности наделила его банальными потребностями, отчаянием и
безнадежностью - отличительными приметами мира повседневной жизни. И все
же уход был его инициативой. За годы пребывания в доме нагваля он приобрел
динамизм, который прекрасно служил ему, когда он нападал на самого себя.
Но более иссушающей карой было знание того, что его физическая
энергия убывает. Фактически, будучи в полном здравии, однажды он остался
полностью парализованным. Он не чувствовал боли. У него не было паники.
Было так, словно его тело, наконец, поняло, что он может получить так
отчаянно желаемые им мир и спокойствие только после того, как он
перестанет двигаться.
Лежа беспомощно в постели, он мог только думать. И тогда к нему
пришло понимание - он сломался, поскольку не имел абстрактной цели. Он
знал, что люди в доме нагваля были экстраординарными, потому что
стремились к свободе, как к своей абстрактной цели. Он не мог понять, чем
была свобода, но знал, что она являла собой противоположность его
собственным конкретным нуждам.
Отсутствие абстрактной цели сделало его больным и беспомощным. Он
больше не мог спасти свою приемную семью от чудовищной нищеты. Вместо
этого они втянули его в ту же бедность, печаль и безнадежность, которую он
знал до встречи с нагвалем.
Пересматривая свою жизнь, он осознал, что только годы, проведенные с
нагвалем, были временем, когда он не был жалким и не имел конкретных нужд.
Нищета оказалась состоянием бытия, освоенного им в момент, когда
конкретные потребности пересилили его.
В первый раз с того момента, как он был ранен много лет назад, дон
Хуан понял до конца, что нагваль Хулиан действительно был нагвалем,
лидером, его бенефактором. Он понял, что хотел сказать его бенефактор,
говоря, что нет свободы без вмешательства нагваля. Теперь у дон Хуана не
оставалось сомнений, что его бенефактор и все члены дома его благодетеля
были магами. С пронзающей душу болью дон Хуан понял, что упустил свой шанс
быть с ними.
Когда же давление его физической беспомощности показалось
невыносимым, его паралич прошел так же таинственно, как и возник. Однажды
он просто встал с постели и пошел на работу. Но его судьба не стала лучше.
Он с трудом сводил концы с концами.
Прошел еще один год. Ему по-прежнему не везло, единственное, в чем он
преуспел сверх своих ожиданий, оказалось полным пересмотром своей жизни. И
тогда он понял, почему он любит и не может оставить этих детей, он понял,
почему не должен оставаться с ними, он понял, почему не может предпочесть
один выбор другому.

Дон Хуан знал, что он зашел в тупик и что единственным действием,
которое бы соответствовало тому, чему он научился в доме нагваля, было
одно - умереть, как воин. Однажды ночью, после тяжелого дня передряг и
бессмысленного труда, он стал терпеливо ожидать прихода своей смерти.
Он был так уверен в своей кончине, что его жена и дети присоединились
к нему в знак солидарности - они тоже хотели умереть. Все четверо садились
в полнейшей неподвижности, ожидая смерть, и ночь за ночью пересматривали
свои жизни.
Дон Хуан убедил их теми же словами, которые использовал его
бенефактор.
- Не желай ее, - говорил его бенефактор. - просто жди, пока она не
придет. Не пытайся воображать, на что похожа смерть. Просто будь здесь,
пока она не затащит тебя в свой поток.
Тихо шло время, усиливая их ментально, на физическом же плане их
истощенные тела говорили о своей безнадежной борьбе.
Но однажды дон Хуан подумал, что его судьба начала изменяться. Он
нашел временную работу, с группой сельскохозяйственных рабочих был нанят
на уборочный сезон. Но дух имел другие планы на него. Через пару дней
после того, как он начал работу, кто-то украл его шляпу. И так как ему не
на что было купить себе новую, он работал без нее под палящим солнцем.
Защищаясь от солнца, он накрыл голову тряпкой и пучком соломы.
Рабочие, бывшие рядом с ним, начали смеяться и издеваться над ним. Он их
игнорировал. В сравнении с тем, что жизнь троих людей зависела от его
труда, то, как он выглядел, мало заботило его. Но люди на этом не
остановились. Они кричали и смеялись до тех пор, пока бригадир,
испугавшись, что рабочие взбунтуются, на всякий случай не решил уволить
дон Хуана.
Дикая ярость одолела чувство трезвости дон Хуана и его осторожность.
Он знал, что с ним поступают подло. Моральное право было на его стороне.
Он издал холодный, пронзительный крик, схватил одного из мужчин и поднял к
себе на плечи, намереваясь сломать ему спину. Но он подумал о голодных
детях. Он подумал об их дисциплинированных маленьких телах, когда они
сидят с ним ночь за ночью, ожидая смерть. Он опустил человека вниз и
зашагал прочь.
Дон Хуан сказал, что он сел тогда на краю поля, где работали люди, и
все отчаяние, которое скопилось в нем, в конце концов прорвалось. Это была
молчаливая ярость - но не на людей вокруг него. Он неистовствовал на
самого себя, неистовствовал до тех пор, пока весь его гнев не прошел.
- Я сел на виду всех этих людей и заплакал, - продолжал дон Хуан. -
они смотрели на меня как на сумасшедшего, которым я в конце концов и был,
но это не волновало меня. Я был выше всех волнений.
- Бригадир почувствовал жалость ко мне и подошел, чтобы успокоить
меня. Он думал, что я плачу о самом себе. Он не мог знать, что я плачу о
духе.
Дон Хуан сказал, что, когда его ярость прошла, к нему пришел
молчаливый защитник. Он появился в форме непостижимой волны энергии,
которая покидала его с ясным чувством, что смерть вот-вот набросится на
него. Он знал, что больше никогда не сможет увидеть свою приемную семью.
Он извинился перед ними громким голосом за то, что его стойкости и
мудрости не хватило для того, чтобы вырвать их из этого ада на земле.
Рабочие продолжали смеяться и передразнивать его. Он смутно слышал их
голоса. Слезы набухли в его груди, когда он обратился к духу и
поблагодарил его за то, что он поставил его на пути нагваля, дав тем самым
незаслуженный шанс быть свободным. Он слышал вопли непонимающих людей. Он
слышал их оскорбления и крики, он слышал их как бы внутри себя. Они имели
право насмехаться над ним. Он был у входа в вечность и не осознал этого.
- Я понял, как был прав мой бенефактор, - сказал дон Хуан. - моя
глупость была монстром, и она все-таки пожрала меня. В тот миг, когда
возникла эта мысль, я понял, что все, что я мог сказать или сделать, было
бесполезно. Я потерял свой шанс. Теперь я был только посмешищем для этих
людей. Духа наверняка не волновало мое отчаяние. Здесь нас было слишком
много - людей со своим мелким, личным адом, порожденным нашей глупостью,
чтобы дух мог обращать на каждого внимание.
- Я встал на колени и повернулся лицом на юго-восток. Я еще раз
поблагодарил моего бенефактора и рассказал духу, как мне стыдно. О, как
стыдно! На последнем дыхании я попрощался с миром, который мог быть
прекрасным, имей бы я мудрость. Огромная волна надвигалась на меня.
Сначала я чувствовал ее. Потом услышал, и, наконец, увидел ее, несущуюся
на меня с юго-востока через поля. Она достигла меня и накрыла своей
чернотой. И луч моей жизни ушел. Мой ад подошел к концу. Наконец-то я был
мертв! Наконец-то я был полностью свободен!
История дон Хуана опустошила меня. Он игнорировал все мои попытки
поговорить о ней. Он сказал, что в другое время и в другом месте мы сможем
обсудить ее. Дон Хуан потребовал, чтобы мы занялись тем, зачем пришли сюда
- разъяснением мастерства сознания. Через пару дней, когда мы спустились с
гор, он внезапно начал говорить о своей истории. Мы присели отдохнуть.
Фактически, это я нуждался в том, чтобы перевести дух. Дон Хуан, казалось,
ничуть не устал.
- Сражение мага за уверенность в себе - самое драматическое сражение,
- сказал дон Хуан. - оно болезненно и дается дорогой ценой. Во многих,
очень многих случаях оно стоит магам их жизней.
Он объяснил, что для того, чтобы маг обрел новую и полную уверенность
в своих действиях или в своей позиции в мире магов, или для того, чтобы
разумно использовать свою новую последовательность, он должен сделать
недействительной последовательность своей прежней жизни. Только тогда его
действия будут обладать уверенностью, необходимой для того, чтобы укрепить
и сбалансировать незначительность и нестабильность его новой
последовательности.
- Маги-видящие наших времен назвали этот процесс недействительности
свидетельством безупречности или символической, но окончательной смертью
магов, - сказал дон Хуан. - на том поле в Синалоа я получил свое
свидетельство безупречности. Я умер там. Незначительность моей новой
последовательности стоила мне моей жизни.
- Но ты умер, дон Хуан, или просто упал в обморок? - спросил я,
пытаясь не показаться циничным.
- Я умер на том поле, - ответил он. - я чувствовал, как мое сознание
струится из меня и движется к орлу. Но поскольку я безупречно сделал
пересмотр своей жизни, орел не проглотил мое сознание. Орел выплюнул меня.
И так как мое тело умерло на том месте, орел не позволил мне пройти к
свободе. Было так, словно он приказал мне вернуться и попробовать все
заново.
- Я взошел на вершины темноты и спустился вновь к свету жизни, к
свету земли. Я обнаружил, что лежу в мелкой могиле на краю поля, прикрытый
камнями и кусками глины.
Дон Хуан сказал, что он тут же знал, что ему надо делать. Откопав
себя, он подправил могилу, чтобы сохранить впечатление, что тело
по-прежнему здесь, а затем незаметно удалился. Он чувствовал себя сильным
и решительным. Он знал, что вернется в дом своего бенефактора. Но прежде
чем начать свой обратный путь, ему хотелось повидать свою семью, ему
хотелось объяснить им, что он маг, и по этой причине не может оставаться с
ними. Ему хотелось объяснить им, что его падение было вызвано незнанием
того факта, что маги никогда не смогут создать мост, который соединил бы
их с людьми этого мира. Но если люди захотят, они смогут создать мост,
соединяющий их с магами.
- Я пошел домой, - продолжал дон Хуан. - но дом был пуст.
Шокированные соседи рассказали мне, что люди, с которыми я работал в поле,
принесли известие о том, что я умер на работе, и что моя жена и ее дети
ушли.
- Как долго ты был мертвым, дон Хуан? - спросил я.
- Кажется, целый день, - ответил он.
Улыбка играла на губах дон Хуана. Его глаза блестели как
вулканическое стекло. Он ждал моей реакции, ждал моих замечаний.
- Что стало с твоей семьей, дон Хуан? - спросил я.
- О, вопрос разумного человека, - заметил он. - а ведь я думал, что
ты спросишь меня о моей смерти.
Я признался, что хотел спросить о ней, но понял, что он "увидел" мой
вопрос, пока я формировал его в своем уме, и из-за упрямства решил
спросить о чем-нибудь еще. Я вовсе не шутил, но мое признание заставило
его рассмеяться.
- Моя семья в тот день исчезла, - сказал он. - кстати, моя жена
уцелела. Она и теперь живет в условиях, в которых мы жили прежде.
Поскольку тогда я ожидал свою смерть, она уверена, что я добился того,
чего хотел. На старом месте ей было нечего делать, поэтому она ушла.
Я потерял детей, и утешаю себя мыслью, что не моей судьбой было
оставаться с ними. Однако, маги имеют своеобразную наклонность. Они живут
исключительно в сумерках чувства, которое описывают слова "и все же..."
Когда все рушится вокруг них, маги признают, что ситуация ужасна, а потом
тут же убегают в сумерки "и все же..."
- Я так поступаю с моими чувствами, которые связаны с той женщиной и
ее детьми. Они очень дисциплинированно пересматривали свои жизни вместе со
мной, особенно это касается старшего мальчика. Только дух может решить
исход этого воздействия. Он напомнил мне, что уже обучал меня тому, как
воины действуют в подобных ситуациях. Они делают все, что могут, а затем
без зазрения совести и сожалений расслабляются и позволяют духу вершить
исход.
- Что такое решение духа, дон Хуан? - спросил я. Не ответив, он
внимательно изучал меня. Я знал, что он полностью осознает мой повод для
вопроса. Я тоже пережил такую привязанность и такую потерю.
- Решение духа - это следующее основное ядро, - сказал он. -
магические истории выстраиваются вокруг него. Мы поговорим об этом
специфическом решении, когда будем обсуждать это основное ядро.
- Ну, а как же вопрос о моей смерти, который ты хотел задать?
- Если они думали, что ты умер, почему могила оказалась неглубокой? -
спросил я. - почему они не вырыли настоящую могилу и не похоронили тебя?
- Это уже больше похоже на тебя, - рассмеялся он. - Я задавал себе
этот вопрос и понял, что все эти рабочие были набожными людьми. Я был
христианин. А христиан не хоронят так, их не оставляют разлагаться, как
собак. Я думаю, они ждали, что моя семья придет и потребует тело, чтобы
предать его земле, настоящему захоронению. Но моя семья не пришла.
- А ты искал их, дон Хуан? - спросил я.
- Нет. Маги никогда никого не ищут, - ответил он. - а я был магом. Я
заплатил своей жизнью за ошибку незнания того, что я маг, и что маги
никогда не становятся доступными для кого-то.
- С того дня я допускал общение или заботу только о тех людях или
магах, которые умерли, также как и я.
Дон Хуан сказал, что он вернулся назад в дом своего бенефактора, где
каждый тут же узнал то, что обнаружил он. И они отнеслись к нему так,
словно он никогда от них не уходил.
Нагваль Хулиан отметил, что это из-за его своеобразной натуры дон
Хуану потребовалось так много времени, чтобы умереть.
- Мой бенефактор сказал мне затем, что свидетельством мага к свободе
была его смерть, - продолжал дон Хуан. - он сказал, что тоже оплатил своей
жизнью свидетельство свободы, как и каждый, кто был в его доме. И что
теперь мы равны, как и все покойники.
- Я тоже умер, дон Хуан? - спросил я.
- Да, ты умер, - ответил он. - однако, величайшим трюком магов
является осознание того, что они умерли. Их свидетельство безупречности
должно быть обернуто в сознание. В этой обертке, говорят маги, их

свидетельство всегда как новенькое.
- Вот уже шестьдесят лет я всегда как новенький.



6. УПРАВЛЕНИЕ "НАМЕРЕНИЕМ"


ТРЕТЬЯ ТОЧКА

Дон Хуан часто брал меня и остальных своих учеников в короткие
экскурсии к западной гряде, что была неподалеку. В этот раз мы оставались
там до рассвета и к вечеру были на пути к дому. Мне захотелось пойти рядом
с дон Хуаном. Рядом с ним я всегда чувствовал себя успокоенным и
расслабленным, в то время как его веселые ученики вызывали во мне
противоположный эффект: они заставляли меня чувствовать себя ужасно
усталым.
Когда мы все спустились с гор и достигли равнины, я и дон Хуан были
немного впереди. Шквал глубокой меланхолии настиг меня с такой быстротой и
силой, что я только и мог, что сесть на землю. Затем, следуя совету дон
Хуана, я лег на живот на вершине большого круглого валуна.
Остальные ученики, подразнив меня, пошли дальше. Я слышал их смех и
крики, которые слабели с расстоянием. Дон Хуан посоветовал мне
расслабиться и позволить своей точке сборки, которая, по его словам,
двигалась с неожиданной скоростью, войти в свою новую позицию.
- Не волнуйся, - сказал он мне. - в скором времени ты почувствуешь
некоторый рывок или шлепок по твоей спине, словно что-то коснулось тебя.
Тогда ты будешь в норме.
Лежа неподвижно на валуне, ожидая шлепка по моей спине, я каким-то
образом вызвал непроизвольное воспоминание, такое сильное и ясное, что так
и не заметил шлепка, которого ожидал. Но я уверен, что он был, так как
меланхолия действительно мгновенно исчезла. Я быстро описал дон Хуану свое
воспоминание. Он предложил мне остаться на валуне и передвинуть мою точку
сборки в точное место, где она была в то время, когда я переживал событие,
которое вспомнилось мне.
- Не упусти ни одной детали, - предупредил он. Это произошло много
лет назад. В то время дон Хуан и я находились в городе Чиуауа в северной
мексике в высокогорной пустыне. Я сопровождал его, поскольку эта местность
была богата медицинскими травами, которые он собирал. С антропологической
точки зрения эта местность вызвала во мне огромный интерес. Не так давно
археологи нашли здесь остатки того, что они считали крупным,
доисторическим местом торговли. Они предполагали, что торговый пункт,
стратегически расположенный на перепутье, был эпицентром коммерции между
торговыми путями, которые соединяли американский юго-запад с южной
мексикой и центральной америкой.
Я несколько раз был в этой плоской, высокогорной пустыне, и это
укрепляло мое убеждение, что археологи правы, делая вывод, что это
естественное перепутье. Я, конечно же, прочитал дон Хуану целую лекцию о
влиянии этого перепутья в доисторическом распространении культурных
традиций на северо-американский континент. В то время я сильно
интересовался развитием магии среди индейцев американского юго-запада,
Мексики и Центральной Америки, как системы убеждений, которая передавалась
по торговым путям, и которая привела к созданию, на определенном
абстрактном уровне, вида доколумбийского прединдеанизма.
Естественно, дон Хуан громко смеялся каждый раз, когда я излагал свои
теории.
Событие, которое мне вспомнилось, началось в середине дня. После
того, как я и дон Хуан собрали два небольших мешка очень редкостных
медицинских трав, мы устроили привал и сели на вершине огромного валуна.
Но перед тем, как двинуться назад к месту, где я оставил свою машину, дон
Хуан предложил поговорить об искусстве "выслеживания". Он сказал, что
окружающая обстановка очень подходит для объяснения его сложностей, но
чтобы понять их, мне следует сначала войти в повышенное сознание.
Я попросил, чтобы он, перед тем, как сделать это, объяснил мне еще
раз, чем в действительности было повышенное сознание.
Дон Хуан, проявляя огромное терпение, начал разъяснять повышенное
сознание в терминах движения точки сборки. Пока он говорил, я понял
шутливость своей просьбы. Я знал все, что он говорил мне. Тогда я заявил
ему, что на самом деле не нуждаюсь в объяснении этого вопроса, но он
сказал, что объяснения никогда не бывают лишними, поскольку они
отпечатываются в нас для немедленного или более позднего использования,
или помогают нам подготовить свой путь достижения безмолвного знания.
Когда я попросил его более подробно рассказать о безмолвном знании,
он тут же ответил, что безмолвное знание является главной позицией точки
сборки, что много лет назад оно было естественной позицией людей, но по
причинам, которые невозможно определить, точка сборки людей вышла из этого
особого места и заняла новое положение, известное как "рассудок".
Дон Хуан отметил, что эта новая позиция характерна не для каждого
человека. Точки сборки большинства из нас расположены не прямо в точке
рассудка, а в ее непосредственной близости. То же самое было и в случае
безмолвного знания - не каждый человек имел точку сборки прямо в таком
положении.
Он сказал, что "место отсутствия жалости", будучи другой позицией
точки сборки, предшествует безмолвному знанию, также как другая позиция
точки сборки, называемая "местом озабоченности", предшествует рассудку.
Я не находил ничего неясного в этих скрытых заявлениях. По мне, они
объясняли самих себя. Я понимал все, что он говорил, и в то же время
ожидал его обычного удара по моим лопаткам, который бы заставил меня войти
в повышенное сознание. Но удара все не было, и я придерживался понимания
того, о чем он говорил, на самом деле не осознавая факта, что я уже
понимаю все. Чувство легкости, принятия вещей само собой разумеющимися,
которое соответствовало моей обычной сознательности, оставалось со мной, и
я не интересовался моей способностью понимать.
Дон Хуан пристально взглянул на меня и порекомендовал мне лечь вниз
лицом на вершину круглого камня, расставив ноги и руки, как лягушка.
Я пролежал около десяти минут, основательно расслабившись и почти
засыпая, пока не был вытряхнут из своей дремоты звуком тихого, шипящего
рычания. Я поднял голову, осмотрелся, и мои волосы встали дыбом. Чуть ли
не в двадцати шагах от меня, немного выше того места, где сидел дон Хуан,
на валуне громоздился гигантский, черный ягуар. Оголив клыки, он
пристально смотрел прямо на меня. Мне показалось, что он готовится
прыгнуть на меня.
- Не двигайся, - приказал мне тихо дон Хуан. - и не смотри ему в
глаза. Уставься ему на нос и не мигай. Твоя жизнь зависит от твоего
взгляда.
Я сделал так, как он сказал. Ягуар и я смотрели друг на друга до тех
пор, пока дон Хуан не объявил ничью, швырнув свою шляпу прямо в голову
ягуара. Ягуар отскочил назад, уклоняясь от шляпы, а дон Хуан издал
громкий, продолжительный и пронзительный свист. Потом он закричал высоким
голосом и хлопнул в ладоши два или три раза. Это прозвучало как
приглушенные выстрелы.
Дон Хуан дал мне знак спуститься с валуна и присоединиться к нему. Мы
оба закричали и хлопали в ладоши до тех пор, пока он не решил, что мы,
наконец, напугали ягуара и он убежал прочь.
Мое тело тряслось, но я не был испуган. Я сказал дон Хуану, что мой
величайший страх был вызван в первый момент не внезапным рычанием кошки и
не ее взглядом, а уверенностью, что ягуар разглядывал меня еще до того,
как я услышал его и поднял голову.
Дон Хуан не сказал о пережитом ни слова. Он был в глубоком раздумий.
Когда я начал расспрашивать его, видел ли он ягуара прежде, чем я, его
повелительный жест заставил меня замолчать. У меня появилось впечатление,
что он немного болен или даже смущен.
После долгого молчания дон Хуан дал мне знак отправляться в путь и
взял инициативу на себя. Мы уходили от скал, петляя в быстром темпе между
кустов.
Примерно через полчаса мы достигли прогалины в чапареле, где и
остановились немного передохнуть. Мы не произнесли ни одного слова, а мне
не терпелось узнать, о чем размышляет дон Хуан.
- Зачем мы шли таким образом? - спросил я. - не лучше ли было и
быстрее добираться сюда по прямой?
- Нет! - настойчиво произнес он. - это бы нам не помогло. Ягуар был
самцом. Он голоден и сейчас преследует нас.
- Тем более нам надо было бежать сюда побыстрее, - настаивал я.
- Не все так просто, - ответил он. - ягуар не обременен рассудком. Он
точно знает, что надо делать, чтобы заполучить нас. И поверь моему слову,
он читает наши мысли.
- Ты хочешь сказать, что ягуар читает наши мысли? - спросил я.
- Это не метафора, - ответил он. - я хотел сказать то, что сказал.
Большие животные, подобные этому, могут читать мысли. Я не говорю о
догадке. Я говорю о том, что они все знают прямо.
- Что же нам тогда делать? - спросил я, действительно
забеспокоившись.
- Мы должны стать менее рациональными и попытаться выиграть битву,
сделав невозможной вероятность того, что ягуар разгадает нас, - ответил
он.
- А если мы будем менее рациональными, как это поможет нам? - спросил
я.
- Рассудок заставляет нас выбирать то, что, по-видимому, звучит в
уме, - сказал он. - например, твой рассудок уже говорит тебе, что ты
должен бежать изо всех сил по прямой линии. Но твой рассудок не может
понять, что нам надо пробежать около шести миль, прежде чем мы окажемся в
безопасности в твоей машине. А ягуар перегонит нас. Он окажется впереди и
будет ждать в подходящем месте момента, чтобы наброситься на нас.
- Более лучшее, но менее рациональное решение - петлять.
- А как ты знаешь, что это лучше, дон Хуан? - спросил я.
- Я знаю это, потому что моя связь с духом чиста, - сказал он. - или
лучше сказать, моя точка сборки находится в позиции безмолвного знания.
Отсюда я смог распознать, что это голодный ягуар, но он не из тех, кто уже
пожирал людей. И он озадачен нашими действиями. Поскольку мы петляли между
кустов, ягуару потребуется усилие, чтобы разгадать нас.
- А был другой выход, кроме петляния? - спросил я.
- Были только рациональные решения, - ответил он. - но у нас нет того
снаряжения, чтобы можно было последовать рациональным решениям. К примеру,
мы могли залезть на высокую скалу, но нам нужно ружье, чтобы сдержать
ягуара.
- Мы должны найти решения ягуара. Эти решения продиктованы безмолвным
знанием. Мы должны сделать так, чтобы безмолвное знание заговорило с нами,
не считаясь с тем, каким бы безрассудным оно не казалось.
Он начал свою петляющую рысь. Я следовал за ним почти по пятам, но у
меня не было уверенности, что такое бегство спасет нас. У меня только
сейчас появилась паника. Мысль о темном, маячившем вдали силуэте огромной
кошки завладела мной.
Пустынный чапарель состоял из высоких зазубренных кустов,
расположенных через четыре-пять шагов. Скудные осадки в высокогорной
пустыне не позволяют растениям обзавестись густой листвой и плотным
частоколом стеблей. Но на вид чапарель казался густым и непроходимым.
Дон Хуан двигался с удивительным проворством, и я из последних сил
пытался не отстать. Он посоветовал мне смотреть туда, куда я наступаю, и
создавать поменьше шума. Он сказал, что шум ветвей, хрустящих под моей
тяжестью, был смертельно предательским.
Я старательно пытался наступать на следы дон Хуана, избегая треска
сухих ветвей. Мы пропетляли около ста метров, как вдруг я уловил краем
глаза огромную темную массу ягуара не более чем в тридцати шагах позади
себя.
Я заорал на пределе своего голоса. Не останавливаясь, дон Хуан
оглянулся и успел заметить, как большая кошка скрылась из поля зрения.
Тогда он издал пронзительный свист и начал хлопать в ладоши, имитируя звук
приглушенных выстрелов.
Он сказал очень тихим голосом, что кошки не любят подниматься в гору,
и поэтому нам надо перебраться на предельной скорости через широкий и
глубокий овраг, который был справа от меня в нескольких метрах отсюда.
Он дал знак, и мы метнулись через кусты с невероятной скоростью. Мы
соскользнули вниз по одной стороне оврага и, достигнув дна, помчались к
другой стороне. Отсюда у нас была ясная перспектива спуска, дна оврага и
ровного участка, где находились мы. Дон Хуан шепнул, что ягуар идет по
нашим следам, и что, если нам повезет, мы увидим его бегущим по дну
оврага, вблизи нашей трассы.
Пристально наблюдая за оврагом под нами, я с тревогой ожидал
появления животного. Но так и не увидел его. Я уже подумывал о том, что
ягуар, должно быть, убежал, когда вдруг услышал пугающее рычание большой
кошки в чапареле за нашей спиной. Вместе с ознобом пришло понимание - дон
Хуан был прав. Раз он был там, значит, ягуар действительно читает наши
мысли
- Он пересек овраг раньше нас.
Ни слова не сказав, дон Хуан бросился бежать с огромной скоростью. Я
последовал его примеру, и мы петляли довольно долго. Я был на последнем
дыхании, когда дон Хуан решил остановиться и передохнуть.
Страха, что ягуар настигнет нас, не было, но что-то мешало мне
восхищаться великолепной физической удалью дон Хуана. Он бегал так, словно
был молодым человеком. Я начал говорить ему, что он напоминает мне кого-то
в моем детстве, кто сильно впечатлял меня своими спринтерскими данными, но
он дал мне знак замолчать. Он внимательно прислушивался, то же сделал и я.
Послышался мягкий шорох в кустарнике справа от нас. Затем на миг на
фоне чапареля показался силуэт черного ягуара, возможно в пятидесяти
метрах от нас.
Дон Хуан пожал плечами и указал в направлении животного.
- Похоже, нам не избавиться от него, - сказал он с безнадежным
смирением. - пойдем спокойненько, словно мы совершаем чудесную прогулку по
парку, ты расскажешь мне сейчас историю из твоего детства. Для этого самое
время и, как никогда, подходящее окружение. Ягуар последует за нами, урча
от жадности и голода, а ты будешь вспоминать о прошлом - идеальное
неделание бегства от ягуара.
Он громко рассмеялся. Но когда я сказал ему, что полностью потерял
интерес ко всяким историям, его даже скрючило от хохота.
- Ты наказываешь меня теперь за то, что я не захотел тебя выслушать,
не так ли? - спросил он.
И я, конечно же, начал оправдываться. Я сказал ему, что его обвинение
просто нелепо. Я действительно потерял нить истории.
- Если маг не имеет собственной важности, он не вешает лапшу на уши о
том, что потерял нить истории, - сказал он со злобным блеском в глазах. -
и поскольку у тебя не осталось ни грамма собственной важности, ты должен
рассказать свою историю сейчас. Расскажи ее духу, ягуару и мне так, словно
ты вообще не терял никакой нити.
Я хотел сказать ему, что мне не хочется подчиняться его желаниям,
потому что история была очень глупой, а окружающая обстановка подавляла
меня. Я хотел предложить более подходящую обстановку для этого, другое
время, как он сам поступал со своими историями.
Я еще ничего не сказал, а он уже отвечал мне.
- И ягуар, и я можем читать мысли, - сказал он, улыбаясь. - если я
выбираю нужное окружение и время для моих магических историй, то это
потому, что они служат обучению, и я хочу выжать из них максимальный
эффект.
Он дал мне знак, и мы пошли. Мы спокойно прогуливались бок о бок. Я
сказал, что восхищен его бегом и выносливостью, и что остатком собственной
важности была сердцевина моего восхищения, поскольку я считал себя хорошим
бегуном. Потом я рассказал ему историю из моего детства. История
вспомнилась мне, когда я увидел, что он так прекрасно бегает.
Я рассказал ему, что мальчишкой играл в футбол и очень хорошо бегал.
Фактически, я был так проворен и быстр, что чувствовал свою
безнаказанность в любых проделках, так как мог удрать от любого, кто
погнался бы за мной, особенно это касалось стариков-полицейских, которые
пешком патрулировали по улицам моего родного города. Стоило мне разбить
уличное освещение или сделать что-нибудь в этом роде, я тут же бросался
наутек и был в безопасности.
Но однажды, а я этого не знал, старых полицейских поменял новый
полицейский корпус из военного училища. Кошмарный момент наступил, когда я
разбил окно в магазине и побежал, надеясь, что моя быстрота гарантирует
спасение. Молодой полицейский помчался за мной. Я бежал так, как не бегал
никогда прежде, но все было напрасно. Офицер, который оказался отличным
центр-форвардом полицейской футбольной команды, был более быстр и
вынослив, чем мое десятилетнее тело. Он схватил меня и гнал пинками до
самого магазина, где я разбил окно. Он мастерски называл все свои удары,
словно тренировался на футбольном поле. Он бил меня не больно, только
беззлобно пугая меня, и все же мое сильное унижение смягчалось восхищением
десятилетнего мальчика перед его удалью, его талантом настоящего
футболиста.
Я сказал дон Хуану, что в этот день я почувствовал то же самое по
отношению к нему. Он был способен обогнать меня, несмотря на солидную
разницу лет и мою старую склонность быстро удирать.
Еще я сказал ему, что в течение нескольких лет у меня был часто
повторяющийся сон, в котором я бегал так быстро, что молодой полицейский
больше не мог обогнать меня.
- Твоя история более важна, чем я думал, - заявил дон Хуан. - я
думал, что будет рассказ о том, как твоя мама шлепала тебя по заднице.
Он так интересно произносил слова, что его заявление получилось очень
забавным и насмешливым. Он добавил, что в некоторых случаях дух, а не наш
рассудок, доводят до конца наши истории. Это был один из таких случаев.
Дух запустил эту историю в мой ум, без сомнения, потому, что она имела
дело с моей неразрушенной собственной важностью. Он сказал, что факел
гнева и унижения горит во мне с тех самых лет и мое чувство неудачи и
подавленности по-прежнему остается целым.
- Психологу понадобился бы целый день на твою историю и ее настоящий
контекст, - продолжал он. - в твоем уме я, по-видимому, отождествился с
молодым полицейским, который разбил твою идею непобедимости.
Как только он высказался, я тут же признал, что это и было мое
чувство, хотя я сознательно не размышлял над ним, пытаясь выразить его.
Мы шагали в молчании. Я был захвачен его аналогией и совершенно
забыл, что ягуар выслеживает нас, но дикое рычание напомнило мне о нашей
ситуации.
Дон Хуан приказал мне подпрыгивать вверх и опускаться на длинные,
низкие ветви кустов. Сломав несколько ветвей, я собрал что-то наподобие
метлы. Он сделал то же самое. Когда мы побежали, волоча метлы по сухой
песчаной почве, за нами поднялось целое облако пыли.
- Это должно обеспокоить ягуара, - сказал он, когда мы остановились,
чтобы перевести дыхание. - у нас осталось всего несколько часов светлого
времени. Ночью ягуар непобедим, поэтому нам лучше всего бежать к тем
скалистым холмам.
Он указал на какие-то холмы, которые находились примерно в полумиле к
югу.
- Нам надо бежать на восток, - возразил я. - эти холмы уходят далеко
на юг. Если мы пойдем туда, мы никогда не доберемся до моей машины.
- В любом случае мы не дойдем до нее сегодня, - спокойно ответил он.
- а возможно, даже и завтра. Кто сказал, что мы вообще когда-нибудь
вернемся к ней?
Я почувствовал приступ страха, а затем необычное спокойствие овладело
мной. Я сказал дон Хуану, что если мне суждено погибнуть в этой пустыне, я
надеюсь, что смерть моя будет безболезненной.
- Не волнуйся, - сказал он. - смерть мучительна только тогда, когда
она влезает в твою постель во время болезни. В битве за свою жизнь ты не
почувствуешь боли. А если и почувствуешь что-нибудь, так только ликование.
Он сказал, что наиболее впечатляющим различием между цивилизованным
человеком и магом был образ, в котором к ним приходит смерть. Только с

магами-воинами смерть добра и ласкова. Даже будучи смертельно ранены, они
не чувствуют боли. Но еще более удивительным было то, что смерть
останавливается в ожидании до тех пор, пока маги сами не призовут ее.
- Величайшая разница между обычным человеком и магом заключается в
том, что маг своей быстротой управляет своей смертью, - продолжал дон
Хуан. - что бы там ни случилось, ягуар не с" ест меня. Он сожрет тебя,
поскольку ты не знаешь достаточной скорости, чтобы сдержать натиск своей
смерти.
Затем он подробно изложил все сложности идеи магов о скорости и
смерти. Он сказал, что в мире повседневной жизни наши слова или наши
решения могут быть с легкостью изменены. Единственной бесповоротной вещью
в нашем мире была смерть. В мире магов, с другой стороны, естественную
смерть можно отменить, но слова магов - ни в коем случае. В мире магов
решения нельзя ни изменить, ни переработать. Единственное, что они могут
сделать, это остановиться навсегда.
Я сказал ему, что его заявления, какими бы впечатляющими они ни были,
не убедили меня в том, что смерть можно отменить. Тогда он объяснил еще
раз то, что объяснял прежде. Он сказал, что для видящих люди
представляются либо продолговатыми, либо сферическими светящимися
сплетениями бесчисленных, статичных, но вибрирующих энергетических полей,
и что только маги способны вызвать движение в этих сферах неподвижной
светимости. За долю секунды они могут перемещать свои точки сборки в любое
место в их светящемся сплетении. Это движение и скорость, с которой оно
было произведено, влекут мгновенное переключение и восприятие другой,
совершенно отличной вселенной. Или они могут перемещать свои точки сборки
без остановок через все поле своей светящейся энергии. Сила, созданная
этим движением, так велика, что мгновенно воспламеняет всю их светящуюся
массу.
Он сказал, что если сейчас на нас обрушится горный обвал, он сможет
уничтожить естественный эффект случайной смерти. Используя скорость, с
какой может передвигаться его точка сборки, он заставит себя изменить мир,
или сожжет себя за долю секунды огнем изнутри. Я же, с другой стороны,
умру естественной смертью, придавленный камнями, так как моей точке сборки
не хватает скорости, чтобы вытащить меня из такой ситуации.
Я сказал, что, по-видимому, маги просто находят альтернативный путь
смерти, а это было совершенно непохоже на отмену смерти. Он повторил, что
все, о чем он говорил, касалось того, что маги управляют своей смертью.
Они умирают только тогда, когда этого захотят.
Хотя у меня не было сомнений в том, о чем он говорил, я продолжал
задавать вопросы, почти играя с ним. И пока он говорил, мысли и
незакрепленные воспоминания о другом осознаваемом мире возникали в моем
уме, как на экране.
Я сказал дон Хуану, что меня одолевают странные мысли. Он засмеялся и
посоветовал мне подумать о ягуаре, поскольку он был так реален, что только
и мог претендовать на истинную манифестацию духа.
Идея о том, что реален зверь, заставила меня содрогнуться.
- Не было бы лучшим изменить направление вместо того, чтобы идти
прямо к холмам? - спросил я.
Я думал, что мы вызовем замешательство ягуара неожиданной сменой
направления.
- Слишком поздно менять направление, - сказал дон хуан. - ягуар уже
знает, что у нас нет другого пути, как только к холмам.
- Этого не может быть, дон Хуан! - воскликнул я.
- Почему же нет? - спросил он.
Я сказал, что хотя и могу засвидетельствовать способность животного
быть на один прыжок впереди нас, я не могу полностью принять то, что ягуар
обладает предвидением того, куда мы хотим пойти.
- Твое заблуждение в том, что ты размышляешь о силе ягуара в терминах
его способности рассчитывать вещи, - сказал он. - он не может думать. Он
только знает.
Дон Хуан сказал, что наш маневр с пылевым облаком смутил ягуара, дав
ему сенсорную информацию о чем-то таком, чего мы еще не использовали. Мы
не смогли развить реального чувства поднимания пыли, хотя наши жизни и
зависели от этого.
- Я действительно не понимаю, о чем ты говоришь, - пожаловался я.
Напряженность начинала действовать на меня. Мне с трудом удавалось
концентрироваться. Дон Хуан объяснил, что человеческие чувства подобны
горячим или холодным потокам воздуха и могут легко обнаруживаться
животными. Мы как бы отправители, а ягуар - получатель. Какими бы ни были
чувства, переживаемые нами, они находят свою дорогу к ягуару. Или, скорее,
ягуар читал любые чувства. В случае маневра с пылью чувство, которое мы
имели об этом, было из ряда вон выходящее, поэтому оно создало только
вакуум у получателя.
- Другим маневром, продиктованным безмолвным знанием, будет топание
по грунту, - сказал дон Хуан.
Он взглянул на меня, как бы ожидая моей реакции.
- Сейчас мы пойдем тихим шагом, - сказал он. - и ты будешь топать по
земле, как десятиметровый великан.
Наверное, у меня была глупая физиономия, тело дон хуана затряслось от
смеха.
Подними облако пыли своими ногами, - приказал он мне. - чувствуй себя
огромным и тяжелым.
Я попытался и тут же подхватил чувство массивности. Пугливым тоном я
заявил, что его сила убеждения была невероятной. Я действительно
чувствовал себя гигантским и свирепым. Он заверил меня, что мое чувство
величины ни в коей мере не было продуктом его убеждения, но являлось
результатом перемещения моей точки сборки.
Он сказал, что люди древних времен стали легендарными из-за того, что
благодаря безмолвному знанию они знали о силе, получаемой с помощью
передвижения точки сборки. В уменьшенном масштабе маги повторяют основные
пункты древней силы. Благодаря движению своих точек сборки они могут
манипулировать своими чувствами и изменять вещи. Я изменил ситуацию,
почувствовав себя огромным и свирепым. Чувства, обработанные таким
образом, называются "намерением".
- Твоя точка сборки уже переместилась еще чуть-чуть, - продолжал он.
- теперь ты находишься в позиции, где ты либо потеряешь полученное, либо
заставишь свою точку сборки выйти за то местоположение, где она находится
сейчас.
Он сказал, что, вероятно, каждый человек в нормальных жизненных
условиях в одно или другое время имеет возможность уйти от пут
условностей. Он подчеркивал, что не имеет в виду социальные условности,
которые связывают наше восприятие. Минуты восторга может хватить для
сдвига наших точек сборки и ликвидации наших условностей. Точно так же и с
моментами испуга, болезни, гнева или горя. Но обычно, в момент, когда у
нас есть шанс сдвинуть наши точки сборки, мы становимся испуганными. В
игру вступает наш религиозный, академический, социальный фон. Он убеждает
нашу безопасность вернуться в стадо, возвращая наши точки сборки к
предписанной позиции, позиции нормального жития.
Он сказал мне, что все мистики и духовные учителя, которых я знал,
поступали следующим образом: их точки сборки сдвигались либо с помощью
дисциплины, либо случайно до определенной точки, а затем они возвращались
в нормальное состояние, имея при себе воспоминание, которое служило им всю
жизнь.

- Ты мог стать очень набожным и добрым парнем, - продолжал он. - и
забыть о первом движении твоей точки сборки. Или ты мог выскочить за свои
разумные ограничения. Но ты по-прежнему находишься внутри них.
Я знал, о чем он говорит, но у меня была какая-то странная
нерешительность, которая заставляла меня колебаться.
Дон Хуан выдвинул следующий аргумент. Он сказал, что обычный человек,
неспособный найти энергию для осознания того, что существует за пределами
его повседневного мира, называет сферу экстраординарного восприятия магии
колдовством или деятельностью дьявола, бросаясь прочь от нее без хотя бы
какой-нибудь ее проверки.
- Но ты не можешь поступать таким образом, - продолжал дон Хуан. -
тебя не назовешь религиозным, и ты слишком любопытен, чтобы так легко все
отбросить. Единственной вещью, которая тормозит тебя сейчас, является
трусость.
- Преврати все в то, чем оно является - в абстрактное, дух, нагваль.
Нет колдовства, нет зла, нет дьявола. Есть только восприятие.
Я понял его. Но не мог точно выразить, что же он хотел от меня.
Я взглянул на дон Хуана, пытаясь найти более подходящие слова.
Кажется, я вошел в крайние функциональные рамки ума и не хотел потратить
зря ни одного слова.
- Будь гигантом, - приказал он мне, улыбаясь. - избавься от рассудка.
Тогда я понял, чего он хотел. Фактически, я знал, что Могу увеличить
интенсивность моих чувств размера и свирепости до тех пор, пока на самом
деле не стану гигантом, возвышающимся над кустами и наблюдающим все вокруг
нас.
Я попытался выразить свои мысли, но тут же отказался от этого. Я
понял, что дон Хуан знает все, о чем я думаю, и, по-видимому, даже еще
больше.
А затем со мной произошло нечто невероятное. Моя способность
рассуждать перестала функционировать. Я буквально чувствовал, что меня как
бы накрыло темной пеленой, которая скрыла все мои мысли. И я позволил уйти
моему рассудку с непринужденностью того, кто не заботится о мире. Я был
убежден, что если захочу развеять эту непроглядную тьму, мне потребуется
лишь почувствовать себя прорывающимся через нее.
В этом состоянии я ощутил, что двигаюсь вперед, набирая ход. Что-то
вынуждало меня физически передвигаться из одного места в другое. Я не
испытывал никакой усталости. Скорость и легкость, с которыми я
передвигался, окрыляли меня.
Я не чувствовал, что иду - но я и не летел. Скорее, меня несла
поразительная легкость. Мои движения становились резкими и неизящными
только тогда, когда я пытался думать о них. Когда же я наслаждался ими
бездумно, я входил в уникальное состояние физического восторга, для меня
совершенно беспрецедентного. Если я когда-нибудь в жизни и имел подобные
случаи физического счастья, то они, наверное, были настолько скоротечными,
что я не сохранил о них воспоминания. И все же, когда я испытывал этот
экстаз, появлялось смутное узнавание, словно я знал его, но забыл.
Оживление от движения через чапарель было таким сильным, что все
остальное исчезло. Для меня существовало только одно - эти периоды
оживления и моменты, когда я прекращал двигаться и находил себя в
чапареле.
Но еще более необъяснимым было полное телесное ощущение парения над
кустами, которое возникало в тот момент, когда я начинал двигаться.
В один момент я ясно увидел фигуру ягуара, бегущего впереди меня. Он
удирал, как только мог. Я чувствовал, что он пытается уклониться от шипов
кактусов, тщательно выбирая место, куда ему ступить.
Меня переполняло желание побежать за ягуаром и напугать его так,
чтобы он потерял свою предосторожность. Я знал, что тогда он нарвется на
колючки. Затем в мой безмолвный мир ворвалась мысль - я подумал, что ягуар
может стать более опасным, если его поранят колючки. Эта мысль вызвала
такой эффект, словно кто-то пробудил меня от сна.
Когда я осознал, что процесс моего мышления заработал вновь, я
обнаружил, что нахожусь у основания низкой цепи скалистых холмов. Я
осмотрелся. Дон Хуан находился в нескольких шагах от меня. Казалось, он
выбился из сил. Его лицо было бледным, и он тяжело дышал.
- Что случилось, дон Хуан? - спросил я, прочистив свое горло.
- Это ты расскажи мне, что случилось, - задыхаясь, прохрипел он.
Я рассказал ему, что я чувствовал. И вдруг понял, что с трудом
различаю вершину горы прямо перед собой. Почти стемнело, а это значило,
что я бежал или шел более двух часов.
Я попросил дон Хуана объяснить мне это несоответствие времени. Он
сказал, что моя точка сборки перешла с места отсутствия жалости в место
безмолвного знания, но мне все еще не хватает энергии, чтобы
манипулировать им самостоятельно. Чтобы манипулировать им самостоятельно,
я должен иметь достаточно энергии, чтобы перемещаться по своей воле между
рассудком и безмолвным знанием. Он добавил, что если у мага хватает
энергии - или даже если он не обладает достаточной энергией, но
перемещение необходимо ему как вопрос жизни и смерти - он может колебаться
между рассудком и безмолвным знанием.
Его вывод обо мне был следующим - благодаря серьезности нашей
ситуации, я позволил духу передвинуть мою точку сборки. Результатом было
мое вхождение в безмолвное знание. Естественно, сфера моего восприятия
возросла, и это дало мне чувство высоты, парения над кустами.
В этот миг, из-за моего академического воспитания, я страстно
заинтересовался обоснованием согласованности. Я задал ему мой стандартный
вопрос тех дней.
- Если кто-нибудь из департамента антропологии наблюдал бы за мной,
он увидел бы меня гигантом, продирающимся через чапарель?
- Этого я действительно не знаю, - сказал дон Хуан. - попробуй
выяснить это, сдвинув свою точку сборки, когда ты будешь в департаменте
антропологии.
- Я пытался, - сказал я. - но ничего не случилось. Наверное, мне
нужно быть рядом с тобой, чтобы что-нибудь происходило.
- Просто тогда это не было для тебя вопросом жизни и смерти, -
ответил он. - иначе ты передвинул бы свою точку сборки самостоятельно.
- Но люди видели бы то же, что вижу я, когда моя точка сборки
сдвигается? - настаивал я.
- Нет, поскольку их точки сборки не были бы в том месте, где
находилась бы твоя, - ответил он.
- Тогда, дон Хуан, ягуар мне только пригрезился? - спросил я. - и все
случилось только в моем уме?
- Да нет же, - ответил он. - большая кошка была реальной. Ты прошел
несколько миль и даже не устал. Если ты остановишься, посмотри на свои
ботинки. Они, как ежик, истыканы колючками кактусов. Поэтому ты двигался,
паря над кустами. И в то же время ты не делал этого. Все зависит от того,
где находится точка сборки - в месте рассудка или в месте безмолвного
знания.
Я понимал все, что он говорит, пока он говорил, но не смог бы
повторить по своей воле и часть из всего этого. Я не мог определить ни
того, что я знал, ни того, почему он вызывает во мне такое чувство.
Рычание ягуара отбросило меня в реальность близкой опасности. Я
разглядел темную массу ягуара, быстро влезающего на гору в тридцати метрах
справа от нас.
- Что нам делать, дон Хуан? - спросил я, зная, что он тоже увидел
животное, мелькнувшее впереди нас.
- Надо взобраться на самую вершину и найти там укрытие, - спокойно
ответил он.
Затем он добавил так, словно его вообще ничего не заботило в этом
мире, что я потерял драгоценное время, индульгируя в удовольствии парения
над кустами. Вместо того, чтобы обрести безопасность в холмах, на которые
он мне указывал, я помчался к высоким восточным горам.
- Мы должны взобраться на этот откос раньше ягуара, или мы лишимся и
этой возможности, - сказал он, указывая на почти вертикальный склон у
самой вершины.
Я повернулся вправо и увидел, как ягуар перепрыгивает с одного камня
на другой. Он определенно хотел перерезать нам путь.
- Так идем же, дон Хуан, - заорал я нервно.
Дон Хуан расхохотался. Казалось, он наслаждается моим страхом и
нетерпением. Мы рванули на предельной скорости и начали карабкаться вверх.
Я пытался не замечать темный силуэт ягуара, который появлялся раз за разом
немного впереди нас и постоянно с правой стороны.
И ягуар, и мы достигли подножия откоса в одно и то же время. Ягуар
был справа от нас в тридцати метрах. Он подпрыгнул и попытался вскочить на
отвесную скалу, но сорвался. Она оказалась слишком крутой.
Дон Хуан крикнул, что у меня нет времени глазеть на ягуара, так как
он начнет атаковать нас, как только откажется от попыток забраться на
откос. Не успел дон Хуан сказать последнее слово, как зверь ринулся на
нас.
Меня больше не надо было убеждать. Я карабкался на отвесную стену,
следуя за дон Хуаном. Визгливый вопль раз" яренного животного раздался
прямо под каблуком моей левой ноги. Реактивная сила страха понесла меня по
скользкому откосу в каком-то невероятном полете.
Я достиг вершины раньше дон Хуана. Он даже приостановился от смеха.
Оказавшись в безопасности на вершине скалы, я начал размышлять о том,
что случилось. Дон Хуан не желал ничего обсуждать. Он утверждал, что на

данном этапе моего развития любое движение моей точки сборки по-прежнему
останется тайной. Моим вызовом на начальной стадии моего ученичества,
сказал он, было удержание приобретенного, а не его обоснование - и что в
определенный момент все это приобретет для меня смысл.
Я сказал ему, что все это имеет смысл для меня и в этот момент. Но он
непреклонно повторил, что я смогу объяснить себе знание только тогда,
когда буду считать, что оно имеет для меня смысл. Он настаивал, что для

того, чтобы движение моей точки сборки приобрело смысл, я должен иметь
энергию, чтобы перемещаться из места рассудка в место безмолвного знания.
Он помолчал некоторое время, осмотрев взглядом все мое тело. Затем
дон Хуан, кажется, на что-то решился, и, улыбнувшись, начал говорить.
- Сегодня ты достиг места безмолвного знания, - сказал он убежденно.
Дон Хуан объяснил, что после обеда моя точка сборки двинулась сама по
себе без какого-либо его вмешательства. Я "намеренно" вызвал движение,
манипулируя своим чувством бытия гигантом, и это заставило мою точку
сборки занять позицию безмолвного знания.
Мне было очень интересно слушать, как дон Хуан пересказывает мое
переживание. Он сказал, что способ говорить о восприятии, достигнутом в
месте безмолвного знания, называется "здесь и здесь". Он объяснил, что
когда я рассказывал ему о своем чувстве парения над пустынным чапарелем, я
добавил, что видел и почву, и макушки кустов в одно и то же время. Или,

что я был на том месте, где стоял, и одновременно там, где находился
ягуар. Таким образом я сумел заметить, как тщательно он передвигается,
избегая уколов колючек кактусов. Другими словами, вместо осознания
обычного "здесь и там", я постигал "здесь и здесь".
Его замечания напугали меня. Он был прав. Я не стал ему говорить об
этом, но и не мог признать, что я был в двух местах одновременно. Я не
осмеливался думать в тех терминах, которых не было в его объяснении.
Он повторил, что мне потребуется много времени и энергии, прежде чем
это приобретет для меня смысл. Я был только новичок, мне еще требовалось,
чтобы кто-то контролировал меня. Например, во время моего движения он был
вынужден быстро перемещать свою точку сборки между позициями рассудка и
безмолвного знания для того, чтобы оберегать меня. И это довело его до
изнеможения.
- Скажи мне одну вещь, - сказал я, решив испытать его
рассудительность. - как ты считаешь, этот ягуар пришлый? Ягуары не водятся
в этой местности. Пумы - да, но не ягуары. Как ты это объяснишь?
Прежде чем ответить, он наморщил лоб. Внезапно дон хуан стал
серьезным.
- Я думаю, что этот ягуар подтверждает твои антропологические теории,
- сказал он торжественным тоном. - очевидно, ягуар следовал по известному
ему торговому пути, который соединяет Чиуауа с Центральной Америкой.
Дон Хуан рассмеялся так громко, что звук его смеха эхом прокатился по
горам. Это эхо обеспокоило меня так же, как немного раньше беспокоил
ягуар. Вернее, не само эхо обеспокоило меня, а тот факт, что я никогда не
слышал эхо ночью. В моем уме оно ассоциировалось только с дневным светом.
Мне потребовалось несколько часов, чтобы вспомнить все детали моего
переживания с ягуаром. В течение этого времени дон Хуан ни разу не
заговорил со мной. Он привалился спиной к скале и спал в сидячем
положении. Немного погодя я уже не замечал, здесь ли он, и попросту
заснул.
Я очнулся от боли в челюсти, так как спал, уперев свое лицо в скалу.
Когда я открыл глаза и попытался соскользнуть вниз с камня, на котором я
лежал, я потерял равновесие и шумно упал на задницу. Дон Хуан выскочил
из-за каких-то кустов и тут же скорчился от смеха.
Становилось поздно, и я громко поинтересовался, сможем ли мы пересечь
долину до ночи. Дон Хуан пожал плечами, его это, казалось, нисколько не
заботило. Он сел рядом со мной.
Я спросил, хочет ли он услышать подробности моего воспоминания. Он
кивнул в знак согласия, но не задал мне ни одного вопроса. Я подумал, что
он предоставляет право начать разговор мне, и поэтому сказал ему, что в
моем воспоминании есть три момента, которые очень важны для меня. Первым
было то, что он говорил о безмолвном знании, вторым было то, что я
передвинул свою точку сборки, используя "намерение", и последний
заключался в том, что я вошел в повышенное сознание без обязательного
удара между лопаток.
- "Намеренный" вызов движения твоей точки сборки - это твое
величайшее достижение, - сказал дон Хуан. - но достижение - это что-то
личное. Оно необходимо, но и не так уж важно. Это совсем не то, чего маги
ждут с нетерпением.
Мне показалось, что я знаю, чего он хочет. Я сказал ему, что не забыл
полностью это событие. У меня в моем обычном состоянии сознания осталось
воспоминание о том, что горный лев - а я не мог принять мысль о ягуаре -
гнался за нами по холмам, и что дон Хуан спрашивал меня, чувствую ли я
себя обиженным на нападение большой кошки. Я ответил ему тогда, что было
бы абсурдным чувствовать обиду в такой ситуации. Он еще сказал мне, что я
должен так же расценивать и нападения милых мне людей. Я должен или
защищаться, или уйти с их пути, но без чувства смертельной обиды.
- Неважно, что я тебе говорил, - сказал он, рассмеявшись. - идея
абстрактного, идея духа - вот остаток, который действительно важен. Идея
личного "я" не имеет никакой ценности. Ты выражаешь себя и в первую
очередь свои собственные чувства. Каждый раз, когда была возможность, я
заставлял тебя осознавать потребность в абстрактном. Тебе верилось, что
под этим я подразумеваю абстрактное мышление. Нет. Быть абстрактным -
значит заставить себя стать доступным духу, благодаря тому, что осознаешь
это.
Он сказал, что одной из наиболее драматических вещей человеческого
состояния была мрачная связь между глупостью и самоотражением.
Это глупость заставляла нас отбрасывать все, что не устраивало наши
ожидания, построенные на самоотражении. Например, как обычные люди, мы
слепы к самому главному фрагменту знания, доступного человеку - к
существованию точки сборки и факту, что она может двигаться.
- Для рационального человека немыслимо, что существует какая-то
невидимая точка, где собирается восприятие, - продолжил он. - еще более
невероятно, что такая точка находится не в мозгу, как бы он определенно
ожидал, даже приняв мысль о ее существовании.
Он добавил, что рациональный человек, упорно придерживаясь образа
самого себя, как бы страхует свое вопиющее невежество. К примеру, он
игнорирует тот факт, что магия - это не магические заклинания и не
фокус-покус, а свобода познавать не только мир, как само собой
разумеющееся, но и все, что возможно для человека.
- И здесь глупость обычных людей наиболее опасна, - продолжал он. -
они боятся магии. Они дрожат от возможности быть свободными. А свобода
здесь, на кончике их пальцев. Она называется третьей точкой. И она может
быть достигнута с такой же легкостью, с какой точку сборки можно заставить
передвигаться.
- Но ты сам говорил мне, что передвигать точку сборки настолько
трудно, что это является истинным достижением, - возразил я.
Все правильно, - заверил он меня. - это другое противоречие магов:
это очень трудно, и тем не менее это самая наипростейшая вещь в мире. Я
уже говорил тебе, что точка сборки может сдвинуться от сильной
температуры. Голод, страх, любовь и ненависть могут вызвать ее движение,
сюда входят и мистицизм, и "непреклонное намерение", которое является
предпочтительным методом магов.
Я попросил его объяснить еще раз, чем было "непреклонное намерение".
Он сказал, что оно было видом целенаправленности, проявляемой человеком,
крайне четкой целью, которую не могут отменить никакие противоречивые
интересы и желания, "непреклонное намерение" - это еще и сила, зарожденная
в момент, когда точка сборки фиксируется в позиции, необычной для нее.
Потом дон Хуан провел многозначительное различие - которое ускользало
от меня все эти годы - между движением и перемещением точки сборки.
Движение, - сказал он. - это глубокое изменение позиции, настолько
глубокое, что точка сборки даже достигает других диапазонов энергии внутри
нашей полной светящейся массы энергетических полей. Каждый диапазон
энергии представляет для познания совершенно другую вселенную. Перемещение
же было незначительным движением внутри диапазона энергетических полей,
которые мы воспринимаем как мир повседневной жизни.
Он продолжал говорить, что маги видят "непреклонное намерение" - как
катализатор, убыстряющий их неизменные решения, или наоборот, их
неизменные решения были катализатором, который проталкивал их точки сборки
в новые позиции, которые, в свою очередь, генерировали "непреклонное
намерение".
Наверное, у меня был ошеломленный вид. Дон Хуан рассмеялся и сказал,
что попытки осмыслить метафорические описания магов так же бесполезны, как
и попытки осмысления безмолвного знания. Он добавил, что проблема со
словами состояла в том, что любое усилие прояснить описание магов лишь
делало его более запутанным.
Я попросил его прояснить это тем способом, который был для него
возможен. Я убеждал его, что все, о чем он говорил, например, о третьей
точке, проясняло ее, и хотя я знал о ней все, этот вопрос оставался
по-прежнему таким же запутанным.
- Мир повседневной жизни состоит из двух точек соотношения, - сказал
он. - например, мы имеем здесь и там, внутри и снаружи, вверх и вниз,
хорошее и злое и так далее, и тому подобное. Поэтому, собственно говоря,
наше восприятие жизней двумерно. Ни одно из них не имеет глубины того, что
мы сами воспринимаем как делание.
Я возразил, что он смешивает уровни. Я сказал ему, что могу принять
его определение восприятия как возможность живых существ воспринимать
своими чувствами поля энергии, отобранные их точками сборки - весьма
притянутое за уши определение по моим академическим стандартам, но оно на
данный момент казалось убедительным. Однако я не мог представить себе, что
может быть глубина того, что мы делаем. Я попытался выяснить, что, может
быть, он говорит об интерпретациях-разработках наших базовых восприятий.
- Маг воспринимает свои действия с глубиной, - сказал он. - его
действия для него трехмерны. Они имеют третью точку соотношения.
- Как может существовать третья точка соотношения? - спросил я с
оттенком раздражения.
- Наши точки соотношения первоначально получены из нашего чувства
восприятия, - сказал он. - наши чувства воспринимают и разграничивают то,
что близко к нам, от того, что далеко. Используя это основное различие, мы
извлекаем остальное.
- Для того, чтобы достигнуть третьей точки соотношения, мы должны
воспринимать два места одновременно.
Мое восприятие ввело меня в странное настроение - было так, словно я
прожил пережитое только несколько минут назад. И вдруг я осознал то, чего
совершенно не замечал раньше. Под контролем дон Хуана я дважды до этого
испытывал такое разделенное восприятие, но в тот момент я в первый раз
добился его самостоятельно.
Размышляя о своем воспоминании, я понял, что мое сенсорное
переживание оказалось более сложным, чем мне казалось сначала. В то время,
как я парил над кустами, я осознавал, без слов и даже без мыслей - что был
в двух местах или был "здесь и здесь", как называл это дон Хуан, превращая
мое восприятие в непосредственное и завершенное из обоих мест сразу. Но я
осознавал еще и то, что моему двойному восприятию не хватает полной
ясности нормального восприятия.
Дон Хуан объяснил, что нормальное восприятие было осью, "здесь и там"
являлись периметрами этой оси, и мы тяготеем к ясности "здесь". Он сказал,
что в нормальном восприятии только "здесь" воспринимается полно, мгновенно
и непосредственно. Его двойнику по соотношению, "там", не хватает
непосредственности. О нем делают выводы, заключения, его ожидают, иногда
допускают, но его никогда не понимают непосредственно чувствами. Когда мы
воспринимаем два места одновременно, полная ясность теряется, но
приобретается непосредственное восприятие "там".
- Но тогда, дон Хуан, я был прав, описывая мое восприятие как важную
часть моего переживания, - сказал я.
- Нет, ты не прав, - ответил он. - то, что ты пережил, было
существенно для тебя, так как оно открывало дорогу к безмолвному знанию,
но важной вещью был ягуар. Этот ягуар был действительно манифестацией
духа.
- Эта большая кошка пришла неизвестно откуда. И она наверняка хотела
прикончить нас, это я говорю точно. Ягуар был выражением магического. Без
него у тебя не было бы ни восторга, ни урока, ни понимания.
- Но он действительно был реальный ягуар? - спросил я.
- Можешь мне поверить, он был реальным!
Дон Хуан отметил, что для обычного человека эта большая кошка была бы
пугающей странностью. Обычному человеку трудно было бы объяснить в
разумных терминах, что делает в Чиуауа этот ягуар, так далеко от
тропических джунглей. Но маг, благодаря своему звену, связующему его с
"намерением", видел бы этого ягуара, как средство выражения
воспринимаемого - не странность, а источник благоговения.
Мне хотелось задать множество вопросов, но ответы приходили ко мне
еще до того, как я произносил вопросы. Некоторое время я следовал курсу
моих собственных вопросов и ответов, пока наконец не понял, что мое
безмолвное знание ответов не имеет значения - ответы надо было выразить в
словах, только тогда бы они приобрели какую-то ценность.
Я высказал первый вопрос, который пришел мне не ум. Я попросил дон
Хуана объяснить то, что, по-видимому, было противоречием. Он утверждал,
что только дух может передвинуть точку сборки. А потом он говорил, что мои
чувства, переработанные в "намерение", сдвинули мою точку сборки.
- Только маги могут превращать свои чувства в "намерение", - сказал
он. - "намерение" - это дух, поэтому дух двигает их точки сборки.
- Вводящая в заблуждение часть всего этого, - продолжал он. -
заключается в том, что я говорю только о магах, которые знают о духе и о
том, что "намерение" - единственные владения магов. Это не во всем истина,
поэтому считай ее ситуацией в сфере практичности. Реальным состоянием
является то, что маги более сознательны в своей связи с духом, чем обычные
люди, и то, что они стремятся манипулировать ею. Это все. Я уже говорил
тебе, что звено, связующее с "намерением", является универсальной чертой,
разделяемой всем, что здесь есть.
Два или три раза дон Хуан, кажется, хотел что-то добавить. Он
колебался, по-видимому, пытаясь подобрать слова. В конце концов он сказал,
что быть в двух местах одновременно
- Это веха магов, используемая для обозначения момента, когда точка
сборки достигает места безмолвного знания. Разделенное восприятие, если
оно достигалось своими собственными средствами, называлось свободным
движением точки сборки.
Он уверял меня, что каждый нагваль постоянно и изо всех сил поощряет
свободное движение точек сборки своих учеников. Это тотальное усилие было
загадочно названо "дотягиванием до третьей точки".
- Наиболее трудный аспект знания нагваля, - продолжал дон Хуан. - и,
конечно же, главная часть его задачи, заключается в этом дотягивании до
третьей точки - нагваль "намеренно" вызывает это свободное движение, и дух
предоставляет нагвалю средства его достижения. Я никогда ничего
"намеренно" не вызывал таким образом, пока не появился ты. Поэтому я
никогда полностью не понимал гигантских усилий моего бенефактора, который
"намеренно" вызывал его для меня.
- Трудность намеренного вызова нагвалем этого свободного движения у
своих учеников, - продолжал дон Хуан. - ничто по сравнению с затруднением
его учеников понять то, что делает нагваль. Посмотри на то, как ты
сопротивлялся! То же самое происходило и со мной. Большую часть времени я
твердо верил, что надувательство духа было просто надувательством нагваля

<<

стр. 10
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>