<<

стр. 19
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Я подтолкнул их обратно, прочь с моста. Кругом шло множество людей,
но никто не уделял нам никакого внимания. Мы сели на землю в нескольких
метрах от моста. Я думал, что если мы сможем собрать по крупицам все, что

каждый из нас знает об этом месте, то мы сможем составить что-либо, что
поможет нам решить нашу дилемму.
- Кто такой Сильвио Мануэль? - спросил я Горду.
- Я никогда до этого не слышала этого имени, - сказала она. - я не
знаю этого человека, и в то же время я знаю его. Что-то похожее на волны
находит на меня, когда я слышу это имя. Жозефина назвала мне это имя,
когда мы были в доме. С той самой минуты разное стало приходить мне на ум
и на язык, само собой, как у Жозефины. Никогда не думала, что доживу до
такого, чтобы оказаться похожей на Жозефину.
- Почему ты говоришь, что Сильвио Мануэль - это темнота? - спросил я.
- Представления не имею, - сказала она. - однако все мы здесь знаем,
что это правда.
Она подтолкнула женщин, чтобы те заговорили. Никто не произнес ни
слова. Я выбрал розу. Она собиралась что-то сказать три-четыре раза. Ее
тельце содрогнулось.
- Мы пересекли этот мост и Сильвио Мануэль ждал нас на той стороне, -
сказала она еле слышным голосом. - я шла последней. Когда он пожирал
остальных, я слышала их вопли. Я хотела убежать, но этот дьявол, Сильвио
Мануэль, был с обеих сторон моста. Некуда было спастись.
Горда, Лидия и Жозефина согласились. Я спросил, было ли это прямым и
точным воспоминанием о чем-то или простым ощущением. Горда сказала, что
для нее это было в точности так, как сказала Роза: совершенно ясным
воспоминанием. Остальные двое с ней согласились.
Я недоумевал, что же было с людьми, живущими у моста. Если женщины
кричали так, как рассказывала Роза, то прохожие должны были это слышать.
Вопли вызвали бы тревогу. На секунду я почувствовал, что весь город должен
был быть в заговоре. Озноб прошел по моему телу. Я повернулся к Нестору и
прямо выразил все, что чувствовал.
Нестор сказал, что нагваль Хуан Матус и Хенаро были действительно
воинами высших достоинств, и, как таковые, они были совсем одинокими
существами. Их контакты с людьми были один-на-один. Не было такой
возможности, чтобы целый город или хотя бы люди, живущие около моста, с
ними стакнулись. Для того, чтобы это было возможно, все эти люди должны
были бы быть воинами - вероятность крайне ничтожная.
Жозефина с ухмылочкой начала кружить вокруг меня.
- У тебя определенно есть нахальство, - сказала она. - притворяешься,
что ничего не знаешь, а сам был здесь. Это ты привел нас сюда! Это ты
толкал нас на этот мост! - в глазах женщин зажглась угроза.
Я повернулся к Нестору за помощью.
- Я ничего не помню, - сказал он. - это место меня пугает. Вот все,
что я знаю.
С моей стороны обращение к Нестору было блестящим маневром. Женщины
набросились на него.
- Конечно, ты не помнишь! - визжала Жозефина. - все мы были здесь.
Что ты за глупый осел?!
Мои расспросы требовали порядка. Я увел их прочь от моста. Я думал,
что, будучи активными людьми, они смогут более расслабиться, если будут
двигаться и разговаривать на ходу вместо того, чтобы сидеть на месте, как
предпочел бы я.
Когда мы пошли, гнев женщин утих так же внезапно, как и возник.
Лидия и Жозефина стали еще более разговорчивыми. Они вновь и вновь
высказывали свое чувство, что Сильвио Мануэль был пугающей фигурой.
Тем не менее никто из них не припомнил, чтобы физически потерпел
какой-нибудь урон. Они только помнили, что были парализованы страхом. Роза
не сказала ни слова, но знаками выражала свое согласие со всем, что
говорили другие. Я спросил их, была ли это ночь, когда они пытались
перейти мост. И Лидия, и Жозефина сказали, что был ясный день.
Роза прочистила горло и сказала, что это было ночью. Горда пояснила
разногласие, сказав, что это были утренние сумерки, может быть, время как
раз перед ними. Мы достигли конца коротенькой улочки и автоматически
повернули назад, к мосту.
- Это же так просто, - сказала Горда внезапно, как если бы она это
только что обдумывала. - мы пересекли или, вернее, Сильвио Мануэль
заставил нас пересекать параллельные линии. Этот мост - место силы. Дыра в
этом мире. Вход в другой мир. Мы прошли в этот вход. Должно быть,
проходить было больно, так как мое тело боится. Сильвио Мануэль ждал нас с
другой стороны. Никто из нас не помнит его лица, так как Сильвио Мануэль -
это темнота. И он никогда не покажет свое лицо. Мы могли видеть только его
глаза.
- Один глаз, - спокойно сказала Роза и отвернулась.
- Все здесь, включая тебя, - сказала Горда, обращаясь ко мне, -
знают, что лицо Сильвио Мануэля находится в темноте. Можно слышать только
его голос, мягкий, как приглушенное покашливание.
Горда перестала разговаривать и начала так пристально меня
рассматривать, что я ощутил всего себя. Ее глаза были с хитринкой, что
дало мне основание подозревать, что она знает о чем-то, но не говорит. Я
спросил ее. Она отрицала. Но признала, что ощущает множество
необоснованных чувств, которые она не старается объяснять. Я подталкивал
ее, а потом прямо потребовал, чтобы женщины попробовали вспомнить сообща,
что все-таки случилось с нами на той стороне моста. Каждая из них могла
вспомнить только вопли остальных.
Трое Хенарос оставались в стороне, и в наше объяснение они не
вступали. Я спросил у Нестора, не имеет ли он хоть какого-нибудь
представления о том, что же все-таки произошло. Его бесстрастным ответом
было, что все находится где-то вне его понимания.
Тогда я пришел к единственному решению. Мне показалось, что
единственной открытой для нас дорогой было пересечь этот мост. Я предложил
им вернуться обратно к мосту и перейти через него. Мужчины согласились
немедленно. Женщины - нет. Истратив все свои доводы, я в конце концов
вынужден был толкать и тащить лидию, розу и Жозефину. Горда не была
расположена идти, но, казалось, она была заинтересована происходящим. Она
шла рядом, не помогая мне тащить женщин. Хенарос поступали так же. Они
нервно посмеивались над моими попытками справиться с сестричками, но и
пальцем не шевельнули, чтобы помочь мне. Так мы дошли до той точки, где
останавливались ранее. Там я внезапно почувствовал, что слишком слаб,
чтобы удержать троих женщин. Я заорал на Горду, чтобы она мне помогла. Она
сделала полуискреннюю попытку схватить лидию. Но тут группа распалась, и
все, кроме Горды стали пробираться, спотыкаться, отдуваясь, к безопасности
улицы. Мы с Гордой остались как бы приклеенные к мосту, не имея сил идти
вперед и не желая возвращаться.
Горда прошептала мне на ухо, что мне следует совсем не бояться, так
как это я ждал их на той стороне моста. Она добавила, что убеждена в том,
что я знаю, что являлся помощником Сильвио Мануэля, но не смею открыть это
никому.
Тут мое тело охватила неконтролируемая ярость. Я чувствовал, что
Горда не должна соваться, делая такие замечания или испытывая подобные
чувства. Я схватил ее за волосы и крутанул. В высшей точке своего гнева я
спохватился и остановился. Я извинился и обнял ее. Мне на помощь пришла
трезвая мысль. Я сказал, что мне действует на нервы быть руководителем.
Напряжение по мере нашего продвижения становится все более острым. Она со
мной согласилась. Она твердо держалась за свою интерпретацию, что Сильвио
Мануэль и я были чрезвычайно близки, и когда мне напоминали о моем
хозяине, я ответил яростью. Хорошо, что она сказала, что я должен о ней
заботиться, а то бы, наверное, я сбросил ее с моста.
Мы повернули назад. Остальные были на безопасном расстоянии от моста,
глядя на нас с откровенным страхом. Казалось, превалировало очень странное
состояние безвременья. Словно мы были выброшены из привычного потока
времени. Вокруг нас совсем не было людей. Мы должны были пробыть на мосту
самое малое пять минут, и ни один человек не только не пересек за это
время мост, но даже не показался нигде. Затем, совершенно внезапно, люди
опять стали двигаться вокруг нас, как всегда бывает в такое деловое время
суток.
Не говоря ни слова, мы прошли назад на площадь. Все мы ощущали
опасную слабость. У меня было даже смутное желание задержаться в городе
еще немного, но мы сели в машину и поехали на восток, к атлантическому
побережью. Мы с Нестором вели машину по очереди, останавливаясь только для
того, чтобы заправиться и поесть, пока не достигли Вера-крус. Этот городок
был для нас нейтральной зоной. Я там был только однажды, а другие вообще
никогда не бывали. Горда считала, что такой незнакомый город является
подходящим местом, чтобы сбросить старую оболочку. Мы остановились в
отеле, и там они приступили к разрыванию на лоскутки своих старых одежд.
Волнение нового города творило чудеса с их моралью и самочувствием.
Наша следующая остановка была в городе мехико. Мы остановились около
парка Аламеда, там же, где я когда-то останавливался с доном Хуаном. В
течение двух дней мы были совершенными туристами. Мы делали покупки и
посещали столько туристских мест, сколько возможно. Женщины выглядели
просто поразительно. Бениньо купил в магазине, где продавались заложенные
и невостребованные вещи, фотоаппарат. Аппаратом без пленки он сделал 425
снимков. В одном месте, пока мы любовались поразительной настенной
мозаикой, один служитель спросил меня, откуда приехали эти великолепные
иностранки. Я сказал, что из Шри-Ланка. Он мне поверил и поражался тому,
что они почти похожи на мексиканок.
На следующий день в 10 часов утра мы были в авиаагентстве, в которое
дон Хуан втолкнул меня однажды. Когда он меня втолкнул, я влетел в одну
дверь и вылетел через другую, но уже не на улицу, как должно было быть, а
на рынок, находящийся примерно в двух километрах отсюда, где я и наблюдал
тогда за деятельностью людей, там присутствовавших.
Горда рассуждала, что авиаагентство, так же, как и мост, было местом
силы, дверью пересечения параллельных линий. Нагваль толкнул меня через
этот проход, но я застрял посередине между двумя мирами, между линиями и,
таким образом, смог наблюдать за жизнью базара, не будучи сам ее частью.
Она сказала, что нагваль, конечно, хотел пропихнуть меня сквозь дверь, но
мое упрямство помешало ему, и я в конце концов оказался на том же месте,
откуда ушел в этом мире.
Мы прошли от авиаагентства до рынка, а оттуда в парк Аламеда, где мы
с доном Хуаном сидели после путешествия в авиаагентстве. Я много раз бывал
в парке с доном Хуаном. Я чувствовал, что место будет наиболее

благоприятным для того, чтобы там обсудить наши дальнейшие действия.
Моим намерением было подвести итоги всему, что мы сделали для того,
чтобы решить, какой следующий шаг нам предпринять.
После наших попыток намеренно пересечь мост я безуспешно пытался
придумать, как удержать моих компаньонов одной группой. Мы уселись на
каменные ступеньки, и я начал с того, что для меня знание приходит обычно
со словами. Я рассказал им, что моя глубочайшая вера состоит в том, что
если опыт или событие не оформлены в концепцию, то они рассеиваются.
Поэтому я попросил их представить их индивидуальные оценки нашего
положения.
Паблито заговорил первым. Я нашел это странным, потому что обычно и
вплоть до настоящего момента он был необыкновенно тихим. Он извинился за
то, что собирался сказать не что-нибудь из всплывшего в памяти, но просто
свое заключение, основанное на всем, что он знал. Он сказал, что ему не
трудно понять то, что, по словам женщин, произошло на мосту. Это было,
утверждал Паблито, делом вынужденного перехода с правой стороны - тоналя -
на левую - нагваль, всех пугал тот факт, что управлял всем этим переходом
кто-то еще, заставляющий их переходить. Он сказал, что не видит проблемы в
том, чтобы считать, что это именно я помог тогда Сильвио Мануэлю. Он
подтвердил свои заключения заявлением, что всего лишь двумя днями раньше
он был свидетелем того, как я делал то же самое: толкал всех на мост
силой. В этот раз, однако, мне никто не хотел помочь, не было Сильвио
Мануэля, чтобы тащить всех к себе из-за моста.
Я попытался сменить тему разговора, сказав, что такая забывчивость,
которая имеет место у нас, обычно называется амнезией. Я знаю об амнезии
очень мало, чтобы пролить свет на наш случай, однако достаточно, чтобы я
мог считать, что мы все не могли так просто и сразу забыть все, как по
команде. Я сказал им, что кто-то, может быть, дон Хуан, сделал с нами
что-то невообразимое. Я хотел точно выяснить, что же именно.
Паблито настаивал, что очень важно для меня, чтобы я понял, что
именно я был в сговоре с Сильвио Мануэлем. Затем он сказал, что Лидия и
Жозефина разговаривали с ним уже о той роли, которую я играл, силой
заставляя их пересечь параллельные линии.
Я не чувствовал особого удобства, обсуждая эти вопросы. Я заметил,
что никогда, вплоть до разговора с Соледад, я не слышал о параллельных
линиях, однако я не смог возражать против того, что идею этих параллельных
линий я понял мгновенно. Я сказал им, что в каком-то озарении я понял, что
она имеет в виду. Я даже убедился, что пересек параллельные линии сам,
когда я думал, что вспомнил ее. Все остальные, за исключением Горды,
сказали, что услышали о параллельных линиях впервые, когда я заговорил о
них. Горда сказала, что она об этом услышала впервые от доньи Соледад как
раз передо мной.
Паблито сделал попытку поднять разговор о моих отношениях с Сильвио
Мануэлем. Я прервал его. Я заметил, что пока мы все были на мосту, пытаясь
перейти, я не заметил, что я, а предположительно и все мы, находились в
состоянии необычайной реальности. Я осознал перемену, когда сообразил, что
на мосту совсем нет людей. Только мы ввосьмером находились там. Это был
ясный день, но внезапно небо оказалось покрыто облаками, и яркий свет
позднего утра превратился в сумерки. Я был в то время так занят своими
страхами и личностными интерпретациями, что не заметил пугающие перемены.
Когда мы сошли с моста, я заметил, что другие люди опять идут вокруг нас.
Но что происходило с нами, когда мы пытались перейти мост?
Горда и остальные ничего не заметили, в действительности они ничего и
не знали о переменах, пока я им их не описал. Все смотрели на меня теперь
со смесью раздражения и страха. Паблито опять взял инициативу и обвинил
меня в попытке вовлечь их во что-то такое, чего они не хотят. Он не
уточнял, что это может быть такое, но его ораторского напора было
достаточно, чтобы все встали на его сторону. Внезапно против меня
оказалась целая орда разгневанных магов. Мне потребовалась масса усилий и
времени, чтобы объяснить, почему мне необходимо проверить со всех
возможных углов зрения нечто столь странное и всепоглощающее, как наше с
ними приключение на мосту. В конце концов они успокоились не столько из-за
того, что я их убедил, сколько из-за эмоциональной усталости. Все они,
включая Горду, ревностно отстаивали точку зрения Паблито.
Нестор выдвинул другую линию рассуждений. Он предположил, что я,
возможно, был таким невольным соучастником, который не отдавал себе
полностью отчета в своих действиях. Он добавил, что сам он лично не может
поверить, как остальные, в то, что я осознавал, что оставлен с задачей
увести их в сторону от того, что они хотят. Он чувствовал, что я в
действительности не знал, что веду их к уничтожению, хотя и делал именно
это.
Он думал, что существуют два способа пересечения параллельных линий.
Один - при помощи чьей-нибудь силы, а другой - при помощи собственных сил.
Его конечным заключением было то, что Сильвио Мануэль заставил их когда-то
пересечь линии, напугав их так сильно, что некоторые из них даже вообще не
помнят об этом. Задача, оставшаяся им, была в том, чтобы сделать это
своими силами, тогда как моей задачей было помешать им в этом.
Затем заговорил Бениньо. Он сказал, что последнее, что сделал дон
Хуан для своих учеников-мужчин, было помочь нам пересечь параллельные
линии, заставив нас прыгнуть в пропасть. Бениньо считал, что мы уже
располагаем очень большим знанием о пересечении этих линий, но пока еще не
пришло время, чтобы сделать это вновь. На мосту они не смогли сделать ни
одного шага вперед, потому что не пришло нужное время. Поэтому они правы,
считая, что я пытался их уничтожить, заставляя пересекать линии. Он
считал, что перейти через параллельные линии с полным осознанием будет
конечным шагом для всех них, шагом, который должен быть сделан только
тогда, когда они будут готовы исчезнуть с этой земли.
Затем против меня выступила Лидия. Она не делала никаких оценок, но
вызвала меня вспомнить, как я в первый раз заманил ее на мост. Она нагло
заявила, что я был учеником не нагваля Хуана Матуса, а учеником Сильвио
Мануэля, и что мы с Сильвио Мануэлем пожрали тела друг друга.
У меня опять был приступ ярости, как на мосту с Гордой. Но я вовремя
взял себя в руки. Успокоила меня логичная мысль. Я говорил себе вновь и
вновь, что я заинтересован таким анализом.
Я объяснил лидии, что бесполезно нападать на меня таким образом. Она
все же не хотела остановиться. Она кричала, что Сильвио Мануэль мой хозяин
и именно в этом причина того, что я не являюсь частью их всех. Роза
добавила, что Сильвио Мануэль дал мне все, чем я сейчас являюсь.
Я попросил розу выбирать слова. Я сказал ей, что следовало бы
говорить, что сильвио Мануэль дал мне все, что я имею. Она отстаивала свой
выбор слов. Сильвио Мануэль дал мне то, чем я являюсь.
Даже Горда поддержала ее, сказав, что она помнит такое время, когда я
так был болен, что у меня больше не осталось сил для жизни. Все во мне
было истрачено, и тогда именно Сильвио Мануэль взял все в свои руки и
накачал новую жизнь в мое тело. Горда сказала, что мне лучше было бы знать
свое происхождение, чем продолжать, как я делал до сих пор, утверждать,
что мне помог нагваль Хуан Матус. Она настаивала на том, что я фиксирован
на нагвале из-за того, что последний был предрасположен (выбран) все
говорить словами. Сильвио Мануэль, с другой стороны, был молчаливой
темнотой. Она объяснила, что для того, чтобы за ним следовать, мне было бы
нужно пересечь параллельные линии. Ну а чтобы следовать за нагвалем Хуаном
Матусом, все, что мне надо было делать, так это говорить о нем.
Все, что они говорили, было ни чем иным для меня, как бессмыслицей. Я
уже собирался сделать то, что считал, будет уместным в отношении подобной
чепухи, когда линия моего мышления была буквально смята.
Я не мог уже вспомнить, о чем только что думал, хотя лишь за секунду
решение было самой ясностью.
Вместо этого на меня нахлынуло крайне любопытное воспоминание. Это
было не сгущение чего-то, а ясная, чистая память о событии. Я вспомнил,
что однажды был с доном Хуаном и еще одним человеком, лицо которого
вспомнить не мог. Мы все трое разговаривали о чем-то, что я воспринимал,
как одну из черт мира. Это было в 5-7 метрах справа от меня и выглядело,
как неосязаемая стена тумана желтоватого цвета, которая, насколько я мог
судить, разделяла весь мир надвое.
Она шла от земли и до неба до бесконечности. Пока я разговаривал с
этими двумя людьми, та половина, которая была слева от меня, была в
целости, а все, что справа, было скрыто этим туманом. Я помню, что
ориентировался по ландшафтным признакам и понял, что здесь ось стены
тумана идет с востока на запад. Все к северу от этой оси было тем миром,
который я знал. Помню, что я спросил дона Хуана, что случилось с миром к
югу от этой линии. Дон Хуан заставил меня немного подвинуться вправо, и я
увидел, что стена тумана передвигалась по мере того, как я поворачивал
голову. Мир был разделен надвое на таком уровне, который моему интеллекту
был недоступен. Разделение казалось реальным, но граница проходила не на
физическом плане. Она была как-то связана со мной самим. Или это не так?
Был и еще один осколок этого воспоминания. Тот, другой человек
сказал, что разделить мир надвое - очень большое достижение, но еще
большим достижением бывает, когда воин имеет невозмутимость и контроль для
того, чтобы остановить вращение этой стены. Он сказал, что эта стена не
находится внутри нас. Она определенно снаружи, в мире, разделяя его на две
части и вращаясь, когда мы поворачиваем голову, как если бы она была
прикреплена к нашим вискам. Великое достижение удержания стены от поворота
позволяет воину повернуться к ней лицом и дает ему силу проходить сквозь
нее в любое время, когда он только пожелает.
Когда я рассказал ученикам, что я только что вспомнил, женщины были
убеждены, что этот другой человек был Сильвио Мануэль. Жозефина, как
знаток стены тумана, сказала, что преимущество Элихио перед всеми - в его
умении останавливать стену тумана так, что по желанию он мог проходить
сквозь нее.
Она добавила, что стену тумана легче проходить в сновидении, потому

что тогда она не движется.
Горду, казалось, затронула целая серия почти болезненных
воспоминаний. Ее тело непроизвольно подскакивало, пока в конце концов она
не разразилась словами.
Она сказала, что больше не имеет возможности отрицать тот факт, что я
был помощником Сильвио Мануэля. Сам нагваль предупреждал, что я порабощу
ее, если она не будет очень осторожна. Даже Соледад предупреждала ее
следить за мной, потому что мой дух берет пленников и делает их своими
рабами. На такое был способен лишь один Сильвио Мануэль. Он поработил
меня, и теперь я буду порабощать любого, кто приблизится ко мне. Она
призналась, что находилась под действием моих чар вплоть до того момента,
когда она уселась в комнате Сильвио Мануэля и что-то свалилось вдруг с ее
плеч.
Я поднялся и буквально зашатался под тяжестью слов Горды. В животе у
меня был какой-то вакуум. Я был убежден, что могу рассчитывать на ее
поддержку при любых обстоятельствах. Я почувствовал себя преданным. Я
подумал, что для них было бы нелишним знать мои чувства, но на помощь мне
пришло чувство трезвости. Я сказал им вместо этого, что моим бесстрастным
заключением, как воина, является следующее: дон Хуан изменил ход моей
жизни в лучшую сторону. Я оценивал и переоценивал то, что он для меня
сделал, и вывод всегда оставался тем же. Он принес мне свободу. Свобода -
это все, что я знаю, и это все, что я могу принести кому-либо, кто придет
ко мне.
Нестор сделал мне знак солидарности со мной. Он убеждал женщин
бросить свою враждебность по отношению ко мне. Он смотрел на меня глазами
того, кто не понимает, но очень хочет понять. Он сказал, что я не
принадлежу к ним, потому что я действительно одинокая птица. Они нуждались
во мне на короткий момент, чтобы порвать свои границы привязанности и
рутины. Теперь, когда они свободны, только небо является их границей.
Оставаться со мной было бы, без сомнения, приятно для них, но убийственно.
Он, казалось, был глубоко тронут. Он подошел ко мне и положил мне
руку на плечо. Он сказал, что, судя по его ощущениям, мы никогда не увидим
больше друг друга на этой земле.
Он очень сожалеет, что мы расстаемся, как мелочные людишки,
подкалывая друг друга, жалуясь и обвиняя. Он сказал, что, говоря от имени
остальных, а не от себя, он просит меня уехать, так как у нас больше нет
возможности оставаться вместе. Он добавил, что посмеялся над Гордой по
поводу ее слов о змее, которую мы образуем. Он изменил свое мнение и
больше не находит эту идею смешной. Это была наша последняя возможность
добиться успеха как цельная группа.
Дон Хуан учил меня принимать свою судьбу со смирением.
- Ход жизни воина изменяем, - сказал он мне. - вопрос лишь в том,
насколько далеко он уйдет по этой узкой дороге, каким неуязвимым он будет
в этих узких границах. Если на его пути встречаются препятствия, то воин
непоколебимо стремится преодолеть их. Если на своей тропе он встречает
невыносимые трудности и боль, то он плачет, но все его слезы, вместе
взятые, не могут сдвинуть линию его судьбы и на ширину волоса.
Мое первоначальное решение: позволить силе этого места решить, куда
нам сделать следующий шаг, - было правильным. Я поднялся. Остальные
отвернули лица. Горда подошла ко мне и сказала так, как если бы ничего не
случилось, что мне следует уехать и что она свяжется со мной потом,
позднее. Я хотел бросить, что не вижу причины, почему она должна ко мне
присоединиться. Она решила примкнуть к другим. Она, казалось, прочла мои
чувства покинутого и преданного. Она спокойно заверила меня, что мы должны
выполнить нашу судьбу вместе, как воины, а не как мелочные людишки,
которыми мы были.




ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ИСКУССТВО СНОВИДЕНИЯ


6. ПОТЕРЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ФОРМЫ

Несколько месяцев спустя Горда поселилась в аризоне после того, как
помогла всем остальным осесть в разных частях мексики. После этого мы
начали развертывать самую странную и самую поглощающую часть нашего
ученичества. Сначала наши отношения были довольно натянутыми. Мне было
очень трудно преодолеть свои чувства по поводу того, каким образом мы
расстались в парке Аламеда. Хотя Горда и знала о местонахождении всех
остальных, мне она ни разу ничего не говорила. Она чувствовала, что для
меня было бы излишним знать об их деятельности.
Внешне между мной и Гордой все было в порядке, но я чувствовал
горький осадок из-за того, что в тот раз она встала на сторону всех
остальных против меня. Я не выражал этого, но осадок все равно остался. Я
помогал ей и делал для нее все, как если бы ничего не произошло, но это
входило в требования неуязвимости. Это был мой долг. Чтобы его выполнить,
я с радостью пошел бы на смерть. Я намеренно ушел в руководство ею и
устройство ее во все тонкости современной городской жизни; она даже
изучала английский язык. Ее успехи были феноменальными.
Три месяца прошли почти незаметно, но однажды, когда я находился в
Лос-анжелесе, я проснулся в ранний утренний час с невыносимой тяжестью в
голове. Это не было головной болью. Скорее это походило на сильную тяжесть
в ушах. Я ощущал эту тяжесть также на своих веках и на небе. Я сделал
слабую попытку подняться и сесть. Мелькнула мысль, что у меня, вероятно,
удар. Первой моей реакцией было позвать на помощь, но я все же как-то
успокоился и попытался отделаться от страха. Через некоторое время
давление в голове стало спадать, но оно стало расти в горле. Я задыхался,
хрипел и кашлял некоторое время, затем давление постепенно переместилось
ко мне на грудь, потом на живот, на таз, на ноги, на ступни и, наконец,
оставило мое тело. То, что со мной происходило, чем бы оно ни было, заняло
примерно два часа. В течение этих мучительных двух часов казалось, будто
что-то внутри моего тела действительно движется вниз, выходя из меня. Мне
казалось, что это что-то сворачивается наподобие ковра. Другое сравнение
которое пришло мне в голову, - что это было шарообразной массой,
передвигающейся внутри моего тела. Я отбросил эту картину в пользу первой,
так как чувство больше напоминало что-то, сворачивающееся внутри самого
себя, совсем как скатывают ковер. Оно становилось все тяжелее и тяжелее, а
отсюда нарастала и боль, сделавшись совсем нестерпимой к коленям и
ступням, особенно правой ступне, которая оставалась очень горячей еще 35
минут после того, как вся боль и давление исчезли. Горда сказала, услышав
мой рассказ, что на этот раз я наверняка потерял свою человеческую форму,
что я бросил все свои щиты или по крайней мере большинство из них. Оно
была права. Не зная, как и даже не соображая, что произошло, я оказался в
крайне незнакомом состоянии. Я чувствовал себя отрешенным, не ощущающим
воздействий со стороны не имело больше значения, что сделала Горда. Это не
означало, что я простил ее за недостойное отношение ко мне; просто чувство
было таким, будто никогда и не было никакого предательства. Во мне не
осталось никакой - ни открытой, ни скрытой - неприязни ни к Горде, ни к
кому бы то ни было другому. То, что я ощущал, не было волевым безразличием
или нежеланием действовать; не было это также устранением или желанием
быть одному. Это скорее было чуждым чувством отстраненности, способности
погрузиться в момент и не иметь никаких мыслей ни о чем другом вообще.
Действия людей больше не воздействовали на меня, потому что я больше не
имел никаких ожиданий вообще. Странный покой стал руководящей силой в моей
жизни. Я чувствовал, что каким-то образом воспринял все-таки одну из
концепций жизни воина - отрешенность. Горда сказала, что я сделал больше
чем воспринял ее, - я фактически воплотил ее. С доном Хуаном у нас бывали
длинные разговоры о том, что когда-нибудь я сделаю именно это. Он сказал,
что отрешенность не означает автоматически и мудрости, но что тем не менее
она является преимуществом, потому что позволяет воину делать моментальную
паузу для переоценки ситуации и пересмотра позиций, но чтобы пользоваться
этим лишним моментом сообразно и правильно, необходимо, сказал он, чтобы
воин непрестанно сражался за свою жизнь. Я не рассчитывал когда-либо
испытать это чувство. Насколько я мог определить, не было способа
сымпровизировать его. Мне бесполезно было думать о преимуществах этого
чувства или рассуждать о возможностях его прихода. В течение тех лет, что
я знал дона Хуана, я явно испытал ослабление личных связей с миром, но это
происходило на интеллектуальном плане; в своей повседневной жизни я не
изменялся вплоть до того момента, когда потерял человеческую форму. Я
рассуждал с Гордой о том, что концепция потери человеческой формы
относится к телесным условиям и происходит с учеником тогда, когда он
достигает определенного порога в ходе обучения. Как бы там ни было,
конечным результатом потери человеческой формы и для меня и для Горды, как
это ни странно, было не только скрытое чувство отрешенности, но также и
выполнение нашей расплывчатой задачи по воспоминанию. И в этом случае
интеллект опять играл минимальную роль. Однажды вечером мы с Гордой
обсуждали кинокартину. Она ходила смотреть подпольный кинофильм, и мне
хотелось знать ее описание его. Фильм ей совершенно не понравился. Она
утверждала, что такой опыт ослабляет, так как быть воином означает вести
сдержанную жизнь в полном целомудрии, как нагваль Хуан Матус. Я сказал ей,
что знаю наверняка, что Хуан любил женщин, не был девственником, и я
нахожу это великолепным.
- Ты безумец! - воскликнула она с оттенком изумления в голосе. -
нагваль был совершенным воином. Он не был пойман ни в какие сети
чувственности. Она захотела узнать, почему я считаю, что дон Хуан не вел
девственный образ жизни. Я рассказал ей об одном случае, который произошел
в аризоне еще в начале моего ученичества. Я отдыхал однажды в доме дона
Хуана после очень утомительной прогулки. Дон Хуан казался странно
нервозным. Он часто подходил к двери, чтобы выглянуть на улицу. Казалось,
он ждал кого-то. Затем он внезапно сказал мне, что из-за поворота дороги
показалась машина, которая направляется к его дому. Он сказал, что это
девушка, его друг, везет ему одеяла.
Я никогда не видел дона Хуана раздраженным, и меня очень опечалило
то, что он так взволнован, что не знает, что и делать. По моему мнению он
не хотел моей встречи с этой девушкой. Я предложил спрятаться, но в его
доме не было такого укромного места, чтобы укрыть меня, поэтому он уложил
меня на пол и накрыл соломенной циновкой. Я услышал, как подъехала машина,
а затем через щели циновки увидел девушку, стоящую в дверях. Она была
высокой, стройной и очень молодой. Мне она показалась очень красивой. Дон
Хуан что-то говорил ей тихим интимным голосом, затем он повернулся и
показал на меня:
- Карлос прячется под циновкой, - сказал он девушке громким ясным
голосом. Поздоровайся с ним.
Девушка помахала мне рукой и поздоровалась со мной дружелюбной
улыбкой. Я чувствовал себя очень глупо и сердился на дона Хуана за то, что
он поставил меня в такое затруднительное положение. Мне казалось
очевидным, что таким образом он стряхивает свою нервозность или, еще хуже,
рисуется передо мной.
Когда девушка уехала, я сердито потребовал объяснений. Он ласково
сказал, что вынужден был так сделать, потому что мои ноги торчали наружу и
он не знал, что тут можно еще сделать. Когда я это услышал, весь его
маневр стал мне ясен. Он просто показывал свою молодую подружку мне. Я
никак не мог высовывать ноги, потому что они были у меня поджаты. Я
понимающе рассмеялся, и дон Хуан вынужден был объяснить, что он любит
женщин, а особенно эту девушку.
Я никогда не забывал об этом инциденте. Дон Хуан никогда не обсуждал
его. Когда бы я ни поднимал этот вопрос, он всегда меня останавливал. Я
надеялся, что когда-нибудь она меня разыщет, прочитав мои книги.
Горда очень взволновалась. Она ходила по комнате взад и вперед, пока
я говорил. Она чуть не плакала. Я воображал разного рода сложные сети
взаимоотношений, которые оказались здесь затронуты. Я думал, что Горда
собственница и реагирует, как всякая женщина, когда ей угрожает другая.
- Ты ревнуешь, Горда? - спросил я.
- Не будь дураком, - сказала она сердито. - я бесформенный воин. Во
мне не осталось ни зависти, ни ревности.
Я задал вопрос о том, что говорили Хенарос, будто Горда была женщиной
нагваля. Ее голос был едва слышным.
- Я думаю, что была, - сказала она с неясным взглядом и села на
кровать. - у меня было чувство, что я была ею, хотя я не знаю, как это
могло бы быть. В этой жизни нагваль Хуан Матус был для меня тем же, чем и
для тебя, - он не был мужчиной. Он был нагвалем. У него не было интересов
в сексе.
Я заверил ее, что сам слышал, как дон Хуан выражал свою привязанность
к той девушке.
- Он сказал тебе, что у него с нею половые отношения? - спросила
Горда.
- Нет, он так не говорил, но это было очевидно из того, как он
говорил, - сказал я.
- Тебе бы хотелось, чтобы нагваль походил на тебя, не так ли? -
спросила она с издевкой. - нагваль был неуязвимым воином.
Я считал себя правым и не видел необходимости пересматривать свое
мнение. Просто, чтобы поддеть Горду, я сказал, что та девушка, возможно,
была ученицей дона Хуана, а не любовницей.
Последовала длинная пауза. То, что я сам сказал, оказало на меня
беспокоящее воздействие. До тех пор я никогда не думал о такой
вероятности. Я был закован в свое предвзятое мнение, не оставив себе
никакой возможности пересмотра.
Горда попросила меня описать ту молодую женщину. Я не мог этого
сделать, в действительности я не смотрел на ее черты. Я был слишком сердит
и раздражен, чтобы присматриваться к деталям. Она тоже, казалось, была
задета неудобством ситуации и поспешила покинуть дом.
Горда сказала, что без каких-либо логических оснований она чувствует,
что та молодая женщина была ключевой фигурой в жизни нагваля. Ее заявление
привело нас к разговору об известных нам друзьях дона Хуана. Мы очень
долго пытались собрать по крупицам информацию о людях, связанных с доном
Хуаном. Я рассказал ей о нескольких случаях, когда дон Хуан брал меня
участвовать в пейотной церемонии. Я описал каждого, кто там присутствовал.
Она никого не узнала. Тогда я сообразил что, возможно, знаю больше людей,
связанных с доном Хуаном, чем она, однако что-то из того, что я сказал,
вызвало у нее воспоминание о том времени, когда она видела, что молодая
женщина подвозила дона Хуана и дона Хенаро в небольшом белом автомобиле.
Женщина высадила обоих мужчин у дверей дома Горды и пристально посмотрела
на нее, прежде чем уехать. Горда подумала тогда, что молодая женщина
просто подвезла нагваля и Хенаро к дому по их просьбе. Тогда я вспомнил,
что, выбравшись из-под циновки в доме дона Хуана, я еще успел увидеть
белый "фольксваген", уезжающий прочь.
Я упомянул еще об одном случае с участием другого друга дона Хуана, -
человека, который как-то дал мне несколько растений пейота на городском
базаре в северной мексике. Он также занимал годами мое воображение. Имя
этого человека было Висенте. При звуке этого имени тело Горды реагировало
так, как если бы был затронут не нерв. Голос у нее изменился. Она
попросила меня повторить имя и описать этого человека. И опять я не мог
дать никакого описания: я видел этого человека только однажды, в течение
нескольких минут, десять лет назад.


Мы с Гордой прошли через период почти злости; злились мы не друг на
друга, а на то, что держало нас закрытыми.
Последний инцидент, который был связан с полномасштабным
воспоминанием, произошел однажды, когда я простудился и оставался в
постели с насморком и легкой лихорадкой.
Мысли бесцельно текли у меня в голове. Весь день в мозгу у меня
вертелась мелодия старой мексиканской песни.
В какой-то момент мне стало сниться, что кто-то играет эту мелодию на
гитаре. Я пожаловался на ее монотонность, а тот, кто играл и кому я
жаловался, толкнул меня гитарой в живот. Я отскочил, уклоняясь, и,
стукнувшись головой о стену, проснулся. Это не было живым сном, только
мотив все еще преследовал меня, и я не мог забыть звука гитары: он
продолжал звучать в моем мозгу. Я оставался полупроснувшись, прислушиваясь
к музыке. Казалось, я вхожу в состояние сновидения - полная и детальная
сцена сновидения появилась перед моими глазами. В этой сцене рядом со мной
сидела молодая женщина. Я мог разглядеть каждую деталь ее черт. Я не знал,
кто она, но то, что я ее вижу, потрясло меня. В один миг я полностью
проснулся. Беспокойство, которое создало во мне это лицо, было столь
интенсивным, что я поднялся и совершенно автоматически стал ходить взад и
вперед
Я обливался потом и боялся покинуть комнату. Я не мог позвать на
помощь Горду, - она уехала на несколько дней в мексику, чтобы навестить
Жозефину. Чтобы сжать талию, я обвязал вокруг себя простыню. Это помогло
утихомирить немного волны нервной энергии, которые прокатывались по мне.
По мере того, как я ходил взад и вперед, картина в моем мозгу начала
расплываться не в спокойное забытье, как мне бы хотелось, а в полноценное
воспоминание. Я вспомнил, что однажды сидел на каких-то мешках с зерном,
наваленных в складе для зерна. Молодая женщина пела мексиканскую песню,
которая звучала теперь у меня в мозгу; она подыгрывала себе на гитаре. Там
сидели со мной и другие люди, - Горда и двое мужчин. Я очень хорошо знал
этих мужчин, но я все еще не мог вспомнить, кем была молодая женщина. Я
старался, но казалось, это было безнадежным.
Я улегся опять, весь обливаясь потом. Я хотел чуть-чуть отдохнуть,
прежде чем переодеть мокрую пижаму.
Как только я положил голову на высокую подушку, моя память, казалось,
еще более прояснилась, и теперь я уже знал, кто именно играл на гитаре.
Это была женщина-нагваль - самое значительное на земле существо для
меня и Горды. Она была женским аналогом нагваля-мужчины, - не жена и не
его женщина, а его противоположная часть. Она обладала спокойствием и
властью истинного лидера. Будучи женщиной она вынянчила нас.
Я не осмеливался слишком далеко подталкивать свою память. Интуитивно
я знал, что у меня не хватит сил выстоять перед полным воспоминанием. Я
остановился на уровне абстрактных чувств. Я знал, что она была воплощением
чистейшей, ничем не затуманенной и глубочайшей привязанности. Пожалуй,
наиболее подходящим было бы сказать, что мы с Гордой любили
женщину-нагваль больше чем жизнь.
Что же такое могло случиться с нами, что мы забыли ее?
Этой ночью, лежа на кровати, я настолько разволновался, что начал
опасаться за свою жизнь. Я стал напевать какие-то слова, которые стали для
меня направляющей силой. И лишь когда я успокоился, то вспомнил, что и
сами слова, которые я повторял вновь и вновь про себя, были воспоминанием,
которое вернулось ко мне той ночью - воспоминанием о формуле, заклинании,
чтобы провести меня через преграду, подобную той, с которой я столкнулся:
"Я уже отдан силе,
Что правит моей судьбой.
Я ни за что не держусь
И защищать мне будет нечего.
Я не имею мыслей,
Поэтому я увижу.
Я ничего не боюсь,
Значит, буду помнить себя."
Эта формула имела еще строфу, которая в то время была для меня
непонятной:
"Отрешенный и с легкой душой,
Я мимо орла проскочу,
Чтобы быть свободным."
Моя болезнь и лихорадка послужили, возможно, своего рода буфером; его
могло быть достаточно, чтобы отвести часть удара того, что я сделал, или
скорее того, что нашло на меня, ибо сам я намеренно не сделал ничего.
Вплоть до этой ночи, если бы был составлен перечень моего опыта, я
мог бы отвечать за непрерывность моего существования.
Отрывочные воспоминания, которые у меня были о Горде или о том, что я
жил в том горном домике в центральной мексике, были, в определенном смысле
реальной угрозой идее моей непрерывности. Однако это все не шло ни в какое
сравнение с воспоминанием о женщине-нагваль. И не столько из-за тех
эмоций, которые вызвало это воспоминание, сколько из-за того, что я ее
забыл. Забыл не так как забывают имя или мотив. До момента откровения в
моем мозгу не было о ней ничего. Ничего!
Потом что-то нашло на меня или что-то с меня свалилось, и я стал
вспоминать самого важного для меня человека, которого, с точки зрения того
"я", который составлен опытом моей жизни, предшествующей этому моменту, я
никогда не встречал.
Я вынужден был ждать еще два дня возвращения Горды, прежде чем смог
рассказать ей о своем воспоминании. Горда вспомнила женщину-нагваль в тот
же момент, как только я описал ее ей.
Ее сознание каким-то образом зависело от моего.
- Девушка, которую я видела в белом автомобиле, была женщина-нагваль!
-воскликнула Горда. - она возвратилась ко мне, но я не смогла ее тогда
вспомнить.
Я слышал слова и понимал их значение, но потребовалось долгое время,
чтобы мысль сфокусировалась на том, что она говорила.
Мое внимание колыхалось. Казалось, что перед глазами был поставлен
источник света, который медленно угасал.
У меня было ощущение, что если я не остановлю угасания, то умру.
Внезапно я ощутил рывок и понял, что сложил вместе две части самого себя,
которые были разделены. Я понял, что молодая девушка, которую я видел
тогда в доме дона Хуана, была женщина-нагваль.
В этот момент эмоционального подъема Горда не могла мне ничем помочь.
Ее настроение было заразительным. Она плакала, не переставая.
Эмоциональное потрясение воспоминания о женщине-нагваль было
травмирующим для нее.
- Как я могла ее забыть? - вздохнула Горда.
Я уловил оттенок подозрения в ее взгляде, когда она посмотрела на
меня.
- Ты ведь не имел представления о ее существовании, так? - спросила
она.
При любых других обстоятельствах я посчитал бы ее вопрос неуместным,
оскорбительным, но я точно так же недоумевал по поводу нее. Мне пришло в
голову, что она, возможно, знала больше, чем говорила.
- Нет, не знал, - ответил я. - но как насчет тебя, Горда? Ты знала,
что она существует?
На ее лице была такая невинность и такое замешательство, что мои
сомнения рассеялись.
- Нет, - ответила она. - до сегодняшнего дня не знала. Теперь я
совершенно определенно знаю, что часто сидела с ней и с нагвалем Хуаном
Матусом на той скамейке на площади в Оаксаке. Я всегда помнила об этом и
всегда помнила ее черты, но считала что видела все это во сне. Я все знала
и в то же время не знала. Но почему я думала, что это был сон?
На секунду я поддался панике, потом у меня появилась совершенная

физическая уверенность в том, что пока она говорит, где-то в моем теле
открывается канал. Я внезапно знал, что тоже часто сидел на той скамейке с
доном Хуаном и женщиной-нагваль. Я вспомнил то ощущение, которое у меня
бывало каждый раз в таких случаях. Это было такое чувство физической
удовлетворенности, счастья, полноты, что его невозможно было бы
вообразить. Я думал о том, что дон Хуан и женщина-нагваль были
совершенными существами и что быть в их компании действительно большая моя
удача. Сидя на той скамейке между самыми выдающимися людьми на земле, я
испытывал, пожалуй, наивысшую степень своих человеческих чувств. Однажды,
я сказал дону Хуану именно это, имея в виду, что хотел бы тут же и
умереть, чтобы сохранить это чувство чистым, незапятнанным, свободным от
искажения.
Я рассказал о своем воспоминании Горде. Она сказала, что понимает,
что я имел в виду. Секунду мы были спокойны, а затем груз наших
воспоминаний опасно по вел нас в сторону печали и отчаяния.
Мне пришлось удерживать необычайно сильный контроль над собой, чтобы
не заплакать. Горда всхлипывала, прикрыв лицо рукой.
Через некоторое время мы стали более спокойны. Горда уставилась мне в
глаза. Я знал, о чем она думает. Это были те же самые вопросы, что
осаждали и меня целыми сутками. Кто была женщина-нагваль? Где мы ее
встретили? Где она готовилась? Знают ли о ней другие тоже?
Я как раз хотел высказать свои вопросы словами, когда Горда прервала
меня.
- Я правда, не знаю, - сказала она, поймав меня на моем же вопросе. -
я рассчитывала, что ты мне скажешь все это. Не знаю, почему, но я
чувствую, что ты можешь объяснить мне, что к чему.
Она рассчитывала на меня, а я рассчитывал на нее. Мы рассмеялись над
иронией нашего положения. Я попросил ее рассказать мне все, что она помнит
о женщине-нагваль. Горда сделала 3-4 раза попытку что-либо сказать, но
казалось, не могла собрать свои мысли.
- Я правда не знаю, с чего начать, - сказала она. - я знаю только,
что люблю ее.
Я сказал ей, что у меня такие же чувства. Незаметная печаль
охватывала меня каждый раз, когда я думал о женщине-нагваль. Пока я
говорил, тело мое начало содрогаться.
- Мы с тобой любили ее, - сказала Горда. - не знаю, почему я это
говорю, но я знаю, что она владела нами.
Я попросил ее объясниться, но она не могла определить, почему она так
сказала. Она говорила нервозно, уточняя свои чувства. Я ощутил биение у
себя в солнечном сплетении. Начало формироваться смутное воспоминание о
женщине-нагваль. Я попросил Горду продолжать говорить, пусть даже
повторять одно и тоже, если ей нечего будет сказать, но не
останавливаться. Звук ее голоса, казалось, действовал на меня как
проводник в другое измерение, в другой вид времени. Как будто кровь бежала
по моим жилам с необычайным давлением. Я почувствовал покалывание со всех
сторон, а затем возникло странное воспоминание тела. Я знал в своем теле
что женщина-нагваль была тем существом, которое сделало нагваля цельным.
Она принесла нагвалю мир, удовлетворенность, чувство защищенности,
освобожденности.
Я сказал Горде, что у меня было откровение, что женщина-нагваль
являлась партнером нагваля. Горда взглянула на меня изумленно. Она
медленно покачала из стороны в сторону головой.
- Она никак не связана с нагвалем Хуаном Матусом, идиот, - сказала
она чрезвычайно авторитетным тоном. - она была для тебя. Вот почему мы оба
принадлежали ей.
Мы с Гордой уставились друг на друга. Я был уверен, что она невольно
произносит те мысли, которые рационально для нее ничего не значат.
- Что ты имеешь в виду, говоря, что она была для меня, Горда? -
спросил я после долгого молчания. - она была твоим партнером, - сказала
она. - вдвоем вы были единой парой. А я была ее подопечной. И она доверила
тебе передать меня ей однажды.
Я просил Горду рассказать мне все, что она знает, но она, казалось,
не знала ничего больше. Я чувствовал себя измотанным.
- Куда она делась? - высказала внезапно Горда. - я просто не могу
себе представить этого. Она была с тобой, а не с нагвалем. Она должна была
бы быть сейчас с нами.
Потом у нее был еще один приступ неверия и страха. Она обвиняла меня,
что я скрываю женщину-нагваль в Лос-анжелесе. Я пытался снять ее тревогу.
Я сам себе удивлялся, что разговариваю с Гордой, как с ребенком. Она
слушала меня со всеми внешними признаками внимания, однако глаза ее были
пустыми, не в фокусе. Тогда мне стало ясно, что она использует звук моего
голоса точно так же, как я использовал звук ее голоса, - как проводник. Я
знал, что и она осознает это. Я продолжал говорить, пока не исчерпал все в
границах нашей темы. Тут еще что-то произошло, и я оказался наполовину
прислушивающимся к звуку собственного голоса. Я говорил, обращаясь к
Горде, без всякого волевого усилия с моей стороны.
Слова, которые были, казалось, запечатаны внутри меня, а теперь
освободились, достигли небывалого уровня абсурдности. Я говорил и говорил,
пока что-то не остановило меня. Я вспомнил, что дон Хуан говорил мне и
женщине-нагваль на скамейке в Оаксаке об особом человеческом существе, чья
сущность объединяет для него все, на что он только мог бы рассчитывать и
чего ожидать в человеческом сотрудничестве. Эта была женщина, которая для
него была тем ж, чем женщина-нагваль была для меня, - партнером,
противоположной частью. Она покинула его, точно так же, как меня покинула
женщина-нагваль. Его чувства по отношению к ней были неизменными и
поднимались на поверхность от меланхолии некоторых стихов, которые я читал
ему.
Я вспомнил также, что именно женщина-нагваль снабжала и меня обычно
книгами стихов. Она держала их целыми пачками в багажнике своей машины.
Именно она побудила меня читать стихи дону Хуану. Внезапно физическая
память о женшиненагваль, сидящей со мной на скамейке, стала такой ясной,
что я непроизвольно ахнул и задохнулся. Давящее чувство утраты, более
сильное, чем любое чувство, которое когда-либо у меня было, овладело мной.
Я согнулся с разрывающей болью в правой лопатке. Было еще что-то, что я
знал, - воспоминание, которое какая-то часть меня не хотела открыть.
Я занялся тем, что осталось от моего интеллектуального щита, как
единственным средством вернуть свое здравомыслие. Я повторял себе вновь и
вновь, что мы с Гордой все время действовали на двух совершенно различных
планах. Она помнила намного больше, чем я, но она не была склонна к
выяснениям. Она не обучалась задавать вопросы другим или себе. Но затем
мне в голову пришла мысль, что и сам я не лучше. Я все еще был той же
размазней, как и тогда, когда дон Хуан впервые назвал меня так. Я никогда
не забывал, что читал стихи дону Хуану, однако мне ни разу не пришло в
голову проверить тот факт, что у меня никогда не было книги испанской
поэзии и что я никогда не возил в машине таких книг.
Горда вывела меня из моих размышлений. Она была почти в истерике. Она
кричала, что ей только что стало ясно, что женщина-нагваль должна быть
где-то очень близко от нас. Точно так же, как мы были оставлены, чтобы
найти друг друга, женщина-нагваль была оставлена чтобы найти нас. Сила ее
рассуждений почти убедила меня, но тем не менее что-то во мне знало, что
это не так. Это была та память, которая находилась внутри меня и которую я
не смел вывести на поверхность.
Я хотел начать с Гордой спор, но не было смысла, так как мой щит
интеллекта и слов был недостаточен для того, чтобы принять на себя напор
воспоминаний о женщине-нагваль. Их эффект был потрясающим для меня и даже
более опустошающим, чем даже страх смерти.
- Женщина-нагваль потерпела где-то кораблекрушение, - покорно сказала
Горда. - она, вероятно, на необитаемом острове, а мы ничего не делаем,
чтобы помочь ей.
- Нет! Нет! - заорал я. - Ее здесь больше нет.
Я не знал в точности, почему я так сказал, но я знал, что это правда.
На минуту мы погрузились в такие глубины меланхолии, которые было
невозможно измерить рассудком. В первый раз на своей памяти я знал,
чувствовал искреннюю, безграничную печаль, ужасную незавершенность. Где-то
внутри меня была женщина, которая была заново открыта.
На этот раз я не мог спрятаться, как делал множество раз в прошлом,
за покрывалом загадки и незнания. Не знать для меня было избавлением.
Какое-то время я без надежно соскальзывал в растерянность. Горда
остановила меня.
- Воин - это тот, кто ищет свободу, - сказала она мне. - печаль - это
не свобода. Мы должны освободиться от нее.
Иметь чувство отрешенности, говорил дон Хуан, - значит иметь на
мгновение паузу для переоценки ситуации.
В глубинах своей печали я понял, что имел в виду он. Я имел
отрешенность. В моей власти было использовать эту паузу правильно.
Я не мог быть уверен, сыграло ли здесь какую-нибудь роль мое волевое
усилие, но моя печаль совершенно внезапно исчезла. Казалось, что она и не
существовала никогда.
Скорость изменения моего настроения и полнота этого изменения
встревожили меня.
- Вот теперь ты там же, где и я, - воскликнула Горда, когда я описал
ей то, что произошло. - после стольких лет я еще не научилась обращаться с
бесформенностью. Я беспомощно перемещаюсь мгновенно от одного чувства к
другому. Из-за своей бесформенности я могу помочь сестренкам, но я тоже в
их власти. Любая из них достаточно сильна, чтобы толкнуть меня из одной
крайности в другую. Проблема была в том, что я потеряла свою человеческую
форму раньше, чем ты. Если бы мы с тобой потеряли ее одновременно, то
могли бы помогать друг другу, ну а в той ситуации я переходила то вверх то
вниз быстрее, чем могла запомнить.
Я должен признаться, что ее слова о собственной бесформенности всегда
были сомнительным для меня. В моем понимании потеря человеческой формы
влекла за собой и необходимое следствие - постоянство характера, что в
свете ее эмоциональных подъемов и спадов было вне ее возможности. Из-за
этого я судил ее резко и несправедливо.
Потеряв свою человеческую форму, я теперь находился в таком
положении, когда мог понять, что бесформенность является по крайней мере
разрушителем трезвости и здравомыслия. Здесь не участвует никакая
автоматическая эмоциональная сила. Быть отрешенным, способным погружаться
во все, что делаешь - эта способность естественно охватывает все, что
делаешь, включая и непостоянство и даже саму мелочность.
Преимущество бесформенности в том, что она дает нам паузу на
мгновение, при условии, что мы имеем самодисциплину и мужество,
необходимые, чтобы воспользоваться ею.
Наконец-то поведение Горды в прошлом стало для меня понятным. Она
была уже несколько лет бесформенна, но не имела необходимой
самодисциплины, поэтому она оказывалась во власти резких перепадов
настроения и невероятного несоответствия между ее поступками и задачами.
После наших первоначальных воспоминаний о женщиненагваль мы с Гордой
объединили усилия и целыми днями пытались вывести наружу еще какие-либо
воспоминания, но их, казалось, больше не было. Сам я оказался опять там
же, откуда я начал вспоминать. Я догадывался, что во мне, вероятно,
похоронено еще очень многое, но не мог до этого добраться. Мой ум был
свободен даже от самых смутных намеков на какие-либо другие воспоминания.
Мы с Гордой прошли через период ужасного смущения и сомнений.
В нашем случае быть бесформенным означало подвергнуться приступам
самого глубокого неверия, какое только возможно.
Мы чувствовали себя морскими свинками в руках дона Хуана, - существа,
предположительно похожего на нас, но о котором мы в действительности
ничего не знали. Мы накачивали друг друга сомнениями и страхами. Самой
серьезной темой была, конечно, женщина-нагваль.
Когда мы фокусировали на ней свое внимание, наша память о ней
становилась настолько четкой, что мы не могли представить себе, как смогли
забыть ее.
Это вновь и вновь вызывало рассуждения о том, что же в
действительности сделал с нами дон Хуан. Эти предположения очень легко
приводили нас к чувству, что мы были использованы. Мы приходили в ярость
от неизбежного вывода, что он нами манипулировал, оставив затем
беспомощными и неизвестными самим себе.
Когда выдохлась наша ярость, нас начал охватывать страх, потому что
мы были лицом к лицу с пугающей возможностью того, что дон Хуан мог
сделать с нами и куда более разрушительные вещи.



7. СОВМЕСТНОЕ СНОВИДЕНИЕ

Однажды, чтобы сразу рассеять наше тяжелое настроение, я предложил
заняться сновидением. Как только я произнес свое предложение, я осознал,
что тот мрак который целыми днями преследовал меня, может быть резко
отброшен желанием перемены. Я отчетливо понял, что наша с Гордой проблема
состояла в том, что мы необдуманно сфокусировали свое внимание на страхе и
недоверии, как если бы это были единственно возможные для нас мнения, хотя
мы все время имели, не осознавая этого, возможность сконцентрировать свое
внимание на противоположном, на той загадке, на том чуде, которое с нами
произошло.
Я рассказал Горде о своих соображениях. Она сразу согласилась со
мной. Она тотчас стала оживленной, туча ее хандры рассеялась в какие-то
секунды.
- Какого рода сновидениями ты предлагаешь нам заняться? - спросила
она.
- А сколько родов их есть? - спросил я.
- Мы можем попробовать совместное сновидение, - ответила она. - мое
тело говорит что мы уже делали его раньше. Мы уходили в сновидение парой.
Это будет для нас страховкой, как было в совместном видении.
- Но ведь мы не знаем, какова процедура совместного сновидения, -
сказал я.
- Мы не знали, как видеть совместно, и, однако, видели, - сказала
она. - я уверена что мы сможем сделать и это, если попробуем, потому что
во всем, что делает воин нет ступеней. Есть только личная сила, и как раз
сейчас она у нас имеется. Мы должны начать наше сновидение в двух
различных точках, отстоящих одна от другой настолько далеко, насколько
возможно. Тот, кто войдет в сновидение первым, подождет другого. Как
только мы отыщем друг друга, мы сцепим наши руки и отправимся глубже
вместе.
Я сказал ей, что не имею ни малейшего представления, как ждать ее,
если я войду в сновидение раньше ее. Она и сама не могла объяснить всего
этого, но сказала, что ждать другого сновидящего означает то, что Жозефина
называла"схватить" его. Горда была дважды схвачена Жозефиной. - Жозефина
называла это схватыванием, потому что один из нас должен ухватить другого
за руку, - объяснила она.
Затем она показала процедуру смыкания ее левого предплечья с моим
правым, когда каждый берет другого за руку пониже локтя.
- Но как мы сможем это сделать в сновидении? - спросил я. Я лично
считал сновидение одним из самых личных дел, какие только можно
вообразить.
- Не знаю, как, но я тебя ухвачу, - сказала Горда. - я полагаю, что
мое тело знает, как это сделать. Но чем больше мы об этом разговариваем,
тем труднее, кажется, это будет сделать.
Мы начали наши сновидения в разных местах. Мы могли договориться
только о времени, когда ляжем в постель, поскольку вход в сновидение - это
нечто такое, что нельзя было рассчитать точно по часам.
Возможность того, что именно мне придется ждать Горду, а не ей меня,
сильно беспокоила меня, и я не мог войти в сновидение с обычной легкостью.
Через 10-15 минут беспокойства мне удалось наконец, войти в состояние,
которое я называю "спокойное бодрствование".
Несколько лет назад, когда я достиг определенной степени опытности в
сновидениях, я спросил дона Хуана, есть ли тут какие-то известные ступени,
которые были бы общими для всех нас. Он сказал, что при конечном анализе
каждый сновидящий отличается от всех, но разговаривая с Гордой, я открыл
такое сходство в нашем опыте, что набросал возможную классификационную
схему различных состояний.
Спокойное бодрствование - предварительное состояние, когда чувства
засыпают, но еще все осознается. В моем случае я всегда воспринимал в этом
состоянии поток красноватого света - примерно такого света, какой видишь,
когда через плотно закрытые веки смотришь на солнце.
Второе состояние сновидения я назвал динамичное бодрствование. В этом
случае красноватый свет рассеивается, как туман, и смотришь на
какую-нибудь сцену вроде табло, так как сцена эта неподвижна. Видишь
трехмерную картину. Застывший кусочек чего-то, пейзаж, улицу, дом,
человека, лицо, - все, что угодно.
Третье состояние я назвал пассивное присутствие. В этом состоянии
сновидящий уже не смотрит на застывшие осколки мира, но наблюдает, являясь
свидетелем, как событие происходит, как будто главенство наших зрительных
и слуховых органов чувств делает эту картину главным образом делом глаз и
ушей.
Четвертое состояние - это уже то, в котором я оказываюсь втянутым в
действие. Здесь уже что-то предпринимаешь, делаешь какие-то шаги и
используешь свое время полностью. Я назвал это состояние динамическая
инициатива.
Предложение Горды подождать меня было связано со вторым и третьим
состоянием. Когда я вошел во второе состояние - динамическое
бодрствование, - я увидел сцену сновидения, где находились дон Хуан и
другие люди, включая жирную Горду. Прежде чем я успел хотя бы разобраться
в том, что вижу, я ощутил сильнейший рывок за руку и сообразил, что рядом
со мной находится "реальная Горда". Она была от меня слева и схватила мое
правое предплечье своей левой рукой; я ясно ощутил, как она подняла мою
руку к своему предплечью, чтобы мы могли держать друг друга за предплечья.
Потом я оказался в третьем состоянии сновидения - в пассивном присутствии.
Дон Хуан говорил мне, чтобы я смотрел за Гордой и заботился о ней самым
эгоистичным образом, - будто она является мной самим. Его игра словами
доставляла мне удовольствие.
Я чувствовал неземное блаженство, находясь здесь вместе с ним и
другими. Дон Хуан продолжал объяснять, что мой эгоизм может быть прекрасно
использован и что запрячь его в работу вполне возможно.
Общее чувство товарищества царило среди всех собравшихся здесь людей.
Они смеялись тому, что говорил дон Хуан мне, но не высмеивали.
Дон Хуан сказал, что самый верный способ запрячь наш эгоизм в работу,
- это использовать ту деятельность, которой мы занимаемся в нашей
повседневной жизни. Он сказал, что я был эффективен во всем, что делал,
потому что некому было изгонять из меня беса и что у меня не вызывало
сомнений взлетать, подобно стреле, самостоятельно. Однако если мне дать
задачу, подобную заботе о Горде, моя независимая эффективность разлетится
вдребезги и для того чтобы выжить, мне придется расширить свою
эгоистическую заботу о самом себе настолько, чтобы включить туда и Горду.
Только через помощь ей, сказал дон Хуан сильно подчеркивая это своим
тоном, я смогу найти ключи к выполнению моей собственной задачи.
Горда обхватила меня за шею своими толстыми руками. Дон Хуан был
вынужден остановиться: он так смеялся, что не мог продолжать говорить. Все
они валились от хохота.
Я чувствовал раздражение и недовольство Гордой. Я попытался
освободиться от ее объятий, но ее руки были крепко сомкнуты у меня на шее.
Дон Хуан сделал мне знак рукой, чтобы остановить меня. Он сказал, что то
минимальное раздражение, которое я испытываю, - ничто по сравнению с тем,
что еще ждет меня.
Смех утихал. Я чувствовал себя счастливым, хотя и огорчался из-за
того, что придется иметь дело с Гордой, так как я не знал, что это за
собой повлечет.
В этот момент в своем сновидении я изменил точку зрения или вернее
что-то выдернуло меня из сцены, и я стал смотреть вокруг, как зритель.
Мы находились в доме в северной мексике, как я мог определить по
окружающему, которое было частично видно с того места, где я стоял.
Я мог видеть отдаленные горы. Я вспомнил также обстановку дома и его
расположение. Мы находились под крышей на открытой веранде, некоторые из
присутствующих сидели на громоздких стульях, однако большинство или стояли
или сидели на полу. Я узнавал каждого из них. Там было 16 человек. Горда
стояла рядом со мной лицом к дону Хуану.
Тут я осознал, что могу иметь одновременно два различных чувства: я
мог или войти в сцену сновидения и чувствовать, что повторяю давно
потерянное переживание, или же я мог быть свидетелем сцены, сохраняя
настроение моей теперешней жизни. Когда я погружался в сцену сновидения,
то чувствовал себя в безопасности и под защитой. Когда я был ее
свидетелем, сохраняя свое настроение этого времени,
Я чувствовал себя потерянным, беззащитным, встревоженным. Мне это мое
настроение не нравилось, поэтому я нырнул в сцену сновидения.
Жирная Горда спросила дона Хуана голосом, который перекрывал смех
всех и каждого, буду ли я ее мужем. Последовала тишина на секунду. Дон
Хуан, казалось, рассчитывал, что сказать. Он погладил ее по голове и
сказал, что может поговорить со мной и что я буду в восторге от
возможности стать ее мужем. Все присутствующие хохотали. Я смеялся вместе
с ними. Мое тело сотрясалось от самого искреннего удовольствия, однако я
не чувствовал себя смеющимся над Гордой. Я не считал ее ни клоуном, ни
дурой. Она была ребенком. Дон Хуан повернулся ко мне и сказал, что я
должен чтить Горду независимо от того, что она станет делать по отношению
ко мне, и что я должен через взаимодействие с нею выучить мое тело
чувствовать себя легко и свободно в самых трудных обстоятельствах. Дон
Хуан обратился ко всей группе и сказал, что намного легче двигаться в
условиях максимального стресса, чем быть неуязвимым в обычных
обстоятельствах, таких, как взаимодействие с кем-либо вроде Горды. Он
добавил, что я не должен ни при каких условиях сердиться на Горду, потому
что она будет моим бенефактором на самом деле, ибо только через нее я
смогу запрячь в работу мой эгоизм.
Я настолько глубоко погрузился в сцену сновидения, что забыл о том,
что я - сновидящий. Внезапное давление на руку напомнило мне, что я в
сновидении.
Я почувствовал присутствие Горды рядом с собой, но не видел ее. Она
была тут только как прикосновение, тактильное ощущение на моем предплечье.
Я перевел на него свое внимание, и это ощущение стало чувствоваться как
хорошая хватка, а затем и вся Горда материализовалась целиком, как если бы
она была сделана из наложенных друг на друга кадров фотопленки. Это было
чем-то вроде комбинированных съемок в кино. Сцена сновидения растворилась.
Вместо этого мы с Гордой смотрели друг на друга, взяв друг друга за руки.
Одновременно мы опять повернулись к сцене сновидения, свидетелями
которой мы были.
В этот момент я знал без всякой тени сомнения, что мы оба видим одно
и то же. Теперь дон Хуан говорил что-то Горде, но я не мог его слышать.
Мое внимание скакало туда-сюда между третьим состоянием сновидения,
пассивным присутствием, и вторым - динамичным бодрствованием. На какой-то
момент я оказывался с доном Хуаном, Гордой и другими 16 людьми, а уже в
следующую секунду я оказывался с сегодняшней Гордой, наблюдавшей застывшую
сцену. Затем резкий рывок моего тела перевел меня на другой уровень
внимания: я ощутил что-то как хруст кусочка сухого дерева. Это был
маленький взрыв, но походил он на щелканье сустава пальца. Я оказался в
первом состоянии сновидения - спокойном бодрствовании. Я спал, но в то же
время все прекрасно осознавал. Я хотел остаться на этой мирной стадии
подольше, но еще один рывок заставил меня проснуться моментально. Я
внезапно осознал, что мы с Гордой были в совместном сновидении.
Мне очень не терпелось с ней поговорить. Она чувствовала то же самое.
Мы бросились разговаривать друг с другом. Когда мы успокоились, я попросил
ее описать мне все, что произошло с ней в нашем совместном сновидении.
- Я тебя очень долго ждала, - сказала она. - какая-то часть во мне
думала, что я тебя пропустила, но другая часть думала, что ты нервничаешь
и у тебя затруднения, поэтому я ждала.
- Где ты ждала, Горда? - спросил я.
- Я не знаю, - ответила она. - я знаю, что уже вышла из красноватого
света, но я ничего не могла видеть. Тут задумаешься - я ничего не видела,
я ощупывала дорогу кругом, а возможно, я еще была в красноватом свете,
хотя нет, он не был красноватый. Место, где я находилась, было окрашено в
светло-персиковый цвет. Затем я открыла глаза, и там был ты. Ты, казалось,
готов был уйти, поэтому я схватила тебя за руку. Затем я посмотрела и
увидела нагваля Хуана Матуса, тебя, меня и других людей в доме Висенте. Ты
был моложе, а я была жирная.
Упоминание о доме Висенте навело меня внезапно на мысль, о которой я
и рассказал Горде. Однажды, когда я проезжал через Закатекас в Северной
Мексике, у меня появилось странное желание заехать и навестить одного из
друзей дона Хуана, Висенте. При этом я не понимал, что, поступая так, я
бездумно врываюсь в другую область, так как дон Хуан никогда не знакомил
меня с ним. Висенте, как и женщина-нагваль, принадлежали другому миру. Не
удивительно, что Горда была так потрясена, когда я рассказал ей о моем
визите. Мы знали его очень хорошо, он был так же близок к нам, как дон
Хенаро, а возможно, даже ближе, и тем не менее мы забыли его, так же как
забыли женщину-нагваль.
Здесь мы с Гордой сразу сделали огромный шаг назад в воспоминании. Мы
вспомнили вместе, что Хенаро, Висенте и Сильвио Мануэль были друзьями дона
Хуана, его когортой. Они все были связаны между собой своего рода обетом.
Мы с Гордой не могли припомнить, в чем именно состояла эта связь. Висенте
не был индейцем. В молодости он был фармацевтом. Он был ученым группы и
настоящим лекарем, который поддерживал всех их всегда здоровыми. У него
была страсть к ботанике. Я был без всяких сомнений убежден, что он знает о
растениях больше, чем любой из ныне живущих людей.
Мы с Гордой вспоминали, что именно Висенте обучил всех, в том числе и
дона Хуана, пользоваться лекарственными растениями. Он особенно
интересовался Нестором, и мы все считали, что Нестор будет похож на него.
- Воспоминание о Висенте заставляет меня задуматься о самой себе, -
сказала Горда. - это наводит меня на мысль о том, какой невыносимой
женщиной я была. Самое плохое, что может произойти с женщиной, - это иметь
детей, иметь дыры в своем теле, и все же действовать, как маленькая
девочка. В этом и была моя проблема: я хотела быть умной, но была
пустышкой. И мне позволяли строить из себя дуру, помогали мне быть ишачьим
хвостом.
- Кто, Горда, - спросил я.
- Нагваль и Висенте и все эти люди, которые были в доме, когда я вела
себя с тобой такой ослицей.
Мы с Гордой вспомнили одновременно, что ей позволяли быть несносной
только со мной. Больше никто не поддерживал ее чепухи, хотя она и пыталась
отыграться на каждом. - Висенте принимал меня, - сказала Горда. - он все
время играл со мной. Я даже звала его дядей. Когда я попыталась назвать
дядей Сильвио Мануэля, он чуть не сорвал у меня кожу с запястий своими
клещеподобными руками.
Мы попытались сфокусировать наше внимание на Сильвио Мануэле, но не
могли вспомнить, как он выглядел. Мы могли ощущать его присутствие в своих
воспоминаниях, но он не был в них личностью, - он был только ощущением.
Насколько это касалось сцены сновидения, мы помнили, что она была
точной копией того, что действительно имело место в нашей жизни в
определенном месте и в определенное время, однако мы все еще не могли
вспомнить, когда именно. Но я знал, что принял заботы о Горде, как
средство самовоспитания и подготовки к трудностям взаимодействия с людьми.
Совершенно необходимо было воспитать в себе чувство легкости при
столкновении с социальными ситуациями, а здесь никто не мог быть лучшим
тренером, чем Горда. Те проблески памяти, которые у меня возникали о
жирной Горде, появлялись именно из этих обстоятельств, так как я буквально
последовал указаниям дона Хуана.
Горда сказала, что ей понравилось настроение сцены сновидения. Она бы
предпочла просто следить за ней, но я втащил ее внутрь сцены, заставив
переживать свои старые чувства, которые были отвратительны для нее. Ее
неудобство было так велико, что она намеренно потащила меня за руку, чтобы
заставить закончить наше участие в чем-либо, столь неприятном для нее.


На следующий день мы договорились о времени следующего сеанса
совместного сновидения. Она начала его из своей спальни, а я из своего
кабинета, но ничего не произошло. Мы выдохлись уже от попыток войти в
сновидение.
Целыми неделями после этого мы тщетно пытались достичь эффективности
нашего первого опыта. С каждой неудачей мы становились ожесточеннее и
упорнее.
Перед лицом наших неудач я решил, что нам следует на некоторое время
отказаться от совместного сновидения и пока подробней рассмотреть сам
процесс сновидения и проанализировать его концепции и процедуры.
Горда сначала не согласилась со мной. Для нее идея обзора всего того
что мы знаем о сновидении, была как бы еще одним способом сложить руки и
сдаться. Она предпочитала продолжать попытки, даже если мы и не добьемся
успеха. Я настаивал, и она в конце концов приняла мою точку зрения просто
из чувства растерянности.
Однажды вечером мы уселись и так подробно, как только могли, стали
обсуждать все, что мы знали о сновидении. Быстро выяснилось, что здесь
есть несколько ключевых тем, которым дон Хуан придавал особое значение.
Прежде всего - это сам акт сновидения. Он, видимо, начинался как совсем
особое состояние опознавания, к которому приходишь, фокусируя остаток
сознания, который еще имеешь во сне на отдельных чертах или элементах сна.
Остаток сознания, который дон Хуан называл "вторым вниманием", вводился в
действие или включался в работу через упражнение "не-делания". Мы считали,
что существенной помощью сновидению было состояние умственного покоя,
который дон Хуан называл "остановкой внутреннего диалога", или "неделания
разговора с самим собой".
Чтобы научить меня выполнять его, он обычно заставлял меня проходить
целые мили с глазами, фиксированными неподвижно и сфокусированными на
уровне чуть выше горизонта, что усиливало периферическое зрение. Его метод
был эффективен сразу в двух направлениях: он позволил мне остановить свой
внутренний диалог после многих лет попыток и он тренировал мое внимание.
Заставляя меня концентрировать внимание на периферии поля зрения, дон Хуан
усиливал мою способность концентрироваться в течение долгого времени на
одной какой-либо деятельности.
Позднее, когда я добился успеха в контролировании внимания и мог
часами заниматься какой-либо нудной работой, не отвлекаясь, на что раньше
никогда не был способен, он сказал мне, что наилучшим способом войти в
сновидение было концентрироваться на кончике грудины - на верхней грани
живота. Он сказал, что энергия, нужная для сновидения, исходит из этой
точки, а та энергия, которая нужна, чтобы двигаться и искать в сновидении,
исходит из области, расположенной на 2-3 см ниже пупка. Он назвал эту
энергию волей или силой выбирать и собирать воедино. У женщин как
внимание, так и энергия для сновидения исходят из матки.
- Сновидение женщины должно исходить из ее матки, потому что это ее
центр, сказала Горда. - мне для того, чтобы начать сновидение или
прекратить его, нужно всего лишь сконцентрировать внимание на моей матке.
Я научилась чувствовать ее внутреннюю поверхность. Я вижу красноватое
сияние и тут же выхожу.
- Сколько времени тебе требуется на то, чтобы увидеть красноватое
сияние? Спросил я.
- Несколько секунд. В ту секунду, когда мое внимание окажется на моей
матке, я уже в сновидении, - продолжала она. - я никогда не мучаюсь -
обычно не мучаюсь. С женщинами всегда так. Самое трудное для женщины - это
понять, как начать. Мне потребовалось два года, чтобы прекратить
внутренний диалог и сконцентрироваться на матке. Возможно, поэтому женщина
всегда нуждается в ком-то, кто бы направлял ее.
- Нагваль Хуан Матус клал мне на живот холодные мокрые речные
камешки, чтобы я почувствовала эту точку, или клал на эту точку грузик. У
меня было свинцовое грузило, которое он дал мне. Он заставлял меня
закрывать глаза и концентрировать внимание на той точке, где находится
груз. Я каждый раз засыпала, но это его не заботило. Фактически, не имеет
значения, что делаешь, до тех пор, пока внимание сконцентрировано на
матке. В конце концов я научилась концентрироваться на этой точке, не
нагружая ее свинцом.
Однажды я самостоятельно вошла в сновидение. Я чувствовала свой живот
в том месте, где нагваль так часто клал грузик, когда внезапно я заснула,
как обычно, но только при этом что-то толкнуло меня в матку. Я увидела
красноватое сияние, а затем совершенно изумительный сон, но как только я
попыталась пересказать его нагвалю, я поняла, что это не был обычный сон.
Я не могла объяснить ему, что это был за сон, - я просто чувствовала себя
очень счастливой и сильной. Он сказал, что это было сновидение.
С этих пор он никогда не клал на меня грузик. Он позволял мне
заниматься сновидением и не вмешивался. Время от времени он просил меня
рассказать ему об этом и затем давал указания. Вот таким образом должно
проводиться обучение сновидению.
Горда сказала, что по словам дона Хуана облегчить сновидение могло
что угодно, как и неделание, при условии, что внимание будет удерживаться
фиксированным. Например, он заставлял ее и других учеников пристально
смотреть на листья и камни и поддержал Паблито, когда тот захотел
сконструировать свое собственное устройство для неделания.
Паблито начал с неделания ходьбы назад. Он двигался, бросая короткие
взгляды через плечо, чтобы видеть тропу и избегать препятствий на ней. Я
подал ему идею использовать зеркальце заднего обзора, а он развил ее в
целую конструкцию из деревянного шлема с придатками, на которых были
укреплены два маленьких зеркальца примерно в 15 см от его лица и в 5 см
ниже уровня его глаз. Два зеркальца не мешали ему смотреть вперед, а
благодаря боковому углу, под которым они были установлены, они охватывали
все пространство позади него. Паблито хвастал, что имеет полный круговой
обзор мира. При помощи этого сооружения он мог идти назад на любое
расстояние и в течение любого времени.
Поза, которую принимаешь для сновидения, тоже была очень важной
темой.
- Не знаю, почему нагваль не говорил мне с самого начала, - сказала
Горда, что лучшей позой для женщины, чтобы начать сновидение - это сесть
со скрещенными ногами, а затем дать телу упасть, как оно и сделает, если
внимание будет на сновидении.
Нагваль сказал мне об этом, наверное, через год после того, как я
начала. Теперь я секунду сижу в этом положении, затем ощущаю свою матку, -
и я уже в сновидении.
В самом начале я делал сновидение, как и Горда, лежа на спине, пока
однажды дон Хуан не сказал мне, что я добьюсь лучших результатов, если
буду сидеть на тонкой мягкой циновке, сложив ступни ног одна к другой и
положив бедра так, чтобы они касались циновки. Он указал, что поскольку у
меня гибкие тазобедренные суставы, я должен развить их полностью, ставя
себе задачей, чтобы мои бедра полностью прилегали к циновке. Он добавил,
что если я буду входить в сновидение в таком сидячем положении, мое тело
не соскользнет и не упадет в сторону, а туловище наклонится вперед и лоб
уляжется на ступни ног.
Другой очень важной темой было время, когда следует проводить
сновидение. Дон Хуан говорил нам, что поздний вечер и раннее утро наиболее
благоприятны для этого. Причина, по которой он предпочитал именно эти
часы, крылась в том, что он называл практическим применением знания магов.
Он сказал, что поскольку заниматься сновидениями приходится в окружении
людей, следует выбирать наилучшие условия для уединения и отсутствия
вмешательства. Вмешательство, которое он имел в виду, было связано с
вниманием людей, а не с их физическим присутствием. По словам дона Хуана,
бессмысленно уходить из мира и прятаться, потому что если даже человек
совсем один в изолированном пустынном месте, вмешательство людей все равно
существует, потому что невозможно отключить их первое внимание. В
зависимости от местности, в часы, когда большинство людей спит, возможно
отвести часть этого внимания на короткий отрезок времени. Именно в эти
часы первое внимание окружающих спит.
Это вело к его описанию второго внимания. Дон Хуан объяснил нам, что
то внимание, которое необходимо в начале сновидения, должно быть насильно
остановлено на определенной детали сна. Только путем обездвиживания нашего
внимания возможно превратить обычный сон в сновидение.
Далее он объяснил, что в сновидении приходится пользоваться теми же
механизмами внимания, что и в повседневной жизни; наше первое внимание
выучено с большей силой фокусироваться на деталях мира для того, чтобы
превратить аморфное и хаотическое чувство восприятия в упорядоченный мир
сознания.
Дон Хуан сказал нам также, что второе внимание выполняло функции
приманки, притягивающей шансы. Чем более им пользуются, тем больше
вероятность достичь желаемого результата. Но это была также и функция
внимания вообще, - функция, принимаемая настолько как само собой
разумеющееся в нашей повседневной жизни, что ее перестали замечать вообще.
Если мы сталкиваемся со счастливой удачей, то мы говорим о ней как о
случае или совпадении, а не в том смысле, что это наше внимание указало
нам на событие.
Наше обсуждение второго внимания подготовило почву для другой
ключевой темы - тела сновидения.
В целях руководства Гордой дон Хуан дал ей задачу: постепенно и
неуклонно мобилизовать свое второе внимание на компоненты ощущения полета
в сновидении.
- Как ты училась летать в сновидении? - спросил я ее. - тебя
кто-нибудь учил?
- Нагваль Хуан Матус учил меня здесь, на этой земле, - ответила она.
- и в сновидении кто-то, когда я ничего не могла увидеть, учил меня. Это
был только голос, говорящий мне, что надо делать. Нагваль дал мне задачу
научиться летать в сновидении, а голос учил меня, как это делать. Затем у
меня ушли годы на то, чтобы научиться переходить из обычного тела, которое
можно потрогать, в мое тело сновидения.
- Ты должна мне это объяснить, Горда, - сказал я.
- Ты учился входить в свое тело сновидения, когда ты видел в
сновидении, что выходишь из своего тела, но насколько я могу видеть,
нагваль не дал тебе никакой специальной задачи, поэтому ты отправлялся по
любой из знакомых дорожек, по какой только мог. Я, с другой стороны, имела
задачу использовать свое тело сновидений. Сестрички имели такую же задачу.
В моем сне я однажды видела себя, летающей, подобно воздушному змею.
Я рассказала об этом нагвалю, так как мне понравилось ощущение скольжения.
Он воспринял это очень серьезно и превратил в задачу. Он сказал, что как
только выучиваешься сновидению, любой сон, который можешь запомнить, уже
не является сном, это сновидение.
Тогда я стала стараться летать в сновидении, но я не могла его
создать. Чем больше я старалась воздействовать на свое сновидение, тем
труднее это становилось. Нагваль в конце концов сказал, чтобы я перестала
пытаться и позволила ему придти самому по себе. Постепенно я начала летать
в сновидениях. Именно тогда какой-то голос стал говорить мне, что надо
делать. Это был женский голос, как я всегда чувствовала.
Когда я научилась летать в совершенстве, нагваль сказал мне, что
каждое движение полета, которому я научилась в сновидении, я должна
повторить наяву. У тебя была такая же возможность, когда саблезубый тигр
учил тебя дышать, но ты никогда не превращался в тигра в сновидении,
поэтому ты не мог правильно пытаться делать это и тогда, когда
бодрствовал. Ну а я научилась летать в сновидении. Сдвигая свое внимание в
тело сновидения, я могла летать, как воздушный змей, и тогда, когда
бодрствовала. Я однажды показала тебе, как я летаю, потому что хотела,
чтобы ты увидел, что я научилась пользоваться своим телом сновидения. Но
ты не знал, что происходит.
Она имела в виду тот раз, когда она напугала меня невообразимым
действием реального колыхания в воздухе подобно воздушному змею. Это
событие настолько далеко выходило за рамки моего понимания, что я не мог
даже начать обдумывать его хоть сколько-нибудь логично. Как всегда, когда
я сталкивался с подобными вещами, я относил их в аморфную категорию
"ощущений в условиях сильного стресса". Я держался мнения, что в условиях
сильного стресса восприятие очень сильно искажается органами чувств. Мое
объяснение ничего не объясняло, но, казалось, удерживало мой рассудок в
умиротворенном состоянии.
Я сказал Горде, что тут должно быть еще и многое другое, помимо
простого повторения летательных движений, - в том, что она называла своим
смещением в тело сновидений.
Прежде, чем ответить, она немного подумала.
- Я полагаю, нагваль тебе тоже говорил, - сказала она, - что
единственное, что на самом деле имеет значение в таком смещении, - это
закрепление второго внимания. Нагваль говорил, что именно это внимание
создает мир. Он был, конечно, абсолютно прав. У него были причины так
говорить. Он был мастером внимания. Я думаю, что он сознательно оставил
мне задачу самой найти, что все, что требуется мне, чтобы переместиться в
мое тело сновидения, - это сфокусировать мое внимание на акте полета. Что
здесь важно, так это накапливать внимание в сновидении, чтобы наблюдать за
всем, что делаешь во время полета. Это был единственный способ ухаживать
за вторым вниманием. Как только оно окрепнет, стоит лишь чуть-чуть
сфокусировать его на деталях полета, и чувство полета усиливает сновидение

полета, пока для меня не стало обыденным "сновидеть", что я парю в
воздухе.
Таким образом, в деле полета мое второе внимание было обострено.
Когда нагваль дал мне задачу перемещаться в тело сновидения, он имел в
виду, чтобы я включила свое второе внимание, бодрствуя. Так я это понимаю.
Первое внимание, - внимание которое создает мир, никогда нельзя преодолеть
полностью. Оно лишь может на секунду быть выключено и замещено вторым
вниманием, при условии, что тело уже накопило его в достаточном
количестве. Искусство сновидения является, естественно, путем накопления
второго внимания, поэтому можно сказать, что для перемещения в свое тело
сновидения в бодрствующем состоянии следует практиковать сновидение, пока
оно у тебя из ушей не польется.
- Можешь ли ты в любое время, когда захочешь, попадать в свое тело
сновидений? - спросил я.
- Нет, это не так просто, - ответила она. - я научилась повторять
движения и ощущения полета в бодрствующем состоянии, но я все же не могу
летать всегда, когда пожелаю всегда существует барьер для моего тела
сновидений. Иногда я чувствую, что барьер снят. Мое тело в это время
свободно, и я могу летать, как если бы я была в сновидении.
Я сказал ей, что в моем случае дон Хуан дал мне три задачи для
тренировки моего второго внимания. Первая состояла в том, чтобы находить в
сновидении свои руки. Затем он рекомендовал мне выбрать место и
сфокусировать мое внимание на нем, а затем проделать "дневное сновидение"
и посмотреть, смогу ли я в действительности попасть туда. Он предложил,
чтобы я помещал в таком месте кого-нибудь, кого я знаю, предпочтительно
женщину, преследуя две цели: во-первых
Отметить слабые изменения, которые могут указать на то, что я
действительно был там в сновидении, и, во-вторых, найти ту незаметную
деталь, которая окажется как раз тем, на что настраивается мое второе
внимание.
Наиболее серьезной проблемой, с которой встретится в этом аспекте
сновидящий, является неуклонная фиксация его второго внимания на такой
детали, которая всегда останется незамеченной вниманием повседневной
жизни, создавая таким образом почти непреодолимое препятствие для оценки.
То, что ищешь в сновидении, оказывается совсем не тем, чему уделяешь
внимание в повседневной жизни.
По словам дона Хуана, только в периоде обучения приходится прилагать
усилия к тому, чтобы сделать неподвижным второе внимание. После этого
приходится выдерживать почти неодолимое давление второго внимания и лишь
мимоходом бросать взгляды на окружающее. В сновидении следует
удовлетворяться самыми краткими видениями всего, так как если на
чем-нибудь сфокусируешься, то мгновенно теряешь контроль.
Последней обобщенной задачей, которую он мне дал, было выходить из
тела. Я частично преуспел в этом и все время считал это свои единственным
реальным достижением в сновидении.
Дон Хуан исчез прежде, чем я усовершенствовал ощущение в сновидении,
что я могу обращаться с миром обычных вещей, находясь тем временем в
сновидении. Его уход прервал то, что, по моему мнению, должно было быть
проникновением периода сновидения в мир повседневной жизни.
Чтобы объяснить контроль второго внимания, дон Хуан ввел идею воли.
Он сказал, что воля может быть представлена в виде максимального контроля
свечения тела как поля энергии, или о ней можно говорить как об уровне
профессионализма, или как о таком состоянии бытия, которое внезапно входит
в повседневную жизнь воина в определенное время. Она ощущается как сила,
излучающая из средней части тела вслед за моментом абсолютной тишины, или
моментом сильного ужаса, или моментом глубокой печали, но не после момента
счастья, потому что счастье слишком опустошающе и поэтому не дает воину
той концентрации, которая нужна, чтобы использовать свечение тела и
обратить его в молчание.
- Нагваль говорил мне, что печаль человеческого существа так же
мощна, как и испуг, - сказала Горда. - печаль заставляет воина лить
кровавые слезы. И то и другое может привести к моменту молчания, или же
молчание приходит само по себе из-за того, что воин стремится к нему в
течение всей своей жизни.
- Ты сама когда-нибудь испытывала такой момент молчания? - спросил я.
- Испытывала, конечно, но я не могу припомнить теперь, на что это
похоже, - сказала она. - мы с тобой оба уже испытывали его, но никто из
нас не может теперь ничего об этом вспомнить. Нагваль говорил, что это
момент печали - момент еще более тихий, чем момент выключения внутреннего
диалога.
Эта печаль, эта тишина дали возможность подняться намерению направить
второе внимание, управлять им, заставлять его делать то или это. Именно
поэтому оно называется волей. Намерение и его результат являются волей.
Нагваль говорил, что они связаны вместе. Он говорил мне все это, когда я
пыталась научиться летать в сновидении. Намерение летать производит
результат полета.
Я рассказал ей, что уже отбросил всякую надежду на возможность
когда-нибудь испытать волю.
- Ты ее испытаешь, - сказала Горда. - беда в том, что мы с тобой не
обладаем достаточно острым умом, чтобы знать, что же происходит с нами. Мы
не ощущаем нашей воли, потому что думаем, что она должна быть чем-то
таким, о чем мы сможем знать наверняка, как например, злость. Воля очень
тиха, незаметна. Воля принадлежит другому "я".
- Какому другому "я"? - спросил я.
- Ты знаешь, о чем я говорю, - резко сказала она. - мы находимся в
нашем другом "я", когда выполняем сновидение. К настоящему времени мы уже
входили в наше другое "я" бесчисленное количество раз, но мы еще не
являемся цельными.
Последовала длинная пауза. Я признался себе, что она права,
утверждая, что мы еще не цельны. Я понимал это в том значении, что мы были
только учениками неисчерпаемого искусства. Но затем мне пришла в голову
мысль, что, возможно, она имела в виду нечто другое. Это не была разумная
мысль. Я ощутил сначала нечто вроде щекотки в солнечном сплетении, а затем
была готовая мысль, что она вероятно, говорит о чем-то совсем другом.
Затем я также ощутил ответ. Он пришел ко мне готовым, своего рода
отливкой. Я весь целиком ощутил его сначала на кончике своей грудины, а
затем в уме. Моей проблемой было то, что я не мог распутать то, что я
знал, чтобы обратить это в слова.
Горда не прерывала моих мыслительных процессов ни дальнейшими
комментариями, ни жестами. Она оставалась совершенно спокойной, ожидая.
Она, казалось, была внутренне соединена со мной до такой степени, что нам
не нужно было говорить словами.
Мы еще немного поддержали состояние общности друг с другом, а затем
оно затопило нас обоих. Постепенно мы с Гордой успокоились. Я в конце
концов начал говорить. Не потому, что у меня была необходимость произнести
то, что мы и так знали оба, а просто для того, чтобы восстановить опору
нашей дискуссии. Я ей сказал, что знаю, в каком смысле мы не являемся
цельными, но мне трудно перевести это знание в слова.
- Есть масса и масса вещей, которые мы знаем, - сказала она, - и все
же мы не можем заставить их работать на себя, потому что не имеем
представления, как вытащить их из себя на поверхность. Ты только что начал
ощущать это давление. Я ощущаю его уже несколько лет. Я знаю и в то же
время не знаю. Я все время странствую по самой себе и когда пытаюсь
сказать, что знаю, это звучит идиотски.
Я понял, что она имеет в виду, и я понял ее на физическом уровне. Я
знал что-то чрезвычайно практическое и очевидное о воле и о том, что Горда
назвала другим "я", и в то же время я не мог произнести ни единого слова о
том, что я знал, и не потому, что я был скрытен и смущен, а просто потому,
что я не знал, с чего начать и как организовать мое знание.
- Воля является настолько полным контролем второго внимания, что это
называется "другое я", - сказала Горда после длинной паузы. - Несмотря на
все, что мы сделали, мы знаем лишь ничтожную частицу нашего другого "я".
Нагваль предоставил нам самим завершить наше знание. В этом наша задача
воспоминания.
Она шлепнула себя ладонью по лбу, как если бы ей что-то внезапно
пришло в голову.
- Господи! Мы же вспоминаем другое "я", - воскликнула она почти на
гране истерики. Затем она успокоилась и продолжала говорить приглушенным
тоном.
- Очевидно, мы уже там были, и единственный способ вспомнить, - это
тот способ, которым мы пользуемся, то есть выстреливать наши тела
сновидения во время совместного сновидения.
- Что ты имеешь в виду? Что это такое - выстреливание наших тел
сновидения? - спросил я.
- Ты и сам был свидетелем того, как Хенаро выстреливал свое тело
сновидения, - сказала она. - оно выскакивает, как медленная пуля. Оно
фактически приклеивается и отталкивается от физического тела с громким
треском. Нагваль говорил мне, что у Хенаро тело сновидения может делать
большинство вещей, которых мы можем делать обычно. Он приходил к тебе
таким образом, чтобы встряхнуть тебя.
Я знаю теперь, чего добивались нагваль и Хенаро. Они хотели, чтобы ты
вспомнил, и с этой целью Хенаро совершал невероятные действия перед твоими
глазами, выстреливая свое тело сновидения, но все было напрасно.
- Но я совсем не знал, что он был в своем теле сновидения, - сказал
я.
- Ты не знал, потому что не следил, - сказала она. - Хенаро пытался
дать тебе знать, делая попытки выполнить то, чего тело сновидений делать
не может, например, есть, пить и т. п. Нагваль рассказывал мне, что Хенаро
обычно подшучивал над тобой, говоря, что он пойдет срать и заставит горы
трястись.
- Потому что тело сновидения не может делать этих вещей? - спросил я.
- Потому что тело сновидения не владеет намерениями есть и пить, -
ответила она.
- Что ты хочешь этим сказать, Горда? - спросил я.
- Великим достижением Хенаро было то, что в своем сновидении он
обучился намерению тела, - объяснила она. - он закончил то, что ты начал
делать. Он может создавать в сновидении свое тело настолько совершенным,
насколько оно вообще может быть. Но у тела сновидения и у физического тела
намерения различны. Например, тело сновидения может проходить сквозь
стену, потому что знает намерение растворяться в воздухе. Физическое тело
знает намерение еды и питья, но не изчезания. Для физического тела Хенаро
пройти сквозь стену было столь же невозможно, как для его тела сновидения
поесть.
Горда немного помолчала, как бы оценивая то, что она только что
сказала; я хотел подождать, прежде чем задавать ей какие-либо вопросы.
- Хенаро довел до мастерства только намерение своего тела сновидений,
- сказала она мягким голосом. - Сильвио Мануэль, с другой стороны, был
абсолютным хозяином намерения. Теперь я знаю, что причина, по которой мы
не можем припомнить его лица, состоит в том, что он был не таким, как все
остальные.
- Что заставляет тебя так говорить, Горда? - спросил я.
Она начала говорить, что она имела в виду, но была неспособна
говорить вразумительно. Внезапно она улыбнулась. Глаза ее зажглись.
- Поймала! - сказала она. - нагваль говорил мне, что Сильвио Мануэль
был мастером намерения, потому что он постоянно находился в своем другом
"я". Он был настоящим руководителем. Он стоял позади всего, что делал
нагваль. Фактически именно благодаря ему нагваль стал заботиться о нас.
Я испытал большое физическое неудобство, слушая, как Горда говорит
это. У меня чуть не расстроился живот, и я делал огромные усилия, чтобы
она не заметила этого. Я повернулся к ней спиной и отдувался. Она на
секунду остановилась, а затем продолжала, как будто приняв решение не
обращать внимание на мое состояние. Вместо этого она начала на меня
кричать. Она сказала, что сейчас время развеять наши огорчения. Она
напомнила мне о моих чувствах отстраненности после того, что произошло в
городе мехико. Она сказала, что горечь я чувствовал не потому, что она
примкнула к другим ученикам, встав против меня, а потому, что она приняла
участие в срывании с меня маски. Я объяснил ей, что все эти чувства у меня

<<

стр. 19
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>