<<

стр. 20
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

уже прошли. Она была непреклонна. Она настаивала на том, что если я не
встречусь с этими чувствами лицом к лицу, они обязательно вернутся ко мне
снова, но только как-нибудь иначе. Она настаивала на том, что мои близкие
отношения с Сильвио Мануэлем были причиной всего этого.
Я сам не мог поверить тем сменам настроения, через которые я прошел,
услышав такое заявление. Я как бы стал сразу двумя людьми: один
разъяренный, с пеной у рта, другой - спокойный, наблюдающий. Последовал
последний, конечный спазм живота, и мне стало плохо. Однако этот спазм
вызвала не тошнота, это скорее была неудержимая ярость.
Когда я, наконец, успокоился, я был раздражен своим поведением и
горевал по тому поводу, что подобный инцидент может случиться со мной
вновь и вновь, в другое время.
- Как только ты воспримешь свою истинную природу, ты освободишься от
ярости, - сказала Горда равнодушным тоном.
Я хотел с ней поспорить, но видел тщетность этого; кроме того, мой
приступ ярости оставил меня совсем без энергии. Я рассмеялся при мысли,
что буду знать, что делать, если окажется, что она права. Затем мне пришла
в голову мысль, что все было бы возможным, если бы я смог забыть о
женщине-нагваль. У меня было странное ощущение не то тепла, не то
раздражения к Горде, как если бы я поел очень острой пищи.
Я ощутил в теле тревогу, как если бы я увидел, что кое-кто крадется у
меня за спиной, и в тот момент я уже знал нечто такое, чего не знал
моментом раньше: Горда была права - ответственным за меня был Сильвио
Мануэль.
Горла громко рассмеялась, когда я рассказал ей это. Она сказала, что
тоже вспомнила кое-что о Сильвио Мануэле.
- Я не помню его как личность, - так, как я помню женщину-нагваль, -
продолжала она, - но я помню, что мне говорил о нем нагваль.
- Что он тебе говорил? - спросил я.
- Он говорил, что когда Сильвио Мануэль был на этой земле, он был
такой, как Элихио. Он исчез однажды, не оставив следа, и вошел в другой
мир. Он отсутствовал много лет, а затем, однажды вернулся. Нагваль
говорил, что Сильвио Мануэль не помнил ни где он был, ни что он делал, но
его тело не изменилось: он вернулся назад в этот мир, но вернулся в своем
другом "я".
- Что еще он говорил, Горда? - спросил я.
- Я не могу больше вспомнить, - ответила она. - это так, будто я
смотрю сквозь туман.
Я знал, что если бы достаточно сильно напряглись, то вспомнили бы,
кем же был Сильвио Мануэль. Я сказал ей об этом.
- Нагваль говорил, - сказала она, - что намерение присутствует всюду.
- Что это значит? - спросил я.
- Не знаю, - ответила она. - я просто произношу то, что приходит мне
в голову. Нагваль сказал также, что именно намерение создает мир.
Я знал, что уже слышал эти слова раньше. Я подумал, что дон Хуан,
видимо, говорил мне эти слова тоже, но я просто забыл.
- Когда дон Хуан говорил тебе это? - спросил я.
- Не могу вспомнить, когда, - сказала она, - но он говорил мне, что
люди и все живые существа являются рабами намерения. Мы находимся в его
клещах. Оно заставляет нас делать все, что захочет. Оно заставляет нас
действовать в этом мире. Оно даже заставляет нас умирать. Он сказал, что
когда мы становимся воинами, намерение становится нашим другом. Оно
позволяет на м секунду быть свободными, иногда даже приходит к нам, как
если бы оно поджидало поблизости. Он сказал мне, что сам он был только
другом намерения. Сильвио Мануэль был хозяином его.
Целые громады скрытых воспоминаний бились во мне, чтобы вырваться
наружу. Казалось, они вот-вот выйдут на поверхность. Я испытал на минуту
ужасное замешательство, а затем что-то во мне внезапно сдалось. Я
успокоился. Я больше не интересовался открытиями о Сильвио Мануэле.
Горда интерпретировала мою смену настроений как признак того, что мы
не готовы лицом к лицу встретить воспоминания о Сильвио Мануэле.
- Нагваль всем нам показывал, что он может делать со своими
намерениями, - внезапно сказала она. - он мог заставлять вещи появляться.
Он говорил мне, что если я хочу летать, то должна призвать намерение акта
полета. Он затем сам показал мне, как он может его призывать, прыгнув в
воздух и пролетев круг надо мной, как огромный воздушный змей. Или же он
заставлял предметы появляться в его руке. Он сказал, что знал намерение
многих вещей и мог вызывать эти вещи, направляя на них намерение. Различие
между ним и Сильвио Мануэлем было в том, что Сильвио Мануэль, будучи
хозяином намерения, знал намерение всего.
Я сказал ей, что ее объяснение требует дальнейших объяснений. Она,
казалось, из из всех сил пыталась организовать слова в своем мозгу.
- Я научилась намерению летать, - сказала она, - повторяя все
чувства, которые имела, летая в сновидении. Это было только одно. Нагваль
за всю свою жизнь научился намерению сотен вещей, но Сильвио Мануэль
пришел к самому источнику, он коснулся его, ему не надо было учиться
намерению чего бы то ни было. Он был одним целым с намерением. Проблема
была в том, что у него не осталось больше желаний, потому что намерение не
имеет собственных желаний, поэтому ему пришлось положиться на желания
нагваля. Иными словами, Сильвио Мануэль мог делать все, чего нагваль ни
захотел. Нагваль направлял намерение Сильвио Мануэля, но поскольку нагваль
тоже не имел желаний, они большую часть времени не делали вообще ничего.



8. ПРАВАЯ И ЛЕВАЯ СТОРОНА ОСОЗНАНИЯ

Наше обсуждение сновидения оказалось очень полезным не только потому,
что вывело нас из тупика с нашим совместным сновидением, но и потому, что
вывело его концепции на интеллектуальный уровень. Разговор о сновидении
давал нам занятость и позволил нам воспользоваться короткой паузой, чтобы
снять свое возбуждение.
Однажды, когда я был по делам в городе, я позвонил Горде из автомата.
Она сказала, что была в универмаге и у нее там возникло ощущение, что я
прячусь среди манекенов в витрине. Она была уверена, что я ее специально
разыгрываю, и рассердилась. Она бросилась через магазин, чтобы поймать
меня и показать мне, насколько она сердита. Затем она сообразила, что
действительно вспоминает нечто такое, что она очень часто делала в моем
присутствии, когда сердилась.
Тогда мы оба высказали предположение опять попробовать наше
совместное сновидение. Пока мы разговаривали, мы ощутили новый прилив
оптимизма. Я немедленно поехал домой.
Я очень легко вошел в состояние спокойного бодрствования. Это было
ощущение телесного удовольствия, приятного излучения из солнечного
сплетения, которое преобразовалось в мысль, что мы сейчас добьемся
прекрасных результатов. Эта мысль превратилась в нервное возбуждение. Я
обнаружил, что мысли мои идут от точки покалывания в центре моей груди,
однако, в то мгновение, как я обратил на это внимание, покалывание
прекратилось. Это было похоже на электрический ток, который я мог включать
и выключать.
Покалывание началось опять, даже еще более сильное, чем раньше, и
внезапно я оказался лицом к лицу с Гордой. Это было так, как если бы я

завернул за угол и натолкнулся на нее. Я погрузился в наблюдение за ней.
Она была настолько реальной, настолько сама собой, что меня подмывало
прикоснуться к ней. Предельно чистая, неземная привязанность к ней
вырвалась из меня в эту минуту; я непроизвольно стал всхлипывать. Горда
быстро попыталась сцепить наши руки и тем прекратить мое индульгирование,
но она совсем не могла двигаться. Мы осмотрелись кругом. Не было никакой
застывшей картины и никаких объектов. Меня внезапно осенило и я сказал
Горде, что мы пропустили появление сцены сновидения, потому что приковали
внимание друг к другу.
Лишь окончив говорить, я понял, что мы уже в новой ситуации. Звук
моего голоса испугал меня. Это был чужой голос - резкий, неприятный; он
вызывал у меня физическое отвращение.
Горда ответила, что мы ничего не пропустили, что наше второе внимание
захвачено чем-то еще. Она улыбнулась и подвигала губами с выражением
удивления и недовольства звуками собственного голоса.
Я нашел совершенно очаровательным разговаривать во сне, ибо нам не
снились сцены, где мы разговариваем, а мы в действительности вели
разговор. Это потребовало совсем особых усилий, вроде тех, которые мне
потребовались в моей первоначальной попытке спуститься по лестнице.
Я спросил ее, смешно ли звучит мой голос по ее мнению. Она кивнула и
громко рассмеялась. Звуки ее смеха были потрясающими. Я вспомнил, как
Хенаро производил чрезвычайно странные и пугающие звуки. Смех Горды
относился к той же категории. Меня потрясло сознание того, что мы с Гордой
совсем спокойно вошли в свои тела сновидений.
Я хотел взять ее за руку, но не смотря на попытки, не смог двинуться.
Поскольку у меня был какой-то опыт в движениях при таком состоянии, я
пожелал себе передвинуться к Горде. Моим желанием было обнять ее, но
вместо этого я передвинулся настолько близко, что наши тела слились в
одно. Я осознавал себя как индивидуальное существо, но в то же время был
частью Горды. Мне это ощущение бесконечно понравилось. Мы оставались
слитыми, пока что-то не разорвало нашу связь. Я ощутил приказ осмотреть
окрестности. Посмотрев, я ясно вспомнил, что уже видел все это раньше. Нас
окружали небольшие круглые холмики, очень походившие на песчаные дюны. Они
были вокруг нас во всех направлениях, насколько охватывал глаз. Казалось,
они состояли из чего-то вроде светло-желтого песчаника или круглых
крупинок серы. Небо было того же цвета и выглядело очень низким, давящим.
В некоторых местах с неба свисали клочья желтоватого тумана или каких-то
желтых испарений.
Тут я заметил, что мы с Гордой дышим как-будто нормально. Я не мог
пощупать свою грудь руками, но чувствовал, как она вздымалась при вдохе.
Желтые испарения, очевидно, не вредили нам.
Мы вместе начали двигаться. Медленно, осторожно. Через несколько
шагов я очень устал. Горда тоже. Мы скользили над самой землей, и
очевидно, подобный способ передвижения был очень утомительным для нашего
второго внимания - он требовал чрезвычайной степени концентрации. Мы не
подражали намеренно нашей обычной ходьбе, но результат был такой, как
будто именно этим мы и занимались. Движение требовало зарядов энергии,
чего-то вроде микровзрывов, с паузами между ними. У нас не было другой
цели, кроме самого движения, поэтому в конце концов мы остановились.
Горда заговорила со мной таким слабым голосом, что он был едва
слышен. Она сказала, что мы неразумно идем в сторону большей тяжести и что
если мы будем продолжать идти туда, то давление станет столь велико, что
мы погибнем.
Автоматически мы повернулись и пошли в том направлении, откуда шли,
но чувство усталости нас не оставляло. Мы оба настолько выдохлись, что
больше не могли удерживаться в стоячем положении. Мы повалились на землю и
непроизвольно приняли позу сновидения.
Я мгновенно проснулся у себя в комнате. Горда проснулась у себя в
спальне.
Первое, что я сказал ей после пробуждения, это что я уже бывал в этой
пересеченной местности несколько раз раньше. Я видел ее по крайней мере в
двух аспектах: совершенно плоской и покрытой маленькими дюноподобными
холмиками. Пока я разговаривал, мне пришло в голову, что я даже не стал
уточнять, видели ли мы одну и ту же картину. Остановившись, я сказал, что
позволил себе увлечься собственным возбуждением, и приступил к описанию
того, что видел, как если бы мы сравнивали свои впечатления от совместной
воскресной прогулки.
- Слишком поздно, чтобы мы вели между собой подобные разговоры, -
сказала она со вздохом, - но если это сделает тебя счастливым, я расскажу
тебе то, что я видела.
Она терпеливо описала все, что мы видели, говорили и делали. Она
сказала, что тоже бывала раньше в этой пустынной местности и что она знает
наверняка - эта земля не принадлежит людям, - это пространство между этим
миром и тем, другим.
- Это пространство между параллельными линиями, - продолжала она. -
мы можем приходить туда в сновидении, но для того, чтобы покинуть этот мир
и пройти в тот, нам надо пройти через эту область со всем своим телом
целиком.
Я ощутил озноб при мысли о том, чтобы войти в это странное место в
этом физическом теле.
- Мы с тобой уже были там вместе в наших физических телах, -
продолжала Горда. - разве ты не помнишь?
Я сказал, что все, что могу вспомнить, так это что я дважды видел уже
этот ландшафт под руководством дона Хуана.
Оба раза я отбрасывал этот опыт потому, что он следовал за приемом
внутрь галлюциногенных растений. Следуя своему рассудку, я рассматривал
этот опыт как совершенно частные видения, а не как достоверные явления. Я
не помнил, чтобы когда-нибудь при других обстоятельствах видел этот
ландшафт.
- Когда мы с тобой попадали туда в наших телах? - спросил я.
- Не знаю, - сказала она, - смутная память об этом просто мелькнула у
меня в голове, когда ты сказал, что видел этот ландшафт раньше. Я полагаю,
что теперь твоя очередь помочь мне закончить то, что я начала вспоминать.
Я не могу пока на этом сфокусироваться, но припоминаю, что Сильвио Мануэль
брал женщину-нагваль, тебя и меня в это пустынное место, но я не знаю,
зачем он брал нас туда. Мы не были тогда в сновидении.
Я уже не слышал, что она говорила дальше. Мой ум стал настраиваться
на что-то, пока еще не произносимое. Я постарался привести свои мысли в
порядок. Они бесцельно разбредались. На секунду я почувствовал, будто
вновь вернул годы и то время, когда не мог останавливать свой внутренний
диалог. Затем туман стал рассеиваться. Мои мысли пришли в порядок без
моего сознательного вмешательства, и в результате всплыли законченные
воспоминания о событии, которое я уже частично припоминал в одной из трех
бесформенных вспышек памяти, которые у меня бывали. Горда была права: нас
уже брали однажды в область, которую дон Хуан называл "чистилищем", взяв
этот термин, как очевидно, из религиозной догмы. Я знал, что Горда была
права и в том, что мы были там не в сновидении.
В тот раз по просьбе Сильвио Мануэля дон Хуан собрал вместе
женщину-нагваль, Горду и меня. Дон Хуан объяснил мне, что причиной нашего
сбора послужило то, что я своими собственными средствами, неосознанно,
вошел в особое состояние осознания, которое явилось самой тонкой формой
внимания. Я уже входил в это состояние, которое дон Хуан называл "левое
левой стороны", но на слишком короткое время и всегда с его помощью. Одной
из основных его черт, - той, которая представляла наибольшее значение для
всех нас, связанных с доном Хуаном, было то, что в этом состоянии мы могли
воспринимать колоссальную массу желтоватого тумана, нечто такое, что дон
Хуан называл "стеной тумана".
Всегда, когда я мог ее воспринимать, она находилась справа от меня,
распространяясь вперед от горизонта и вверх до бесконечности, разделяя мир
надвое.
Стена тумана поворачивалась или направо или налево, когда я
поворачивал голову, поэтому я никогда не имел возможности повернуться к
ней лицом.
В тот день, о котором идет речь, и дон Хуан, и Сильвио Мануэль
говорили со мной о стене тумана. Я помню, что, окончив говорить, Сильвио
Мануэль схватил Горду за загривок, как если бы она была котенком, и исчез
с ней в массе тумана. У меня была доля секунды, чтобы увидеть их
исчезновение, потому что дон Хуан каким-то образом добился того, что я был
повернут лицом к туману, и уже следующее, что я видел, была пустынная
равнина. Дон Хуан, Сильвио Мануэль, женщинанагваль и Горда тоже были там.
Меня не интересовало, что они делают; я был занят неприятнейшим и
угрожающим ощущением придавленности, усталости, сводящей с ума
затрудненностью дыхания. Я ощущал, что стою внутри душной желтой пещеры с
низким потолком. Физическое ощущение давления стало таким сильным, что я
больше не мог дышать. Казалось, что все мои физические функции
остановились. Я уже не мог чувствовать ни одну из частей своего тела, но
все еще мог двигаться, ходить, поднимать руки, поворачивать голову. Я
положил руки на бедра, но ни бедра, ни ладони ничего не чувствовали. Мои
руки и ноги зрительно были здесь, но наощупь отсутствовали.
Движимый безграничным страхом, который я ощущал, я схватил
женщину-нагваль за руку и сбил ее с ног, но толкнула ее не моя мускульная
сила. Это была сила, которая хранилась не в моих мышцах, не в скелете, а в
центре моего тела.
Захотев опробовать эту силу еще раз, я схватил Горду. Она повалилась
на землю от моего рывка. Тут я понял, что энергия, которой я их сбил,
исходит из стержневого протуберанца, который действует на них, как
щупальце. Оно балансировало у центра моего тела. Все это заняло лишь
секунду. В следующий момент я уже опять вернулся к своему физическому
дискомфорту и страху.
Я посмотрел на Сильвио Мануэля с молчаливой просьбой о помощи.
Ответный его взгляд показал мне, что я пропал: его глаза были холодны и
безразличны.
Дон Хуан отвернулся от меня, и я затрясся изнутри от невыразимого
физического ужаса. Мне казалось, что кровь в моем теле кипит, - не потому,
что я чувствовал жару, а потому, что внутреннее давление приближалось к
точке взрыва.
Дон Хуан приказал мне расслабиться и отдаться смерти. Он сказал, что
я останусь здесь, пока не умру, и что у меня есть шанс умереть мирно, если
я сделаю сверхусилие и позволю своему страху завладеть мною, или я умру в
агонии, если стану с ним бороться.
Сильвио Мануэль заговорил со мной, что он делал очень редко. Он
сказал, что энергия, необходимая мне для того, чтобы принять мой ужас,
находится в центре моего тела, и что единственным способом добиться
успеха, будет сдаться, не сдаваясь.
Женщина-нагваль и Горда были совершенно спокойны. Я был тут
единственным умирающим. Сильвио Мануэль сказал, что судя по тому, как я
теряю энергию, мой конец отделяют какие-то мгновения и что я могу считать
себя уже мертвым.
Дон Хуан сделал знак женщине-нагваль и Горде следовать за ним. Они
повернулись ко мне спиной. Я не видел, что еще они делали. Я почувствовал
мощную вибрацию, идущую сквозь меня. Я решил, что это мои смертные
судороги. Моя борьба окончилась. Меня больше ничего не тревожило. Я
отдался тому неодолимому ужасу, который меня убивал. Мое тело или
образование, которое я считал своим телом, расслабилось, отдав себя
смерти. Как только я позволил давящему ужасу войти, или пожалуй, выйти из
меня, я почувствовал и увидел, как давящий тяжелый туман или беловатое
испарение на фоне сернисто-желтого окружения покидает мое тело.
Дон Хуан вернулся ко мне обратно и с любопытством осмотрел мое тело.
Сильвио Мануэль отошел, опять схватил Горду за загривок, и я ясно
видел, как он швырнул ее, словно огромную тряпичную куклу, в массу тумана.
Затем он вошел туда сам и исчез.
Женщина-нагваль сделала мне жест, приглашая меня войти в туман. Я
двинулся к ней, но прежде, чем я подошел, дон Хуан дал мне мощный толчок в
спину, который понес меня через толстую стену тумана. Я нигде не
задержался и, проскочив стену, упал на землю в повседневном мире.
Горда вспомнила все это событие, когда я рассказывал ей его. Затем
она добавила еще детали.
- Мы с женщиной-нагваль не боялись за твою жизнь, - сказала она. -
нагваль говорил нам, что тебя надо заставить отпустить все, за что ты
держишься, но что тут ничего нет нового. Каждого воина-мужчину нужно
заставлять страхом.
Сильвио Мануэль уже протаскивал меня через эту стену трижды, чтобы я
научилась расслабляться. Он сказал, что если ты увидишь, что я чувствую
себя там свободно, то на тебя это окажет впечатление. Так и было: ты
сдался и расслабился.
- Тебе тоже было трудно научиться расслабляться? - спросил я.
- Нет, у женщин с этим проще, - сказал она. - в этом наше
преимущество. Проблема лишь в том, что нас надо протаскивать сквозь туман,
- мы не можем сделать это самостоятельно.
- Но почему, Горда? - спросил я.
- Надо быть очень тяжелым, чтобы пройти туман, а женщина легкая, -
сказала она. - фактически, слишком легкая.
- А как насчет женщины-нагваль? Я не видел, чтобы ее кто-нибудь
протаскивал, спросил я.
- Женщина-нагваль была особенной, - сказала Горда. - она все могла
самостоятельно. Она могла взять туда меня или тебя. Она могла пройти через
ту долину, которая, как говорил нагваль, обязательна для путников, идущих
в неизвестное.
- Почему женщина-нагваль пошла туда со мной? - спросил я.
- Сильвио Мануэль взял нас, чтобы поддержать тебя, - сказала она. -
Он считал, что тебе нужна защита двух женских и двух мужских
сопровождающих от тех сущностей, которые рыскают там. Они приходят из этой
пустынной долины. И олли приходят из этой пустынной долины. И другие
твари, еще более свирепые.
- Ты тоже была защищена? - спросил я.
- Я не нуждаюсь в защите, - сказала она. - Я женщина. Я свободна от
всего этого. Но все мы считали, что ты находишься в ужасном положении. Ты
был нагваль и очень глупый нагваль. Мы считали, что все эти свирепые олли
или, если хочешь, называй их демонами, могут разорвать тебя на части.
- Так именно сказал Сильвио Мануэль. Он взял нас, чтобы замкнуть тебя
с четырех сторон, но забавным моментом было то, что ни нагваль, ни Сильвио
Мануэль не знали, что ты в нас не нуждаешься.
Предполагалось, что пройдет немного времени, пока ты не потеряешь
свою энергию. Затем Сильвио Мануэль собирался напугать тебя, показав тебе
олли и пригласив их напасть на тебя. Он и нагваль планировали помогать
тебе понемножку. Таково правило. Но что-то нарушилось. В ту же минуту, как
ты попал туда, ты взбесился. Ты не сдвинулся ни на дюйм и уже умирал. Ты
был до смерти напуган, даже не увидев олли.
- Сильвио Мануэль рассказывал мне, что он не знал, что делать,
поэтому сказал тебе на ухо то, что должен был сказать в самую последнюю
очередь, - отдаться, сдаться, не сдаваясь. Ты успокоился сразу, сам собой,
и им не понадобилось делать всего того, что они планировали. Нагвалю и
Сильвио Мануэлю ничего не оставалось делать, как забрать нас оттуда.
Я рассказал Горде, что когда я вернулся назад в этот мир, то кто-то
был рядом со мной, кто помог мне подняться. Это все, что я мог вспомнить.
- Мы были в доме Сильвио Мануэля, - сказала она. - сейчас я могу
очень многое вспомнить об этом доме. Кто-то говорил мне, не помню, кто,
что Сильвио Мануэль нашел этот дом и купил его, потому что дом был
построен на месте силы. Но еще кто-то говорил, что Сильвио Мануэль нашел
этот дом, полюбил его, купил, а потом перенес в него место силы. Лично я
чувствую, что Сильвио Мануэль принес силу. Я чувствую, что его
неуязвимость удерживала место силы на этом доме, пока он и его компаньоны
жили там.
- Когда им пришло время уходить, место силы исчезло вместе с ними и
дом стал таким же, каким он был до того, как Сильвио Мануэль купил его, -
обычным домом.
Пока Горда говорила, мой ум прояснился, казалось, еще больше, но не
настолько, чтобы открыть, что случилось с нами в этом доме такое, что
наполняло меня такой печалью. Не зная, почему, я был уверен, что это
связано с женщинойнагваль. Где она?
Горда не ответила, когда я спросил ее об этом. Она извинилась,
сказав, что должна приготовить завтрак. Уже было утро. Она оставила меня
наедине с самим собой с очень болезненным, тяжелым сердцем. Я позвал ее
назад. Она рассердилась и побросала кастрюли на пол. Я ее понимал.
=====================
В следующей серии совместного сновидения мы пошли еще глубже в
тонкости второго внимания. Это произошло несколько дней спустя. Мы с
Гордой без особых усилий и ожиданий оказались стоящими вместе. Она 3-4
раза безрезультатно пыталась сцепить наши руки. Она заговорила со мной, но
речь ее была невнятной, однако, я знал, - она говорит, что мы опять
находимся в своих телах сновидения. Она предупредила меня о том, что все
движения должны делаться из средней точки тела.
Никакой сцены сновидения, как при нашей последней попытке, для нашего
обследования не появилось, однако, я, казалось, узнавал физическую
местность, которую я видел в сновидениях почти ежедневно в течение года.
Это была долина саблезубого тигра.
Мы прошли несколько метров, и на этот раз наши движения не были ни
порывистыми, ни дергаными. Мы действительно шли из животах, не напрягая
никаких мышц. Трудность была только в отсутствии у меня практики. Это
походило на первую поездку на велосипеде. Я легко уставал и терял ритм,
стал нерешительным и неуверенным в себе. Мы остановились. Горда тоже
потеряла синхронность движения.
Тут мы начали осматривать то, что нас окружало.
Все имело неоспоримую реальность, по крайней мере, для глаза. Мы
находились в пересеченной местности с пышной растительностью. Я не мог
определить вид тех странных кустов, которые видел. Они походили на
маленькие деревья. У них было немного листьев, плоских и толстых,
зеленоватокоричневого цвета, и огромные темно-коричневые с золотистыми
полосками цветы. Стебли не были одеревенелыми и казались легкими и
упругими, как водоросли. Они были покрыты длинными, устрашающими
угловидными шипами.
Несколько погибших растений, которые высохли и упали на землю, дали
мне впечатление, что стебли были пустотелыми.
Почва была очень темной и казалась сырой. Я попытался нагнуться,
чтобы потрогать ее, но мне не удалось двинуться. Горда показала знаком,
чтобы я использовал среднюю часть тела. Когда я это сделал, мне не
понадобилось нагибаться, чтобы коснуться земли, - во мне было что-то вроде
щупальца, которым я мог чувствовать, однако, я не мог разобрать, что
именно я чувствую. Не было каких-либо ощутимых качеств, на которых можно
было бы основывать различия. Земля, которой я коснулся, казалась почвой,
черноземом, но не наощупь, а по зрительному восприятию. Тут я погрузился в
интеллектуальную дилемму.
Почему сновидение кажется продуктом моих зрительных способностей?
Может быть, потому, что зрение доминирует у нас в повседневной жизни?
Вопросы были бессмысленны, я не был в том состоянии, когда мог бы отвечать
на них, и все, к чему мои размышления привели, - поколебали мое второе
внимание.
Горда выбила меня из моих рассуждений, хорошенько боднув. Я ощутил
как бы удар. Дрожь пробежала по всему моему телу. Она показала вперед. Как
обычно, саблезубый тигр лежал на каменном выступе, на котором я его всегда
видел. Мы приблизились, пока не оказались в каких-то двух метрах от камня,
так что нам приходилось поднимать головы, чтобы смотреть на тигра. Мы
остановились. Он поднялся. Его размеры были поразительны, особенно ширина.
Я знал, что Горда хочет пройти со мной вокруг тигра на другую сторону
холма. Я хотел ей сказать, что это может быть опасно, но не мог придумать,
как передать ей это. Тигр казался сердитым, возбужденным. Он присел на
задние ноги, как бы готовясь прыгнуть на нас. Я испугался.
Горда повернулась ко мне, улыбаясь. Я понял, что она говорит, чтобы я
не поддавался панике, потому, что тигр был только картиной, подобной
привидению. Движением головы она подталкивала меня идти вперед, однако на
неизмеримо более глубоком уровне я знал, что тигр является сущностью,
возможно, не в таком фактическом смысле, как в нашем повседневном мире, но
тем не менее реальной, а поскольку мы с Гордой были в сновидении, то
потеряли нашу собственную реальность - от мира. В этот момент мы с тигром
были на равных: наше существование тоже было призрачным.
Мы сделали еще один шаг из-за неуклонных наставлений Горды. Тигр
прыгнул с камня. Я видел, как в воздухе метнулось его огромное тело,
направляясь прямо на меня. Я потерял ощущение, что я в сновидении, - для
меня тигр был реальным, а сам я через мгновение должен был быть разорван.
Какой каскад огней, картин и самых интенсивных спектральных цветов, какие
только я либо видел, замелькал вокруг меня! Я проснулся в своем кабинете.
После того, как мы добились большого искусства в наших сновидениях, у
меня появилась уверенность, что мы ухитрились сохранить свою отрешенность
и более никуда не торопились. Нас заставили действовать не результаты
наших усилий, это скорее было какое-то всеохватывающее побуждение, которое
давало нам толчок действовать неуязвимо и без мысли о награде. Наши
последующие сеансы были такими же, как и первый, кроме быстроты и
легкости, с которыми мы теперь входили во второе состояние сновидения -
динамическое бодрствование.
Наше мастерство в совместном сновидении было таким, что мы с успехом
повторяли его каждую ночь. Без всякого подобного намерения с нашей стороны
наше совместное сновидение сфокусировалось наугад на трех областях:
песчаные дюны, место обитания саблезубого тигра и, самое важное, - на
забытых прошлых событиях.
Когда перед нами появлялись сцены, имевшие отношение к забытым
событиям, в которых я и Горда играли важную роль, она без всякого труда
сцепляла свою руку с моей. Это действие давало мне обоснованное чувство
безопасности. Горда объяснила, что этот акт необходим для того, чтобы
рассеять абсолютное одиночество, которое вызывает второе внимание. Она
сказала, что смыкание рук вызывает чувство объективности и в результате
этого мы можем следить за действиями, происходящими в каждой сцене.
Временами мы были склонны принимать участие в этой деятельности. В
другое время мы бывали полностью объективны и наблюдали за сценой, как
если бы мы находились в кинотеатре.
Когда мы посещали песчаные дюны или саблезубого тигра, мы не могли
сомкнуть рук. В этих случаях наши действия никогда не повторялись; они
никогда не бывали предусмотренными, но всегда казались спонтанными
реакциями на новые ситуации.
Согласно Горде большинство наших совместных сновидений распадались на
три категории. Первая и самая большая состояла из повторного участия в
событиях, которые мы уже когда-то пережили. Вторая - когда мы оба
наблюдали за действиями, которые один когда-то "прожил"; страна
саблезубого тигра была в этой категории. Третья - действительное посещение
области, которая существовала такой, какой мы ее видели в момент нашего
посещения. Она утверждала, что эти желтые холмы существуют здесь и сейчас
и что именно так они выглядят и так расположены для воина, который
приходит туда.
В одном пункте мне хотелось с ней поспорить. Мы с ней имели странные
встречи с людьми, которых мы забывали по непонятным для нас причинам, но
которых мы, тем не менее, знали наверняка. Саблезубый тигр, с другой
стороны, был существом из моего сновидения. Я не мог воспринимать и его и
тех людей, как относящихся к одной и той же категории.
Прежде, чем я успел произнести свой вопрос, я уже имел ее ответ.
Казалось она действительно находится в моем мозгу, читая его как текст
книги.
- Они все одного класса, - сказала она и нервно засмеялась. - мы не
можем найти объяснения, почему мы забыли или почему вспоминаем теперь. Мы
ничего не можем объяснить. Саблезубый тигр там, где-то. Мы никогда не
узнаем, где именно, но почему мы должны горевать из-за придуманных

несоответствий? Сказать, что это факт, а вот это - сновидение, не имеет ни
малейшего смысла для другого "я".
==========================
Мы с Гордой обычно занимались совместным сновидением как средством
достижения невообразимого мира скрытых воспоминаний. Совместное сновидение
позволяло нам поднимать на поверхность события, до которых мы неспособны
были добраться при помощи нашей повседневной памяти. Когда мы перебирали
эти события в часы бодрствования, это вызывало еще более детальные
воспоминания. Подобным способом мы освободили массу воспоминаний,
погребенных в нас. Почти два года невероятных усилий и концентрации
потребовалось от нас, чтобы добраться до самого начала понимания того, что
с нами произошло.
Дон Хуан говорил нам, что человеческое существо поделено надвое.
Правая часть, которую он называл тональ, охватывает все, что может
воспринимать интеллект.
Левая сторона, называемая нагваль, - это область, черты которой

неописуемы, это мир, который невозможно заключить в слова. Левая сторона,
пожалуй воспринимается, если восприятие имеет место, нашим телом целиком,
отсюда и ее сопротивление построению концепций.
Дон Хуан говорил нам также, что все способности, возможности и
достижения магии от самых простых до наиболее поразительных - это само
человеческое тело.
Взяв за основу концепцию, что мы разделены надвое и что все вообще
заключено в самом теле, Горда предложила объяснение наших воспоминаний.
Она считала, что в течение времени нашей связи с нагвалем Хуаном
Матусом наше время было разделено между состояниями нормального осознания
в правой части, тонале, где преобладает первое внимание, и состояниями
повышенного осознания в левой части, нагвале, или на стороне второго
внимания.
Горда считала, что усилия нагваля Хуана Матуса были направлены на то,
чтобы привести нас к другому "я" при помощи самоконтроля и второго
внимания путем сновидения, однако, он вводил нас в прямой контакт со
вторым вниманием через манипуляции с телом. Горда припомнила, что он
заставлял ее переходить от одного края к другому, толкая ее в спину или
массируя ей спину. Она говорила, что он иногда наносил ей сильный удар в
правую лопатку или около нее.
Результатом бывало вхождение ее в состояние необычной ясности. Горде
казалось, что в этом состоянии все идет быстрее и в то же время ничего в
мире не меняется
Прошли недели после того, как Горда рассказала мне это, и я вспомнил,
что точно так же бывало со мной: в любой определенный момент дон Хуан мог
нанести мне сильный удар в спину. Я всегда ощущал этот удар между лопаток
и чуть выше.
За ударом следовала необычайная ясность. Мир оставался тем же, но
более четким. Все остальное само по себе, но мои способности рассуждать и
резонировать, видимо, оглушались ударом дона Хуана и не мешали мне больше
воспринимать мир.
Я мог оставаться с ясным восприятием неопределенно долго или до тех
пор, пока дон Хуан не наносил мне другого удара в то же место, чтобы
вернуть мне нормальное состояние осознания. Он никогда не толкал и
массировал меня, это всегда был прямой и сильный удар - не удар кулаком, а
скорее шлепок, который на секунду останавливал мое дыхание.
Я в таких условиях обычно задыхался и начинал мелко часто дышать,
пока дыхание не восстанавливалось.
Горда рассказала мне о таком же эффекте: весь воздух вылетал у нее их
легких от удара нагваля, и она была вынуждена дышать сверхусиленно, чтобы
наполнить их вновь. Горда считала, что основным по важности фактором здесь
было дыхание; по ее мнению, те судорожные глотки воздуха, которые она
делала, получив удар, были именно тем, что вызывало перемену, однако она
не могла объяснить, каким образом дыхание могло воздействовать на ее
восприятие и осознание.
Она сказала также, что ей никогда не наносили удар, чтобы вернуть ее
назад к нормальному состоянию. Она возвращалась обратно своими
собственными средствами, хотя и не знала как.
Ее замечания казались мне уместными. Будучи ребенком и даже взрослым,
я иногда испытывал ощущение, что весь воздух сразу выходит из груди, когда
я нечаянно падал на спину, но последствия удара дона Хуана, хотя и
оставляли меня бездыханным, были совсем другими. Тут не было никакой боли;
вместо этого возникало ощущение, описать которое невозможно. Пожалуй,
наиболее точно будет сказать, что внутри меня возникала внезапно сухость.
Удары в мою спину, казалось, высушивали мои легкие и затягивали туманом
все вокруг. Затем как наблюдала Горда, все, что затуманивалось после удара
нагваля, становилось кристально чистым одновременно с возобновлением
дыхания, как если бы дыхание было катализатором, фактором первостепенной
важности.
То же самое происходило со мной на пути обратно к осознанию
повседневной жизни. Воздух бывал у меня выбит, мир становился
затуманенным, а затем он прочищался, когда я наполнял воздухом легкие.
Еще одной чертой этих состояний повышенного осознания было ни с чем
не сравнимое богатство личностных взаимодействий - богатство, которое наше
тело понимало, как ощущение ускорения. Наши двусторонние перемещения между
правой и левой сторонами облегчали нам понимание того, что на правой
стороне слишком много энергии и времени поглощалось поступками и
взаимодействиями нашей повседневной жизни. На левой стороне, напротив,
существует врожденная потребность в экономии и скорости.
Горда не могла описать, чем в действительности была эта скорость; не
мог и я. Лучше всего я мог сказать, что на левой стороне я мог схватывать
значение всего с отличной точностью и направленностью.
Любая грань деятельности была свободна от отступлений или введений. Я
действовал и отдыхал. Я шел вперед и отступал без всяких мыслительных
процессов. Столь обычных для меня. Именно это мы с Гордой понимали как
ускорение.
В какой-то момент мы с Гордой выяснили, что богатство нашего
восприятия на левой стороне проявлялось "пост фактум", то есть наши
взаимодействия оказывались такими богатыми в свете нашей возможности
запоминать их. Мы поняли, что в этих состояниях повышенного осознания мы
все воспринимали одним цельным куском, одной монолитной массой неотделимых
деталей. Мы называли эту способность воспринимать все сразу
"интенсивностью". Мы годами считали невозможным рассмотреть отдельные
составляющие части этих монолитных кусков опыта; мы не могли расположить
эти части в такую непрерывную последовательность, которая имела бы
какой-нибудь смысл для интеллекта. Поскольку мы были неспособны на такой
синтез, мы не могли и вспомнить. Наша неспособность вспомнить была
фактически нашей неспособностью расположить наши воспоминания в линейной
последовательности. Мы не могли разложить наши воспоминания, так сказать,
перед собой и собрать их последовательно одно за другим. Полученный опыт
был доступен для нас, но в то же самое время мы не могли до него
добраться, так как он был замурован стеной интенсивности.
Следовательно, задачей воспоминания была задача соединения наших
левой и правой сторон в объединение этих двух различных форм восприятия в
единое целое. Это была задача по закреплению нашей целостности путем
преобразования интенсивности в линейную последовательность.
Для нас стало ясно, что та деятельность, в которой мы принимали
участие, могла занимать очень мало времени по часам. По причинам нашей
неспособности воспринимать в терминах интенсивности мы могли иметь только
подсознательное восприятие больших отрезков времени. Горда считала, что
если бы мы смогли расположить интенсивность в линейной последовательности,
то могли бы честно считать, что прожили тысячу лет.
Тот прагматический шаг, который предпринял дон Хуан, чтобы облегчить
нам задачу воспоминания, состоял в том, что он вводил нас в контакты с
различными людьми, пока мы находились в состоянии повышенного осознания.
Он тщательно следил за тем, чтобы мы не видели этих людей, пока
находились в состоянии обычного осознания; так он создал подходящие
условия для воспоминания.
Закончив наши воспоминания, мы с Гордой вошли в очень смутное
состояние. У нас было детальное знание о социальных взаимодействиях,
которые мы разделяли с доном Хуаном и его компаньонами.
Это не были воспоминания в том смысле, как я мог бы вспомнить эпизод
из своего детства; это были более чем живые детальнейшие воспоминания о
событиях. Мы восстановили разговоры, которые, казалось, еще звучали у нас
в ушах, как если бы мы одновременно слушали это.
Мы оба чувствовали, что излишним было бы стараться разобраться в том,
что с нами происходило.
Все то, что мы вспоминали с точки зрения нашего опыта, происходило
прямо сейчас. Таков был характер наших воспоминаний. Наконец-то мы с
Гордой могли ответить на те вопросы, что так нас мучили. Мы вспомнили, кем
была женщина-нагваль, какое место она среди нас занимала, какова была ее
роль. Мы скорее вычислили, чем вспомнили, что провели одинаковое
количество времени с доном Хуаном и доном Хенаро в состоянии нормального
осознания - и с доном Хуаном и его другими компаньонами в состоянии
повышенного осознания. Мы восстановили каждый нюанс этих взаимоотношений,
которые были скрыты интенсивностью.
После вдумчивого обзора всего того, что мы обнаружили, мы соединили,
хоть и в минимальной степени, две стороны своего существа. Затем мы
обратились к другим темам и новые вопросы встали на месте старых.
Существовало три предмета, три вопроса, которые суммировали все то,
что нас волновало. Кто такой был дон Хуан и кем были его компаньоны? Что
они в действительности делали с нами? И куда все они ушли?




ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДАР ОРЛА


9. ПРАВИЛО НАГВАЛЯ

Дон Хуан был очень скупым на информацию о своем прошлом и своей
личной жизни. Его сдержанность была главным образом дидактическим
средством; насколько это касалось его самого, то его время начиналось с
того момента, когда он стал воином. Все, что случилось с ним раньше, имело
очень мало значения.
Все, что мы с Гордой знали о его ранней жизни, - это что он родился в
аризоне от родителей индейских племен яки и юма. Когда он был еще
ребенком, его родители перевезли его жить к индейцам яки, в северную
мексику. В 10-летнем возрасте он был вовлечен в водоворот войн яки. Его
мать была убита, а отец захвачен в плен мексиканской армией. И дон Хуан, и
его отец были сосланы в центр для перемещенных лиц на крайний юг штата
Юкатан. Там он и вырос.
О том, что происходило с ним в течение этого периода, он нам никогда
не рассказывал.
Дон Хуан считал, что нет необходимости говорить нам об этом. Я считал
иначе. То значение, которое я придавал этому отрезку его жизни, исходило
из моего убеждения, что все отличительные черты и характер его лидерства
закладывались в том опыте, который он приобрел именно в то время.
Однако не этот опыт, каким бы важным он ни был, делал его столь
неизмеримо важной фигурой в наших глазах и в глазах его других
компаньонов.
Его выдающееся положение покоилось на том случайном акте, путем
которого он вошел в "правило".
Быть вовлеченным в правило все равно, что жить в мифе. Дон Хуан и жил
мифом - мифом, который поймал его и сделал нагвалем. Он сказал, что когда
правило поймало его, он был агрессивным и ненадежным человеком, живущим в
изгнании, как тысячи других индейцев яки северной мексики жили в то время.
Он работал на табачной плантации в южной мексике. Однажды после работы во
время чуть ли не роковой стычки из-за денег со своим товарищем по работе
он получил пулевое ранение в грудь. Когда он пришел в себя, над ним стоял
старый индеец, ощупывающий ранку в его груди. Пуля застряла в мышцах
ребра, не пробив грудь. Дон Хуан 2-3 раза терял сознание от шока, потери
крови и, как он говорил, от страха перед смертью. Старик-индеец вынул
пулю, и поскольку дону Хуану некуда было идти, взял его к себе домой и
выхаживал в течение месяца.
Старый индеец был добрым, но жестким. Однажды, когда дон Хуан
достаточно окреп и почти выздоровел, старик дал ему сильный удар в спину и
заставил войти в состояние повышенного осознания. Затем, без всяких
дальнейших церемоний, он открыл дону Хуану часть правила, относящуюся к
нагвалю и его роли.
Дон Хуан проделал в точности ту же самую вещь со мной и Гордой: он
заставил нас смещать уровни осознания и рассказал нам правило нагваля в
следующей форме:
Сила, которая правит судьбой всех живых существ, называется орлом, но
не потому, что это орел, или имеет что-либо общее с орлом, или как-то к
нему относится, а потому, что для видящего она выглядит, как неизмеримый
иссиня-черный орел, стоящий прямо, как стоят орлы, высотой достигая
бесконечности.
Когда видящий смотрит на черноту, которая является орлом, 4 вспышки
света освещают то, чем он является. Первая вспышка, подобная молнии,
помогает видящему охватывать контуры тела орла. Тогда можно видеть белые
мазки, которые выглядят, как перья. Вторая вспышка молнии освещает
колышущуюся, создающую ветер черноту, которая выглядит, как крылья орла. С
третьей вспышкой света видящий замечает пронзительный нечеловеческий глаз.
А четвертая и последняя вспышка открывает то, что орел делает.
Орел пожирает осознание всех существ, которые жили на земле мгновение
назад, а сейчас мертвые прилетели к клюву орла, словно бесконечный поток
мотыльков, летящих на огонь, чтобы встретить своего хозяина, и причину
того, что они жили. Орел разрывает эти маленькие осколки пламени,
раскладывает их, как скорняк шкурки, а затем съедает всех живых существ,
видит все эти существа сразу и совершенно одинаково, поэтому нет никакого
способа человеку молить орла, просить у него милостей, надеяться на
жалость. Человеческая часть орла слишком мала и незначительна, чтобы
тронуть целое.
Только судя по действиям орла, видящий может сказать, чего орел

хочет. Хотя орла и не затрагивают обстоятельства жизни любого живого
существа, он каждому из них дал дар.
По-своему и своими средствами каждое из них, если пожелает, имеет
власть сохранить огонь сознания, власть не повиноваться призыву смерти и
тому, чтобы быть пожранным. Каждой живой твари была дарована власть, если
она того пожелает, искать лазейку к свободе и пройти сквозь нее. Для того
видящего, который видит эту лазейку, и для тех существ, которые сквозь нее
прошли, совершенно очевидно, что орел дар этот дал для того, чтобы
увековечить сознание.
С целью проводить живых существ к этой лазейке орел создал нагваля.
Нагваль - это двойное существо, которому было открыто правило. Будь он в
форме человека, животного, растения или чего угодно живого, нагваль уже по
своей природе стремится искать этот проход.
Нагваль приходит в двух частях - мужской и женской. Двойник-мужчина и
двойник-женщина становятся нагвалем только после того, как правило было
открыто каждому из них и каждый из них понял и принял его полностью.
Глазу видящего нагваль-мужчина или нагваль-женщина видится как
светящееся яйцо с четырьмя отделами. В отличие от обычных человеческих
существ, которые имеют только два отдела, левый и правый, у нагваля левая
сторона разделена на две длинных секции и точно так же надвое разделена
правая сторона.
Орел создал первых нагваля-мужчину и нагваля-женщину видящими и
тотчас отправил их в мир видеть.
Он снабдил их четырьмя женскими воинами, которые были сталкерами,
тремя мужскими воинами и одним мужским курьером, которых они должны были
питать, заботиться о них и вести их к свободе.
Женские воины называются четырьмя направлениями, четырьмя углами
квадрата, четырьмя темпераментами, четырьмя ветрами, четырьмя различными
женскими личностями, которые существуют в человеческой расе.
Первая - это восток. Она называется порядком. Она оптимистична,
беззаботна, бдительна, постоянна, как устойчивый бриз.
Вторая - это север. Она называется силой. Она находчива, невозмутима,
пряма, несгибаема, как сильный ветер.
Третья - это запад. Она называется чувством. Она интроспективна,
совестлива, артистична, лукава, подобно холодному порыву ветра.
Четвертая - это юг. Она называется ростом. Она питает. Она шумна,
застенчива, тепла, как горячий ветер.
Три мужских воина и курьер представляют собой четыре типа мужской
деятельности и темперамента.
Первый тип - это познающий человек, ученый, благородный, на которого
можно положиться, спокойный, полностью преданный выполнению своей задачи,
какая бы она ни была.
Второй тип - человек действия, очень переменчивый, большой юморист и
ненадежный компаньон.

Третий тип - организатор за сценой, загадочный, неосознаваемый
человек. О нем ничего нельзя сказать, так как сам он никакой информации о
себе не открывает.
Курьер - четвертый тип. Он помощник, неразговорчивый, бесстрастный,
тот кто действует очень хорошо, если его должным образом направить, но не
может действовать совсем самостоятельно.
Чтобы облегчить задачу, орел показал мужчине-нагвалю и
женщине-нагвалю, что каждый из этих типов мужчин и женщин на земле имеет
особые черты в своем светящемся теле.
Ученый имеет своего рода небольшую зазубрину, яркую вмятину у
солнечного сплетения. У некоторых людей она выглядит лужицей интенсивного
свечения, иногда гладкой и сияющей, как зеркало без отражения.
У человека действия есть волокна, выходящие из точки воли. Количество
волокон варьирует от 3 до 5, их толщина бывает от простой струны до
толстого кнутовидного щупальца и до 2,5 метра длины. У некоторых в такие
щупальца развивается до 3 волокон.
Человека за сценой можно узнать не по отличительным чертам, а по его
способности создавать совершенно непроизвольно вспышки энергии, которые
эффективно блокируют внимание видящего. Находясь в присутствии такого
человека видящий оказывается погруженным скорее во внешние детали, чем в
виденье.
Помощник не имеет явных очертаний. Видящему он кажется ясным
свечением в безукоризненной оболочке свечения.
В женском царстве восток узнается по почти непроницаемым пятнам в
светимости, что-то вроде небольших обесцвеченных пятен.
Север имеет всестороннее излучение. Она излучает красноватое
свечение, почти как жар.
Запад охвачена вся как бы тонкой пленкой, которая заставляет ее
казаться темнее остальных.
Юг имеет перемежающееся сияние. Она секунду светится, а затем тухнет,
чтобы вспыхнуть опять.
У нагваля-мужчины и нагваля-женщины заметны два различных движения в
их светящихся телах. Их правые стороны колышутся, а левые вращаются.
В личностном смысле нагваль-мужчина является опорой - постоянным,
неизменным. Женщина-нагваль всегда воюет и в то же время расслаблена;
всегда осознает, но без напряжения. Оба они отражают 4 типа их пола, как 4
характера поведения.
Первой командой, которую дал орел нагвалю-мужчине и нагвалю-женщине,
было разыскать своими силами другой набор четырех женских воинов, четырех
направлений, которые были бы точной копией сталкеров, но которые были бы
сновидящими.
Сновидящие кажутся видящему как бы с передничком волосовидных волокон
средней части своего тела. У сталкеров такое же похожее на передник
образование, но состоит оно не из волокон, а из бесчисленных мелких
округлых протуберанцев.
Восемь женских воинов делятся на две группы, которые называются
правой и левой планетами. Правую планету составляют 4 сталкера, а левую -
4 сновидящих. Воины каждой планеты были обучены орлом правилу их
конкретной задачи; сталкеры обучались искусству красться; сновидящие -
искусству сновидения. Два женских воина живут вместе. Они так похожи, что
являются зеркальным отражением друг друга и лишь через безупречность могут
они найти утешение и опознать в отражении друг друга.
Четыре сновидящих и 4 сталкера собираются вместе только тогда, когда
им надо выполнить очень трудную задачу, но лишь при исключительных
обстоятельствах станут эти четверо соединять свои руки, потому что их
прикосновение сливает их в единое существо и должно совершаться только в
случае крайней нужды или в момент покидания этого мира.
Два женских воина каждого направления связаны с одним из мужчин в
любой необходимой комбинации, таким образом они образуют 4 дома, которые
способны включать в себя столько воинов, сколько необходимо.
Мужские воины и курьер тоже могут образовывать независимую единицу
или же действовать как отдельные существа в зависимости от обстоятельств.
Следующий приказ, полученный нагвалем и его партией состоял в том,
чтобы найти еще трех курьеров. Они могли все быть женщинами или мужчинами
или же составлять смешанную группу, но все мужчины должны были быть
четвертого типа - помощниками, а женщины должны были быть югом.
Чтобы быть уверенным, что мужчина-нагваль поведет свою партию к
свободе, а не отклонится от пути и не окажется совращенным, орел поместил
женщину-нагваль в другой мир, чтобы она служила маяком, ведя всю партию к
выходу.
Затем нагвалю и его воинам было приказано забыть. Они были брошены в
тьму и им были даны новые задачи: вспомнить самих себя и вспомнить орла.
Приказ забыть был настолько сильным, что все разделились. Они уже не
помнили, кто они такие. В намерение орла входило, что если они окажутся
способными вспомнить самих себя вновь, то они найдут целостность самих
себя. Только тогда у них была бы сила и отрешенность, необходимые для
того, чтобы искать и встретить лицом к лицу свое конечное путешествие.
Их последней задачей - после того, как они восстановят целостность
самих себя, было добыть новую пару двойных существ и преобразовать их в
нового нагваля-мужчину и новую женщину-нагваль, открыв им правило. И точно
так же, как первый нагваль-мужчина и первая женщина-нагваль были снабжены
минимальной партией, они должны были снабдить новую пару нагвалей четырьмя
женскими воинами, которые были бы сталкерами, тремя мужскими воинами и
одним курьером.
Когда первый нагваль и его партия были готовы пройти через проход,
первая женщина-нагваль ждала, чтобы провести их. Потом им было приказано
взять новую женщину-нагваль с собой в другой мир для того, чтобы она
служила маяком людям, оставляющим нового нагваля-мужчину в мире, чтобы
повторить цикл.
В мире минимальное количество воинов под руководством нагваля равно
16:8 женских воинов, 4 мужских воина, считая нагваля, и 4 курьера. В
момент покидания мира, когда новая женщина-нагваль с ними, число партии
нагваля 17. Если его личная сила позволяет ему иметь больше воинов, то
должно быть добавлено число, кратное четырем.
Я потребовал у дона Хуана ответ, как стало правило известно человеку.
Он объяснил, что правило бесконечно и охватывает каждую грань поведения
воина. Интерпретация и накопление подтверждений правила является работой
видящих, чьей единственной задачей из века в век было видеть орла,
наблюдать за его бесконечным потоком. Из своих наблюдений видящие
заключили, что при условии, если светящаяся скорлупа, заключающая
человечность, будет сломана, появится возможность найти в орле слабое
отражение человека. Непроизнесенные указания орла могут тогда быть
восприняты видящими, правильно истолкованы ими и собраны в форме свода
правил.
Дон Хуан объяснил, что правило - это не сказка и что перескочить к
свободе не означает вечную жизнь в том смысле, как обычно понимается
вечность, то есть жить всегда. Правило утверждает только то, что возможно
сохранить сознание, которое обычно распадается в момент умирания. Дон Хуан
не мог объяснить, что это значит - сохранить такое сознание, возможно, он
даже не понимал этого.
Его бенефактор говорил ему, что в момент перехода входишь в третье
внимание и тело во всей его полноте вспыхивает знанием. Каждая клетка
мгновенно осознает саму себя и также осознает целостность тела.
Его бенефактор говорил ему также, что это сознание бессмысленно для
нашего многокомнатного ума, поэтому критическая точка борьбы воина состоит
не столько в том, чтобы осознать, что переход, о котором говорит правило,
означает переход к третьему вниманию, сколько в том, что существует такое
осознание вообще.
Дон Хуан сказал, что сначала правило было для него чем-то таким, что
находится исключительно в царстве слов. Он не мог вообразить, каким
образом правило может входить в фактический мир и его законы, однако под
эффективным руководством его бенефактора и после очень большой работы он в
конце концов ухватил истинную природу правила и принял его как ряд
прагматических указаний, а не как миф. С этого момента у него не было
проблем во всем, что касалось третьего внимания. Единственная преграда на
его пути выросла из его полной убежденности, что правило - это карта, с
которой он должен сверяться, чтобы найти в буквальном смысле проход в мир,
лазейку. Каким-то образом он без всякой надобности задержался на первом
уровне развития воина.
В результате собственная работа дона Хуана как лидера и учителя была
направлена на то, чтобы помочь ученикам, в особенности мне, избежать
повторения его ошибки. В чем он добился успеха, работая с нами, так это в
том, что он пробовал нас через три стадии развития воина, не делая
чрезмерного ударения ни на одной из них.
Сначала он вел нас к принятию правила как карты, затем он вел нас к
пониманию того, что можно достичь всеобщего осознания, если такое
осознание существует, и, наконец, он провел нас к фактическому проходу в
другой скрытый мир осознания.
Чтобы провести нас через первую стадию принятия правила как карты,
дон Хуан взял раздел, относящийся к нагвалю и его роли, и показал нам, что
там все соответствует неоспоримым фактам.
Он добился этого, позволив нам иметь, пока мы находились в состоянии
повышенного осознания, неограниченные контакты с членами его собственной
группы, которые были живым воплощением восьми типов людей, описанных
правилом. Пока мы с ними общались, нам были открыты еще более сложные и
содержательные аспекты правила, и, наконец, мы поняли, что включены в
работу чего-то такого, что мы сначала рассматривали как миф, но что в
действительности было картой.
Дон Хуан рассказал нам, что в этом аспекте его случай был идентичен
нашему. Его бенефактор помог ему пройти через эту стадию, разрешив ему
точно такое же общение. С этой целью он непрестанно переводил его то в
левое, то в правое осознание, так же как поступал дон Хуан с нами.
На левой стороне он познакомил его с членами своей группы - с восемью
женскими, тремя мужскими воинами и четырьмя курьерами, которые были, как
полагается, точнейшими образцами типов, описанных правил.
Эффект знакомства и общения с ними был потрясающим для дона Хуана.
Это не только заставило его рассматривать правило как фактическое
руководство, но и дало ему понять масштаб наших неизвестных возможностей.
Он сказал, что к тому времени, когда все члены его группы были
собраны, он уже настолько основательно стоял на пути воина, что воспринял
как само собой разумеющееся тот факт, что без каких-либо особых усилий с
чьей-нибудь стороны они оказались копией воинов партии его бенефактора.
Сходство их личных вкусов, приязней и т. П. Не было результатом
подражания. Дон Хуан сказал, что они принадлежали, как отмечено правилом,
к особым группам людей, которые имеют одни и те же входы и выходы.
Единственным различием среди членов одной и той же группы были высота и
тембр голоса и звук их смеха.
Стараясь объяснить мне последствия общения с воинами его бенефактора,
дон Хуан затронул момент очень значительной разницы между его бенефактором
и им самим и то, как они истолковывали правило, а также то, как они вели и
учили других воинов принимать его как карту.
Он сказал, что существует два типа интерпретации - универсальная и
индивидуальная. Универсальное толкование принимает установки основного
отдела правила такими, как они есть. Для примера можно сказать, что орлу
нет никакого дела до человеческих действий и все же он предоставил
человеку лазейку к свободе.
Индивидуальная интерпретация, с другой стороны, является тем
заключением, к которому приходят видящие, используя универсальные
интерпретации как исходные данные.
Для примера можно сказать, что, поскольку орлу нет до меня никакого
дела, я должен убедиться в том, что мои шансы достичь свободы возросли,
благодаря, возможно, моей самоотверженности.
Согласно дону Хуану, он и его бенефактор были совершенно разными в
отношении тех методов, которыми они пользовались, чтобы вести своих
подопечных. Дон Хуан сказал, что основной чертой его бенефактора была
жестокость. Он вел железной рукой и следуя своему убеждению, что с орлом
ни о каких послаблениях не может быть и речи, он ничего никому не делал
прямо. Вместо этого он активно помогал каждому действовать самостоятельно.
Он считал, что дар свободы, пожалованный орлом - не исполненная благодать,
а только шанс иметь это.
Дон Хуан, хотя и признавал достоинства метода своего бенефактора, не
соглашался с ним. Позднее, когда он уже был самостоятельным, он сам
увидел, что при этом методе тратится драгоценное время. Для него более
уместным было поставить каждого перед определенной ситуацией и заставить
его принять ее, а не ожидать, пока он будет готов принять ее
самостоятельно. В этом состоял его метод со мной и другими учениками.
Пример, когда эта разница в руководстве сказалась наиболее сильно,
был для дона Хуана в той обязательной встрече, которая у него была с
воинами своего бенефактора. Заповедь правила состояла в том, что его
бенефактор должен был найти для него сначала женщину-нагваль, а затем
четырех женщин и четырех мужчин, которые составляли бы его группу воинов.
Его бенефактор видел, что дон Хуан еще не имеет достаточной личной силы,
чтобы принять на себя ответственность за женщину-нагваль. Поэтому он
изменил последовательность и попросил женщин своей группы найти дону
Хуану, сначала четырех женщин, а затем четырех мужчин.
Дон Хуан признался, что был захвачен идеей такой перестановки. В его
понимании эти женщины предназначались ему, а в его уме это означало
сексуальные отношения. Он, однако, необдуманно поделился своими
предвкушениями с бенефактором и тот немедленно ввел дона Хуана в контакт с
мужчинами и женщинами своей партии, оставив его одного общаться с ними.
Для дона Хуана встреча с этими воинами была настоящим испытанием и не
только потому, что они намеренно контактировали с трудом, но и потому, что
сама природа такой встречи должна быть прорывом.
Дон Хуан сказал, что взаимодействия в левостороннем осознании не
произойдет, если не все ученики разделяют это состояние. Именно поэтому он
переводил нас в левостороннее осознание только в тех случаях, когда мы
должны были взаимодействовать с его воинами. Этой процедуре следовал и его
бенефактор с ним.
Дон Хуан кратко рассказал мне о том, что произошло во время его
первой встречи с членами группы его бенефактора. Он считал, что я,
возможно, смогу использовать его опыт, хотя бы как пример того, что
ожидать. Он сказал, что мир его бенефактора имел изумительную
правильность. Членами его партии были индейские воины со всех концов
мексики. В то время когда он их встретил, они жили в отдаленном горном
районе южной мексики.
Когда дон Хуан добрался до их дома, его встретили две одинокие
женщины - самые крупные индейские женщины, каких он когда-либо видел. Они
были угрюмыми, мрачными, но с очень приятными чертами лица. Когда он
попытался пройти между ними, они зажали его между своими огромными
животами, схватили его за руки и стали избивать. Они бросили его на землю
и уселись на него, чуть не раздавив ему грудную клетку. Они продержали его
без движения почти 12 часов, тут же на месте торгуясь с его бенефактором,
который должен был без остановки говорить всю ночь, пока, наконец, они не
отпустили дона Хуана в середине утра. По его словам, больше всего его
испугала непреклонность в глазах этих женщин. Он уже думал, что с ним все

кончено, что они будут сидеть на нем, пока он не умрет, это, по их словам
они и собирались делать.
В нормальных условиях после этого должен был последовать перерыв в
несколько недель, прежде чем знакомиться с другими воинами, но из-за того,
что бенефактор хотел оставить его в их среде одного, дон Хуан был
немедленно отведен на встречу с другими. Он встретился со всеми в один
день и все они относились к нему, как к грязи. Они утверждали, что он
человек, не подходящий для работы, что он слишком неотесан и глуп, молод
годами, но уже некоторым образом одряхлел и износился. Его бенефактор
блестяще выступал в его защиту. Он говорил им, что они мо гут изменить эти
условия и, что, как для них, так и для дона Хуана должно быть высшим
удовольствием принять такой вызов.
Дон Хуан сказал, что его первое впечатление было правильным. Для него
с этих пор была только работа и нескончаемые трудности. Женщины видели,
что дон Хуан был ненадежным и что ему нельзя было доверить выполнение
такой сложной и деликатной задачи, как вести четырех женщин. Поскольку они
сами были видящими, они создали свою собственную интерпретацию правила и
решили, что дону Хуану будут вначале полезны четыре мужчины, а затем уже
четыре женщины.
Дон Хуан сказал, что их видение было верным, потому что для того,
чтобы иметь дело с женскими воинами, нагваль должен находиться в состоянии
всепоглощающей личной силы, в состоянии возвышенности и контроля, где
человеческие чувства играют минимальную роль, а это такое состояние,
которое в то время было невообразимо для него.
Его бенефактор поместил его под непосредственное наблюдение двух
западных женщин - самых свирепых и бескомпромиссных воинов из всех. Дон
Хуан сказал, что западные женщины, в полном соответствии с правилом,
безумствуют и о них надо заботиться.
Под нагрузкой искусства сновидения и искусства сталкинга они теряют
свою правую сторону - свой рассудок. Их ум легко воспламеняется из-за
того, что их левостороннее осознание необыкновенно обострено. Потеряв свою
рассудочную сторону, они становятся безупречными сновидящими и сталкерами,
поскольку их не тормозит и не сдерживает больше никакой рациональный
балласт.
Дон Хуан сказал, что эти женщины излечили его от похоти. В течение 6
месяцев он большую часть времени проводил в корсете, подвешенный к потолку
их сельской кухни, как коптящийся окорок, пока он не очистился
основательно от мыслей о достижениях и личном удовлетворении.
Дон Хуан объяснил, что кожаный корсет - превосходное приспособление
для излечения некоторых заболеваний, которые не являются физическими.
Идея состоит в том, что чем выше человек подвешен и чем дольше он не
имеет возможности коснуться земли, болтаясь в воздухе, тем больше
возможность по-настоящему очищающих последствий. В то время как дон Хуан
очищался западными воинами, остальные женщины были заняты розысками мужчин
и женщин для его партии. Чтобы выполнить это, потребовались годы.
Тем временем дон Хуан был вынужден самостоятельно взаимодействовать
со всеми воинами своего бенефактора. Присутствие этих воинов и его контакт
с ними оказались настолько подавляющими для дона Хуана, что он уже считал,
что никогда не выберется из-под их гнета. Результатом явилось его полное и
буквальное принятие правила. По словам дона Хуана, он тратил невосполнимое
время, размышляя о существовании действительного прохода в другой мир. Он
считал это ошибкой, которую следует избегать, во всяком случае, чтобы
уберечь меня от нее, он позволил, чтобы требуемое взаимодействие с членами
его группы проходило тогда, когда я был защищен присутствием Горды или
любого другого ученика.
В моем случае встреча с воинами дона Хуана была конечным результатом
длительного процесса. Они никогда не упоминались в случайных разговорах с
доном Хуаном.
Я знал об их присутствии единственно из требований правила, которые
дон Хуан открывал мне по частям. Позднее он признал, что они существуют и
что в должное время мне будет нужно встретиться с ними. Он подготовил меня
к столкновению с ними, дав общие инструкции и указания.
Он предупредил меня против общей ошибки в переоценке левостороннего
осознания - в ослеплении его ясностью и силой. Он сказал, что находиться в
левостороннем осознании совсем не означает немедленного освобождения от
собственной глупости. Оно означает только расширенную способность
воспринимать, большую легкость понимания и обучения и превыше всего
большую возможность забывать.
Когда приблизилось мое время встретиться с воинами дона Хуана, он дал
мне общее описание партии своего бенефактора, опять в виде вех, которые я
мог бы использовать сам. Он сказал, что для внешнего наблюдателя мир его
бенефактора казался бы временами состоящим из четырех домов.
Первый был образован южными женщинами и курьером нагваля, второй -
восточными женщинами, ученым и мужчиной-курьером, третий - северными
женщинами, человеком действия и другим мужчиной-курьером, четвертый -
западными женщинами, человеком за сценой и третьим мужским курьером.
В другое время этот мир мог бы казаться состоящим из групп. Там была
группа совершенно непохожих друг на друга пожилых мужчин, которыми были
бенефактор дона Хуана и его три мужские воина. Затем была группа четырех
очень похожих друг на друга мужчин, которые были курьерами, группа,
состоящая из двух пар внешне идентичных женщин-близнецов, которые жили
вместе и являлись южными и восточными женщинами, и две другие пары, по
внешности сестер, которые были северными и западными женщинами.
Эти женщины не были родственниками - они просто выглядели одинаково
из-за того огромного количества личной силы, которой обладал бенефактор
дона Хуана.
Дон Хуан описывал южных женщин как двух мастодонтов пугающего вида,
но очень дружелюбных и теплых.
Восточные женщины были очень красивы, свежи и забавны - истинное
наслаждение для глаз и ушей.
Северные женщины были исключительно женственными, пустыми,
кокетливыми, озабоченными своим возрастом, но в то же самое время ужасно
прямыми и нетерпеливыми.
Западные женщины временами бывали безумны, но в другое время были
воплощением жесткости и целенаправленности. Именно они больше всего
беспокоили дона Хуана, потому что он не мог совместить тот факт, что они,
будучи столь трезвы, добры и дружелюбны, могут в любой момент потерять
свою выдержку и буквально обезуметь.
Мужчины, с другой стороны, ничем не запомнились дону Хуану. Он
считал, что в них не было ничего столь замечательного. Он, казалось, были
целиком поглощены потрясающей силой устремленности женщин и всеподавляющей
личностью его бенефактора.
Насколько это касалось его собственного пробуждения, дон Хуан
говорил, что, будучи брошенным в мир своего бенефактора, он осознал,
насколько легко и удобно ему было идти по миру без всяких ограничений. Он
понял, что его ошибкой было считать, будто его цели являются единственно
стоящими из всех, какие может иметь человек. Всю свою жизнь он был
марионеткой и поэтому его всепоглощающая амбиция состояла в том, чтобы
иметь материальные блага, чтобы быть кем-нибудь. Он был настолько занят
своим желанием вырваться вперед и своим отчаянием, оттого, что это не
удается, что у него не было времени осмотреться и проверить хоть
что-нибудь. Он с радостью примкнул к своему бенефактору, потому что понял,
что ему предоставляется возможность что-то сделать из самого себя. Он
думал, что тут по крайней мере есть возможность научиться быть магом, если
уж ничего нет иного.
Он признался, что погружение в мир своего бенефактора для него было
подобно эффекту воздействия испанского завоевания на индейскую культуру -
оно разрушило все, но в то же время заставило сделать перепроверку самих
себя.
Моей реакцией на подготовку к встрече с партией воинов дона Хуана
были, как это ни странно, не благоговение и страх, а мелочная
интеллектуальная озабоченность по двум вопросам. Первое было заявление,
что в мире существует только четыре типа мужчин и четыре типа женщин. Я
возражал дону Хуану, что размах индивидуальной изменчивости в людях
слишком велик для такой простой схемы. Он не согласился со мной.
Он сказал, что правило окончательно и что в нем нет места для
определенного числа типов людей.
Вторым вопросом была культурная подоплека знания дона Хуана. Он и сам
не знал ее. Он рассматривал это знание как продукт своего рода
всеиндейский. Его предположение относительно происхождения этого знания
было то, что в какое-то время в мире индейцев, задолго до завоевания,
ожило искусство управления вторым вниманием. Оно, вероятно, развивалось в
течение тысячелетий без всяких помех и развилось до такой точки, что
потеряло свою силу.
Практики того времени не могли испытывать надобности в контроле и,
таким образом, не имея препятствия, второе внимание, вместо того, чтобы
становиться сильнее, становилось слабее в силу своей возросшей
усложненности. Затем явились испанские завоеватели и своей превосходящей
технологией уничтожили индейский мир. Дон Хуан сказал, что его бенефактор
был убежден, что лишь горстка этих воинов выжила, смогла вновь собрать
свое знание и изменить свою тропу. Все, что дон Хуан и его бенефактор
знали о втором внимании, было лишь реставрированной версией, новой
версией, которая имеет встроенные ограничения, потому что она выковывалась
в условиях жесточайшего угнетения.



10. ПАРТИЯ ВОИНОВ НАГВАЛЯ

Когда дон Хуан решил, что мне пришло время впервые столкнуться с его
воинами, он изменил у меня уровень осознания, затем он дал мне ясно
понять, что он сам никак не будет влиять на то, как меня встретят. Он
предупредил меня, что если они решат меня избить, то он не сможет их
остановить. Они могут делать все, что хотят, только не могут меня убить.
Он вновь и вновь подчеркивал, что воины его партии являются точной копией
тех, что были у его бенефактора, с тем исключением, что некоторые женщины
более свирепы, а все мужчины уникальны и могущественны, поэтому моя первая
встреча с ними может походить на падение вниз головой.
Я был встревожен и нервничал с одной стороны, но с другой меня
одолевало любопытство. У меня в уме бешено сменяли друг друга мысли,
главным образом о том, как будут выглядеть эти воины.
Дон Хуан сказал, что у него есть выбор: или направить меня на
запоминание ритуала, как было сделано с ним самим, или сделать встречу
предельно произвольной. Он ожидал знака, чтобы решить, какой выбор
принять. Его бенефактор делал нечто подобное, только он настоял, чтобы дон
Хуан научился ритуалу раньше, чем показался знак. Когда дон Хуан открыл
свои мечты о том, как он будет спать с четырьмя женщинами, его бенефактор
истолковал это как знак, избрал ритуал и кончил тем, что торговался, как
свиноторговец, из-за жизни дона Хуана.
В моем случае дон Хуан хотел получить знак прежде, чем он научит меня
ритуалу. Этот знак пришел, когда мы с доном Хуаном проезжали пограничный
городок в аризоне и полицейский остановил машину. Полицейский решил, что я
незаконно въехавший иностранец. Лишь после того, как я показал ему свой
паспорт, который он заподозрил в подделке, и другие документы, он разрешил
мне ехать дальше. Все это время дон Хуан находился на переднем сиденье
рядом со мной, и полицейский не уделил ему ни одного взгляда. Он был занят
только мной. Дон Хуан решил, что этот случай и есть тот знак, которого он
ждал. Его интерпретацией было то, что для меня будет очень опасно
привлекать к себе внимание, и он заключил, что мой мир должен быть миром
совершенной простоты и открытости. Сложный ритуал и помпезность должны
быть в данном случае изъяты. Он заметил, однако, что минимальное
соблюдение ритуальных правил будет в порядке вещей при моем знакомстве с
его воинами. Я должен начать с приближения к ним со стороны юга, потому
что именно в этом направлении идет непрекращающийся поток энергии.
Жизненная сила течет к нам с юга и оставляет нас, уходя на север. Он
сказал, что единственный вход в мир нагваля идет с юга и что ворота
образованы двумя женскими воинами, которые будут приветствовать меня и
позволят мне пройти, если они того захотят.
Он привел меня к дому на окраине городка в центральной мексике. Когда
мы приблизились к нему пешком со стороны юга, я увидел двух массивных
индианок, стоящих в полутора метрах от дверей дома, стоя на твердой,
спекшейся почве грунтовой дороги.
Эти две женщины были необыкновенно мускулисты и крепко сбиты. У обеих
были длинные иссиня-черные волосы, собранные в одну толстую косу.
Выглядели они как сестры. Они были примерно одного роста и веса, я
прикинул, что их рост был примерно 160 см, а вес около 75 кг. Одна была с
исключительно темным лицом, другая намного светлее. Одеты они были как
типичные индейские женщины из центральной мексики - длинное свободное
платье, шаль и самодельные сандалии.
Дон Хуан остановил меня в метре от них. Он повернулся к женщине слева
от нас и заставил меня повернуться к ней. Он сказал, что ее зовут Сесилия
и что она сновидящая. Затем он резко повернулся, не дав мне времени
что-нибудь сказать и заставил меня обратиться лицом к более темной женщине
он сказал, что ее имя Делия и что она сталкер. Женщины кивнули мне. Они не
улыбались, не двигались пожать мне руку и не сделали ни одного
приглашающего жеста.
Дон Хуан прошел между ними, как если бы они были двумя колоннами,
отмечающими ворота. Он сделал пару шагов и обернулся, как бы ожидая, что
женщины пригласят меня пройти между ними. Женщины секунду спокойно
смотрели на меня, затем Сесилия попросила меня войти, как если бы я был на
пороге настоящего дома.
Дон Хуан показывал дорогу к дому. У передней двери мы обнаружили
мужчину. Он был очень худощав. На первый взгляд он казался исключительно
молодым, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что ему, видимо, около
60. Он казался мне старым ребенком небольшого роста, худощавым, с
проникновенными темными глазами. Он был подобен альфу, подобен тени. Дон
Хуан представил его мне как Эмилито, сказав, что это его курьер и помощник
во всех делах, который будет рад приветствовать меня сам.
Мне казалось, что Эмилито действительно наиболее подходящее существо
для того, чтобы приветствовать кого бы то ни было. Его улыбка излучала
радушие, его мелкие зубы были совершенно ровными. Он пожал мне руку,
вернее он скрестил свои руки, схватив ими обе мои. Казалось, что он был
переполнен удовольствием. Можно было поклясться, что он в экстазе от
радости видеть меня. Его голос был очень мягким, а глаза сверкали.
Мы прошли в большую комнату. Там была еще одна женщина. Дон Хуан
сказал, что ее имя Тереза и что она является курьером Сесилии и Делии.
Ей, вероятно, было слегка за 20 и выглядела она определенно как дочка
Сесилии.
Она была очень спокойна и молчалива, но очень дружелюбна. Мы прошли

за доном Хуаном в заднюю часть дома, где находилась крытая веранда. Там мы
сели за стол и после скудного обеда разговаривали, пока время не
перевалило за полночь.
Эмилито был за хозяина. Он очаровывал и развлекал всех своими
экзотическими рассказами. Женщины раскрылись. Они были для него
прекрасными слушателями. Слушать смех женщин было исключительным
удовольствием. Они были поразительно мускулистыми, смелыми и
материальными. В одном месте, когда Эмилито сказал, что Сесилия и Делия
являются для него двумя матерями, а Тереза дочкой, они подняли его и
подкинули в воздух, как ребенка.
Из двух женщин Делия казалась более рассудительной, более близкой к
земле. Сесилия была, наверное, более "не от мира сего", но она, казалось,
имела большую внутреннюю силу. Она дала мне впечатление более
трудновыносимой или более неспокойной. Ее, казалось, раздражали некоторые
из рассказов Эмилито.
Тем не менее, она определенно настораживалась, когда он рассказывал
свои так называемые "легенды вечности". Перед каждым рассказом он
вставлял: "а знаете ли вы, дорогие друзья, что...". Рассказ, который
оказал на меня наибольшее впечатление, был о неких существах, которые, как
он сказал, существуют во вселенной и которые теснейшим образом напоминают
человеческие существа, но людьми не являются, существа, все интересы
которых захвачены движением и которые способны заметить малейшее колыхание
внутри себя или снаружи. Эти существа настолько чувствительны к движению,
что все их устремления направлены на поиски покоя.
Эмилито пересыпал свои сказки вечности самыми неприличными, грязными
анекдотами. Из-за его необычайного дара рассказчика я понимал каждую из
его историй как метафору или притчу, которой он учил нас чему-нибудь.
Дон Хуан сказал, что дон Эмилито просто докладывает о том, чему он
был свидетелем в своих путешествиях по бесконечности. Роль курьера
состояла в том, чтобы путешествовать впереди нагваля, подобно лазутчику в
военных операциях. Эмилито уходил за границы второго внимания и все, чему
он был свидетелем, он передавал остальным.


Моя вторая встреча с воинами дона Хуана прошла так же без осложнений,

как и первая.
Однажды дон Хуан сместил у меня уровень осознания и сказал мне, что
меня ждет вторая встреча.
Он велел мне ехать в г. Закатекас в Северной Мексике. Мы прибыли туда
очень рано утром. Дон Хуан сказал, что здесь у нас будет просто остановка
и что нам надо передохнуть до завтрашнего дня, когда нам предстоит прибыть
на мою вторую формальную встречу, чтобы познакомиться с восточными
женщинами и воином-ученым из его партии. Потом он объяснил мне тонкий и
запутанный момент выбора. Он сказал, что мы встретили юг и курьера в
середине второй половины дня, потому что он сделал индивидуальную
интерпретацию правила и выбрал этот час как отражающий ночь. Юг в
действительности был ночью - теплой, дружественной, уютной ночью, и по
правилам мы должны были идти на встречу с теми двумя южными женщинами
после полуночи, это оказалось бы для меня нежелательным, потому что моя
общая направленность была к свету, к оптимизму - тому оптимизму, который
гармонично сам собой перерабатывается в загадку тьмы. Он сказал, что
именно это мы и проделали в тот день: мы наслаждались компанией друг друга
и разговаривали, пока не стало совершенно темно. Я еще удивлялся тогда,
почему никто не зажег лампу.
Дон Хуан сказал, что восток, напротив, является утром, светом, и
восточных женщин мы будем встречать завтра в середине утра.
Перед завтраком мы пошли на площадь и сели на скамейку. Дон Хуан
сказал мне, что он оставит меня здесь подождать его, пока он сделает еще
кое-какие свои дела. Он ушел, а вскоре после его ухода подошла женщина и
села на другой конец скамейки. Я не обратил на нее никакого внимания и
стал читать газету. Через минуту еще одна женщина присоединилась к первой.
Я хотел пересесть на другую скамейку, но вспомнил, что дон Хуан специально
подчеркнул, чтобы я сидел здесь и никуда не уходил. Я повернулся к
женщинам спиной и уже позабыл даже об их существовании, так тихо они
сидели, когда с ними поздоровался какой-то мужчина и остановился лицом ко
мне. Из разговора я понял, что женщины ждали его. Мужчина извинился за
опоздание. Он явно хотел сесть. Я отодвинулся, давая ему место. Он пышно
меня поблагодарил и извинился, что причинил мне беспокойство. Он сказал,
что они, будучи сельскими жителями, совершенно теряются в городе, и что
однажды, когда они ездили в город мехико, они чуть не погибли из-за
транспорта. Он спросил меня, живу ли я в Эакатекасе. Я сказал "нет" и уже
хотел оборвать всякий разговор, когда заметил в его улыбке какую-то
хитринку. Он был пожилым человеком, замечательно сохранившимся для своего
возраста. Он не был индейцем. Выглядел он благородным фермером из
какого-нибудь сельского местечка. На нем был костюм и соломенная шляпа.
Черты его лица были очень тонкими, кожа казалась почти прозрачной,
окаймленной тщательно подстриженной бородкой. Здоровье, казалось,
переполняло его, и в то же самое время он казался хрупким. Роста он был
среднего, но казался худощавым, почти тощим.
Он поднялся и представился, сказав, что его зовут Висенте Медрано и
что он приехал в город по делам только на один день. Затем он указал на
женщин и сказал, что это его сестры. Женщины встали и повернулись к нам.
Они были очень худенькими, а их лица темнее, чем у брата. Они были также
намного моложе его. Одна из них могла бы быть его дочерью.
Я заметил, что кожа у них не такая, как у него: у них она была сухой.
Обе женщины были очень хорошенькими. Как и у мужчины, у них были тонкие
черты лица, а глаза их были чистыми и спокойными. Рост обеих был около 160
см. Одеты они были в прекрасно сшитые платья, но со своими шалями, туфлями
на низком каблуке и темными хлопчато-бумажными чулками они выглядели
зажиточными селянками. Старшей, казалось, было уже за 50, а младшей -
между 40 и 50.
Мужчина представил их мне. Старшую звали Кармела, а младшею
Гермелинда. Я поднялся и пожал им руки. Я спросил, есть ли у них дети.
Обычно этот вопрос я употреблял как верную завязку разговора. Женщины
засмеялись и одновременно провели руками по своим животам, показывая,
какие они стройные. Мужчина спокойно объяснил мне, что его сестры - старые
девы, а он сам старый холостяк. Он поведал мне полушутливым тоном, что его
сестры, к сожалению, слишком мужеподобны, не имея той женственности,
которая делает женщин желанными, они не смогли найти себе мужей.
Я сказал, что тут они выгадали, если учесть роль женщины в нашем
обществе, как полуприслуги. Женщины не соглашались со мной, сказав, что
они ничего не имели бы против того, чтобы быть служанками, как полагается
женщинам. Мужчина со вздохом пожаловался, что их отец был просто деспотом,
что даже ему помешал жениться тем, что намеренно не учил его, как быть
женихом. Они все трое вздохнули и помрачнели. Мне хотелось засмеяться.
После долгого молчания мы опять уселись и мужчина сказал, что если я
посижу немного на этой скамейке, то у меня будет шанс встретиться с их
отцом, который еще очень бодр для своего преклонного возраста. Он добавил
смущенным тоном, что их отец собирается повести их позавтракать, так как у
них самих никогда не бывает никаких денег. Тесемки кошелька всегда были в
руках их отца.
Я опешил. Эти старые люди, которые выглядели так бодро, в
действительности были подобны слабым зависимым детям. Я попрощался с ними,
чтобы уйти. Мужчина и его сестры настаивали, чтобы я остался. Они заверили
меня, что их отцу будет приятно, если я составлю им компанию за завтраком.
Я не хотел встречаться с их отцом и в то же время меня одолевало
любопытство. Я сказал им, что сам жду кое-кого. При этих словах женщины
начали посмеиваться, а затем разразились хохотом. Мужчина тоже всецело
отдался хохоту. Я чувствовал себя в глупом положении. Я хотел отсюда
убраться. В этот момент показался дон Хуан, и я понял их маневр. Я не
находил его забавным.
Мы все поднялись. Они еще продолжали смеяться, когда дон Хуан говорил
мне, что эти женщины были востоком, что Кармела - сталкер, а Гермелинда -
сновидящая и что Висенте является воином-ученым и его старейшим
компаньоном.
Когда мы покидали площадь, к нам присоединился еще один человек -
высокий, темный индеец, его возраст был, вероятно, больше 40 лет. Он был
одет в джинсы и ковбойскую шляпу. Выглядел он ужасно сильным и мрачным.
Дон Хуан представил его мне как Хуана Туму, курьера и помощника в
изысканиях Висенте.
Мы прошли несколько кварталов до ресторана. Женщины держали меня
между собой. Кармела сказала, что надеется, что я не обиделся на их шутку,
так как у них был выбор прямо представиться мне или подурачить меня
немного.
К последнему варианту их склонило мое снобистское к ним отношение и
то, что я повернулся к ним спиной и даже хотел пересесть на другую
скамейку.
Гермелинда добавила, что следует быть предельно смиренным и не иметь
ничего, что требовалось бы защищать, - даже собственную личность.
Собственная личность должна быть защищенной, но не защищаемой. Проявляя к
ним высокомерие, я не был защищенным, а просто защищался.
Я был в склочном настроении. Их маскарад вышиб меня из колеи. Я стал
спорить, но прежде, чем успел высказать свое мнение, ко мне подошел дон
Хуан. Он сказал женщинам, что им следует простить мою задиристость, так
как нужно очень много времени, чтобы счистить те отбросы, которые
прилипают к светящемуся яйцу в мире.
Хозяин ресторана, куда мы пришли, знал Висенте и приготовил нам
изысканный завтрак. Все были в прекрасном настроении, но я никак не мог
освободиться от своего недовольства. Тогда, по просьбе дона Хуана, Хуан
Тума начал рассказывать о своих путешествиях. Он был очень детален. Я был
загипнотизирован его сухими отчетами о вещах, выходивших за границы моего
понимания. Мне наиболее захватывающим показалось его описание неких лучей
света или энергии, которые, пересекаясь, постоянно держат в точке
пересечения землю. Он сказал, что эти лучи не колеблются и не изменяются,
как вообще все во вселенной, но фиксированы в определенном порядке. Этот
порядок совпадает с сотнями точек светящегося тела. Гермелинда поняла так,
что все эти точки находятся в нашем физическом теле, но Хуан Тума
объяснил, что поскольку светящееся тело относительно велико, некоторые из
точек удалены чуть ли не на метр от физического тела. В каком-то смысле
они вне нас, но в то же самое время это не так: они находятся на периферии
нашей светимости и, таким образом, все еще относятся к общему телу. Самая
важная из этих точек находится в 30 см от живота, на 40 вправо от
воображаемой линии, идущей прямо вперед. Хуан Тума сказал нам, что это
центр сбора второго внимания и что этим центром можно манипулировать,
мягко похлопывая воздух ладонями рук. Слушая Хуана Туму, я забыл о своем
гневе.


Моей следующей встречей с миром дона Хуана был запад. Он пространно
меня предупредил, что встреча с западом - наиболее важное событие, потому
что именно западу решать так или иначе, что я буду делать впоследствии. Он
также насторожил меня, сказав, что это будет испытанием, особенно для
меня, поскольку я такой негибкий и чувствую себя столь важной персоной. Он
сказал, что к западу естественно приближаться в сумерках - время дня,
трудное само по себе, и что его воины запада очень могущественны, отважны,
но временами безумны. В то же самое время я встречусь там с мужским
воином, который является человеком за сценой. Дон Хуан призывал меня
сохранять крайнюю осторожность и крайнее терпение, потому что там женщины
не только безумствовали временами, но как они, так и тот мужчина являлись
самыми могущественными воинами, каких он когда-либо знал. По его мнению,
они были совершеннейшими авторитетами во втором внимании. Дальше эту мысль
дон Хуан не развивал.
Однажды, как бы под влиянием внезапного решения, он сказал, что
теперь самое время для нас отправиться в поездку для встречи с западными
женщинами. Мы доехали до какого-то городка в северной мексике.
Как раз перед тем, как стемнело, дон Хуан велел мне остановить машину
перед большим неосвещенным домом на окраине города. Мы вышли из машины и
подошли к главной двери. Дон Хуан несколько раз постучал, но никто не
ответил. У меня было ощущение, что мы приехали не вовремя. Дом казался
пустым.
Дон Хуан продолжал стучать, пока не устал. Он сказал, чтобы я
продолжал стучать без остановки, потому что люди, которые там живут, плохо
слышат. Я спросил его, не будет ли лучше вернуться позже или на следующий
день. Он велел мне продолжать барабанить в дверь.
После бесконечного, казалось, ожидания, дверь начала медленно
растворяться.
Какая-то невообразимо мрачная женщина высунула голову и спросила, не
является ли моим намерением проломить дверь или разбудить всех соседей и
собак.
Дон Хуан сделал шаг вперед, чтобы что-то сказать. Женщина вышла
наружу и с силой отмела его в сторону. Она стала грозить мне пальцем,
вопя, что я веду себя так, будто весь мир принадлежит только мне и будто
никто, кроме меня, и не существует вовсе. Я запротестовал, что делал
только то, что велел мне дон Хуан. Женщина спросила, было ли мне велено
проламывать дверь. Дон Хуан попытался вмешаться, но опять был отметен в
сторону.
Женщина выглядела так, будто только что встала с постели. Она была в
полном беспорядке. Наш стук, наверное, разбудил ее и она, видимо, надела
платье из корзины с грязным бельем. Она была босая. Волосы ее были с
сединой и страшно всклокоченные. У нее были красные глаза, похожие на
пуговки. Она была домашней женщиной, но каким-то образом страшно
внушительной и довольно высокой, около 170 см, темной и ненормально
мускулистой. Ее голые руки были покрыты буграми мышц. Я заметил, что у нее
очень красивой формы колени. Она мерила меня глазами с ног до головы,
возвышаясь надо мной, и кричала, что не слышит моих извинений. Дон Хуан
прошептал, что мне следует извиниться громко и ясно.
Как только я это сделал, женщина улыбнулась и, повернувшись к дону
Хуану, обняла его, как ребенка. Она укоряла его, что не нужно было
разрешать мне стучать, так как мои прикосновения к двери слишком
скользящие и беспокоящие. Она взяла дона Хуана за руку и повела его в дом,
помогая ему перешагнуть высокий порог. Она называла его "миленький
старикашка". Дон Хуан смеялся. Мне было страшно видеть, что он ведет себя
так, будто ему приятен тот вздор, что говорит эта ужасная женщина. Как
только она завела "милейшего старикашку" внутрь дома, она повернулась ко
мне и сделала знак рукой, как бы отгоняя прочь приблудную собаку. Она
рассмеялась над моим удивлением, ее зубы были большими, неровными и
грязными. Затем она, казалось, переменила свое решение и сказала, чтобы я
вошел.
Дон Хуан направился к двери, которую я едва мог видеть в конце
темного зала. Женщина выбранила его за то, что он идет, куда не следует.
Она провела нас через другой темный холл. Дом казался огромным, и во всем
доме не было света нигде. Женщина открыла дверь в очень большую комнату,
почти пустую, кроме двух старых кресел в центре под самой тусклой
электрической лампочкой, какую я когда-либо видел. Это была старомодная
длинная лампочка.
Еще одна женщина сидела в одном из кресел. Первая женщина села на
маленький соломенный половичок на полу и прислонилась спиной к другому
креслу, затем она прижала колени к груди, совершенно при этом обнажившись.
Она не носила трусов. Я уставился на нее, совершенно ошеломленный.
Отвратительно грубым тоном женщина спросила меня, почему я так
уставился в ее влагалище. Я не знал, что сказать, и поэтому стал
отнекиваться. Она поднялась и, казалось, собиралась ударить меня. Она
требовала, чтобы я признался, что глазел на нее с разинутым ртом, потому
что никогда в своей жизни не видел влагалища. Я чувствовал себя виноватым.
Я был страшно раздражен и в то же время недоволен тем, что меня поймали в
такой ситуации.
Женщина спросила дона Хуана, что это я за нагваль, если никогда не
видел влагалища. Она повторяла это вновь и вновь, выкрикивая это во весь
голос. Она обежала вокруг комнаты и остановилась около той женщины, что
сидела. Она потрясла ее за плечи и, указывая на меня, сказала, что я -
мужчина, который ни разу не видел влагалища за всю свою жизнь. Она
смеялась надо мной и преследовала меня.
Я был обижен. Я чувствовал, что дон Хуан должен был что-нибудь
сделать, чтобы спасти меня от этого посмешища. Я вспомнил, как он говорил
мне, что эти женщины бывают совершенно безумны. Он еще недооценил их: эта
женщин была готова для психбольницы. Я взглянул на дона Хуана, ища
поддержки и совета. Он смотрел в сторону. Он казался таким же растерянным,
хотя мне показалось, что я поймал злорадную улыбку, которую он быстро
скрыл, отвернув голову. Женщина легла на спину и задрала юбку, приказав
мне смотреть, сколько моей душе угодно, вместо того, чтобы бросать взгляды
украдкой. Должно быть, лицо у меня покраснело, судя по тому, каким жаром
облило мне голову и шею. Я был так раздражен, что чуть не потерял контроль
над собой. Мне хотелось разбить ей голову. Та женщина, что сидела в
кресле, внезапно поднялась и, схватив первую за волосы, рывком поставила
ее на ноги, совершенно без видимых усилий. Она уставилась на меня через
полуприкрытые глаза, придвинув свое лицо на расстояние 5-7 см от моего. Ее
запах был на удивление свежим. Очень высоким голосом она сказала, что мы
должны перейти к делу. Обе женщины стояли теперь рядом со мной под
электрической лампочкой. Они не были похожими. Вторая женщина была старше
и ее лицо было покрыто толстым слоем косметической пудры, что придавало ей
вид клоуна. Ее волосы были ровно уложены в шиньон. Она казалось спокойной,
разве что у нее постоянно дрожала нижняя губа и подбородок. Обе женщины
были одинаково высокими и сильными на вид. Они угрожающе нависали надо
мной и долгое время пристально на меня смотрели. Дон Хуан ничего не

предпринимал, чтобы прервать их пристальное разглядывание. Старшая женщина
кивнула головой, и дон Хуан сказал мне, что ее имя Зулейка и что она
сновидящая. Женщину, которая открыла нам дверь, звали Зойла и она была
сталкером. Зулейка повернулась ко мне и голосом попугая спросила, верно ли
то, что я никогда еще не видел влагалища. Дон Хуан не мог больше
сдерживаться и начал хохотать. Жестом я дал ему знать, что не знаю, как

<<

стр. 20
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>