<<

стр. 27
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Паблито и Нестор захохотали и завопили.
- Мы не виним Паблито за то, что он боится этих женщин, - Сказал
Нестор. - они все, подобно самому Нагвалю, жуткие воины. Они подлые и
ненормальные
- Ты действительно думаешь, что она такие, - спросил я его.
- Сказать, что они плохие, будет лишь одной частью всей истины, -
сказал Нестор. - они точно такие же, как Нагваль. Они серьезные и хмурые.
Когда Нагваль был рядом, они обычно сидели около него и пристально
смотрели вдаль полуприкрытыми глазами целыми часами, иногда днями.
- Это правда, что Жозефина когда-то давно была на самом деле
ненормальной?
- Чушь, - сказал Паблито. - не давно, она ненормальная сейчас. Она
самая сумасшедшая из всей этой компании.
Я сказал им, что она сделала со мной. Я думал, что они оценят юмор ее
великолепного представления. Но мой рассказ, по-видимому, оказал на них
дурное впечатление. Они слушали меня, как испуганные дети, даже Бениньо
открыл глаза, слушая мой отчет.
- Вот! - воскликнул Паблито. - эти суки действительно ужасны. И ты не
знаешь, что их лидер - двести двадцать задниц. Она швырнет в тебя камень,
а потом спрячет руку и сделает вид невинной девочки. Будь осторожен с ней,
маэстро.
- Нагваль тренировал Жозефину, чтобы она могла быть всем, кем угодно,
- сказал Нестор. - она может делать все, что захочет: плакать, смеяться,
сердиться и все, что угодно.
- А какая она, когда не прикидывается? - спросил я Нестора.
- Тогда она просто помешанная, - ответил Бениньо мягким голосом.
- Я встретился с Жозефиной впервые, когда она прибыла. Мне пришлось
внести ее в дом. Нагваль и я обычно привязывали ее к постели все время.
Однажды она начала плакать о своей подруге, девочке, с которой обычно
играла. Она плакала три дня, Паблито утешал ее и кормил, как ребенка. Она
похожа на него. Оба они не знают, как остановиться, когда начнут что-то.
Бениньо внезапно начал нюхать воздух. Он встал и подошел к плите.
- Он действительно застенчивый? - спросил я Нестора.
- Он застенчивый и эксцентричный, - ответил Паблито. - он будет таким
до тех пор, пока не потеряет свою форму. Хенаро сказал нам, что мы раньше
или позже потеряем свою форму, так что нет смысла делать жалкие потуги,
пытаясь изменить себя так, как говорил нам Нагваль. Хенаро сказал нам,
чтобы мы наслаждались и ни о чем не заботились. Ты и женщины - вы
заботитесь и пытаетесь, мы с другой стороны, наслаждаемся. Ты не знаешь,
как наслаждаться вещами, а мы не знаем, как сделать себя жалкими. Нагваль
называл делание себя жалким - безупречностью, мы называем это глупостью,
правда?
- Говори за себя, Паблито, - сказал Нестор. - Бениньо и я мыслим
иначе.
Бениньо положил в миску еды и поставил передо мной. Он обслужил всех.
Паблито изучил миски и спросил Бениньо, где он нашел их. Бениньо сказал,
что они были в ящике, где, как сказала ему ла Горда, она спрятали их.
Паблито доверительно сказал мне, что эти миски принадлежали им до разрыва.
- Мы должны быть осторожны, - сказал Паблито нервным тоном. - эти
миски, несомненно, заколдованны. Те суки вложили что-то в них. Я лучше
буду есть из миски ла Горды.

Нестор и Бениньо начали есть. Тут я заметил, что Бениньо дал мне
коричневую миску. Паблито, судя по всему, был в большой тревоге. Я захотел
успокоить его, но Нестор остановил меня.
- Не принимай его так серьезно, - сказал он. - он любит быть таким.
Он сядет и будет есть. Это место, где ты и женщины потерпели неудачу. У
тебя нет способа понять Паблито таким, каков он есть. Ты ожидаешь, что все
будут похожи на Нагваля. Ла Горда единственная, кто относится к нему
спокойно, но не потому, что она понимает, а потому, что она потеряла свою
форму.
Паблито сел кушать и вчетвером мы прикончили весь горшок с едой.
Бениньо помыл миски и тщательно спрятал их обратно в ящик, а затем все мы
удобно уселись вокруг стола.
Нестор предложил, чтобы все мы, когда стемнеет, пошли в близлежащую
лощину, куда обычно ходили дон Хуан, дон Хенаро и я. Я ощутил какое-то
нежелание. Я не чувствовал достаточной уверенности в их компании. Нестор
сказал, что они привыкли ходить в темноте и что искусство мага заключается
в том, чтобы оставаться незамеченным даже в гуще людей. Я сказал ему, что
дон Хуан сказал мне однажды перед тем, как оставить меня одного в
пустынном месте в горах не слишком далеко отсюда. Он потребовал, чтобы я
полностью сконцентрировался на попытке не быть заметным. Он сказал, что
люди в этой местности знают друг друга на вид. Там было не очень много
людей, но те, кто там жили, постоянно ходили вокруг и могли засечь чужака
за несколько миль. Он сказал мне, что многие из этих людей имеют
огнестрельное оружие и им ничего не стоит подстрелить меня.
- Не беспокойся насчет существ другого мира, - сказал дон Хуан,
смеясь. - это по-моему правильно, - сказал Нестор. - это всегда было
правильно. Именно поэтому Нагваль и Хенаро были такими артистами. Они
научились быть незаметными среди всего этого. Они знали искусство
выслеживания.
Было еще слишком рано для нашей прогулки в темноте. Я захотел
воспользоваться этим временем, чтобы задать Нестору свои критические
вопросы. Я избегал этого все время, какое-то странное ощущение
предотвращало меня от этого. Было так, словно мой интерес истощился после
ответа Паблито. Однако Паблито сам пришел мне на помощь и затронул
внезапно эту тему, словно прочитав мои мысли.
- Нестор тоже прыгнул в пропасть в тот же день, что и мы, - сказал
он. - в результате этого он стал свидетелем, ты стал маэстро, а я стал
деревенским идиотом.
В небрежной манере я попросил Нестора рассказать мне о его прыжке в
пропасть. Я постарался, чтобы в моих словах звучал лишь умеренный интерес.
Но Паблито осознал подоплеку моего деланного безразличия. Он засмеялся и
сказал Нестору, что я так осторожен потому, что я был глубоко разочарован
его собственным отчетом об этом событии.
- Я бросился после того, как вы оба сделали это, - сказал Нестор и
взглянул на меня, словно ожидая следующего вопроса.
- Ты прыгнул непосредственно после нас? - спросил я.
- Нет. Мне потребовалось некоторое время для подготовки, - сказал он.
- Хенаро и Нагваль не сказали мне, что делать. Тот день был пробным днем
для всех нас.
Паблито казался подавленным. Он встал со своего стула и прошелся по
комнате. Затем он снова сел, качая головой в жесте отчаяния.
- Ты действительно видел, как мы бросились с края? - спросил я
Нестора.
- Я свидетель, - сказал он. - быть свидетелем - это был мой путь
знания, рассказывать вам безупречно то, чему я был свидетелем - мое
задание.
- А что же ты на самом деле видел? - спросил я.
- Я видел, как вы, держа друг друга за руки, подбежали к краю, -
сказал он. - а затем я видел вас обоих, как воздушных змеев в небе.
Паблито двигался дальше по прямой линии, а потом упал вниз. Ты немного
поднялся, а затем продвинулся на небольшое расстояние от края, после чего
упал.
- Но мы действительно прыгнули в своих телах? - спросил я.
- Ну да, я не думаю, что это можно сделать другим способом, - сказал
он и засмеялся.
- Может быть, это была иллюзия? - спросил я.
- Что ты хочешь выяснить, маэстро? - спросил он сухим тоном.
- Я хочу узнать, что в действительности случилось, - сказал я.
- На тебя, случайно, не нашло помрачение, как на Паблито? - сказал
Нестор с блеском в глазах.
Я попытался объяснить ему природу моего недоумения в связи с прыжком.
Он не выдержал и перебил меня. Паблито вмешался, чтобы призвать его к
порядку, и они стали пререкаться. Паблито прекратил спор, обойдя вокруг
стола, полусидя на своем стуле.
- Нестор не видит дальше своего носа, - сказал он мне. - То же самое
и Бениньо. Ты ничего не получишь от них. По крайней мере, мои симпатии
остались на твоей стороне.
Паблито захохотал, заставив свои плечи дрожать, и закрыл свое лицо
шляпой Бениньо.
Что касается меня, то вы оба прыгнули, - сказал мне Нестор, внезапно
взорвавшись. - Хенаро и Нагваль не оставили вам другого выбора. Это было
их искусство - загнать вас и затем подвести вас к единственным воротам,
которые были открыты. Так вы двое бросились через край. Это было то, чему
я был свидетелем. Паблито говорит, что он ничего не ощущал, это
сомнительно. Я знаю, что он прекрасно все сознавал, но он избрал ощущать и
говорить, что он не сознавал.
- Я действительно не сознавал, - сказал мне Паблито тоном оправдания.
- Возможно, - сказал Нестор сухо. - но я сам сознавал и я видел, как
ваши тела сделали то, что они должны были сделать - прыгнули.
- Утверждения Нестора вовлекли меня в странное умонастроение. Все это
время я искал подтверждения того, что я испытал сам. Но когда я получил
его, я осознал, что оно ничего не меняет. Одно дело было знать, что я
прыгнул, и был испуганным тем, что я воспринимал, и другое - найти
согласованное подтверждение. Я понял тогда, что одно не имеет необходимой
корреляции с другим. Я думал все это время, что наличие кого-то другого,
кто подтвердит, что я испытал этот прыжок, освободит мой интеллект от его
сомнения и страхов. Я ошибся. Вместо этого я стал еще более беспокоен, еще
более вовлечен в эту проблему.
Я начал объяснять Нестору, что я приехал, чтобы увидеть их обоих
специально для того, чтобы получить их подтверждение того, что я прыгнул,
- мое умонастроение изменилось и я в действительности не хочу больше
разговаривать об этом. Оба они начали говорить одновременно, и в этот
момент мы вступили в трехсторонний спор. Паблито доказывал, что он ничего
не сознавал, Нестор кричал, что Паблито индульгирует, а я говорил, что не
хочу больше ничего слышать о прыжке.
Мне впервые стало совершенно ясно, что никто из нас не имел
спокойствия и самоконтроля. Никто из нас не хотел уделить другому свое
нераздельное внимание, как делали дон Хуан и дон Хенаро. Так как я был
неспособен поддерживать какой-либо порядок в нашем обмене мнениями, я
погрузился в свои собственные размышления.
Я всегда думал, что единственным изъяном, который мешал мне полностью
войти в мир дона Хуана было мое настаивание на разумном объяснении всего,
но присутствие Нестора и Паблито дало мне новое прозрение внутрь самого
себя. Другим моим изъяном была моя неуверенность. Как только я сходил с
надежных рельсов здравого смысла, я не мог верить самому себе и становился
устрашенным внушительностью того, что раскрывалось передо мной. Поэтому я
оказался не в состоянии поверить в то, что я прыгнул в пропасть.
Дон Хуан настаивал на том, что центральной проблемой мага является
восприятие, и в соответствии с этим он и дон Хенаро во время нашей
последней встречи инсценировали великолепную катароическую драму на
вершине горы. После того, как они заставили меня произнести слова
благодарности в громких ясных выражениях каждому, кто когда-либо помогал
мне, меня пронизало воодушевление. В этом пункте они захватили все мое
внимание и повели мое тело к восприятию единственного возможного акта в
пределах своей системы соотношений: прыжка в пропасть. Этот прыжок был,
практически, свершением моего восприятия не как обычного человека, а как
мага.
Я так ушел в записывание своих мыслей, что не заметил, что Нестор и
Паблито перестали говорить и что все трое смотрят на меня. Я объяснил им,
что у меня нет способа понять, что произошло в связи с этим прыжком.
- Здесь нечего понимать, - сказал Нестор. - события просто случаются,
и никто не может сказать, как. Спроси Бениньо, хочет ли он понять.
- Ты хочешь понять? - спросил я шутливо Бениньо.
- Будь уверен, что хочу! - воскликнул он глубоким низким голосом,
так, что все рассмеялись.
- Ты индульгируешь, говоря, что хочешь понять, - продолжал Нестор. -
так же как Паблито индульгирует, говоря, что он ничего не помнит.
Он взглянул на Паблито и подмигнул мне. Паблито опустил голову.
Нестор спросил меня, не заметил ли я чего-нибудь в настроении
Паблито, когда мы собирались прыгать. Я вынужден был признать, что был не
в состоянии обращать внимание на такие тонкости, как настроение Паблито.
- Воин должен замечать все, - сказал он. - это его специфическая
черта и, как Нагваль, в этом заключается его преимущество.
Он улыбнулся и сделал нарочитый жест замешательства, закрыв свое лицо
шляпой.
- Что именно я упустил в настроении Паблито? - спросил я его.
- Паблито уже прыгнул, прежде, чем он переступил край, - Сказал он. -
ему больше ничего не нужно было делать. Он мог с таким же успехом сесть на
краю вместо прыжка.
- Что ты имеешь в виду? - спросил я.
- Паблито был уже распавшимся, - ответил он. - именно поэтому он
думает, что потерял сознание. Паблито лжет. Он что-то скрывает.
Паблито начал говорить со мной. Он бормотал какие-то невразумительные
слова, затем махнул рукой и плюхнулся обратно на свой стул. Нестор тоже
начал что-то говорить. Я остановил его. Я не был уверен, что понял его
правильно.
- Было ли тело Паблито распавшимся? - спросил я.
Он долго всматривался в меня, не говоря ни слова. Он сидел справа от
меня. Он молча пересел на скамейку напротив меня.
- Ты должен серьезно отнестись к тому, что я говорю, - сказал он. -
нет способа повернуть назад колесо времени к тому, чем мы были перед
прыжком. Нагваль сказал, что быть воином - это честь и удовольствие, и что
судьба воина - делать то, что он должен делать. Я должен рассказать тебе
безупречно то, чему я был свидетелем. Паблито был распавшимся. Когда вы
подбежали к краю, только ты был плотным. Паблито был похож на облако. Он
думает, что был близок к тому, чтобы упасть ничком, а ты думаешь, что
держал его за руку, чтобы помочь ему добежать до края. Никто из вас не
прав, и я не сомневаюсь, что для вас обоих было бы лучше, если бы ты не
поддерживал Паблито.
Я ощущал еще большее замешательство, чем прежде. Я искренне верил,
что он правдиво излагает то, что он воспринял, но я помнил, что я только
держал Паблито за руку.
- Что случилось бы, если бы я не вмешался? - спросил я.
- Я не могу ответить на это, - ответил Нестор. - но я знаю, что вы
повлияли на светимость друг друга. В тот момент, когда ты подал ему руку,
Паблито стал более плотным, но ты потратил свою драгоценную силу на
пустяки.
- Что ты делал после того, как мы прыгнули? - спросил я Нестора после
долгого молчания.
- Сразу после того, как вы оба исчезли, - сказал он, - мои нервы были
так потрясены, что я не мог дышать, и я тоже потерял сознание, не знаю, на
какое время. Я думал, что это длилось один момент. Когда я снова пришел в
себя, я оглянулся вокруг, ища Нагваля и Хенаро. Они ушли. Я бегал взад и
вперед по верхушке той горы, зовя их, пока не сорвал голос. Тогда я понял,
что остался один.
Я подошел к краю утеса и попытался отыскать знак, который дает земля,
когда воин не собирается возвращаться, но я уже пропустил его. Я понял
тогда, что Хенаро и Нагваль ушли навсегда. До этого момента я не
осознавал, что обращаясь ко мне, когда прощались с вами, когда вы побежали
к краю, они помахали руками и попрощались со мной.
Обнаружить себя одного в то время дня на том пустынном месте было
больше того, что я мог вынести. Одним махом я потерял всех друзей, которых
имел в мире. Я сел и заплакал. А когда я испугался еще больше, я начал
вопить во всю мочь. Я во все горло выкрикивал имя Хенаро. К тому времени
стало очень темно. Я больше не мог различить окружающих предметов. Я знал,
что, как воин, я не должен индульгировать в своей печали. Чтобы
успокоиться, я начал выть, как койот, так, как меня научил Нагваль. Спустя
некоторое время после начала вытья, я почувствовал себя немного лучше, так
что я забыл свою печаль. Я забыл о существовании мира. Чем дольше я выл,
тем легче было ощущать тепло и защиту земли.
Так прошло, должно быть, несколько часов. Внезапно я ощутил внутри
себя толчок позади горла и колокольный звон в ушах. Я вспомнил, что
Нагваль сказал Элихио и Бениньо перед их прыжком. Он сказал, что это
ощущение в горло приходит как раз перед тем, как человек готовится
изменить свою скорость, и что звук колокольчика является средством,
которое человек может использовать для выполнения всего, что ему
потребуется. Тогда я захотел стать койотом. Я посмотрел на свои руки,
которые были на земле передо мной. Они изменили форму и стали похожи на
лапы койота. Я увидел койотную шерсть на руках и груди. Я был койотом! Это
наполнило меня таким счастьем, что я стал кричать, как должен кричать
койот. Я ощущал у себя зубы койота, его длинную заостренную морду и язык.
Каким-то образом я знал, что я умер, но это не тревожило меня. Для меня не
имело значения - превратиться в койота или умереть, или остаться живым. Я
пошел на четырех лапах, как койот, к краю обрыва и прыгнул туда. Ничего
другого мне не оставалось делать.
Я ощутил, что я падаю и мое койотное тело перевернулось в воздухе.
Затем я снова стал самим собой, кружащимся высоко над землей. Но прежде,
чем упасть на дно, я стал таким легким, что больше не падал, а парил.
Воздух проходил через меня. Я был таким легким! Я поверил, что моя смерть,
наконец, входит внутрь меня. Что-то размешало мои внутренности, и я
распался, как сухой песок. Там, где я был, было мирно и превосходно. Я
каким-то образом знал, что я был там, и тем не менее, я там не был. Я был
ничто.
Это все, что я могу сказать об этом. Затем совершенно внезапно то же
самое, что сделало меня подобным сухому песку, собрало меня снова. Я
вернулся обратно к жизни и обнаружил, что я сижу в хижине старого
масатекского мага. Он сказал мне, что его зовут Порфирио. Он сказал, что
рад видеть меня и стал обучать меня определенным вещам относительно
растений, которым дон Хуан не учил меня. Он взял меня с собой туда, где
растения растут, и показал мне шаблон растений и особенно отметины на
шаблонах. Он сказал, что если я буду наблюдать эти отметины на шаблонах, я
смогу легко сказать, на что они годятся, даже если я никогда раньше не
видел этих растений. Затем, когда он знал, что я изучил отметины, он
попрощался, но пригласил меня приходить снова к нему. В этот момент я
ощутил сильный толчок и я распался, как раньше. Я стал миллионом кусочков.
Затем я снова был втянут в самого себя и пошел увидеться с Порфирио.
Все-таки он приглашал меня. Я знал, что могу пойти, куда захочу, но я
избрал хижину Порфирио, потому что он был дружелюбен ко мне и учил меня. Я
не хотел рисковать, встретившись вместо этого с чем-то ужасным. На этот
раз Порфирио взял меня, чтобы посмотреть шаблоны животных. Там я увидел
свое собственное животное-Нагваль. Мы узнали друг друга на вид. Порфирио
был восхищен, видя такую дружбу. Я видел также Нагваль Паблито и твой, но
они не захотели разговаривать со мной. Они казались печальными. Я не
настаивал на разговоре с ними. Я не знал, что произошло с вами во время
вашего прыжка.
Я знал, что сам я мертв, но мой Нагваль сказал мне, что я не умер и
что вы оба также живы. Я спросил об Элихио, и мой Нагваль сказал, что он
ушел навсегда. Тут я вспомнил, что, когда был свидетелем прыжка Элихио и
Бениньо, я слышал, как Нагваль сказал ему, чтобы он изучал только свой
собственный мир, потому что, делая так, он найдет единственную доступную
для него форму силы. Нагваль дал им специальные инструкции, чтобы они
позволили своим кусочкам вырваться как можно дальше, чтобы возвратить
обратно их силы. Я сам сделал то же самое. Я прошел взад и вперед от
тоналя к нагвалю 11 раз. Однако каждый раз меня встречал Порфирио, который
давал мне дальнейшие инструкции. Каждый раз, когда мои силы иссякали, я
восстанавливал их в Нагвале, вплоть до того времени, когда я восстановил
ее так много, что я очутился обратно на земле.
- Донья Соледад сказала мне, что Элихио не должен был прыгать в
пропасть, - сказал я.
- Он прыгнул вместе с Бениньо, - сказал Нестор. - спроси его, он
скажет тебе своим излюбленным голосом.
Я повернулся к Бениньо и спросил его насчет его прыжка.
- Будь уверен, что мы прыгнули вместе! - ответил он дребезжащим
голосом, - но я никогда не говорю об этом.
- Что Соледад сказала насчет Элихио? - спросил Нестор.
Я рассказал им, как донья Соледад сказала, что Элихио закружил ветер
и он покинул мир, когда работал в открытом поле.
- Она совершенно перепутала, - сказал Нестор. - Элихио закружили
олли. Но он не захотел ни одного из них, поэтому они оставили его в покое.
Это не имеет никакого отношения к прыжку. Ла Горда сказала, что вы имели
стычку с олли прошлой ночью, я не знаю, что вы делали, но если вы хотели
захватить их или завлечь, чтобы они остались с вами, вы должны были
кружиться с ними. Иногда они по собственному почину приходят к магу и
кружат его. Элихио был наилучшим воином, какие только есть, так что олли
пришли к нему по своему почину. Если бы кто-нибудь из нас захотел иметь
олли, мы должны были бы домогаться их много лет, но даже и тогда я
сомневаюсь, чтобы олли согласились помогать нам.
- Элихио должен был прыгнуть подобно всем остальным. Я был свидетелем
его прыжка. Он был в паре с Бениньо. Многое из того, что случается с нами,
как с магами, зависит от того, что делает твой партнер. У Бениньо немного
не хватает винтиков в голове, потому что его партнер не вернулся. Не так
ли, Бениньо?
- Будь уверен, что это так! - ответил Бениньо своим излюбленным
голосом.
Тут я не устоял перед сильным любопытством, которое мучило меня с
самого начала, как только я услышал, как Бениньо говорит. Я спросил его,
как он делает свой гудящий голос. Он повернулся лицом ко мне. Он сел прямо
и указал на свой рот, как будто хотел, чтобы я внимательно смотрел на
него.
- Я не знаю! - прогудел он. - я просто открываю рот, и этот голос
выходит из меня.
Он сократил мышцы лба, скривил губы и издал глубокий гудящий звук.
Тут я увидел, что у него на висках были потрясающие мышцы, которые
придавали его голове другой контур. У него была другой не только линия
волос, но и вся верхняя передняя часть головы.
- Хенаро оставил ему свои шумные звуки, - сказал мне Нестор. -
подожди, пока он пернет.
Мне показалось, что Бениньо готовится продемонстрировать свои
способности.
- Подожди, подожди, Бениньо, - сказал я. - в этом нет необходимости.
- Ах, черт возьми, - воскликнул Бениньо тоном разочарования. - у меня
был как раз самый лучший звук для тебя.
Паблито и Нестор засмеялись так сильно, что даже Бениньо утратил свое
надменное выражение и захохотал вместе с ними.
- Расскажи мне, что еще случилось с Элихио, - попросил я Нестора,
когда они успокоились.
- Когда Элихио и Бениньо прыгнули, - ответил Нестор, - Нагваль
заставил меня быстро взглянуть через край, чтобы уловить знак, который
дает земля, когда воины прыгают в пропасть. Если там будет что-то вроде
облачка или слабого порыва ветра, то время пребывания воина не земле еще
не истекло. В тот день, когда прыгнули Элихио и Бениньо, я ощутил дыхание
воздуха с той стороны, с которой прыгнул Бениньо, и я знал, что его час
еще не пробил. А со стороны Элихио все было безмолвно.
- Как ты думаешь, что случилось с Элихио? Он умер?
Все трое уставились на меня. Они с минуту молчали. Нестор почесал
виски обеими руками. Бениньо хихикнул и потряс головой. Я попытался
объяснить, но Нестор сделал мне жест руками, чтобы остановить меня.
- Ты серьезно задаешь нам вопросы? - спросил он меня.
Бениньо ответил за меня. Когда он не паясничал, его голос был
глубоким и мелодичным. Он сказал, что Нагваль и Хенаро подстроили все так,
что каждый из нас имел такие кусочки информации, которые не имели другие.
- Хорошо, раз так, мы расскажем тебе, что к чему, - сказал Нестор,
улыбаясь, словно у него гора свалилась с плеч. - Элихио не умер. Ни в коем
случае.
- Где он теперь? - спросил я.
Они снова переглянулись. У меня было ощущение, что они сдерживались,
чтобы не засмеяться. Я сказал им, что все, что я знаю об Элихио, было то,
что сообщила мне донья Соледад. Она рассказала, что Элихио ушел в другой
мир, чтобы присоединиться к Нагвалю и Хенаро. Для меня это звучало так,
словно все трое умерли.
- Почему ты так разговариваешь, маэстро? - спросил Нестор тоном
глубокого участия. - даже Паблито не разговаривает подобным образом.
Мне показалось, что Паблито собирается протестовать. Он чуть не
встал, но потом, по-видимому, переменил свое намерение.
- Да, это правильно, - сказал он. - даже я не разговариваю так.
- Ну ладно, если Элихио не умер, то где же он? - спросил я.
- Соледад уже сказала тебе, - мягко сказал Нестор. - Элихио ушел,
чтобы соединиться с Нагвалем и Хенаро.
Я решил, что будет лучше не задавать никаких вопросов. Я не собирался
быть агрессивным в своих расспросах, но они всегда оборачивались таким
образом. Кроме того, я имел ощущение, что они знали не намного больше
меня.
Нестор внезапно встал и начал расхаживать взад и вперед передо мной.
Наконец, он потащил меня прочь от стола за подмышки. Он не хотел, чтобы я
писал. Он спросил меня, действительно ли я выключился подобно Паблито в
момент прыжка и ничего не помню. Я сказал, что у меня был ряд живых грез
или видений, которые я не могу объяснить, и что я приехал для того, чтобы
увидеть их и добиться ясности. Они захотели узнать обо всех видениях,
которые у меня были.
После того, как они выслушали мой отчет, Нестор сказал, что мои
видения были очень причудливыми и только первые два имели большое значение
и относились к этой земле, остальные были видениями чужих миров. Он
объяснил, что мое первое видение имело особое значение, т.к. оно было
подлинным знаком. Он сказал, что маги всегда рассматривают первое событие
из любой серии как программу или карту того, что должно произойти
впоследствии.
В этом конкретном видении я обнаружил, что смотрю на диковинный мир.
Прямо перед моими глазами была огромная скала, расщепленная надвое. Через
широкую щель в ней я мог видеть бескрайнюю фосфорицирующую равнину, своего
рода долину, залитую зеленовато-желтым светом. На одной стороне долины,
справа, частично скрытое от моего зрения огромной скалой, находилось
невероятное куполообразное строение. Оно было темное, почти угольно-серое.
Если там я имел те же размеры, что и в мире обыденной жизни, то купол
должен был иметь около 50 тысяч футов в высоту и много миль в ширину.
Такие колоссальные размеры ошеломили меня. У меня возникло чувство
головокружения и я погрузился в состояние распада.
Я снова вернулся из него и ощутился на очень неровной и все же
плоской поверхности. Это была сияющая безграничная поверхность, точно
такая же, как равнина, которую я видел прежде. Она простиралась до тех
пор, пока хватало глаз. Вскоре я осознал, что могу поворачивать голову в
любом желаемом направлении в горизонтальной плоскости, но я не мог
взглянуть на себя. Однако я имел возможность исследовать окрестности,
вращая голову слева направо и в обратном направлении. Тем не менее, когда
я хотел повернуться кругом, чтобы посмотреть сзади на себя, я не мог
сдвинуть свой корпус.
Равнина простиралась с монотонным однообразием как на лево, так и
направо. В поле зрения не было ничего другого, кроме бесконечного
беловатого сияния. Я хотел посмотреть на почву под своими ногами, но мои
глаза не могли двигаться вниз. Я поднял голову вверх, чтобы посмотреть на
небо, все, что я увидел, была другая безграничная поверхность, которая
казалась связанной с той, на которой я стоял. Тут у меня возник момент
постижения, и я ощутил, что что-то прямо сейчас готово раскрыться мне. Но
внезапный опустошающий толчок распада остановил мое откровение. Какая-то
сила потянула меня вниз. Было так, словно беловатая поверхность поглотила
меня.
Нестор сказал, что мое видение купола имело колоссальное значение,
потому что эта особая форма была выделена Нагвалем и Хенаро, как видение
того места, где, как предполагается, все мы когда-нибудь встретим их.
В этом месте со мной заговорил Бениньо и сказал, что слышал, как
Элихио инструктировали, чтобы он нашел тот особый купол. Он сказал, что
Нагваль и Хенаро настаивали на том, чтобы Элихио понял их объяснения
точно. Они всегда считали Элихио самым лучшим, поэтому они направляли его,
что он находил этот купол и входил под его беловатые своды снова и снова.
Паблито сказал, что они трое получили инструкции найти этот купол,
если они смогут, но ни один из них не нашел его. Тут я сказал тоном
жалобы, что ни дон Хуан, ни дон Хенаро никогда не упоминали при мне ни о
чем подобном. Мне не давали никаких инструкций, касающихся купола.
Бениньо, который сидел напротив меня через стол, внезапно встал и
пошел в мою сторону. Он сел слева от меня и очень мягко прошептал мне в
ухо, что, по-видимому, два старика инструктировали меня, но я не запомнил
или же они не сказали мне ничего об этом, чтобы я не фиксировал свое
внимание на нем, если найду его.
- Почему этот купол так важен? - спросил я Нестора.
- Потому что это то место, где сейчас находятся Нагваль и Хенаро, -
ответил он.
- А где находится этот купол? - спросил я.
- Где-то на этой земле, - сказал он.
Я вынужден был детально объяснить им, что было невозможно, чтобы на
нашей планете могло существовать строение такой величины. Я сказал, что
мое видение было больше похоже на грезу и что купола такой высоты могут
существовать только в фантазии. Они засмеялись и мягко похлопали меня по
спине, словно ублажая ребенка.
- Ты хочешь знать, где находится Элихио, - внезапно сказал Нестор. -
ну так вот, он находится под белыми сводами этого купола с Нагвалем и
Хенаро.
- Но этот купол был видением, - возразил я.
- Тогда Элихио находится в видении, - сказал Нестор. Вспомни, что
Бениньо только что сказал тебе. Нагваль и Хенаро не говорили тебе, чтобы
ты нашел этот купол и приходил к нему обратно снова и снова. Если бы они
сказали, то тебя не было бы здесь. Ты был бы, как Элихио, в куполе того
видения. Так что ты видишь, что Элихио не умер, как умирает человек на
улице. Он просто не вернулся из своего прыжка.
Его заявление ошеломило меня. Я не мог отрицать воспоминания о
живости видений, которые у меня были, но по какой-то странной причине мне
хотелось спорить с ними. Нестор, не давая мне времени что-либо сказать,
продвинул свои утверждения на ступень дальше. Он напомнил мне одно из моих
видений: предпоследнее. Это видение было самым кошмарным из всех. Я
обнаружил, что меня преследует какое-то странное невиданное создание. Я
знал, что оно находится там, но я не мог видеть его, не потому, что оно
было невидимым, а потому, что мир, в котором я находился, был таким
неправдоподобно чужим, что я не мог сказать, чем там что является. Каковы
бы ни были элементы моего видения, они, безусловно, были не с этой земли.
Эмоциональное потрясение, которое я испытал, обнаружив, что затерян в
таком месте, было едва ли не больше того, что я мог выдержать. В один из
моментов поверхность, на которой я стоял, начала сотрясаться. Я ощутил,
что она оседает под моими ногами, и ухватился за нечто вроде ветки или
отростка какого-то предмета, напоминавшего мне дерево, который висел как
раз над моей головой в горизонтальном положении.
В тот момент, когда я коснулся его, этот предмет обвился вокруг моего
запястья, словно он обладал чувствующими нервами. Я почувствовал, что
поднят на огромную высоту. Я посмотрел вниз и увидел невероятное животное;
я знал, что это была невидимая тварь, которая преследовала меня. Она
вылезала из-под поверхности, которая выглядела, как земля. Я мог видеть ее
огромный рот, открытый, как пещера. Я услышал леденящий, совсем неземной
рев, нечто вроде пронзительного, звенящего металлического вздоха, и
щупальце, схватившее меня, разжалось, и я упал в пещерообразный рот. Я
видел каждую деталь этого рта, когда падал в него. Затем он захлопнулся,
со мной внутри. Я ощутил моментальное давление, которое расплющило мое
тело.
- Ты уже умер, - сказал Нестор. - то животное съело тебя. Ты
отважился выйти за пределы этого мира и нашел сплошной ужас. Наша жизнь и
наша смерть не больше и не менее реальны, чем твоя короткая жизнь в том
месте и твоя смерть во рту того чудовища. Эта жизнь, которую мы ведем
сейчас, есть всего лишь длительное видение. Разве ты не видишь этого?
Нервные спазмы пробежали по моему телу.
- Я не выходил за пределы этого мира, - продолжал он. - но я знаю, о
чем я говорю. У меня не было ужасных историй, как у тебя. Все, что я делал
- это посетил Порфирио 10 раз. Если бы это зависело от меня, я бы ушел
туда навсегда, но мой одиннадцатый прыжок был такой сильный, что он
изменил мое направление. Я ощутил, что пролетел мимо хижины Порфирио, и
вместо того, чтобы очутиться у его двери, я очутился в городе, очень
близко от местонахождения моего друга. Мне показалось это странным. Я
знал, что между Нагвалем и тоналем я путешествую. Никто не говорил мне,
что эти путешествия должны быть какого-то особого рода. Поэтому мне стало
любопытно, я и решил увидеть своего друга. Я заинтересовался, увижу ли я
его реально. Я подошел к его дому и постучал в его дверь точно так же, как
я делал уже это множество раз. Его жена впустила меня, как она всегда
делала, и мой друг действительно был дома. Я сказал ему, что пришел в
город по делу, и он даже вернул мне деньги, которые был должен. Я положил
деньги в карман. Я знал, что мой друг и его жена, и деньги, и его дом, и
город были видением, точно так же, как и хижина Порфирио. Я знал, что
сила, которая выше меня, может распылить меня на части в любой момент.
Поэтому я уселся, чтобы насладиться своим другом в полной мере. Мы
смеялись и шутили. Я осмелился сказать, что был смешным, легким и
очаровательным. Я долго оставался там, ожидая толчка; так как он
действительно не приходил, я решил уйти. Я попрощался и поблагодарил его
за деньги и за его дружелюбие. Я ушел оттуда. Я хотел увидеть город
прежде, чем сила заберет меня оттуда. Я бродил вокруг всю ночь.
Я ходил все время по холмам, возвышавшимся над городом, и в тот
момент, когда взошло солнце, меня пронзило осознание, как вспышка молнии.
Я вернулся обратно в мир и сила, которая распылит меня, отступила и решила
позволить мне остаться еще в течение некоторого времени. Мне было суждено
увидеть мои родные края и эту чудесную землю немного дольше. Какая великая
радость, маэстро! Но я не могу сказать, что я не наслаждался дружбой
Порфирио. Оба видения равны, но я предпочитаю видение своей формы и своей
земли. Возможно, это мои причуды.
Нестор кончил говорить, и все они стали смотреть на меня. Я
чувствовал угрозу, которой не было никогда прежде. Некоторая часть меня
трепетала перед тем, что он сказал, а другая хотела бороться с ним. Я
начал спорить с ним без всякого смысла. Мое бессмысленное настроение
длилось несколько минут, когда я начал осознавать, что Бениньо смотрит на
меня с очень неприветливым выражением. Я ощутил, что что-то зловещее
внезапно стало давить на мое сердце. Он фиксировал глаза на моей груди. Я
начал потеть, словно прямо перед моим лицом находился обогреватель. У меня
в ушах начало шуметь.
В этот самый момент ко мне подошла Горда. Она появилась самым
неожиданным образом. Я был уверен, что Хенарос почувствовали то же. Они
прекратили делать то, что они делали, и стали смотреть на нее. Паблито был
первым, кто опомнился от удивления.
- Почему ты так вошла? - спросил он просительным тоном. - ты
подслушивала из другой комнаты, да?
Она сказала, что находилась в доме всего несколько минут и вошла в
кухню только что. И причина, по которой она вошла тихо, не столько в том,
что она хотела подслушать, сколько в том, чтобы испытать свою способность
быть незаметной.
Ее присутствие вызвало странную передышку. Я хотел окунуться снова в
поток откровений Нестора, но прежде, чем я смог сказать что-либо, Горда
сказала, что сестрички находятся на пути к дому и могут войти через дверь
в любой момент. Хенарос сразу встали, словно их потянула одна и та же
пружина. Паблито взгромоздил свой стул на плечо.
- Давай отправимся на прогулку в темноте, маэстро, - сказал мне
Паблито.
Ла Горда сказала очень повелительным тоном, что я еще не могу
отправиться с ними, потому что она еще не окончила рассказывать мне все,
что Нагваль велел ей рассказать мне.
Паблито повернулся ко мне и подмигнул.
- Я уже говорил тебе, - сказал он. - они командующие угрюмые суки. Я
искренне надеюсь, что ты не такой, маэстро.
Нестор и Бениньо пожелали спокойной ночи и обняли меня. Паблито как
раз выходил, неся свой стул, как рюкзак. Они вышли через заднюю дверь
дома.
Несколько секунд спустя ужасно громкий стук в переднюю дверь заставил
ла Горду и меня вскочить на ноги. Паблито вошел, снова неся свой стул.
- Ты подумал, что я не собираюсь пожелать тебе спокойной ночи, не так
ли? - спросил он меня и удалился, хохоча.



5. ИСКУССТВО СНОВИДЕНИЯ

На следующий день я был предоставлен самому себе все утро. Я работал
над своими заметками. В полдень я помог ла Горде и сестричкам перевезти на
машине обстановку из дома доньи Соледад в их дом.
С наступлением вечера ла Горда и я сидели одни на обеденной площадке
. Некоторое время мы молчали. Я был очень уставшим.
Ла Горда нарушила молчание и сказала, что все они были слишком
самоуверенными с тех пор, как Нагваль и Хенаро ушли. Каждый из них был
поглощен своим особым заданием. Она сказала, что Нагваль приказал ей быть
бесстрастным воином и следовать любому пути, какой ее судьба изберет для
нее. Если бы Соледад захватила мою силу, ла Горда должна была бы спасаться
бегством и попытаться спасти сестричек, а затем присоединить Бениньо и
Нестора, единственных двух Хенарос, которые остались бы в живых. Если бы
сестрички убили бы меня, она должна была присоединиться к Хенарос, потому
что сестрички больше не нуждались бы в том, чтобы быть с ней. Если бы я не
остался в живых после нападения олли, а она осталась, то она должна была
покинуть эту местность и быть сама по себе. Она сказала мне с блеском в
глазах, что была уверена, что никто из нас не выживет и именно поэтому она
попрощалась со своими сестрами, с домом и холмами.
- Нагваль сказал мне, что в случае, если ты и я выживем после олли, -
продолжала она, - я должна делать все для тебя, потому что это будет мой
путь воина. Именно поэтому я вмешалась в то, что делал с тобой Бениньо
вчера вечером. Он давил на твою грудь своими глазами. Это его искусство
как выслеживателя. Перед этим ты вчера _в_и_д_е_л_ руку Паблито, это тоже
было частью того же искусства.
- Что это за искусство, Горда?
- Искусство выслеживателя. Это было предрасположением Нагваля и в
этом Хенарос являются его истинными детьми. Мы, с другой стороны, являемся
сновидцами. Твой дубль является _с_н_о_в_и_д_е_н_и_е_м_.
То, что она рассказала, было новостью для меня. Я хотел, чтобы она
разъяснила свои утверждения. Я сделал минутную паузу, чтобы прочитать
записанное мной и выбрать самый подходящий вопрос. Я сказал ей, что прежде
всего я хотел бы выяснить, что она знает о моем дубле, а затем я хотел
узнать об искусстве выслеживания.
- Нагваль сказал мне, что твой дубль - это нечто такое, что требует
много силы для выхода, - сказала она. - он рассчитывал, что у тебя может
хватить энергии на то, чтобы выпустить его дважды. Именно поэтому он
настроил Соледад и сестричек, чтобы они либо убили тебя, либо помогли
тебе.
Ла Горда сказала, что я имел больше энергии, чем думал Нагваль, и что
мой дубль выходил три раза. По-видимому, нападение Розы не было случайным
действием, напротив, она очень хитро рассчитала, что если она причинит мне
вред, то я буду беспомощным, это такая же уловка, которую пыталась
применить донья Соледад со своим псом. Я дал Розе шанс ударить меня, когда
заорал на нее, но она потерпела неудачу, пытаясь повредить мне. Вместо
этого вышел мой дубль и причинил вред ей. Ла Горда сказала, что по словам
Лидии, Роза не хотела просыпаться, когда удирали из дома Соледад, поэтому
Лидия стиснула поврежденную руку. Роза не ощутила никакой боли и мгновенно
сообразила, что я исцелил ее, что дало им знать, что я истощил свою силу.
Ла Горда утверждала, что сестрички были очень хитрыми и планировали
выпустить из меня силу, для этого они настаивали на том, чтобы я исцелил
Соледад. Когда Роза осознала, что я исцелил также и ее, она подумала, что
я непоправимо ослабил себя. Все, что им осталось сделать, это подождать
Жозефину, чтобы прикончить меня.
- Сестрички не знали, что когда ты исцелил Розу с Соледад, ты также
наполнился, - сказала ла Горда и засмеялась, словно это была шутка. -
именно поэтому ты имел достаточно энергии, чтобы извлечь свой дубль в
третий раз, когда сестрички пытались взять твою светимость.
Я рассказал ей о видении доньи Соледад, съежившейся у стенки своей
комнаты, и как это видение сочеталось с моими осязательными ощущениями и
завершилось ощущениями вязкой субстанции на ее лбу.
- Это было настоящее _в_и_д_е_н_и_е_, - сказала ла Горда. - ты видел
Соледад в ее комнате, хотя она была со мной недалеко от дома Хенаро, а
затем ты _в_и_д_е_л_ свой Нагваль на ее лбу.
Здесь я ощутил необходимость перечислить ей детали всего моего опыта,
особенно возникшее у меня осознание, что я действительно исцелил донью
Соледад и Розу прикосновением вязкой субстанции, которую я ощущал как
часть самого себя.
В_и_д_е_т_ь_ эту вещь на руке Розы - было также истинным
в_и_д_е_н_и_е_м_, - сказала она. - и ты абсолютно прав, что эта субстанция

твоя. Она вышла из твоего тела и это был твой Нагваль. Прикоснувшись к
ней, ты втянул его обратно.
Затем ла Горда сказала мне, как будто разоблачая тайну, что Нагваль
приказал ей не раскрывать того факта, что поскольку все мы имеем одну и ту
же светимость, то если мой Нагваль коснется одного из них, я не стану
слабее, как было бы обычно в случае, если бы мой Нагваль коснулся рядового
человека.
- Если твой Нагваль касается нас, - сказала она, давая мне легкий
шлепок по голове, - твоя светимость остается на поверхности. Ты можешь
забрать ее снова и ничего не будет потеряно.
Я сказал ей, что мне представляется невозможным поверить в суть ее
объяснения. Она пожала плечами, словно хотела этим сказать, что это ее не
касается. Я спросил ее тогда об ее употреблении слова"Нагваль". Я сказал,
что дон Хуан объяснил мне Нагваль, как неописуемый принцип, источник
всего.
- Разумеется, - сказала она. - я знаю, что он имел в виду. Нагваль
находится во всем.
Я указал ей с некоторой иронией на то, что можно так же сказать
противоположное - что тональ находится во всем. Она тщательно объяснила,
что здесь нет противоположения, что мое утверждение правильно - тональ
тоже находится во всем. Она сказала, что тональ, находящийся во всем,
обнаруживается легко нашими чувствами, в то время, как Нагваль,
находящийся во всем виден только глазу мага. Она добавила, что мы можем
натолкнуться на самые диковинные виды тоналя и быть напуганными ими, или
потрясенными ими, или быть безразличными к ним, потому что все мы можем
обозревать эти виды. Вид Нагваля, с другой стороны, требует
специализированных чувств мага, чтобы быть видимым вообще.
И тем не менее, как тональ, так и Нагваль присутствуют всегда во
всем. Поэтому магу свойственно говорить, что "смотрение" состоит в
обозрении тоналя, находящегося во всем, а "видение" с другой стороны в
обозрении Нагваля, также находящегося во всем. Соответственно этому, если
воин наблюдает мир, как человеческое существо, то он смотрит, а если он
наблюдает его как миг, то он "видит", и то, что он "видит", и следует,
собственно говоря, называть Нагвалем.
Затем она повторила мне причину, которую уже сообщил мне раньше
Нестор, почему дона Хуана назвали Нагвалем, и подтвердила, что я также
являюсь Нагвалем ввиду фигуры, которая выходит из моей головы.
Я захотел узнать, почему они называют фигуру, выходящую из моей
головы, дублем. Она сказала, что они думали, что разыгрывали тайную шутку
со мной. Они всегда называли эту фигуру дублем, потому что она была по
величине вдвое больше того человека, который имел ее.
Нестор сказал мне, что эта фигура не настолько хорошая вещь, чтобы
иметь ее, - сказал я.
- Она ни хорошая, ни плохая, - сказала она. - ты имеешь ее, и это
делает тебя Нагвалем. Вот и все. Один из нас восьми должен быть Нагвалем,
и им являешься ты. Им мог бы быть Паблито или я или кто-нибудь другой.
- Расскажи мне теперь, что такое искусство выслеживания? - попросил
я.
- Нагваль был выслеживателем, - сказала она и уставилась на меня. -
ты должен знать это. Он учил тебя, как выслеживать, с самого начала.
Мне показалось, что она имеет в виду то, что дон Хуан называл охотой.
Он, безусловно, учил меня, как быть охотником. Я рассказал ей, что дон
Хуан показывал мне, как охотиться и делать ловушки. Однако ее употребление
слова "выслеживатель" было более точным.
- Охотник просто охотится, - сказала она. - выслеживатель выслеживает
все, включая самого себя.
- Как он делает это?
- Безупречный выслеживатель может обратить все в жертву. Нагваль
говорил мне, что мы можем выслеживать даже собственные слабости.
Я прекратил писать и попытался вспомнить, знакомил ли меня дон Хуан
когда-нибудь с такой новой возможностью: выслеживать свои слабости. Я не
мог припомнить, чтобы он когда-либо описывал это такими словами.
- Как может человек выследить свои слабости, Горда?
- Таким же точно способом, как ты выслеживаешь жертву. Ты
разбираешься в своем установившемся порядке жизни, пока не будешь знать
все действия своих слабостей, а затем ты приходишь за ними и ловишь их,
как кроликов, в клетку.
Дон Хуан научил меня делать то же самое с моим распорядком, но в
русле общего принципа, что охотники должны осознавать это. Ее понимание и
применение было, однако, более прагматическим, чем у меня.
Дон Хуан говорил, что любая привычка является, по существу,
"деланием" и что делание нуждается во всех своих частях, чтобы
функционировать. Если некоторые части отсутствуют, делание расстраивается.
Под деланием он подразумевал любую связанную и осмысленную
последовательность действий, другими словами, привычка нуждается во всех
своих собственных действиях, чтобы быть живой деятельностью.
Затем ла Горда описала, как она выслеживала свою собственную слабость
- чрезмерное едение. Она сказала, что Нагваль предложил, чтобы она сначала
занялась наибольшей частью этой привычки, связанной с ее работой, как
прачки; она всегда ела, когда ее клиенты угощали ее, в то время как она
ходила по домам, разнося белье. Она ожидала, что Нагваль скажет ей, что
делать, но он только смеялся и высмеял ее, сказав, что стоит ему сделать
какое-нибудь замечание насчет того, что ей надо сделать, как она будет
сопротивляться, чтобы не делать этого. Он сказал, что такова особенность
человеческих существ: они любят, чтобы им говорили что делать, но они еще
больше любят сопротивляться и не делать того, что им сказано, и в
результате, они вовлекаются в основном в ненависть к тому, кто сказал им.
В течение многих лет она не могла ничего придумать, что ей сделать,
чтобы выследить свою слабость однако однажды она сделалась такой больной и
усталой от того, что она толстая, что отказалась принимать пищу 3 дня. Это
было начальное действие, которое разрушило ее фиксацию. Затем у нее
возникла идея засунуть в рот губку, чтобы ее клиенты поверили, что у нее
испорченные зубы и она не может есть. Эта уловка сработала не только с
клиентами, которые перестали давать ей пищу, но и с ней самой, поскольку
она имела ощущение еды, когда жевала губку. Ла Горда смеялась, когда
рассказывала мне, как она ходила везде с губкой, засунутой в рот, в
течение нескольких лет, пока ее привычка чрезмерного едения не
разрушилась.
- Тебе нужно было только уничтожить свою привычку? - спросил я.
- Нет. Мне нужно было научиться также есть, как воин.
- А как ест воин?
- Воин ест молча, медленно и понемногу за раз. Я привыкла говорить,
когда ела и ела очень быстро, и съедала огромное количество пищи за один
прием. Нагваль сказал мне, что воин делает 4 глотка за один раз. Немного
спустя он делает следующие 4 глотка и т.д.
Воин также совершает многомильные прогулки каждый день. Моя слабость
к еде никогда не позволяла мне делать прогулки.
- Как может человек выследить свои слабости, Горда?
Таким же точно способом, каждый день. Моя слабость к еде никогда не
позволяла мне делать прогулки. Я сломила ее тем, что ела 4 глотка пищи
каждый час и тем, что делала прогулки. Иногда я ходила весь день и всю
ночь. Так я согнала жир с моих ягодиц.
Она засмеялась, вспомнив прозвище, которое ей дал дон Хуан.
- Но выследить свои слабости еще не достаточно для того, чтобы
утратить их, - сказала она. - ты можешь выслеживать их с теперешнего
момента до судного дня и это не дает никакой разницы. Именно поэтому
Нагваль не хотел говорить мне что делать. В действительности, для того,
чтобы быть безупречным выслеживателем, воин должен иметь цель.
Ла Горда перечислила, как она жила день за днем прежде, чем встретила
Нагваля, не имея впереди никакой перспективы. Она не имела ни надежд, ни
желаний чего-либо. Однако возможность есть всегда была доступна ей, по
какой-то причине, которую она не могла постичь. У нее каждый день было
обилие еды в ее распоряжении: фактически так много еды, что однажды она
весила 236 фунтов.
- Еда была единственной вещью, которой я наслаждалась в жизни -
сказала ла Горда. - кроме того, я никогда не считала себя жирной. Я
думала, что довольно привлекательна и что люди любят меня такой, какая я
есть. Все говорили, что я выгляжу цветущей.
Нагваль сказал мне нечто очень странное. Он сказал, что я имела
огромное количество личной силы и благодаря этому мне всегда удавалось
получить еду от друзей, в то время как мои домашние оставались голодными.
Каждый имеет достаточно личной силы для чего-нибудь. В моем случае
фокус состоял в том, чтобы оттолкнуть свою личную силу от еды и направить
ее к моей цели воина.
- А что это за цель, ла Горда? - спросил я полушутя.
- Войти в другой мир, - ответила она с ухмылкой, и сделала вид, что
собирается ударить меня костяшками пальцев по верхушке головы, - способ,
который использовал дон Хуан, когда думал, что я индульгирую.
Света для писания больше не было. Я захотел, чтобы она принесла
лампу, но она объяснила, что очень устала и должна немного поспать перед
прибытием сестричек.
Мы пошли в переднюю комнату. Она дала мне одеяло, затем укуталась в
другое и мгновенно уснула. Я сел спиной к стенке. Кирпичное ложе постели
было жестким даже при наличии 4 соломенных матов. Удобнее было лежать. Как
только я сделал это, я уснул.
Я проснулся с невыносимой жаждой. Я захотел пойти в кухню, чтобы
выпить воды, но не смог сориентироваться в темноте. Рядом с собой я мог
ощущать ла Горду, завернувшуюся в одеяло. Я тряхнул ее 2-3 раза и попросил
ее помочь мне достать воды. Она ответила невразумительным ворчанием.
Видимо она так глубоко спала, что не хотела просыпаться. Я встряхнул ее
снова и внезапно она пробудилась, только это была не ла Горда. Тот, кого я
тряс, заорал на меня грубым мужским голосом, посылая меня к черту. Вместо
ла Горды был мужчина! У меня возник мгновенный и неконтролируемый страх. Я
спрыгнул с постели и побежал к передней двери. Но моя ориентация была
нарушена и в результате я оказался в кухне. Я схватил лампу и как можно
скорее засветил ее. В этот момент из уборной, находящейся в задней части
дома, вышла ла Горда и спросила меня, в чем дело. Я нервно рассказал ей,
что случилось. Она тоже была слегка сбита с толку. Ее рот открылся и ее
глаза потеряли свой обычный блеск. Она решительно встряхнула головой и
это, кажется, восстановило ее алертность. Она взяла лампу, и мы пошли в
переднюю комнату.
В постели никого не было. Ла Горда засветила еще 3 лампы.
По-видимому, она была встревожена. Она велела мне оставаться там, где я
был, затем открыла дверь в их комнату. Я заметил, что оттуда шел свет. Она
закрыла дверь снова и сказала, как само собой разумеющееся, что
тревожиться нечего, что это был пустяк, и что она собирается приготовить
нам чего-нибудь поесть. С быстротой и расторопностью буфетчицы она
приготовила еду. Она сделала также горячий шоколадный напиток с кукурузной
мукой. Мы сели друг напротив друга и ели в полном молчании. Ночь была
холодной. Было похоже на то, что собирается дождь. Три керосиновые лампы,
которые она принесла на обеденную площадку, давали желтоватый свет,
который был очень умиротворяющим. Она взяла несколько досок, которые были
сложены штабелем на полу у стенки, и разместила их вертикально, засунув в
глубокий паз поперечной поддерживающей балки крыши. На полу была длинная
щель, параллельная балке, которая служила для того, чтобы удерживать доски
на месте. В результате получилась передвижная стенка, которая окружила
обеденную площадку.
- Кто был в постели? - спросил я.
- В постели рядом с тобой была Жозефина, кто же еще? - ответила она,
словно смакуя свои слова, а затем засмеялась. - Она мастер на шутки вроде
этой. На минуту я подумала, что это был кто-то другой, но затем я уловила
запах, который имеет тело Жозефины, когда она устраивает одну из своих
проделок.
- Что она пыталась сделать? Напугать меня до смерти? - спросил я.
- Ты знаешь, что не являешься любимцем, - ответила она. - Им не
нравится, что их сворачивают с пути, с которым они свыклись. Им очень
жалко, что Соледад уезжает. Они не хотят понять, что все мы должны
покинуть эту местность. Похоже на то, что наш час пробил. Я поняла это
сегодня. Когда я ушла из дома, я ощутила, что эти скудные холмы там вовне
делают меня усталой. Я никогда не ощущала этого вплоть до сегодняшнего
дня.
- Куда вы собираетесь уходить?
- Я еще не знаю. Похоже на то, что это зависит от тебя. От твоей
силы.
- От меня? Каким образом, Горда?
- Позволь мне объяснить. За день до твоего приезда сестрички и я
пошли в город. Я хотела найти тебя в городе, потому что у меня было
странное видение в моем _с_н_о_в_и_д_е_н_и_и_. В этом видении я была в
городе с тобой. Я видела тебя в своем видении так же четко, как вижу тебя
сейчас. Ты не знал, кто я такая, но ты заговорил со мной. Я не могла
разобрать, что ты сказал. Я возвращалась к тому же самому видению три
раза, но я не была достаточно сильной в своем _с_н_о_в_и_д_е_н_и_и_, чтобы
выяснить, что ты говоришь мне. Я сделала вывод, что мое видение говорит
мне, что я должна пойти в город и ввериться твоей силе, чтобы найти тебя
там. Я была уверена, что ты находишься в пути.
- Сестрички знали, зачем ты взяла их в город? - спросил я.
- Я не сказала им ничего, - ответила она. - я просто взяла их туда.
Мы бродили по улицам все утро.
Ее утверждение ввергло меня в очень странное умонастроение. Спазм
нервного возбуждения пробежал по всему моему телу. Я вынужден был на
минуту встать и пройтись. Затем я снова сел и сказал ей, что я в тот же
день был в городе, и что бродил по базарной площади всю вторую половину
дня, разыскивая дона Хуана. Она уставилась на меня с раскрытым ртом.
- Должно быть, мы разминулись, - сказала она и вздохнула. - мы были
на базаре и в парке. Мы сидели большую часть второй половины на ступеньках
церкви, чтобы не привлекать к себе внимания.
Отель, в котором я остановился, был практически, рядом с церковью. Я
вспомнил, что долго стоял, глядя на людей на ступеньках церкви. Что-то
толкало меня изучать их. У меня было абсурдное убеждение, что дон Хуан и
дон Хенаро должны быть среди этих людей, сидя, как попрошайки просто чтобы
удивить меня.
- Когда ты покинула город? - спросил я.
- Мы ушли около пяти часов и направились к месту Нагваля в горах, -
ответила она.
У меня тоже была уверенность, что дон Хуан ушел в конце дня.
Ощущения, которые я имел в течение всего эпизода разыскивания дона Хуана,
стали мне совершенно ясными. В свете того, что она рассказала мне, я
должен был пересмотреть свою позицию. Я объяснял свою уверенность, что дон
Хуан был там на улицах города, как иррациональное ожидание, результат ряда
моих нахождений его там в прошлом. Но в городе была ла Горда,
действительно разыскивая меня, и она была существом, самым близким по
темпераменту к дону Хуану. Я все время ощущал там его присутствие.
Утверждение ла Горды лишь подтвердило нечто, что мое тело знало без тени
сомнения.
Я заметил нервный трепет в ее теле, когда я рассказывал ей детали
своего состояния в тот день.
- Что случилось бы, если бы ты нашла меня? - спросил я.
- Все изменилось бы, - ответила она, - для меня найти тебя, значило
бы, что я имею достаточно силы, чтобы двигаться вперед. Поэтому я взяла с
собой сестричек. Все мы - ты, я и сестрички уехали бы вместе в тот же
день.
- Куда, Горда?
- Кто знает? Если бы я имела силу найти тебя, то я имела бы силу
также узнать это. Теперь твоя очередь. По-видимому, ты теперь имеешь
достаточно силы, чтобы знать, куда мы должны идти. Понимаешь, что я имею в
виду?
В этот момент меня охватила глубокая печаль. Я более остро, чем
когда-бы то ни было, ощутил отчаяние от своей человеческой непрочности и
долговечности. Дон Хуан всегда утверждал, что единственным средством,
содержащим наше отчаяние, является осознание нашей смерти - ключ к
имеющейся у мага схеме вещей. Его идея состояла в том, что осознание нашей
смерти является единственной вещью, которая может дать нам силу выстоять
тяжесть и боль нашей жизни и нашей боязни неизвестного. Но он никогда не
мог рассказать мне, как вынести это осознание на передний план. Каждый
раз, когда я спрашивал его, он настаивал на том, что единственным решающим
фактором является мой волевой акт, иначе говоря, я должен сделать это
осознание свидетелей своих действий. Я думал, что я сделал это. Но,
столкнувшись с решимостью ла Горды найти меня и уехать со мной, я осознал,
что если бы она нашла меня в городе в тот день, я никогда не вернулся бы к
себе домой, никогда не увидел бы снова тех, кто был мне дорог.
Я не был готов к этому. Я приготовился к смерти, но не к исчезновению
на оставшуюся часть моей жизни, будучи при этом в полном сознании, без
гнева и разочарования, оставив позади лучшие свои чувства.
Я в большом затруднении рассказал ла Горде, что не являюсь воином,
достойным иметь тот род силы, который требуется для выполнения такого
действия, как оставить навсегда и знать, куда идти и что делать.
- Мы - человеческие существа, - сказала она. - кто знает, что ожидает
нас или какого рода силу мы можем иметь.
Я сказал, что моя печаль от оставления вроде этого слишком велика.
Перемены, которым подвергаются маги, слишком радикальны и слишком
окончательны. Я пересказал ей то, что сказал мне Паблито о своей
невыносимой печали от утраты своей матери.
- Этими ощущениями питается человеческая форма, - сказала она сухо. -
я жалела себя и своих маленьких детей в течение многих лет. Я не могла
понять, как Нагваль может быть таким жестоким, говоря мне сделать то, что
я сделала: оставить своих детей, разрушить и забыть их.
Она сказала, что ей потребовались годы, чтобы понять, что Нагваль
также должен был избрать оставить свою человеческую форму. Он не был
жестоким. Он просто больше не имел никаких человеческих ощущений. Для него
все было равно. Он принял свою судьбу. Проблема с Паблито и со мной в этом
отношении состояла в том, что никто из нас не принял свою судьбу. Ла Горда
сказала с пренебрежительным видом, что Паблито плакал, вспоминая свою
мать, свою мануэлиту, главным образом тогда, когда он должен был готовить
себе еду. Она побудила меня вспомнить мать Паблито такой, какой она была:
старой бестолковой женщиной, которая не знала ничего кроме того, чтобы
быть прислугой Паблито. Она сказала, что все они считают его трусом
потому, что он стал несчастлив от того, что его прислуга Мануэлита стала
ведьмой Соледад, которая могла бы убить его, раздавив, как клопа.
Ла Горда драматически встала и склонясь над столом, пока ее лоб почти
не коснулся моего.
- Нагваль сказал, что у Паблито необычная судьба, - сказала она. -
мать и сын борются за одно и то же. Если бы он не был таким трусом, он
принял бы свою судьбу и противостоял Соледад как воин, без страха и
ненависти. В конце концов наилучший победил бы и забрал все. Если бы
победителем была Соледад, Паблито должен был бы быть счастлив своей
судьбой и желать ей блага. Но только подлинный воин может ощущать такого
рода счастье.
- Как донья Соледад относится ко всему этому?
- Она не индульгирует в своих ощущениях, - ответила ла горла и снова
села. - она приняла свою судьбу с большой готовностью, чем любой из нас.
Прежде, чем Нагваль помог ей, она была хуже, чем я, по крайней мере, я
была молодой, она была старой коровой, жирной и измученной и молила о
приходе смерти. Теперь смерть должна будет бороться, чтобы заявить свои
права на нее.
Фактор времени в преображении доньи Соледад был моментом, который
озадачивал меня. Я сказал ла Горде, что я помнил, что видел донью Соледад
не больше двух лет тому назад, и она была такой же старухой, какую я
всегда знал. Ла Горда сказала, что в последний раз, когда я был в доме
Соледад, находясь под впечатлением, что это все еще дом Паблито, Нагваль
настроил их действовать так, словно ничего не изменилось. Донья Соледад
приветствовала меня, как она делала это всегда, из кухни и я фактически не
видел ее в лицо. Роза, Паблито, Лидия и Нестор в совершенстве играли свои
роли для того, чтобы удержать меня от раскрытия их подлинной деятельности.
- Зачем Нагваль пошел на все эти хлопоты, Горда?
- Он берег тебя для чего-то такого, что еще не ясно. Он намеренно
держал тебя вдали от всех нас. Он и Хенаро велели мне никогда не
показывать свое лицо, когда ты был поблизости.
- Велели ли они то же самое Жозефине?
- Да. Она ненормальная и ничего не может с собой поделать. Ей
хотелось разыгрывать свои штучки с тобой. Она обычно следовала за тобой
недалеко и ты никогда не знал об этом. Однажды ночью, когда Нагваль взял
тебя в горы, она в темноте чуть не столкнула тебя вниз в ущелье. Нагваль
заметил ее как раз вовремя. Она делает эти вещи не со злобы, а потому, что
они доставляют ей удовольствие. Это ее человеческая форма. Жозефина будет
такой, пока не потеряет ее. Я уже говорила тебе, что все они шестеро
немного недоделанные. Ты должен понять это, чтобы не попасть в их сети. А
если поймаешься, не гневайся. Они не могут сдержать себя.
Она некоторое время молчала. Я заметил едва уловимый признак трепета
в ее теле. Ее глаза, казалось, вышли из фокуса, а рот отвис, словно мышцы
ее нижней челюсти опустились. Я полностью ушел в наблюдение за ней. Она
встряхнула головой 2-3 раза.
- Я только что видела кое-что, - сказала она. - ты в точности такой
же, как сестрички и Хенарос.
Она начала тихо смеяться. Я ничего не сказал. Я хотел, чтобы она
объяснила свои слова без моего понуждения.
- Все сердятся на тебя, потому что до них еще не дошло, что ты не
отличаешься от них, - продолжала она. - они смотрят на тебя как на Нагваля
и не понимают, что ты индульгируешь своим способом точно так же, как они
индульгируют по-своему.
Она сказала, что Паблито ноет, и жалуется, и играет слабовольного
человека. Бениньо играет застенчивого человека, который не может даже
открыть глаза. Нестор играет мудреца, того кто все знает. Лидия играет
крутую женщину, которая может сокрушить взглядом кого угодно. Жозефина
была ненормальной, на которую нельзя положиться. Роза была раздражительной
девушкой, которая терзает москитов, кусающих ее. А я был дураком, который
приехал из Лос-Анжелеса с блокнотом и кучей нелепых вопросов. И все мы
любили вести себя так, как мы это делаем.
- Я была раньше толстой зловонной женщиной, - продолжала она после
паузы. - я не обращала внимания на то, что другие пинали меня, как собаку.
Это была моя форма.
Я должна буду рассказать всем, что я _у_в_и_д_е_л_а_ относительно
тебя, чтобы они не ощущали раздражения от твоих действий.
Я не знал, что сказать. Я ощущал, что она была неопровержимо права.
Для меня существенным фактором не столько безошибочность ее утверждений,
сколько тот факт, что я сам был свидетелем того, как она пришла к своему
неоспоримому заключению.
- Как ты увидела все это? - спросил я.
- Оно просто пришло ко мне, - ответила она.
- Как оно пришло к тебе?
- Я ощутила ощущение _в_и_д_е_н_и_я_, пришедшее на верхушку моей
головы, а затем я знала то, что рассказала тебе.
Я настаивал, чтобы она описала мне каждую деталь ощущения
в_и_д_е_н_и_я_, о котором она упомянула. После минутного колебания она
уступила и описала мне такое же самое щекочущее чувствование, которое я
стал так осознавать во время своих столкновений с доньей Соледад и
сестричками. Ла Горда сказала, что это чувствование начинается на верхушке
ее головы, а затем спускается вниз по спине к матке. Она ощутила его
внутри своего тела как захватывающее щекочущее раздражение, которое
превратилось в знание, что я цепляюсь за свою человеческую форму подобно
всем остальным, за исключением того, что мой конкретный способ был
непонятен им.
- Ты слышишь голос, который говорит все это? - спросил я.
- Нет. Я просто _в_и_д_е_л_а_ все это, что рассказала тебе о тебе
самом, - ответила она.
Я хотел спросить ее, имела ли она видение меня, цепляющегося за
что-то, но передумал. Я не хотел индульгировать в своем обычном поведении.
Кроме того, я знал, что она имеет в виду когда говорит, что "видит". То же
самое со мной, когда я был с Розой и Лидией. Я внезапно "знал", где они
жили. У меня не было видения их дома, я просто ощутил, что знаю это.
Я спросил ее, ощутила ли она также сухой звук деревянной трубки,
сломавшейся в основании ее шеи.
- Нагваль учил нас всех, как получить ощущение на верхушке головы, -
сказала она. - но не каждый из нас может произвести его. Звук позади горла
- еще более трудная вещь. Никто из нас до сих пор еще не ощутил его.
Странно, что у тебя он есть, хотя ты все еще пустой.
- Как этот звук действует? - спросил я. - и что это такое?
- Ты знаешь это лучше, чем я. Что еще я могу тебе сказать? - ответила
она резко.
По-видимому, она поймала себя на раздражительности. Она сконфужено
улыбнулась и опустила голову.
- Я чувствую себя глупо, рассказывая тебя то, что ты уже знаешь, -
сказала она. - ты задаешь мне вопросы, вроде этого, чтобы проверить,
действительно ли я потеряла форму?
Я сказал ей, что нахожусь в недоумении, потому что у меня было
ощущение, что я знал, что это был за звук. И тем не менее было так, как
будто я не знал ничего о нем, потому что мне для того, чтобы знать что-то
на самом деле, нужно было вербализировать и свое знание. В данном же
случае я даже не знал, как приступить к вербализации. Поэтому единственной
вещью, которую я мог делать, было задавать ей вопросы в надежде на то, что
ее ответы могли бы помочь мне.
- Я не могу помочь тебе с твоим звуком, - сказала она.
Я испытал внезапное и огромное неудобство. Я сказал ей, что привык
иметь дело с доном Хуаном и что теперь нуждаюсь в нем больше, чем когда бы
то ни было, чтобы он разъяснил мне все.
- Тебе недостает Нагваля? - спросила она.
Я сказал что да, и что я не осознавал, как мне сильно недостает его,
пока не оказался снова в его родных местах.
- Тебе недостает его потому, что ты еще цепляешься за свою
человеческую форму, - сказала она и захихикала, словно наслаждаясь моей
печалью.
- А тебе самой недостает его, Горда?
- Нет. Мне - нет. Я - его. Вся моя светимость была изменена, как мне
может недоставать чего-то такого, что есть я сама?
- Чем отличается твоя светимость?
- Человеческое существо или любое другое живое создание имеет
бледно-желтое сияние. Животные больше желтые, люди больше белые. Но маг -
янтарно-желтый, как чистый мед на солнечном свету. Некоторые женщины-маги
зеленоватые. Нагваль сказал, что они самые могущественные и самые опасные.
- Какой цвет у тебя, Горда?
- Янтарный, так же как у тебя и у остальных из нас. Это то, что
сказали мне Нагваль и Хенаро. Я никогда не _в_и_д_е_л_а_ себя. Но я
в_и_д_е_л_а_ всех других. Все мы янтарные. И все мы, за исключением тебя,
похожи на надгробный камень. Средние человеческие существа похожи на яйца,
именно поэтому Нагваль называл их светящимися яйцами. Маги изменяют не
только цвет своей светимости, но и очертание. Мы похожи на надгробные
камни, только мы закруглены с обоих концов.
- А я имею до сих пор очертание яйца, Горда?
- Нет. Ты имеешь очертания надгробного камня, за исключением того,
что у тебя имеется уродливая тусклая латка в середине. Пока у тебя есть
эта латка, ты не будешь способен летать так, как летают маги, как летала я
прошлой ночью для тебя. Ты даже не будешь способен сбросить свою
человеческую форму.
Я втянулся в страстный спор не столько с ней, сколько с самим собой.
Я настаивал на том, что их точка зрения на то, как вновь обрести эту
гипотетическую полноту, просто абсурдна. Я сказал ей, что она,
по-видимому, не смогла бы убедительно доказать мне, что нужно повернуться
спиной к своему ребенку, чтобы осуществить самую смутную из всех мыслимых
целей: войти в мир нагваля. Я был так глубоко убежден, что я прав, что
вышел из себя и стал сердито кричать на нее. Она нисколько не была
затронута моим взрывом.
- Не каждый должен сделать это, - сказала она, - а только маги,
которые хотят войти в другой мир. Есть немало хороших магов, которые
в_и_д_я_т_ и являются неполными. Быть полным нужно только нам, толтекам.
Возьми Соледад, например. Она наилучшая колдунья, которую ты можешь
отыскать, но она неполная. Она имела двоих детей, одним из них была
девочка. К счастью для Соледад, ее дочь умерла. Нагваль сказал, что острие
духа человека, который умирает, возвращается обратно к дателям, т.е.
родителям. Если эти датели умерли и человек имеет ребенка, острие уходит к
ребенку, который является полным. А если все дети полные, то острие уходит
к тому, кто обладает силой, причем он не обязательно самый лучший и самый
усердный. например, когда мать Жозефины умерла, то острие ушло к самой
ненормальной, Жозефине. Казалось, оно должно бы пойти к ее брату -
работящему и достойному человеку, но у Жозефины больше силы, чем у ее
брата. Дочь Соледад умерла, не оставив детей, и Соледад получила
поддержку, в результате чего закрыла половину своей дыры. Теперь
единственная надежда закрыть ее полностью связана для нее со смертью
Паблито. В свою очередь, для Паблито великая надежда на получение
поддержки связанна со смертью Соледад.
Я сказал ей в очень сильных выражениях, что то, что она говорит,
вызывает отвращение и ужасает меня. Она согласилась, что я прав. Она
подтвердила, что одно время и сама так считала, что эта конкретная
установка магов - самая мерзкая вещь, какую можно вообразить. Она
взглянула на меня сияющими глазами. В ее усмешке было что-то коварное.
- Нагваль сказал мне, что ты понимаешь все, но не хочешь ничего
делать в соответствии с этим, - сказала она мягким голосом.
Я начал спорить снова. Я сказал ей, что то, что Нагваль сказал обо
мне, не имеет никакого отношения к моему отвращению к той частной
установке, которую мы обсуждаем. Я объяснил, что люблю детей, что я очень
глубоко чту их и очень глубоко сочувствую их беспомощности в окружающем их
устрашающем мире. Я не мог помыслить о причинении вреда ни в каком смысле,
ни по какой причине.
- Это правило придумал не Нагваль, - сказала она. - это правило
создано не человеком, а где-то там, вовне.
Я защищался, говоря, что я не сержусь на нее или Нагваля, но что я
спорю вообще, потому что не могу постигнуть смысл всего этого.
- Смысл в том, что нам нужно все наше острие, вся наша сила, вся
полнота, чтобы войти в тот мир, - сказала она. - я была религиозной
женщиной. Я могу рассказать тебе, что я обычно повторяла, не зная, что я
подразумеваю. Я хотела, чтобы моя душа вошла в царствие небесное. Я все
еще хочу этого, несмотря на то, что я нахожусь на другом пути. Мир Нагваля
и есть царствие небесное.
Я из принципиальных соображений возразил против религиозного акцента
ее утверждений. Я был приучен доном Хуаном никогда не рассуждать на эту
тему. Она очень спокойно объяснила, что не видит никакой разницы в том,
что касается образа жизни между нами и истинными монахинями и
священниками. Она указала, что они те только являются, как правило,
полными, но они еще никогда не ослабляют себя половыми актами.
- Нагваль сказал, что в этом заключается причина, почему они никогда
не будут искоренены, независимо от того, кто пытается искоренить их, -
сказала она. - те, кто стоят за ними, всегда пустые, они не имеют такого
мужества, как истинные монахини и священники. Я полюбила Нагваля за то,
что он говорил это. Я всегда буду восхищаться монахинями и священниками.
Мы похожи. Мы отказались от мира и тем не менее, мы находимся в гуще него.
Священники и монахини сделались бы великими летающими магами, если бы
кто-нибудь сказал им, что они могут сделать это.
Мне пришло на ум восхищение моего отца и деда перед мексиканской
революцией. Они больше всего восхищались попыткой искоренить духовенство.
Мой отец унаследовал это восхищение от своего отца, я унаследовал его от
них обоих. Это было своего рода членство, которое мы имели. Одной из
первых вещей, которые дон Хуан подорвал в моей личности, было это
членство.
Я однажды сказал дону Хуану, словно провозглашая свое собственное
мнение, нечто такое, что я слышал всю жизнь, - а именно, что излюбленной
уловкой церкви было держать нас в невежестве. Дон Хуан сделал очень
серьезное выражение лица. Было так, словно мое заявление затронуло
глубокую струнку в его душе. Я немедленно подумал о веках эксплуатации,
которой подвергались индейцы.
- Эти грязные ублюдки, - сказал он. - они держали меня в невежестве,
да и тебя тоже.
Я сразу уловил его иронию, и мы оба рассмеялись. Я в действительности
никогда не исследовал это положение. Я не верил в него, но мне нечего было
делать, кроме как принять его. Я рассказал дону Хуану о своем дедушке и о
своем отце и об их либеральных взглядах на религию.
- Не имеет значения, что кто-либо говорит или делает, - сказал он. -
ты сам должен быть безупречным человеком. Битва происходит прямо здесь, в
этой груди.
Он мягко постучал по моей груди.
- Если бы твой дедушка и отец попытались быть безупречными воинами, -
продолжал дон Хуан, - у них не было бы времени на пустяковые битвы. Нам
требуется все наше время и вся наша энергия, чтобы победить идиотизм в
себе. Это и есть то, что имеет значение. Остальное не имеет никакой
важности. Ничто из того, что твой дед и отец говорили о церкви, не дало им
благополучия. С другой стороны, если быть безупречным воином - это дает
тебе мужество, молодость и силу. Так что тебе надлежит сделать мудрый
выбор.
Мой выбор был - безупречность и простота жизни воина. Вследствие
этого выбора я ощутил, что должен принять слова ла Горды самым серьезным
образом, и это было еще более угрожающим для меня, чем даже действия дона
Хенаро. Он обычно пугал меня на очень глубоком уровне. Его действия, хотя
и ужасающие, были, однако, ассимилированы в связный континуум их учений.
Слова и действия ла Горды угрожали мне иным образом, каким-то образом
более конкретно и реально.
Тело ла Горды на минуту задрожало. По нему прошла рябь, заставляя
сокращаться мышцы ее плеч и рук. Она схватилась за край стола с неуклюжей
жесткостью. Затем она расслабилась, пока не приняла свой обычный вид.
Она улыбнулась мне. Ее глаза и улыбка были ослепительными. Она
сказала небрежным тоном, что только что _в_и_д_е_л_а_ мою дилемму.
- Бесполезно закрывать свои глаза и делать вид, что ты не хочешь
делать ничего или что ты не знаешь ничего, - сказала она. - ты можешь
делать это с людьми, но не со мной. Я знаю теперь, почему Нагваль поручил
мне рассказать тебе все это. Я - никто. Ты восхищаешься великими людьми,
Нагваль и Хенаро были величайшими из всех.
Она остановилась и изучающе посмотрела на меня. Она, казалось,
ожидала моей реакции на свои слова.
- Ты боролся против того, что тебе говорил Нагваль и Хенаро, все
время, - сказала она. - именно поэтому ты позади. И ты боролся с ними
потому, что они были великими. Это твой особый способ бытия. Но ты не
можешь бороться против того, что я сказала тебе, потому что ты не можешь
смотреть на меня уважительно вообще. Я ровня тебе, я нахожусь в твоем
кругу. Ты любишь бороться с теми, кто лучше тебя. В борьбе с моей позицией
для тебя нет вызова. Итак, те два дьявола в конце концов взяли тебя в плен
через посредство меня. Бедный Нагвальчик, ты проиграл игру.
Она приблизилась ко мне и прошептала мне на ухо, что Нагваль также
сказал ей, что она никогда не должна пытаться забрать от меня мой блокнот,
потому что это так же опасно, как пытаться выхватить кость из пасти
голодной собаки.
Она обвила меня руками, положив свою голову мне на плечо, и
засмеялась тихо и мягко.
Ее "видение" сразило меня. Я знал, что она была абсолютно права. Она
раскусила меня в совершенстве. Она долго держала меня в объятиях, склонив
голову ко мне. Близость ее тела каким-то образом была очень
умиротворяющей. В этом отношении она была в точности подобна дону Хуану.
Она излучала силу, уверенность и твердость. Она ошибалась, говоря, что я
не восхищаюсь ею.
- Давай оставим это, - сказала она внезапно. - давай поговорим о том,
что мы должны делать сегодня вечером.
- Что же именно мы собираемся делать сегодня вечером, Горда?
- Нам предстоит наше последнее свидание с силой.
- Это снова будет ужасная битва с кем-то?
- Нет. Сестрички просто собираются показать тебе нечто такое, что
завершит твой визит сюда. Нагваль сказал мне, что после этого ты можешь
уехать и никогда не вернуться, или что ты можешь избрать остаться с нами.

В любом случае они должны показать тебе свое искусство. Искусство видящего
сон.
- А что это за искусство?
- Хенаро говорил мне, что он снова и снова тратил время, чтобы
ознакомить тебя с искусством сновидца. Он показал тебе свое другое тело,
свое тело _с_н_о_в_и_д_е_н_и_я_; однажды он даже заставил тебя быть в двух
местах одновременно, но твоя пустота не позволяла тебе _в_и_д_е_т_ь_ то,
на что он указывал тебе. Это выглядит так, словно все его усилия
провалились через дыру в твоем теле.
- Теперь, кажется, дело обстоит иначе. Хенаро сделал сестричек такими
сновидцами, какие они есть, и сегодня вечером они покажут тебе искусство
Хенаро. В этом отношении сестрички являются истинными детьми Хенаро.
Это напомнило мне то, о чем Паблито говорил раньше - что мы являемся
детьми обоих, и что мы являемся толтеками. Я спросил ее, что он
подразумевал под этим.
- Нагваль говорил мне, что на языке его бенефактора маги обычно
назывались толтеками, - ответила она.
- А что это был за язык, Горда?
- Он никогда не говорил мне. Но он и Хенаро обычно разговаривали на
языке, которого никто из нас не мог понять. А мы здесь все вместе знаем 4
индейских языка.
- Дон Хенаро тоже говорил, что он толтек?
- У него был тот же самый бенефактор, так что он говорил то же самое.
Из ответов ла Горды я мог подозревать, что она либо не знает многого
на эту тему, либо не хочет говорить со мной об этом. Я поставил ее перед
фактом своих заключений. Она призналась, что никогда не уделяла большого
внимания этому, и удивилась, почему я придаю так много значения этому. Я
фактически прочел ей лекцию по этнографии центральной мексики.
- Маг является толтеком, когда он получил тайны выслеживания и
с_н_о_в_и_д_е_н_и_я_, - сказала она небрежно. - Нагваль и Хенаро получили
эти тайны от своего бенефактора и потом они держали их в своих телах. Мы
делаем то же самое, и вследствие этого мы являемся толтеками подобно
Нагвалю и Хенаро.
- Нагваль учил тебя и равным образом меня быть бесстрастными. Я более
бесстрастна, чем ты, потому что я бесформенна. Ты все еще имеешь свою
форму и ты пуст, поэтому ты цепляешься за каждый сучок. Однако, однажды ты
снова будешь полным и тогда ты поймешь, что Нагваль был прав. Он сказал,
что мир людей поднимается и опускается, и люди поднимаются и опускаются
вместе со своим миром, как магам, нам нечего следовать за ними в их
подъемах и спусках.
Искусство магов состоит в том, чтобы быть вне всего и быть
незаметными. И больше, чем что-либо другое, искусство магов состоит в том,
чтобы никогда не расточать свою силу. Нагваль сказал мне, что твоя
проблема состоит в том, что ты всегда попадаешь в ловушку идиотских дел
вроде того, которое ты делаешь сейчас. Я уверена, что ты собираешься
спрашивать всех нас о толтеках, но ты не собираешься спрашивать никого из
нас о нашем внимании.
Ее смех был чистым и заразительным. Я согласился с ней, что она была
права. Мелкие проблемы всегда пленяли меня. Я также сказал ей, что был
озадачен ее употреблением слова "внимание".
- Я уже говорила тебе то, что Нагваль рассказывал мне о внимании, -
сказала она. - мы удерживаем образы мира своим вниманием. Мужчина-маг
очень труден для тренировки, потому что его внимание всегда закрыто,
сфокусировано на чем-то другом. Женщина, с другой стороны, всегда открыта,
потому что большую часть времени она ни на чем не фокусирует свое
внимание. Особенно в течение менструального периода. Нагваль рассказал мне
и затем показал, что в течение этого периода я действительно могу отвлечь
свое внимание от образов мира. Если я не фокусирую свое внимание на мире,
мир рушится.
- Как это делается, ла Горда?
- Это очень просто. Когда женщина менструирует, она не может
фокусировать свое внимание. Это та трещина, о которой говорил мне Нагваль.
Вместо того, чтобы бороться за фокусирование, женщина должна отвлечься от
образов, глядя пристально на отдаленные холмы или на воду, например, на
реку, или на облака.
Если ты пристально смотришь открытыми глазами, у тебя начинает
кружиться голова и глаза утомляются, но если ты полуприкроешь их и немного
мигнешь и передвинешь их от одной горы к другой или от облака к облаку, ты
сможешь созерцать часами или днями, если это необходимо. Нагваль обычно
заставлял нас сидеть у двери и пристально смотреть на круглые холмы на
другой стороне долины. Иногда мы сидели там в течение нескольких дней,
пока не откроется трещина.
Я хотел еще послушать об этом, но она прекратила говорить и поспешно
села очень близко ко мне. Она дала мне рукой сигнал слушать. Я услышал
слабый шелестящий звук и внезапно в кухню быстро вошла Лидия. Я подумал,
что она, должно быть, спала в комнате и звук наших голосов разбудил ее.
Она сменила западную одежду, которую носила, когда я видел ее в
последний раз, и надела длинное платье, вроде того, какие носили местные
индейские женщины. На плечах у нее была шаль и она была босая. Ее длинное
платье, вместо того, чтобы сделать ее на вид старше и массивнее, сделало
ее похожей на ребенка, одетого в одежду взрослой женщины.
Она прошла к столу и приветствовала ла Горду формальным образом:
"добрый вечер, Горда". Затем она повернулась ко мне и сказала: "добрый
вечер, Нагваль".
Ее приветствие было таким неожиданным и ее тон таким серьезным, что я
готов был засмеяться. Я уловил предостережение ла Горды. Она сделала вид,
что скребет верхушку своей головы тыльной стороной левой руки, которая
была скрючена.
Я ответил Лидии так же, как ответила ла Горда: "добрый вечер, Лидия".
Она села в конце стола, справа от меня. Я не знал, начинать беседу
или нет. Я собирался что-нибудь сказать, как вдруг ла Горда легко стукнула
мою ногу своим коленом и еле заметным движением бровей дала мне сигнал
слушать. Я снова услышал приглушенный шелест длинного платья,
соприкасавшегося с полом. Жозефина секунду стояла у двери, прежде чем
направиться к столу. Она приветствовала Лидию, ла Горду и меня таким же
образом. Я не мог оставаться серьезным, глядя на нее. Она также была одета
в длинное платье, шаль и была без обуви, но у нее платье было на 3-4
размера больше и она положила в него толстую подкладку. Ее внешность была
совершенно несообразной, ее лицо было худое и юное, но тело выглядело
гротескно раздутым.
Она взяла скамейку, поставила ее с левого конца стола и села. Они все
трое выглядели чрезвычайно серьезными. Они сидели, сдвинув ноги вместе и
держа спины очень прямо.
Я еще раз услышал шуршанье платья и вошла Роза. Она была одета так
же, как и другие, и тоже была босая. Ее приветствие было таким же
формальным и, естественно, включало Жозефину. Она ответила ей тем же самым
формальным тоном. Она села напротив через стол лицом ко мне. Все мы
довольно долго оставались в абсолютном молчании.
Ла Горда внезапно заговорила, и звук ее голоса заставил всех
остальных подскочить.
Она сказала, указывая на меня, что Нагваль собирается показать им
свои олли, и что он собирается воспользоваться своим специальным зовом,
чтобы вызвать их в комнату.
Я попытался обратить это в шутку и сказал, что Нагваля здесь нет, так
что он не может вызвать никаких олли. Я думал, что они собираются
засмеяться. Ла Горда закрыла лицо, а сестрички уставились на меня. Ла
Горда положила руку на мой рот и прошептала мне на ухо, что мне абсолютно
необходимо воздерживаться от идиотских высказываний. Она взглянула мне
прямо в глаза и сказала, что должен вызвать олли, делая зов бабочек.
Я неохотно начал. Но как только я принялся за это, мной овладело
увлечение, и я обнаружил, что спустя считанные секунды я уделяю максимум
концентрации произведению это звука. Я модулировал его излияние и управлял
воздухом, выталкиваемым из моих легких, таким образом, чтобы произвести
наидлиннейшее возможное постукивание. Это звучало очень мелодично.
Я набрал огромную порцию воздуха, чтобы начать новую серию. Внезапно
я остановился. Что-то снаружи дома откликалось на мой зов. Постукивающие
звуки шли со всех сторон вокруг дома, даже с крыши. Сестрички встали и
столпились, как испуганные дети, вокруг ла Горды и меня.
- Пожалуйста, Нагваль, не вызывай ничего в дом, - умоляла меня Лидия.
Даже ла Горда казалась немного испуганной. Она дала мне рукой резкую
команду остановиться. Я в любом случае не собирался продолжать производить
звук. Однако олли - или как бесформенные силы, или как существа, которые
шныряли за дверью - не были зависимыми от моего постукивающего звука. Я
снова ощутил, как две ночи тому назад в доме дона Хенаро, невыносимое
давление, тяжесть, навалившуюся на весь дом. Я мог чувствовать ее в своем
пупке, как зуд, нервозность, которая вскоре обратилась в настоящее
физическое страдание.
Три сестрички были вне себя от страха, особенно Лидия и Жозефина. Они
обе скулили, как раненые собаки. Все они окружили меня, а потом уцепились
за меня. Роза заползла под стол и засунула голову между моими ногами. Ла
Горда стояла позади меня так спокойно, как только могла. Через несколько
секунд истерия и страх этих трех девушек возросли до огромных размеров. Ла
Горда наклонилась и прошептала, что я должен издать противоположный звук,
который рассеет их. У меня был момент крайней неопределенности. Я
действительно не знал никакого другого звука. Но затем у меня быстро
возникло щекочущее чувствование на верхушке моей головы, дрожь в теле и я
неизвестно почему вспомнил особый свист, который дон Хуан обычно выполнял
ночью и которому постарался обучить меня. Он представил мне его, как
средство удерживать свое равновесие во время ходьбы, чтобы не отклониться
с пути в темноте.
Я начал издавать свой свист, и давление в моей пупочной области
прекратилось. Ла Горда улыбнулась и вздохнула с облегчением, а сестрички
отодвинулись от меня, хихикая так, словно все это было всего лишь шуткой.
Я захотел индульгировать в самокритических размышлениях о резком переходе
от довольно приятного общения с ла Гордой к этой сверхъестественной
ситуации. Секунду я размышлял над тем, не было ли все это происшествие
розыгрышем с их стороны. Но я был слишком слабым. Я ощущал, что был на
грани обморока. В ушах у меня шумело. Напряжение в окрестности моего
живота было таким интенсивным, что я подумал, что прямо сейчас скажусь
больным. Я положил голову на край стола. Однако спустя несколько минут я
снова был достаточно отпущен, чтобы сидеть прямо.
Три девушки, казалось, уже забыли о том, как они были напуганы. Они
смеялись и толкали друг друга, повязывая свои шали вокруг боков. Ла Горда
не казалась ни нервной, ни расслабленной. В какой-то момент две другие
девушки столкнули Розу и она упала со скамейки, где они все трое сидели.
Она приземлилась на зад. Я подумал, что она разъярится, но она захихикала.
Я взглянул на ла Горду за ее указаниями. Она сидела, держа спину очень
прямо. Ее глаза были полуприкрыты, фиксированы на Розе. Сестрички смеялись
очень громко, как нервные школьницы. Лидия толкнула Жозефину и заставила
ее свалиться со скамейки и упасть рядом с Розой на пол. В тот момент,
когда Жозефина оказалась на полу, их смех прекратился. Роза и Жозефина
встряхнули телами, сделав непонятное движение своими ягодицами, они
двигали ими из стороны в сторону, словно растирая что-то на полу. Затем
они бесшумно вскочили, как два ягуара, и взяли Лидию за руки. Все трое, не
производя ни малейшего шума, покружились пару раз. Роза и Жозефина подняли
Лидию за подмышки и пронесли ее, идя на цыпочках, 2-3 раза вокруг стола.
Затем все трое рухнули, словно у них в коленях были пружины, которые
одновременно сократились. Их длинные платья вздулись, придав им вид
огромных шаров.
Как только они очутились на полу, они стали еще более безмолвными. Не
было никаких других звуков, кроме легкого шуршания их платьев, когда они
вертелись и ползали. Было так, словно я наблюдал стереофильм с выключенным
звуком.
Ла Горда, которая молча сидела со мной, наблюдая за ними, внезапно
встала и с акробатическим проворством побежала к двери их комнаты в углу
обеденной площадки. Прежде, чем достигнуть двери, она упала на правый бок
и плечо, сразу перевернувшись, затем встала, увлекаемая инерцией своего
вращения, и распахнула дверь. Она выполнила все эти движения в абсолютном
молчании.
Три девушки вертелись и ползали по полу, как гигантские шарообразные
жуки. Ла Горда подала мне сигнал подойти туда, где они находились; мы
вошли в комнату, и она усадила меня на полу спиной к дверной раме. Она
села справа от меня тоже спиной к раме. Она заставила меня переплести
пальцы и разместила мои руки под пупком.
Сначала я был вынужден делить внимание между ла Гордой, сестричками и
комнатой. Но, как только ла Горда устроила меня в сидячей позе, мое
внимание было поглощено комнатой. Три девушки лежали в середине большой
белой квадратной комнаты с кирпичным полом. Там было 4 газолиновых лампы
по одной на каждой стене, размещенных на встроенных поддерживающих
полочках в 6 футах над полом. Комната не имела потолка. Опорные балки
крыши были затемнены и это создавало эффект огромной комнаты без верха.
Две двери располагались в углах друг напротив друга. Когда я взглянул на
закрытую дверь через комнату с того места, где я сидел, я заметил, что
стены комнаты были сориентированы по странам света. Дверь, где мы
находились, была в северо-западном углу.
Роза, Лидия и Жозефина несколько раз обернулись вокруг комнаты против
часовой стрелки. Я напрягался, чтобы слышать шуршание их платьев, но
тишина была абсолютной. Я мог слышать только дыхание ла Горды. Сестрички,
наконец, остановились и сели спиной к стене, каждая под лампой. Лидия села
у восточной стены, Роза - у северной, а Жозефина - у западной.
Ла Горда встала, затворила дверь позади нас и закрыла ее на щеколду.
Она заставила меня отодвинуться на несколько дюймов, не меняя позы, пока я
не оказался спиной к двери. Затем она молча пересекла комнату и села под
лампой у южной стены; когда она оказалась в сидячей позе, это, видимо,
послужило сигналом.
Лидия встала и начала ходить на цыпочках по краю комнаты около стен.
Это, собственно, была не ходьба, а, скорее, беззвучное скольжение. С
увеличением скорости она начала двигаться, словно скользя, останавливаясь
на стыке пола и стен. Она подпрыгивала над Розой, Жозефиной, ла Гордой и
мной всякий раз, когда она добиралась до тех мест, где мы сидели. Я
ощущал, как ее длинное платье задевало меня всякий раз, когда она
проносилась мимо. Чем быстрее она бегала, тем выше она казалась на стенах.
Наступил момент, когда Лидия, фактически, безмолвно бегала вокруг 4
стен комнаты в 7-8 футах над полом. Зрелище ее, бегающей перпендикулярно к
стенам, было таким невероятным, что смахивало на гротеск. Ее длинное
облачение делало это зрелище еще более жутким. Казалось, тяготение не
оказывало никакого влияния на Лидию, но оно действовало на ее длинную
юбку: она волочилась внизу. Я ощущал ее каждый раз, когда Лидия
проносилась над моей головой и проводила по моему лицу словно висячей
портьерой.
Она захватила мое внимание на уровне, которого я не мог и вообразить.
Напряжение от уделения ей нераздельного внимания было таким большим, что у
меня начались конвульсии в животе, я ощущал ее бег своим животом. Мои
глаза вышли из фокуса. На пределе оставшейся концентрации я увидел, как
Лидия сошла вниз по восточной стене и остановилась в середине комнаты.
Она запыхалась, выбилась из дыхания и обливалась потом, как ла Горда
после своей демонстрации полета. Она с трудом могла сохранять равновесие.
Через секунду она пошла к своему месту у восточной стены и рухнула на пол,
как мокрая тряпка. Я подумал, что она потеряла сознание, но затем заметил,
что она дышит через рот не спеша.
После нескольких минут спокойствия, вполне достаточных для того,
чтобы Лидия окрепла и села прямо, встала Роза, беззвучно пробежала к
центру комнаты, повернулась на пятках и побежала обратно к тому месту, где
она сидела. Ее бег дал ей возможность набрать нужный разгон, чтобы сделать
диковинный прыжок. Она подпрыгнула в воздух, как баскетболист, вдоль
вертикального пролета стены, и ее руки поднялись выше стен, которые были
около 10 футов высотой. Я увидел, как ее тело действительно ударилось о
стену, хотя соответствующего звука удара не было. Я ожидал, что в
результате столкновения ее отбросит назад на пол, но она осталась висеть
там, прикрепленная к стене, как маятник. Оттуда, где я сидел, это
выглядело так, словно она держала какой-то крючок в левой руке. Она минуту
молча раскачивалась наподобие маятника, а затем увлекла себя на 3-4 фута
влево, оттолкнув свое тело от стены правой рукой в момент, когда размах
колебания был максимальным. Она повторила раскачивание и катапультирование
30-40 раз. Она обошла вокруг всей комнаты, а затем взобралась на балки
крыши, где рискованно болталась, вися на невидимом крючке.
Когда она находилась на балках, я начал осознавать, что то, что, как
я думал, было крючком в ее левой руке, в действительности было какое-то
свойство ее руки, которое позволяло ей висеть на ней. Это была та же самая
рука, которой она атаковала меня две ночи тому назад.
Ее демонстрация завершилась свисанием с балок над самым центром
комнаты. Внезапно она потеряла сцепление. Она упала с высоты 15-16 футов.
Ее длинное платье поднялось и собралось вокруг ее головы. На секунду,
перед тем, как она беззвучно приземлилась, она выглядела, как зонтик,
вывернутый силой ветра; ее тонкое обнаженное тело выглядело, как палка,
прикрепленная к темной массе ее платья.
Мое тело ощутило толчок ее падения, возможно, больше, чем она сама.
Она приземлилась, присев на корточки, и осталась неподвижной, пытаясь
перевести дыхание. Я растянулся на полу, испытывая болезненные спазмы в
животе.
Ла Горда пересекла комнату, взяла свою шаль и повязала ее вокруг моей
пупочной области, как пояс, обмотав ее вокруг моего тела 2-3 раза. Она
вернулась обратно к южной стене, как тень.
Когда она располагала шаль вокруг моего пояса, я потерял из виду
Розу. Когда я поднял глаза, она снова сидела у северной стены. Спустя

<<

стр. 27
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>