<<

стр. 29
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

предоставить других самим себе. Когда я была толстая, я беспокоилась, что
Лидия и Жозефина едят недостаточно. Я боялась, что они заболеют и умрут от
недоедания. Я не щадила сил, чтобы откармливать их, и я имела самые лучшие
намерения. Безупречность воина состоит в том, чтобы предоставить их самим
себе и поддерживать их в том, что они являются безупречными воинами.
- А что, если они не являются безупречными воинами?
- Тогда твой долг - быть безупречным самому и не говорить ни слова, -
ответила она. - Нагваль сказал, что только маг, который видит и является
бесформенным, может позволить себе помогать кому-либо. Вот почему он
помогал нам и сделал нас такими, какие мы есть. Не думаешь же ты, что ты
можешь ходить всюду, подбирая людей на улице, чтобы помогать им.
Дон Хуан поставил меня лицом к лицу с дилеммой, что я никаким
способом не мог помогать моим близким существам. Фактически, согласно его
мнению, каждое наше усилие помогать является произвольным актом,
руководимым исключительно нашим своекорыстием.
Однажды я был вместе с ним в городе, я поднял улитку, которая лежала
посреди тротуара, и бережно отнес ее под какой-то виноградный куст. Я был
уверен, что если бы я оставил ее посреди тротуара, люди рано или поздно
наступили бы на нее. Я думал, что убрав ее в безопасное место, я спас ее.
Дон Хуан указал, что мое допущение было неточным, потому что я не
принял во внимание две важные возможности. Одна была та, что улитка, может
быть, ускользнула от верной смерти, от яда на виноградных листьях, а
другая возможность та, что улитка имела достаточно личной силы, чтобы
пересечь тротуар. Своим вмешательством я не спас улитку, а только заставил
ее утратить то, что она с таким трудом достигла.
Я захотел, конечно, положить улитку обратно туда, где я нашел ее, но
он не позволил мне. Он сказал, что это была судьба улитки, что какой-то
идиот пересечет ее путь и заставит ее прекратить ее продвижение. Если я
оставлю ее там, куда я положил ее, она, может быть, будет в состоянии
снова собрать достаточно личной силы, чтобы пойти туда, куда она
собиралась пойти.
Я думал, что понял его мысль. Очевидно, я лишь поверхностно
согласился с ней. Самой трудной вещью для меня было предоставить других
самим себе.
Я рассказал им эту историю. Ла Горда погладила меня по спине.
- Мы все очень плохие, - сказала она. - мы все пятеро - ужасные люди,
которые не хотят ничего понимать. Я освободилась от большей части своей
безобразной стороны, но все еще не ото всей. Мы довольно туповатые и по
сравнению с Хенарос мы упрямые и апатичные. Хенарос, со своей стороны, все
похожи на Хенаро, в них очень мало ужасного.
Сестрички согласно кивнули головой.
- Ты самый безобразный среди нас, - сказала мне Лидия. - Я думаю, что
мы не такие уж плохие по сравнению с тобой. Ла Горда захихикала и легко
стукнула мою ногу, словно велела мне согласиться с Лидией. Я так и сделал,
и все они засмеялись, как дети.
Мы долго пребывали в молчании.
- Я подхожу теперь к концу того, что я должна рассказать тебе, -
внезапно сказала ла Горда.
Она заставила нас всех встать. Она сказала, что они собираются
показать мне стойку воинов-толтеков. Лидия стала справа от меня, лицом ко
мне. Она схватила мою правую руку своей правой рукой ладонью к ладони, но
не переплетая пальцев. Затем она просунула свою руку прямо над локтем
своей левой руки и прижала меня плотно к своей груди. Жозефина сделала то
же самое слева от меня. Роза стала лицом к лицу со мной, просунула свои
руки под моими подмышками и схватила меня за плечи. Ла Горда зашла сзади
меня и схватила меня за пояс, переплетя свои пальцы над моим пупком.
Все мы были примерно одного и того же роста и они смогли прижать свои
головы к моей голове. Ла Горда заговорила позади моего левого уха очень
мягко, но достаточно громко, чтобы все мы слышали ее. Она сказала, что все
мы попытаемся перенести наше второе внимание в место силы Нагваля без
вмешательства кого или чего бы то ни было. На этот раз не было учителя,
чтобы помочь нам или олли, чтобы пришпорить нас. Мы собираемся отправиться
туда просто силой нашего внимания.
У меня возникло неодолимое побуждение спросить ее, что я должен
делать. Она сказала, что я должен позволить своему второму вниманию
сфокусироваться на том, что я пристально созерцал.
Она объяснила, что та особая позиция, в которой мы находимся,
является толтекским расположением силы. Я был в данный момент центром и
связующим звеном четырех сторон света. Лидия была востоком, оружием,
которое воин-толтек держит в своей правой руке; Роза была севером, щитом,
заслоняющим воина впереди, Жозефина была западом, ловцом духа, который
воин держит в своей левой руке, а ла Горда была югом, корзиной, которую
воин несет на спине и где он держит свои объекты силы. Она сказала, что
естественной позицией каждого воина является обратиться лицом к северу,
т.к. он должен держать оружие, восток, в своей правой руке. Однако
направление, в котором мы должны обратиться лицом, было югом, слегка в
сторону от востока, таким образом действие силы, которое Нагваль оставил
нам для выполнения, заключалось в перемене направления.
Она напомнила мне, что одна из первых вещей, которую Нагваль сделал с

нами, было повернуть наши глаза лицом к юго-востоку. Это был способ,
которым он завлек наше второе внимание для выполнения дела, которое мы
сейчас намереваемся сделать. Было две возможности выполнить это дело. Одна
заключалась в том, что все мы развернулись лицом к востоку, используя меня
в качестве оси, и таким способом переменили базисное значение и функцию
каждого из нас. Лидия стала бы западом, Жозефина - востоком, Роза - югом,
а она - севером. Другая возможность состояла в том, чтобы мы изменили свое
направление и обратились лицом к югу, не поворачиваясь вокруг. Это была
альтернатива силы и она была связана с приведением в действие нашего
второго лица.
Я сказал ла Горде, что не понимаю, что такое наше второе лицо. Она
сказала, что Нагваль поручил ей попытаться собрать воедино второе внимание
каждого из нас, и что каждый воин-толтек имеет два лица и смотрит лицом в
двух противоположных направлениях. Второе лицо было вторым вниманием.
Ла Горда внезапно отпустила свою хватку. Все другие сделали то же
самое. Она снова села и показала мне жестом сесть около нее. Сестрички
остались стоять. Ла Горда спросила, все ли мне ясно. Мне было ясно и в то
же самое время не было ясно. Прежде, чем я успел сформулировать вопрос,
она выпалила, что одна из последних вещей, которую Нагваль поручил сказать
мне, заключается в том, что я должен изменить свое направление, суммируя
свое второе внимание с их и включая лицо силы, чтобы увидеть, что
находится позади меня.
Ла Горда встала и пригласила меня следовать за ней. Она повела меня к
двери комнаты. Она мягко толкнула меня в их комнату. Когда я переступил
порог, Лидия, Роза, Жозефина и она присоединились ко мне, а затем ла Горда
закрыла дверь.
В комнате было очень темно. Казалось, что в ней не было никаких окон.
Ла Горда взяла меня за руку и поместила меня, по-моему, в центре комнаты.
Все они окружили меня. Я вообще не мог видеть их; я мог только ощущать,
что они расположились с четырех сторон от меня.
Спустя некоторое время мои глаза стали привыкать к темноте. Я смог
увидеть, что комната имеет два окна, которые были закрыты ставнями. Через
них просачивалось немного света, и я смог различить всех. Затем все они
обхватили меня таким же способом, как делали это несколькими минутами
раньше, и совершенно в унисон, поместили свои головы около моей. Я мог
ощущать их горячее дыхание со всех сторон вокруг меня. Я закрыл глаза,
чтобы произвести образ своего созерцания. Я не мог сделать этого. Я ощущал
себя очень утомленным и сонным. Мои глаза ужасно зудели, я хотел потереть
их, но Лидия и Жозефина крепко держали мои руки.
Мы пробыли в этой позиции очень долго. Моя усталость была невыносимой
и я, наконец, обмяк. Я подумал, что мои колени не выдержали. У меня было
ощущение, что я рухну на пол и прямо там засну. Фактически подо мной не
было ничего. Когда я осознал это, у меня возник такой интенсивный страх,
что я мгновенно и полностью пробудился, однако сила, большая, чем мой
страх, толкала меня обратно в то сонное состояние. Я сдался. Я плыл вместе
с ними, как воздушный шар. Было так, словно я заснул, видел сон и в этом
сне я видел серию несвязанных образов. Мы больше не были в темноте их
комнаты. Было так много света, что он слепил меня. Временами я мог видеть
лицо Розы напротив моего; уголком глаза я мог также видеть лица Лидии и
Жозефины. Я мог ощущать их лбы, плотно прижатые к моим ушам. А затем образ
менялся и вместо этого я видел лицо ла Горды напротив моего. Каждый раз,
когда это случалось, она прикладывала свой рот к моему и дышала. Мне это
очень не понравилось. Какая-то сила во мне пыталась высвободиться. Я
ощутил ужас. Я попытался оттолкнуть всех их от себя. Чем сильнее я
пытался, тем сильнее они держали меня. Это убедило меня, что ла Горда
вовлекла меня в трюк и в конце концов заведет меня в глубокую западню, но
в противоположность остальным ла Горда была безупречным артистом. Мысль,
что она направляла меня безупречной рукой, доставила мне облегчение. В
один из моментов я не стал больше бороться. Мне стало любопытно, когда
наступит моя смерть, которую я считал неизбежной, и я опустился. Тут я
испытал несравнимую радость, избыток чувств, которые, как я думал, были
предвестником моего конца, если не самой смертью. Я притянул Лидию и
Жозефину еще ближе к себе. В этот момент ла Горда была впереди меня. Меня
не беспокоило, что она дышала в мой рот; фактически я был удивлен, что она
прекратила это. В тот же момент все они прекратили так же прижимать свои
головы к моей. Они начали оглядываться и тем самым освободили также и мою
голову. Я мог двигать ею. Лидия, ла Горда и Жозефина были так близко от
меня, что я мог видеть только через щель между их головами. Я не мог
сообразить, где мы находимся. В одном я был уверен - мы не стоим на земле.
Мы были в воздухе. Другое, что я знал наверняка, это что наш порядок
изменился. Лидия была слева от меня, а Жозефина справа. Лица ла Горды а
также Лидии и Жозефины были покрыты потом. Розу я мог только ощущать
позади себя. Я мог видеть ее руки, выходящие из-под моих подмышек и
держащие мои плечи.
Ла Горда что-то говорила, что я не мог расслышать. Она произносила
свои слова очень медленно, словно желая мне дать возможность прочесть по
ее губам, но мое внимание было захвачено деталями ее рта. В какой-то
момент я ощутил, что они четверо движут меня, они неторопливо раскачивали
меня. Это вынудило меня уделить внимание беззвучным словам ла Горды. На
этот раз я отчетливо прочел по ее губам. Она велела мне повернуться
вокруг. Я попытался, но моя голова, казалось, была закреплена. Я ощутил,
что кто-то кусает мои губы. Я взглянул на ла Горду. Она не кусала меня, но
она смотрела на меня, когда произносила ртом свою команду мне повернуть
голову. Когда она говорила, я также ощущал, что она фактически лижет все
мое лицо или кусает мои губы и щеки.
Лицо ла Горды было как-то искажено. Оно выглядело большим и
желтоватым. Я подумал, что, по-видимому, потому, что все вокруг было
желтоватым, на ее лице отражалось это сияние. Я мог почти слышать, как она
приказывает мне повернуть голову вокруг. В конце концов беспокойство,
которое мне причиняло покусывание, заставило меня встряхнуть голову. И
внезапно звук голоса ла Горды стал ясно слышен. Она была позади меня и
кричала на меня, чтобы я повернул свое внимание вокруг. Роза лизала мое
лицо. Я оттолкнул ее от своего лица своим лбом. Роза плакала. Ее лицо было
покрыто потом. Я мог слышать голос ла Горды позади себя. Она сказала, что
я опустошил их, борясь с ними, и что она не знает, что делать, чтобы
уловить наше первоначальное внимание. Сестрички скулили.
Мои мысли были кристально ясными. Однако мои рациональные процессы не
были дедуктивными. Я знал все быстро и непосредственно, причем в моем уме
не было никаких сомнений. Например, я непосредственно знал, что я снова
должен впасть в сон и что это заставит нас опуститься вниз. Но я также
знал, что я должен позволить им привести нас к их дому. Здесь я был
беспомощен. Если я мог вообще сфокусировать свое второе внимание, то это
должно происходить на одном и том же месте в Северной Мексике, которое дал
мне дон Хуан. Я всегда был способен представить его себе в уме, как нечто
другое в мире. Я не решился воспроизвести это видение. Я знал, что там нам
будет конец.
Я подумал, что я должен рассказать ла Горде то, что я знаю, но я не
мог говорить. Тем не менее какая-то часть меня знала, что она поняла. Я
полностью вверился ей и за считанные секунды впал в сон. В своем сне я
смотрел на кухню в их доме. Там были Паблито, Нестор и Бениньо. Они
выглядели чрезвычайно большими и сияли. Я не мог фокусировать свои глаза
на них, потому что между ними и мной была пелена прозрачного пластичного
материала. Затем я осознал, что было так, словно я гляжу на них через
оконное стекло, в то время, как кто-то поливает стекло водой. Наконец,
стекло разбилось вдребезги и вода попала мне в лицо.
Паблито поливал меня из бадьи, Нестор и Бениньо также стояли здесь.
Ла Горда, сестрички и я лежали на земле во дворе позади дома. Хенарос
поливали нас водой из бадей.
Я вскочил на ноги. Либо холодная вода, либо необычное переживание,
через которое я только что прошел, придали мне бодрости. Ла Горда и
сестрички надели новую одежду, которую Хенарос, должно быть, разложили на
солнце. Моя одежда также была аккуратно разложена на земле. Я переоделся,
не говоря ни слова. Я испытывал своеобразное ощущение, которое,
по-видимому, сопутствовало фокусированию второго внимания: я не мог
говорить, или, скорее, я мог бы говорить, но не хотел. Мой живот был
расстроен. Ла Горда, по-видимому, почувствовала это и мягко потянула меня
на площадку у задней части забора. Мне стало плохо. Ла Горда и сестрички
испытывали то же самое.
Я вернулся на кухонную площадку и умыл лицо. Холодная вода, кажется,
восстановила мое самочувствие. Паблито, Нестор и Бениньо сидели вокруг
стола. Паблито принес с собой свой стул. Он встал и пожал мне руку. Затем
то же самое сделали Нестор и Бениньо, к ним присоединились ла Горда и
сестрички.
Казалось, со мною было что-то неладно. Мои уши гудели, я чувствовал
головокружение. Жозефина встала и схватилась за Розу, чтобы опереться. Я
повернулся к ла Горде, чтобы спросить, что делать. Лидия падала спиной на
скамейку. Я подхватил ее, но ее вес увлек меня и я упал вместе с ней.
Со мной, должно быть, случился обморок. Внезапно я очнулся. Я лежал
на соломенном мате в передней комнате. Лидия, Роза и Жозефина спали рядом
со мной. Мне пришлось проползти над ними, чтобы встать. Я задел их, но они
не проснулись. Я вышел в кухню. Ла Горда вместе с Хенарос сидела за
столом.
- Добро пожаловать обратно, - сказал Паблито.
Он добавил, что ла Горда проснулась незадолго до меня. Я ощущал, что
я снова был своим прежним "я". Я был голоден. Ла Горда дала мне миску с
едой. Она сказала, что они уже поели. После еды я чувствовал себя
превосходно во всех отношениях, за исключением того, что я не мог думать,
как обычно. Мои мысли чрезвычайно утихомирились. Мне не понравилось это
состояние. Тут я заметил, что было уже далеко за полдень. У меня появилось
внезапно побуждение бежать на месте лицом к солнцу, так, как меня обычно
заставлял делать дон Хуан. Я встал и ла Горда присоединилась ко мне.
По-видимому, у нее возникла та же самая идея. В результате этих движений я
вспотел. Я очень быстро запыхался и вернулся к столу. Ла Горда последовала
за мной. Мы снова сели. Хенарос глазели на нас. Ла Горда вручила мне мой
блокнот.
- Нагваль собирается здесь умереть, - сказала она.
В тот момент, когда она говорила, на меня лавиной нахлынули обратно
мои мысли. Это, должно быть, отразилось на выражении моего лица, потому
что Паблито обнял меня и то же сделали Нестор и Бениньо.
- Нагваль собирается жить! - громко сказал Паблито.
- Ла Горда, казалось, тоже обрадовалась. Она потерла свой лоб в жесте
облегчения. Она сказала, что я чуть не убил всех их и самого себя своей
ужасной склонностью индульгировать.
- Фокусировать второе внимание - не шутка, - сказал Нестор.
- Что случилось с нами, Горда? - спросил я.
- Мы потерялись, - сказала она. - ты начал индульгировать в своем
страхе и мы потерялись в той безбрежности. Мы больше не могли фокусировать
свое внимание тоналя. Но мы успешно связали наше второе внимание с твоим,
и ты имеешь теперь два лица.
В этот момент в кухню вошли Лидия, Роза и Жозефина. Они улыбались и
казались такими же свежими и бодрыми, как всегда. Они взяли себе еды. Они
сели и пока они ели, никто не произнес ни слова. В тот момент, когда
последняя из них окончила есть, ла Горда продолжала говорить с того места,
на котором она остановилась.
- Теперь ты воин с двумя лицами. Нагваль сказал, что все мы должны
иметь два лица, чтобы благополучно пребывать в обоих вниманиях. Он и
Хенаро помогли нам собрать наше второе внимание и повернули нас вокруг
так, чтобы мы могли быть обращенными лицом в двух направлениях, но они не
оказали помощи тебе, потому что для того, чтобы быть настоящим Нагвалем,
ты должен только сам провозгласить свою силу. Тебе еще далеко до этого, но
позволь сказать, что теперь ты не ползаешь, а ходишь прямо, а когда ты
восстановишь свою полноту и потеряешь свою человеческую форму, ты будешь
парить.
Бениньо сделал жест рукой, изображая летящий самолет и имитировал рев
двигателя своим гудящим голосом. Звук был поистине оглушительным.
Все засмеялись, сестрички, по-видимому, были в восторге.
До этого момента я вполне осознавал, что было уже далеко за полдень.
Я сказал ла Горде, что мы, должно быть, проспали несколько часов, потому
что мы вошли в их комнату перед полуднем. Она сказала, что мы вообще долго
не спали, что большую часть времени мы были потеряны в другом мире и что
Хенарос по-настоящему были испуганы и подавлены, потому что они ничего не
могли сделать, чтобы вернуть нас.
Я повернулся к Нестору и спросил его, что в действительности делали
или видели они, когда мы были ушедшими. Он внимательно взглянул на меня,
прежде чем ответить.
- Мы принесли немного воды во двор, - сказал он, указывая на
некоторые пустые бочки из-под масла. - затем вы все приковыляли во двор и
мы вылили воду на вас, вот и все.
- Мы вышли из комнаты? - спросил я его.
Бениньо громко засмеялся. Нестор взглянул на ла Горду, словно
спрашивая разрешения или совета.
- Мы вышли из комнаты? - спросила ла Горда.
- Нет, - ответил Нестор.
Ла Горда, кажется, жаждала узнать так же, как и я, и это встревожило
меня. Она даже уговаривала Нестора рассказывать.
- Вы пришли из ниоткуда, - сказал Нестор. - я должен сказать, что это
было страшно. Все вы были похожи на туман. Паблито увидел вас первым. Вы,
может быть, были во дворе долго, но мы не знали, где искать вас. Затем
Паблито завопил, и все мы увидели вас. Мы никогда не видели ничего
подобного.
- На что мы были похожи? - спросил я.
Хенарос взглянули друг на друга. Наступило невыносимо долгое
молчание. Сестрички уставились на Нестора, раскрыв рты.
- Вы были похожи на клочья тумана, зацепившиеся за паутину, - сказал
Нестор. - когда мы вылили воду на вас, вы снова стали твердыми.
Я хотел, чтобы он продолжал рассказывать, но ла Горда сказала, что
осталось очень мало времени, потому что я должен уехать в конце дня, а у
нее еще есть, что рассказать мне. Хенарос встали и пожали руки сестричкам
и ла Горде. Они обняли меня и сказали мне, что им потребуется всего лишь
несколько дней, чтобы приготовиться к отъезду. Паблито положил свой стул в
перевернутом виде себе на спину. Жозефина побежала на площадку около
кухонной плиты, подняла сверток, который они принесли из дома доньи
Соледад, и поместила его между ножками стула Паблито, который оказался
идеальным приспособлением для переноски.
- Так как ты идешь домой, то ты свободно можешь взять вот это, -
сказала она. - это принадлежит тебе, во всяком случае.
Паблито пожал плечами и передвинул стул, чтобы уравновесить груз.
Нестор дал Бениньо сигнал взять сверток, но Паблито не позволил им.
- Все в порядке, - сказал он. - я прекрасно могу быть в роли осла,
пока несу этот проклятый стул.
- Почему ты носишь его, Паблито? - спросил я.
- Я должен копить свою силу, - ответил он. - я не могу ходить везде,
сидя на чем попало. Кто знает, какая ползающая дрянь сидела там передо
мной?
Он захохотал и потряс плечами, заставив сверток качаться.
После ухода Хенарос ла Горда объяснила мне, что Паблито начал свое
ненормальное выкаблучивание со стулом, чтобы подразнить Лидию. Он не хотел
сидеть там, где сидела она, но его заносит на поворотах, и т.к. он любит
индульгировать, то теперь он не сидит нигде, за исключением своего стула.
- Он способен нести его через всю жизнь, - сказала мне ла Горда с
большой уверенностью. - он почти так же плох, как ты. Он - твой партнер;
ты будешь нести свой блокнот через всю жизнь, а он будет нести свой стул.
Какая здесь разница? Оба вы индульгируете больше, чем остальные из нас.
Сестрички окружили меня и засмеялись, хлопая меня по спине.
- Очень трудно войти в наше второе внимание, - продолжала ла Горда, -
а овладеть им, индульгируя так, как ты, еще труднее. Нагваль сказал, что
ты должен знать, как трудно это овладение, лучше всех нас. С помощью его
растений силы ты научился входить очень далеко в тот другой мир. Вот
почему сегодня ты тянул нас так сильно, что мы чуть не умерли. Мы хотели
собрать наше второе внимание на месте Нагваля, а ты погрузил нас в нечто
такое, чего мы не знаем. Мы не готовы для этого, но и ты не готов.
Впрочем, ты ничего не можешь с собой поделать, растения силы сделали тебя
таким. Нагваль был прав: все мы должны помогать тебе сдерживать твое
второе внимание, а ты должен помогать нам выталкивать наше. Твое второе
внимание может зайти очень далеко, но оно бесконтрольно; наше может пройти
только маленький кусочек, но мы имеем абсолютный контроль над ним.
Ла Горда и сестрички, одна за другой, рассказали мне, каким пугающим
было переживание быть потерянным в другом мире.
- Нагваль рассказывал мне, - продолжала ла Горда, - что когда он
собирал твое второе внимание с помощью своего дыма, ты сфокусировал его на
комаре, и тогда маленький комар стал для тебя стражем другого мира.
Я сказал ей, что это было верно. По ее просьбе я описал им
переживание, которое дон Хуан заставил меня испытать. С помощью его
курительной смеси я воспринял комара, как ужасающее чудовище высотой в 100
футов, которое двигалось с невероятной скоростью и ловкостью.
Безобразность этого создания была отвратительной, и тем не менее, в нем
было внушительное величие.
Я также не имел способа уложить это переживание в свою рациональную
схему вещей. Единственной опорой для моего интеллекта была моя глубокая
уверенность, что одним из эффектов психотропной курительной смеси было
вызвать у меня галлюцинации насчет величины комара.
Я представил им, особенно ла Горде, свое рациональное и
причинно-обусловленное объяснение того, что имело место. Они засмеялись.
- Здесь нет галлюцинаций, - сказала ла Горда твердым тоном. - если
кто-то неожиданно видит что-то отличное, что-то, чего раньше не было, то
это потому, что второе внимание этого человека собралось и он фокусирует
его на чем-то. Так вот, то, что собирает внимание этого человека, может
быть чем угодно - это может быть спиртной напиток, или может быть
сумасшествие, или может быть курительная смесь Нагваля.
Ты _у_в_и_д_е_л_ комара, и он стал стражем другого мира для тебя. А
знаешь ли ты, что такое другой мир? Тот другой мир - это мир нашего
второго внимания. Нагваль думал, что, может быть, твое второе внимание
было достаточно сильным, чтобы пройти стража и войти в тот мир. Но оно не
было сильным. Если бы оно было сильным, ты мог бы войти в тот мир и
никогда не вернуться. Нагваль сказал мне, что он приготовился следовать за
тобой. Но страж не позволил тебе пройти и чуть не убил тебя. Нагваль
вынужден был прекратить заставлять тебя фокусировать твое второе внимание
с помощью его растений силы, потому что ты мог фокусироваться только на
устрашающей стороне вещей. Вместо этого он заставил тебя делать
с_н_о_в_и_д_е_н_и_е_, чтобы ты мог собрать его другим способом. Но он был
уверен, что твое _с_н_о_в_и_д_е_н_и_е_ также будет устрашающим. Он ничего
не мог поделать с этим. Ты следовал по его стопам, а он имел ужасающую,
устрашающую сторону.
Они пребывали в молчании. Было так, словно они ушли в свои
воспоминания.
Ла Горда сказала, что Нагваль указал мне однажды на одно очень
специальное красное насекомое в горах в его родных краях. Она спросила,
помню ли я его.
Я помнил его. Несколько лет тому назад дон Хуан взял меня в
неизвестную мне местность в горах Северной Мексики. С крайней
осторожностью он показал мне каких-то красных насекомых размером с божью
коровку. Их спины были блестяще-красными. Я хотел опуститься на землю и
изучить их, но он не позволил мне. Он сказал мне, что я должен наблюдать
их, не устремляя пристального взгляда, пока я не запомню их форму, потому
что я обязан помнить их всегда. Затем он объяснил некоторые замысловатые
детали их поведения, причем это звучало у него, как метафора. Он рассказал
мне о произвольной значимости наших наиболее лелеямых нравов. В
подтверждение этого он указал на некоторые нравы этих насекомых и
противопоставил их нашим. Это сравнение заставило значимость наших
верований выглядеть смешной.
- Как раз перед тем, как он и Хенаро ушли, - продолжала ла Горда, -
Нагваль взял меня в то место в горах, где обитают эти маленькие жучки. Я
уже была там однажды, и другие тоже. Нагваль убедился, что все мы знаем
этих маленьких созданий, хотя он никогда не позволял нам пристально
созерцать их.
Когда я была там вместе с ним, он сказал мне, что делать с тобой и
что я должна рассказать тебе. Я уже рассказала тебе большую часть того,
что он просил меня сообщить тебе, кроме этой последней вещи. Она связана с
тем, о чем ты спрашиваешь каждого: где находятся Нагваль и Хенаро. Сейчас
я скажу тебе в точности, где они. Нагваль сказал, что ты поймешь это
лучше, чем любой из нас. Никто из нас никогда не _в_и_д_е_л_ стража. Никто
из нас никогда не был в том зеленовато-желтом мире, где он обитает. Ты -
единственный из нас, кто испытал все это.
Нагваль сказал, что он последовал за тобой в тот мир, когда ты
сфокусировал свое внимание на страже. Он намеревался уйти туда вместе с
тобой, может быть, навсегда, если бы ты был достаточно силен, чтобы
пройти. Именно тогда он впервые узнал о мире тех маленьких красных
букашек. Он сказал, что их мир был самой прекрасной и совершенной вещью,
какую можно вообразить. Поэтому, когда пришло время ему и Хенаро покинуть
этот мир, они собрали все свое второе внимание и сфокусировали его на том
мире. Затем Нагваль открыл трещину, как ты сам свидетельствовал, и они
проскользнули через нее в тот мир, где они ожидают нас, чтобы мы
присоединились к ним когда-нибудь. Нагваль и Хенаро любили красоту, они
пошли туда исключительно ради наслаждения.
Она взглянула на меня. Мне нечего было сказать. Она была права,
говоря, что сила должна сама назначить время для ее откровений, чтобы они
были эффективными. Я ощущал муку, которую я не мог выразить. Было так, как
будто я хотел плакать, и тем не менее, я не был печальным и грустным. Я
страстно жаждал чего-то невыразимого, но эта страсть не была моей. Подобно
моим ощущениям и чувствованиям, которые были у меня с момента приезда, она
была чужда мне.
Мне на ум пришли утверждения Нестора об Элихио. Я пересказал ла
Горде, что он говорил, и она попросила изложить им видения во время моего
путешествия между тоналем и нагвалем, которые были у меня после прыжка в
пропасть. Когда я закончил, все они казались испуганными. Ла Горда
немедленно выделила мое видение купола.
- Нагваль сказал нам, что наше второе внимание когда-нибудь
сфокусируется на этом куполе, - сказала она. - в тот день мы будем целиком
вторым вниманием, точно так же, как Нагваль и Хенаро, в тот день мы
присоединимся к ним.
- Ты имеешь в виду, Горда, что мы пойдем такими, каковы мы есть? -
спросил я.
- Да, мы пойдем такими, каковы мы есть. Тело - это первое внимание,
внимание тоналя. Когда оно становится вторым вниманием, оно просто входит
в другой мир. Прыжок в пропасть на некоторое время собрал все твое второе
внимание. Но Элихио был сильнее и его второе внимание было сфокусировано
этим прыжком. Вот что случилось с ним, а он был в точности таким же, как
все мы. Однако нет способа говорить о том, где он находится. Даже сам
Нагваль не знал. Но если он где-то находится, то он в том куполе. Или он
переходит от одного видения к другому, может быть, на протяжении целой
вечности.
Ла Горда сказала, что в своем путешествии между тоналем и нагвалем я
подтвердил в большом масштабе возможность того, что все наше существо
становится целиком вторым вниманием, а в значительно меньших масштабах -
когда я сегодня довел всех их до затерянности в мире этого внимания, а
также когда она транспортировала нас всех на полмили, чтобы удрать от
олли. Она добавила, что Нагваль оставил нам в качестве их вызова проблему
- способны мы или нет развить свою волю, или силу своего второго внимания,
чтобы фокусироваться неограниченно на всем, на чем мы захотим.
Мы некоторое время молчали. Кажется, мне было пора уезжать, но я не
мог двинуться. Мысль о судьбе Элихио парализовала меня. Очутился ли он в
куполе нашей встречи, или задержался в необъятности - образ его
путешествия был сводящим с ума. Мне не составляло никакого труда
представить его, потому что у меня был опыт моего собственного
путешествия.
Другой мир, на который дон Хуан ссылался, практически, с момента
нашей встречи, всегда был метафорой, смутным способом наклеить ярлык на
некоторое перцептуальное искажение или, в лучшем случае, способом говорить
о некоторых неопределимых состояниях существования. Хотя дон Хуан заставил
меня воспринимать неописуемые черты мира, я не мог рассматривать свои
переживания, как нечто, стоящее по ту сторону игры моего восприятия,
своего рода управляемого миража, который ухитрился он меня испытать, или
посредством психотропных растений, или путем средств, которые я не мог
рационально проследить. Каждый раз, когда это случалось, я заслонялся, как
щитом, мыслью, что единство "меня", которого я знал и с которым был
знаком, было лишь временно вытеснено. Когда это единство
восстанавливалось, мир неизбежно снова становился убежищем для моего
незыблемого рационального "я". Замысел, который ла Горда открыла своим
откровением, был ужасающ.
Она встала и стащила меня со скамейки. Она сказала, что я должен
уехать до наступления сумерек. Все они прошли вместе со мной к моей машине
и мы попрощались.
Ла Горда дала мне последнее приказание. Она сказала мне, что, когда я
вернусь, я должен ехать прямо к дому Хенарос.
- Мы не должны тебя видеть, пока ты не будешь знать, что делать, -
сказала она с лучезарной улыбкой. - но не задерживайся слишком долго.
Сестрички кивнули.
- Эти горы не собираются позволить нам оставаться здесь чересчур
долго, - сказала она, и легким движением подбородка указала на зловещие
обветренные холмы по ту сторону долины.
Я задал ей еще один вопрос. Я хотел знать, имеет ли она хоть
какое-нибудь понятие о том, куда Нагваль и Хенаро пойдут после того, как
мы осуществим наше свидание. Она подняла глаза к небу, подняла руки и
сделала ими неописуемый жест.




Карлос КАСТАНЕДА

СКАЗКА О СИЛЕ


Пять условий для одинокой птицы:
первое - до высшей точки она долетает,
второе - по компании она не страдает,
даже таких же птиц, как она,
третье - клюв ее направлен в небо,
четвертое - нет у нее окраски определенной,
и пятое - поет она очень тихо.

Сан Хуан де ля Крус
"Разговоры о свете и любви"



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СВИДЕТЕЛЬ ДЕЙСТВИЙ СИЛЫ


1. СВИДАНИЕ СО ЗНАНИЕМ

Я не видел дона Хуана несколько месяцев. Была осень 1971 года. У меня
была уверенность, что он находится в доме дона Хенаро в центральной
Мексике, поэтому я сделал все необходимые приготовления для
шести-семидневной поездки к нему. Однако, на второй день моего путешествия
я интуитивно остановился в месте жительства дона Хуана в Соноре в середине
дня. Я оставил свою машину и пошел к его дому. К своему удивлению я нашел
его там.
- Дон Хуан! Я не ожидал найти тебя здесь, - сказал я.
Он засмеялся. Мое удивление, казалось, доставило ему удовольствие. Он
сидел перед дверью на пустой молочной фляге. Казалось, он ожидал меня. В
той легкости, с которой он встретил меня, был оттенок завершенности. Он
снял шляпу и помахал ею перед собой комическим жестом. Затем он опять одел
ее и отдал мне честь по-военному он опирался о стену, сидя на фляге, как
если бы он был в седле.
- Садись, садись, - сказал он веселым тоном, - рад тебя видеть вновь.
- Я собирался ехать всю дорогу до центральной Мексики ни за что ни
про что. А затем мне пришлось бы ехать обратно в лос-анжелес. То, что я
нашел тебя здесь, сэкономило мне несколько дней езды."
- Каким-либо образом ты бы нашел меня, - сказал он загадочным тоном.
- скажем, однако, что ты должен мне шесть дней, которые ты используешь на
нечто более интересное, чем нажимание на педаль газа в своей автомашине.
Было что-то обещающее в улыбке дона Хуана. Его теплота была
заразительной.
- Где твои орудия письма?
Я сказал ему, что забыл их в автомашине. Он сказал, что без них я
выгляжу неестественно и заставил меня пойти и взять их.
- Я закончил писать книгу, - сказал я.
Он бросил на меня долгий странный взгляд, который вызвал раздражение
в центре моего живота. Казалось, он толкает меня в живот каким-то мягким
предметом. Я ощущал себя так, словно мне вот-вот станет плохо, но затем он
отвернул голову в сторону, и я восстановил свое хорошее самочувствие.
Я хотел поговорить о моей книге, но он сделал мне знак, который
означал, что он не хочет, чтобы я что-либо говорил о ней. Он улыбнулся.
Настроение его было легким и обворожительным, и он тотчас же вовлек меня в
незначительный разговор о людях и текущих событиях. В конце концов я
ухитрился направить разговор на ту тему, которая меня интересовала. Начал
я, заметив, что пересмотрел свои первичные заметки и понял то, что он мне
давал детальное описание мира магов с первой нашей встречи. В свете того,
что он сказал мне на этих начальных стадиях, я стал расспрашивать о роли
галлюциногенный растений.
- Почему ты заставлял меня использовать эти сильные растения столь
много раз? - спросил я.
Он засмеялся и очень тихо пробормотал: "потому что ты нем."
Я расслышал его с первого раза, но хотел быть уверенным в том, что он
сказал, и притворился, что не понял.
- Извини, я не расслышал, - сказал я.
- Ты знаешь, что я сказал, - ответил он и встал.
Он похлопал меня по голове и прошел мимо.
- Ты довольно медлительный, - сказал он. - и не было никакого другого
способа встряхнуть тебя.
- Значит ничего из этого не было абсолютно необходимо? - спросил я.
- В твоем случае - было. Однако есть другие типы людей, которые,
кажется, не нуждаются в этом.
Он стоял рядом со мной, глядя на верхушки кустов с левой стороны
дома. Затем он опять сел и заговорил об элихио, своем другом ученике. Он
сказал, что элихио воспользовался психотропными растениями только один раз
с тех пор, как стал его учеником, и однако он продвинулся даже более
далеко, чем я.
- Быть чувствительным - естественное состояние некоторых людей, -
сказал он. - ты, также как и я, в эту категорию не входишь. В конце концов
чувствительность значит очень мало.
- Но что же тогда значит много? - спросил я.
Казалось, он искал подходящий ответ.
- Имеет значение то, чтобы воин был неуязвим, - сказал он наконец. -
но это лишь способ говорить. Способ вертеться вокруг да около. Ты уже
выполнил ряд задач магии, и я верю, что пришло время отметить источник
всего того, что имеет значение. Поэтому я скажу, что для воина имеет
значение прибытие к целостности самого себя.
- Что такое целостность самого себя, дон Хуан?
- Я сказал, что собираюсь только отметить это. В твоей жизни еще
очень много свободных концов, которые ты должен связать прежде, чем я
должен поговорить о целостности самого себя.
Здесь он закончил наш разговор. Он сделал знак руками, показав, что
хочет остановить мои разговоры. Кто-то или что-то явно находилось
поблизости. Он склонил голову налево, как бы прислушиваясь. Я мог видеть
белки его глаз, когда он остановил их на кустах, находившихся слева за
домом. Несколько секунд он внимательно слушал, а затем поднялся, подошел
ко мне и прошептал мне на ухо, что нам нужно уйти из дому и отправиться на
прогулку.
- Здесь что-нибудь не так? - спросил я шепотом.
- Нет, все так. Все совершенно в порядке.
Он повел меня в пустынный чапараль. Мы шли около получаса, затем
пришли к небольшому круглому участку, на котором не было растительности.
Пятнышко около четырех метров в диаметре, где красноватая земля ссохлась и
была совершенно ровной. Не было однако никаких признаков, что это машины
очистили и выровняли участок. Дон Хуан сел в центре того участка лицом к
юго-востоку. Он указал на место в полутора метрах от него и попросил меня
сесть там лицом к нему.
- Что мы собираемся сделать? - спросил я.
- Сегодня вечером у нас здесь свидание, - ответил он.
Быстрым взглядом он осмотрелся в окрестностях, поворачиваясь на месте
до тех пор, пока не стал вновь смотреть на юго-восток.
Его движения испугали меня. Я спросил его, с кем же это свидание?
- Со знанием, - сказал он. - скажем так, что знание кружит вокруг
нас.
Он не дал мне уцепиться за такой загадочный ответ. Он быстро изменил
тему, и шутливым тоном велел мне быть естественным, то есть записывать и
разговаривать так, как если бы мы были у него дома.
Что больше всего давило мне на ум на этот раз, так это то живое
ощущение, которое я имел шестью месяцами раньше, разговаривая с койотом.
Это событие означало для меня, что я впервые мог визуализировать или
воспринять через свои органы чувств и в трезвом состоянии то описание
мира, которое делают маги.
- Мы не собираемся уходить в рассуждения о занятиях подобного рода, -
сказал дон Хуан, услышав мой вопрос. - тебе нельзя посоветовать
индульгироваться, концентрируя свое внимание на прошлых событиях. Мы можем
касаться их, но только поверхностно.
- Но почему это так, дон Хуан?
- У тебя еще недостаточно личной силы для того, чтобы искать
объяснения магов.
- Значит, есть объяснение магов?
- Конечно, маги - люди. Мы - создания мысли. Мы ищем разъяснений.
У меня было такое впечатление, что основным моим недостатком было
искать объяснения.
- Нет. Твой недостаток в том, что ты ищешь подходящих объяснений.
Объяснений, которые подойдут к твоему миру, против чего я возражаю, так
это против твоей рассудочности. Маг тоже объясняет все вещи в своем мире,
но он не такой окаменелый, как ты.
- Каким образом я мог, прийти к объяснению магов?
- Накапливая личную силу. Личная сила заставляет тебя очень легко
соскользнуть в объяснение магов. Это объяснение не является тем, что ты
называешь объяснением. Тем не менее оно делает мир и его чудеса, если не
ясными, то по крайней мере менее пугающими. Это должно быть сущностью
объяснения. Но это не то, чего ты ищешь. Ты ищешь отражения своих идей.
Я потерял инерцию в задавании вопросов. Однако его улыбка
подталкивала меня к тому, чтобы я продолжал разговаривать и следующей
темой, представляющей для меня большую важность, был его друг Хенаро и то
необычное действие, котороеимели на меня его поступки. Каждый раз, когда я
приходил с ним в контакт, я испытывал абсолютно неземные расстройства
органов чувств.
- Хенаро поразителен, - сказал он. - но пока что не имеет смысла
говорить о нем или о том, что он делает с тобой. Опять же, у тебя нет
достаточно личной силы, чтобы поднимать эту тему. Подожди, когда она у
тебя будет, тогда и поговорим.
- Что если ее у меня никогда не будет?
- Если у тебя ее никогда не будет, то мы никогда не поговорим.

- Однако с той скоростью, с которой я продвигаюсь, будет ли она у
меня? - спросил я.
- Это зависит от тебя. Я дал тебе всю необходимую информацию. Теперь
ты отвечаешь за то, чтобы получить достаточно личной силы, чтобы потрогать
чешуйки.
- Ты говоришь метафорами, - сказал я. - скажи мне прямо, скажи мне
точно, что я должен делать. Если ты мне уже это говорил, предположим, что
я уже это забыл.
Дон Хуан усмехнулся и лег, положив руки под голову.
- Ты отлично знаешь, что тебе нужно, - сказал он.
Я сказал ему, что иногда мне кажется, что я знаю, но что большей
частью у меня нет такой уверенности в себе.
- Боюсь, что ты путаешь темы, - сказал он. - самоуверенность воина не
является самоуверенностью среднего человека. Средний человек ищет
определенности в глазах того, кто на него смотрит и называет это
самоуверенностью. Воин ищет неуязвимости в своих собственных глазах и
называет это смирением. Средний человек сцеплен с окружающими его людьми,
в то время как воин сцеплен только с самим собой. Может быть ты охотишься
за радугами, ты гонишься за самоуверенностью среднего человека, тогда как
тебе следовало бы стремиться к смирению воина. Разница между тем и этим -
значительная. Самоуверенность обозначает, что ты знаешь что-то наверняка.
Смирение включает в себя то, что ты неуязвим ни в поступках, ни в
чувствах.
- Я старался жить в согласии с твоими предложениями, - сказал я. -
возможно я делал не все самое лучшее, но самое лучшее, что я мог сам. Это
неуязвимость?
- Нет. Ты должен делать лучше, чем это. Ты все время должен
выталкивать себя за собственные границы.
- Но это будет безумие, дон Хуан. Никто не может этого.
- Есть масса вещей, которые ты сейчас делаешь, и которые казались бы
тебе безумными десять лет назад. Эти вещи сами по себе не изменились.
Изменилась твоя идея относительно самого себя. То, что было невозможным
тогда, совершенно возможно сейчас. Может быть твой полный успех в перемене
самого себя, это только дело времени и в этом отношении единственно
возможным курсом, который есть у воина, это действовать неуклонно и не
оставляя места для отступления. Ты достаточно знаешь о пути воина, чтобы
действовать соответственно. Но на твоем пути стоят твои старые привычки и
твой распорядок жизни.
Я понял, что он хотел сказать.
- Ты думаешь, что записывание - одна из моих старых привычек, которую
я должен изменить? Может мне следует уничтожить мою новую рукопись?
Он не ответил. Он поднялся и посмотрел на край чапараля. Я сказал,
что получил письма от различных людей, говорящих мне о том, что
неправильно писать о своем ученичестве. Как прецедент, они цитировали то,
что мастера восточных эзотерических доктрин требовали абсолютной
секретности. Насчет своих учений.
- Может быть, эти мастера просто индульгируют в том, что они мастера?
- сказал дон Хуан, глядя на меня.
- Я не мастер. Я только воин. Поэтому я действительно не знаю, что
чувствует мастер.
- Но может быть я говорю о тех вещах, о которых мне не следовало бы
говорить, дон Хуан?
- Неважно, что человек открывает или что он удерживает про себя. Все,
что мы делаем, все, чем мы являемся, основывается на нашей личной силе.
Если у нас ее достаточно, то одно сказанное слово может быть достаточным
для того, чтобы изменить весь ход нашей жизни. Но если у нас недостаточно
личной силы, то прекраснейшие и чудеснейшие отделы мудрости могут быть
раскрыты нам, и это раскрытие ни черта нам не даст.
Затем он снизил голос, как бы говоря мне что-то секретное.
- Я собираюсь произнести, пожалуй, величайший момент знания, который
кто-либо может произнести, - сказал он. - посмотрю я, что ты с ним сможешь
сделать. Знаешь ли ты, что в этот самый момент ты окружен вечностью, если
пожелаешь?
После долгой паузы, во время которой он подталкивал меня едва
заметными движениями глаз сделать заключение, я сказал, что не понимаю, о
чем он говорит.
Затем он указал в зенит. Или там, или мы можем сказать, что вечность
вроде этого, - и он расставил руки, указывая на восток и запад.
Мы взглянули друг на друга. В его глазах был вопрос.
- Что ты на это скажешь? - спросил он, подзуживая меня подумать над
его словами.
Я не знал, что сказать.
- Знаешь ли ты, что ты можешь растянуть себя навсегда в любом из
направлений, в котором я указал, - продолжал он, - знаешь ли ты, что один
момент может быть вечностью? Это не загадка, это факт. Но только если ты
оседлаешь этот момент и используешь для того, чтобы ухватиться за
целостность самого себя навсегда и в любом направлении.
Он смотрел на меня.
- У тебя не было этого знания раньше, - сказал он улыбаясь. - теперь
ты его имеешь. Но это не делает никакой разницы, поскольку у тебя
недостаточно личной силы для того, чтобы использовать мое откровение.
Однако, если бы у тебя было достаточно личной силы, то одни только мои
слова были бы достаточны для тебя, чтобы сконцентрировать целостность
самого себя и вывести критическую часть себя за те границы, в которых она
заключена.
Он подошел ко мне сбоку, и постукал меня по груди. Это было очень
легкое постукивание.
- Там границы, о которых я говорю, - сказал он. - можно выйти из них.
Мы - это чувства, осознание, заключенное здесь.
Он хлопнул меня по плечам обеими руками и мои блокнот и карандаш
полетели на землю. Дон Хуан поставил ногу на блокнот и уставился на меня
смеясь.
Я спросил его, не возражает ли он, что я делаю заметки. Он сказал
"нет" ободряющим тоном и убрал ногу.
- Мы - светящиеся существа, - сказал он, ритмично покачивая головой.
- а для светящегося существа только личная сила имеет значение. Но если ты
спросишь меня, что такое личная сила, то я должен сказать тебе, что мои
объяснения не объяснять этого.
Дон Хуан взглянул на западный горизонт и сказал, что еще осталось
несколько часов дневного света.
- Нам придется здесь быть долго, - объяснил он. - поэтому мы будем
или спокойно сидеть, или говорить. Для тебя неестественно молчать,
поэтому, продолжим разговаривать. Это место является местом силы, и прежде
чем придет ночь, оно должно быть использовано для нас. Ты должен сидеть
как можно более естественно, без страха и без нетерпения. Похоже на то,
что тебе легче всего расслабиться, делая заметки. Поэтому пиши, сколько
твоей душе угодно. А теперь, предположим, что ты расскажешь мне что-нибудь
о своих сновидениях.
Его внезапный переход застал меня врасплох. Он повторил свою просьбу.
Много нужно было сказать об этом. Сновидения включали в себя
культивирование особого контроля над собственными снами до такой степени,
что опыт, испытанный в них, и то, что испытываешь во время бодрствования,
приобретает одинаковую практическую ценность. Подход магов состоял в том,
что под воздействием сновидения обычный критерий в том, чтобы отличить сон
от реальности, становится недействующим.
Практика сновидения состояла в том упражнении, в которое входило
нахождение собственных рук во время сна. Иными словами, следовало
намеренно увидеть во сне, что смотришь на собственные руки и можешь найти
их, поднимая на уровень глаз во время сна.
После нескольких лет безуспешных попыток я, наконец, выполнил задачу.
Оглядываясь назад, мне становится очевидным, что я добился успеха лишь
после того, как добился контроля в какой-то степени над миром своей
повседневной жизни.
Дон Хуан захотел узнать всю подноготную. Я стал рассказывать ему, что
трудность устанавливать команду смотреть на руки очень часто бывает
совершенно непреодолимой. Он предупредил меня, что ранние стадии
подготовительной работы, которую он называл настройка сновидения, состояли
из смертельной игры, которую ум человека играет сам с собой, и что
какая-то часть меня самого будет делать все возможное к тому, чтоб
воспрепятствовать выполнению этой задачи.
- Сюда может входить, - сказал дон Хуан, - раздумывание о бессмыслице
всего этого, наплывы меланхолии или даже депрессия с позывом к
самоубийству.
Я однако так далеко не зашел. Мой опыт был скорее на светлой,
комической стороне. Тем не менее результат бывал одинаково
разочаровывающим. Каждый раз, когда я собирался взглянуть на руки во сне,
случалось что-нибудь необычное. Я или начинал летать, или мой сон
превращался в ночной кошмар, или же просто приходило очень приятное
ощущение телесного возбуждения. Все во сне выходило далеко за рамки
"нормального", если говорить о живости сна, и поэтому сон ужасно
затягивал. Мое первоначальное намерение наблюдать за своими руками бывало
забыто в свете новой ситуации.
Однажды ночью, совершенно неожиданно, я нашел свои руки во сне. Я
видел во сне, что иду по незнакомой улице иностранного города и внезапно я
поднял руки и поместил их перед лицом. Казалось, что что-то внутри меня
самого сдалось и позволило мне смотреть на тыльную сторону своих рук.
Инструкции дона Хуана состояли в том, что как только вид моих рук
станет расплываться или меняться на что-либо еще, я должен перевести свой
взгляд с рук на любой другой элемент окрестности в моем сне. В этом
конкретном сне я перенес свой взгляд на здание в конце улицы. Когда вид
здания начал туманиться, я сконцентрировал свое внимание на других
элементах, входящих в мой сон. Конечным результатом была невероятно ясная
и стройная картина пустынной улицы в каком-то неизвестном заграничном
городе.
Дон Хуан заставил меня продолжать рассказывать о других опытах в
сновидении. Мы разговаривали долгое время.
В конце моего отчета он поднялся и пошел в кусты. Я тоже поднялся. Я
нервничал. Это было ничем не обоснованное ощущение, поскольку ничто не
возбуждало ни страха, ни заботы. Дон Хуан вскоре вернулся, он заметил мое
возбуждение.
- Успокойся, - сказал он, слегка взяв меня за руку.
Он усадил меня и положил мне на колени блокнот. Он уговаривал меня
писать. Его аргументом было то, что я не должен беспокоить место силы
ненужными чувствами страха или колебания.
- Почему я стал так нервничать? - спросил я.
- Это естественно, - сказал он. - чему-то внутри тебя угрожает твоя
деятельность в сновидениях. До тех пор, пока ты не думал об этой
деятельности, с тобой было все в порядке. Но теперь, когда ты свои
действия раскрыл, ты готов упасть в обморок.
- У каждого воина свой собственный способ сновидения. Каждый способ
различен. Единственно, что у нас есть у всех общее, так это то, что мы
разыгрываем хитрые трюки для того, чтобы заставить самих себя отступиться.
Противоядием будет настойчиво продолжать попытки, несмотря на все эти
барьеры и разочарования.
Он спросил меня затем, могу ли я выбирать тему для сновидения. Я
сказал, что не имею ни малейшей идеи относительного того, как это сделать.
- Объяснение магов, относительно того, как отбирать тему для
сновидения, - сказал он, - состоит в том, что воин выбирает тему
сознательно, удерживая изображение в своем уме, в то время как он
выключает свой внутренний диалог. Другими словами, если он способен на
какое-то время о том, что он хочет в сновидении, даже если это ему удается
лишь на секунду, желаемая тема придет. Я уверен, что ты это сделал, хотя и
не осознавал этого.
Последовала длинная пауза, а затем дон Хуан начал нюхать воздух.
Казалось, он прочищает свой нос. Три или четыре раза он с силой выдохнул
через ноздри, мышцы его живота сокращались рывками, которые он

контролировал делая короткие, маленькие вдохи.
- Мы больше не будем говорить о сновидении, - сказал он. - Это может
стать у тебя навязчивой мыслью. Если в чем-нибудь можно добиться успеха,
то успех должен приходить легко, с небольшим количеством усилий, но без
стресса или навязчивых идей.
Он поднялся и прошел к краю кустов. Нагнувшись, он всмотрелся в
листву. Казалось, он что-то рассматривает в листьях, не подходя к ним
слишком близко.
- Что ты делаешь? - спросил я, не способный сдержать свое
любопытство.
Он повернулся ко мне, улыбнулся и поднял брови.
- Кусты полны странных вещей, - сказал он и сел снова.
Его тон был таким спокойным, что он испугал меня больше, чем если бы
он крикнул. Мой блокнот и карандаш упали у меня из рук. Он засмеялся,
изобразил мои движения и сказал, что мои преувеличенные реакции являются
одним из тех свободных концов, которые еще существуют в моей жизни.
Я хотел поговорить об этом, но он мне не позволил.
- Осталось совсем немножко дневного света, - сказал он. - есть другие
вещи, которых мы должны коснуться, прежде чем наступят сумерки.
Затем он добавил, что, судя по моим успехам в сновидении, я должно
быть научился останавливать по желанию свой внутренний диалог. Я сказал
ему, что это так.
В начале нашей связи дон Хуан разработал другую процедуру: делать
длинные переходы, не фокусируя глаза ни на чем. Его рекомендацией было не
смотреть ни на что прямо, но, слегка раскашивая глаза, удерживать в
боковом зрении все, что попадается на глаза. Он настаивал, хотя в то время
я этого и не понимал, на том, что если будешь удерживать несфокусированные
глаза в точке слегка выше горизонта, то возможно замечать сразу все в
почти полном 180-градусном секторе перед глазами. Он заверил меня, что это
упражнение является единственным способом прекратить внутренний диалог. Он
обычно расспрашивал меня о моем прогрессе, но потом перестал
интересоваться этим.
Я сказал дону Хуану, что практиковал эту технику в течение нескольких
лет, не замечая никаких изменений. Однако однажды я с потрясением понял,
что только что шел в течение десяти минут, не сказав себе ни единого
слова.
Я заметил дону Хуану, что осознал тот факт, что остановка внутреннего
диалога - это не просто удерживание слов, которые я говорил себе. Весь мой
мыслительный процесс остановился, и я ощутил себя как бы в подвешенном
состоянии, парящим. Чувство паники, которое возникло из этого осознания
заставило меня восстановить свой внутренний диалог как противоядие.
- Я говорил себя, что внутренний диалог это то, что прижимает нас к
земле, - сказал дон Хуан. - мир то-то и то-то или такой-то и такой-то
только потому, что мы говорим сами себе о том, что он то-то и такой-то.
Дон Хуан объяснил, что проход в мир магов открывается после того, как
воин научится выключать внутренний диалог.
- Сменить нашу идею мира - является ключом магии, - сказал он. -
остановка внутреннего диалога - единственный путь к тому, чтобы выполнить
это. Все остальное просто продвижение. Сейчас ты в таком положении, что
знаешь о том, что ничто из того, что ты видел или слышал, за исключением
остановки внутреннего диалога не могло само по себе изменить что-либо в
тебе или в твоей идее мира. Следует оговориться, однако, что такое
изменение не может быть вызвано силой. Теперь ты сможешь понять, почему
учитель не обрушивается на своего ученика. Это родит в нем только
мрачность и навязчивые идеи.
Он спросил о деталях других опытов, которые у меня были в выключении
внутреннего диалога. Я рассказал все, что мог вспомнить.
Мы разговаривали, пока не стало темно, и я уже не мог удобно
записывать. Мне пришлось уделять меньше внимания записыванию, а это
изменяло мою концентрацию. Дон Хуан понял это и стал смеяться. Он указал
на то, что я выполнил еще одну задачу магии - записывать, не концентрируя
внимания.
В тот момент, когда он это сказал, я понял, что на самом деле не
уделяю никакого внимания действию записывания, казалось, это отдельная
деятельность, с которой я не имею ничего общего. Я был озадачен. Дон Хуан
попросил меня сесть рядом с ним в центре круга. Он сказал, что стало
слишком темно, и что мне уже небезопасно сидеть так близко к краю
чапараля. Я почувствовал на спине озноб и прыгнул к нему.
Он велел мне сесть лицом к юго-востоку и скомандовать самому себе

быть тихим без всяких мыслей.
Сначала я не мог этого сделать и испытал момент нетерпения. Дон Хуан
повернулся ко мне спиной и сказал, чтобы я облокотился о его плечо для
поддержки. Он сказал, что как только я остановлю свои мысли, я должен
удерживать глаза открытыми и смотреть на кусты в направлении юго-востока.
Загадочным тоном он добавил, что поставил передо мной задачу, и что если я
решу ее, то буду готов к другому сегменту мира магов.
Я выставил слабый вопрос о природе этой задачи. Он мягко усмехнулся.
Я ждал его вопроса и затем что-то во мне включилось. Я почувствовал себя
подвешенным. Казалось, что из моих ушей выпали затычки, и миллионы звуков
чапараля стали слышны, их было так много, что я не мог их отличать
индивидуально. Я чувствовал, что засыпаю и затем внезапно что-то привлекло
мое внимание. Это не было что-то такое, что вовлекало бы мой мыслительный
процесс. Это не было видением или чертой окрестностей, и однако же мое
сознание было чем-то захвачено. Я был абсолютно бодрствующим. Глаза мои
были сфокусированы на пятне у края чапараля, но я не смотрел, не думал и
не говорил сам с собой. Мои чувства были чисто телесными ощущениями. Слова
им не требовались. Я чувствовал, что прорываюсь через что-то
неопределенное. Может быть то, что в обычном состоянии было бы моими
мыслями, прорывалось. Во всяком случае, у меня было такое ощущение, что я
попал в снежный обвал, и что-то теперь рушилось, имея меня в своем центре.
Я почувствовал жжение в своем животе. Что-то тянуло меня в чапараль. Я мог
различать темную массу кустов прямо перед собой. Однако, это не было
недифференцированной темнотой, которой она была обычно. Я мог видеть
каждый отдельный куст, как если бы смотрел на них в темных сумерках.
Казалось, они двигаются. Масса их листьев выглядела как черные юбки,
летящие ко мне, как если бы их нес ветер. Но ветра не было. Я погрузился в
их гипнотизирующее движение. Какая-то пульсирующая дрожь, казалось,
подтаскивала их все ближе и ближе ко мне. А затем я заметил более светлый
силуэт, который, казалось, накладывался на темную форму кустов. Я
сфокусировал свои глаза сбоку от светлого силуэта и смог увидеть в нем
слабое сияние. Затем я взглянул на него не фокусируясь и мне пришло ясное
убеждение, что светлый силуэт - это человек, прячущийся под кустами.
В этот момент я находился в крайне необычном состоянии сознания. Я
осознавал окружающее и тот умственный процесс, который это окружающее во
мне вызывало. Однако я ничего не думал, как я думаю обычно. Например,
когда я понял, что силуэт, наложенный на кусты - человек, я вспомнил
другой случай в пустыне. Я заметил тогда, во время прогулки с доном

Хенаро, что в ночном чапарале позади нас прячется человек. Но в тот
момент, как я пытался разумно объяснить явление, я потерял человека из
виду. На этот раз, однако, я чувствовал себя хозяином положения и
отказался объяснять что-либо или думать вообще. На секунду у меня было
впечатление, что я могу удержать человека и заставить его оставаться там,
где он есть. Затем я испытал странную боль в центре своего живота. Что-то,
казалось, вырывалось изнутри меня, и я уже не мог больше держать
напряженными мышцы брюшного пресса. В тот самый момент, когда я
отступился, темная фигура громадной птицы или какого-то летающего
животного бросилась на меня из чапараля. Казалось, что форма человека
превратилась в форму птицы. У меня было ясное осознанное восприятие
страха. Я ахнул, затем издал громкий крик и упал на спину.
Дон Хуан помог мне подняться. Его лицо было вплотную с моим. Он
смеялся.
- Что это было? - заорал я.
Он заставил меня замолчать, приложив мне руку ко рту. Приложив мне
губы к уху, он прошептал, что нам нужно покинуть это место спокойно и
собранно, как будто бы ничего не произошло. Мы шли бок о бок. Его походка
была расслабленная и равномерная. Пару раз он быстро оборачивался. Я
сделал то же самое и дважды уловил какую-то темную массу, которая,
казалось, следовала за нами. Позади себя я услышал громкий и какой-то
неземной крик. На секунду я был объят чистым ужасом. Судороги прошлись у
меня по мышцам живота. Они начинались спазматически и их интенсивность
росла до тех пор, пока они просто не заставили мое тело бежать.
Единственно, как можно говорить о моей реакции, так это применяя
терминологию дона Хуана. Поэтому я могу сказать, что мое тело из-за того
испуга, который я испытал, смогло выполнить то, что он называл "бег силы",
техника, которой он обучил меня несколькими годами раньше, состоящая из
бега в темноте не спотыкаясь и не ударяясь ни обо что.
Я не полностью осознавал, что я сделал или как я сделал. Внезапно я
оказался опять у дома дона Хуана. Очевидно он тоже бежал, и мы прибежали в
одно и то же время. Он зажег свою керосиновую лампу, повесил ее на
потолочную балку и спокойно сказал, чтобы я сел и расслабился.
Некоторое время я лежал на одном месте, пока моя нервозность не стала
более управляемой. Затем я сел. Он подчеркнуто сильно приказал мне
действовать так, словно ничего не произошло и вручил мне мой блокнот. Я не
заметил в своей спешке, что обронил его.
- Что там произошло, дон Хуан? - спросил я наконец.
- У тебя было свидание со знанием, - сказал он, указывая движением
подбородка на темный край пустынного чапараля. - я повел тебя туда, потому
что я мельком заметил ранее, что знание бродило вокруг дома. Можно
сказать, что знание знало о том, что ты приезжаешь и ожидало тебя. Вместо
того, чтобы встречаться с ним здесь, я считал, что с ним следует
встретиться на месте силы. Затем я сделал тебе испытание, чтобы
посмотреть, достаточно ли у тебя личной силы, чтобы изолировать ее от всех
остальных окружающих нас вещей. Ты сделал прекрасно.
- Подожди минутку, - запротестовал я. - я видел силуэт человека,
прячущегося за кустом, а затем я видел огромную птицу.
- Ты не видел человека! - сказал он с ударением. - не видел ты и
птицы. Силуэт в кустах и то, что полетело к нам, была бабочка. Если ты
хочешь быть точным, употребляя термины магов, но очень смешным в своих
собственных терминах, то ты можешь сказать, что сегодня у тебя было
свидание с бабочкой. Знание - это бабочка.
Он взглянул на меня пристально. Свет лампы создавал странные тени на
его лице. Я отвел глаза.
- Возможно, у тебя будет достаточно личной силы, чтобы разгадать эту
загадку сегодня ночью, - сказал он. - если не сегодня ночью, то может быть
завтра. Вспомни, ты мне еще должен шесть дней.
Дон Хуан поднялся и прошел на кухню в задней части дома. Он взял
лампу и поставил ее к стене на короткий круглый чурбан, который он
использовал как табурет. Мы уселись на полу друг против друга и поели
бобов с мясом из горшка, который он поставил перед нами. Ели мы в
молчании.

Время от времени он бросал на меня отрывистые взгляды и, казалось,
готов был засмеяться. Его глаза были как две щелки. Когда он смотрел на
меня, то слегка приоткрывал их, и влага в уголках отражала свет лампы.
Казалось, он использовал свет для того, чтобы создавать зеркальные
отражения. Он играл с этим, покачивая головой почти незаметно каждый раз,
когда останавливал глаза на мне. Эффектом была захватывающая игра света. Я
осознал его маневры после того, как он использовал их пару раз. Я был
убежден, что он действует так, имея в уме определенную цель я почувствовал
себя обязанным спросить об этом.
- Для этого у меня есть далеко идущая причина, - сказал он ободряюще.
- я успокаиваю тебя своими глазами. Ты уже больше не нервничаешь, не так
ли?
Я должен был признать, что чувствую себя очень хорошо. Мелькание
света в его глазах не было угрожающим и ни в коей мере не раздражало и не
пугало меня.
- Как ты успокаиваешь меня своими глазами? - спросил я.
Он повторил незаметные покачивания головы. Его глаза действительно
отражали свет керосиновой лампы.
- Попробуй сделать это сам, - сказал он спокойно и положил себе еще
еды. - ты сможешь успокаивать сам себя.
Я попробовал качать головой. Мои движения были неуклюжи.
- Болтая головой таким образом ты себя не успокоишь. Скорее ты
добьешься головной боли. Секрет состоит не в качании головой, а в том
чувстве, которое приходит к глазам из района внизу живота. Именно оно
заставляет голову качаться.
Он потер район живота. Когда я закончил есть, я прислонился к груде
дров и пустых мешков. Я попытался имитировать его качание головой. Дон
Хуан, казалось, забавлялся бесконечно. Он смеялся и хлопал себя по ляжкам.
Затем внезапный звук прервал его смех. Я услышал странный глубокий
звук, подобный постукиванию по дереву, который исходил из чапараля. Дон
Хуан поднял свой подбородок, сделав мне знак оставаться алертным.
- Это бабочка зовет тебя, - сказал он без всяких эмоций в голосе.
Я вскочил на ноги. Звук тотчас прекратился. Я посмотрел на дона Хуана
в поисках объяснений. Он сделал комический жест беспомощности, пожимая
плечами.
- Ты еще не закончил своего свидания, - добавил он.
Я сказал ему, что чувствую себя недостойным и что лучше я уеду домой
и вернусь тогда, когда буду чувствовать себя сильнее.
- Ты говоришь чепуху, - бросил он. - воин берет свою судьбу, какой
она бы ни была, и принимает ее в абсолютном смирении. Он в смирении
принимает то, чем он является не для того, чтобы сожалеть, не как основу
для сожаления, а как живой вызов.
- Для каждого из нас нужно время, чтобы понять этот момент и
использовать его в жизни. Я, например, ненавидел само звучание слова
"смирение". Я - индеец, а мы, индейцы, всегда были смиренны и ничего не
делали, только опускали свои головы. Я думал, что смирение не по пути с
воином. Я ошибался. Сейчас я знаю, что смирение воина не является
смирением нищего. Воин ни перед кем не опускает головы, но в то же время
он не позволит никому опускать свою голову перед ним. Нищий, напротив, уже
при падении шляпы падает на колени и метет пол перед любым, кого считает
выше себя. Но в то же время он требует, чтобы кто-то, находящийся ниже
его, мел пол перед ним.
Вот почему я говорил тебе сегодня ранее, что я не понимаю, что
чувствуют мастера. Я знаю только смирение воина, а оно никогда не позволит
мне быть чьим-либо мастером.
Мы некоторое время молчали. Его слова вызвали во мне глубокое
волнение. Я был тронут ими и в то же время озабочен тем, чему я был
свидетелем в чапарале. Моим сознательным заключением было то, что дон Хуан
что-то скрывает от меня и что он на самом деле должен знать, что
происходит.
Я ушел в эти размышления, когда тот же самый странный стучащий шум
вывел меня из задумчивости. Дон Хуан улыбнулся, а затем начал
посмеиваться.
- Ты любишь смирение нищего, - сказал он мягко. - ты опускаешь голову
перед разумом.
- Я всегда думаю, что меня разыгрывают, - сказал я. - это основной
момент моей проблемы.
- Ты прав. Тебя разыгрывают, - заметил он с обезоруживающей улыбкой.
- это не может быть твоей проблемой. Реальной проблемой в этом отношении
является то, что ты чувствуешь, будто я сознательно тебя обманываю. Прав
я?
- Да, есть во мне что-то, что не дает мне поверить в реальность
происходящего.
- Ты опять прав. Ничего из происходящего не является реальным.
- Что ты хочешь этим сказать, дон Хуан?
- Вещи являются реальными только после того, как научишься
соглашаться с их реальностью. То, что происходит сегодня ночью, например,

вероятно не может быть для тебя реальным, потому что никто с тобой
согласиться не может относительно этого.
- Ты хочешь сказать, что не видел того, что произошло?
- Конечно, видел, но я не в счет. Вспомни, что я тот, кто тебя
обманывает.
Дон Хуан смеялся, пока не закашлялся и не выбился из дыхания. Его
смех был дружественным, даже несмотря на то, что он смеялся надо мной.
- Не обращай так много внимания на ту чушь, которую я несу, - сказал
он ободряюще. - я просто стараюсь расслабить тебя и знаю, что ты
чувствуешь себя в своей тарелке только тогда, когда ты в смущении.
Его выражение было рассчитано комичным, и мы оба расхохотались. Я
сказал ему, что меня еще более испугало то, что он сейчас сказал.
- Ты боишься меня? - спросил он.
- Не тебя, но того, что ты представляешь.
- Я представляю собой свободу воина. Ты этого боишься?
- Нет, но я боюсь устрашительности твоего знания. В нем нет для меня
утешения. Нет гавани, куда бы приткнуться.
- Ты опять все путаешь. Утешение, гавань, страх - все это настроения,
которым ты научился, даже не спрашивая об их ценности. Как видно, черные
маги уже завладели всей твоей преданностью.
- Кто такие черные маги?
- Окружающие нас люди являются черными магами. А поскольку ты с ними,
то ты тоже черный маг. Подумай на секунду, можешь ли ты уклониться с той
тропы, которую они для тебя проложили. Нет. Твои мысли и твои поступки
навсегда зафиксированы в их терминологии. Это рабство. Я, с другой
стороны, принес тебе свободу. Свобода дорога, но цена не невозможна.
Поэтому бойся своих тюремщиков, своих мастеров. Не трать своего времени и
своей силы, боясь меня.
Я знал, что он был прав, но все же несмотря на мое искреннее согласие
с ним, я знал также, что привычки моей жизни обязательно заставят меня
тянуться к моей старой тропе. Я действительно себя чувствовал рабом.
После долгого молчания дон Хуан спросил меня, достаточно ли у меня
силы чтобы еще раз столкнуться со знанием.
- Ты хочешь сказать, с бабочкой? - спросил я полушутя.
Его тело согнулось от смеха. Казалось, что я только что сказал ему
самую смешную шутку в мире.
- Что ты в действительности имеешь в виду, когда говоришь, что знание
- это бабочка? - спросил я.
- Я ничего другого не имею в виду, - ответил он. - бабочка есть
бабочка. Я думал, что к настоящему времени со всеми твоими достижениями у
тебя будет достаточно силы, чтобы "видеть". Вместо этого ты мельком
заметил человека. А это не было истинным "видением".
С самого начала моего ученичества дон Хуан ввел концепцию "видения",
как особой способности, которую можно развить, и которая позволит
воспринимать "истинную" природу вещей.
За несколько лет нашей связи у меня развилось мнение, что то, что он
имеет в виду под "видением", является интуитивным восприятием вещей, или
же способностью понимать что-то сразу, или, возможно, способностью
насквозь видеть человеческие поступки и раскрывать скрытые значения и
мотивы.
- Я могу сказать, что сегодня вечером, когда ты встретился с
бабочкой, ты наполовину смотрел, наполовину видел, - продолжал дон Хуан. -
В этом состоянии, хотя ты и не был полностью самим собой, как обычно, ты,
тем не менее, смог находиться в полном сознании, чтобы управлять своим
знанием мира.
Дон Хуан остановился и взглянул на меня. Сначала я не знал, что
сказать.
- Как я управлял своим знанием мира? - спросил я.
- Твое знание мира сказало тебе, что в кустах можно найти только
подкрадывающихся животных или людей, прячущихся за листвой. Ты удержал эту
мысль и естественно тебе пришлось найти способ сделать мир таким, чтобы он
отвечал этой мысли.
- Но я совсем не думал, дон Хуан.
- Тогда не будем называть это думанием. Скорее это привычка иметь мир
таким, чтобы он всегда соответствовал нашим мыслям, когда он не
соответствует, мы просто делаем его соответствующим. Бабочки, такие
большие, как человек, не могут быть даже мыслью. Поэтому для тебя то, что
находилось в кустах, должно было быть человеком.
- Такая же вещь случилась и с койотом. Твои старые привычки
определили природу этой встречи также. Что-то произошло между тобой и
койотом. Но это не был разговор. Я сам бывал в такой переделке. Я тебе
рассказывал, что однажды я говорил с оленем. Теперь ты разговариваешь с
койотом. Но ни ты, ни я никогда не узнаем, что на самом деле имело место в
этих случаях.
- Что ты мне говоришь, дон Хуан?
- Когда объяснение магов стало ясным для меня, уже было слишком
поздно узнавать, что именно сделал для меня олень. Я сказал, что мы
разговаривали, но это было не так. Сказать, что между нами произошел
разговор, это только способ представить все таким образом, чтобы я смог об
этом говорить. Олень и я что-то делали, но в то время, когда это имело
место, мне нужно было заставлять мир соответствовать моим идеям,
совершенно так же, как это делал ты. Так же, как ты, я всю свою жизнь
разговаривал. Поэтому мои привычки взяли верх и распространились на оленя.
Когда олень подошел ко мне и сделал то, что он сделал, то я был вынужден
понимать это как разговор.
- Это объяснение магов?
- Нет, это мое объяснение тебе. Но оно не противоречит объяснению
магов. Его заявление бросило меня в состояние умственного возбуждения. На
некоторое время я забыл о крадущейся бабочке и даже забыл записывать. Я
попытался перефразировать его заявление, и мы ушли в длинное обсуждение
рефлексирующей природы нашего мира. Мир, согласно дону Хуану, должен
соответствовать его описанию. Это описание отражает себя.
Другим моментом его разъяснения было то, что мы научились соотносить
себя с нашим описанием мира в терминах того, что я назвал "привычки". Я
ввел то, что считал более всеобъемлющим термином "намеренность" - свойство
человеческого сознания посредством которого соотносятся с объектом или
намереваются иметь этот объект в таком именно виде.
Наш разговор вызвал крайне интересное рассуждение. Будучи
рассмотренным в свете объяснений дона Хуана, мой "разговор" с койотом
приобретал новые черты. Я действительно намеренно вызвал "диалог",
поскольку я никогда не знал другого пути намеренной коммуникации. Я также
преуспел в том, чтобы заставить его отвечать описанию, соответственно
которому коммуникация происходит через диалог. И, таким образом, я
заставил описание отразиться.
Я испытал момент огромного подъема. Дон Хуан засмеялся и сказал, что
быть до такой степени тронутым словами, это другой аспект моей глупости.
Он сделал комический жест разговора без звуков.
- Мы все проходим через одни и те же фокусы, - сказал он после
длинной паузы. - единственный способ преодолеть их состоит в том, чтобы
продолжать действовать как воин. Остальное придет само собой и посредством
себя самого.
- А что остальное, дон Хуан?
- Знание и сила. Люди знания обладают и тем и другим. И в то же время
никто из них не сможет сказать, каким образом они их приобрели за
исключением того, что они неуклонно действовали как воины, и в
определенный момент все изменилось.
Он взглянул на меня. Казалось, он был в нерешительности. Затем он
быстро встал и сказал, что у меня нет иного выхода. Как продолжить свое
свидание со знанием.
Я ощутил озноб. Мое сердце начало колотиться. Я поднялся, и дон Хуан
обошел вокруг меня, как бы рассматривая мое тело со всех возможных углов.
Он сделал мне знак сесть и продолжать писать.
- Если ты будешь слишком испуган, то ты не сможешь провести свое
свидание. Воин должен быть спокоен и собран и никогда не ослаблять своей
хватки.
- Я действительно испуган, - сказал я. - бабочка или что иное, но
что-то там лазает по кустам.
- Конечно, - воскликнул он, - мое возражение состоит в том, что ты
настойчиво считаешь это человеком, точно также, как ты настойчиво думаешь,
что разговаривал с койотом.
Какая-то часть меня полностью поняла, что он хочет сказать. Был,
однако, другой аспект меня самого, который не отступался и, несмотря на
очевидное, накрепко прицеплялся к рассудку.
Я сказал дону Хуану, что его объяснения не удовлетворяют мои чувства,
хотя интеллектуально я полностью согласен с ним.
- В этом слабая сторона слов, - сказал он подбадривающе. - Они всегда
заставляют нас чувствовать себя просвещенными, но когда мы оборачиваемся,
чтобы посмотреть на мир, то они всегда предают нас, и мы кончаем тем, что
смотрим на мир так же, как всегда это делали, без всякого просветления. По
этой причине маг старается больше действовать, чем говорить. И как
следствие этого, он получает новое описание мира. Новое описание, где
разговор не является очень уж важным, и где новые поступки имеют новые
отражения.
Он сел рядом со мной, посмотрел мне в глаза и попросил меня
рассказать о том, что я действительно видел в чапарале.
На секунду меня охватила полная неопределенность. Я видел темную
фигуру человека, но в то же время, я видел, как эта фигура превратилась в
птицу. Таким образом я видел больше, чем мой рассудок давал мне возможным
считать вероятным. Но вместо того, чтобы отбрасывать свой рассудок
совершенно, что-то во мне выбрало отдельные части моего опыта, такие как
размер и общие очертания темной фигуры и удержало их как разумную
возможность, выбрасывая в то же время другие части, вроде того, что темная
фигура превратилась в птицу. Таким образом я убедил себя, что видел
человека.
Дон Хуан расхохотался, когда я выразил свои затруднения. Он сказал,
что рано или поздно объяснение магов придет ко мне на помощь и тогда все
сразу станет совершенно ясным. Без необходимости быть разумным или
неразумным.
- А пока все, что я могу для тебя сделать, это гарантировать, что это
не был человек, - сказал он.
Взгляд дона Хуана стал нервирующим. Мое тело невольно задрожало. Он
заставил меня почувствовать раздражение и нервозность.
- Я ищу отметки на твоем теле, - объяснил он. - ты можешь этого не
знать, но сегодня вечером ты был в хорошенькой переделке.
- Что за отметки ты ищешь?
- Не настоящие, физические отметки на твоем теле, но знаки, указания
в твоих светящихся волокнах, в районах яркости. Мы - светящиеся существа,
и все, что мы есть, и все, что мы чувствуем бывает видно в наших волокнах.
Люди имеют яркость, свойственную только им. Это единственный способ
отличить их от других светящихся живых существ.
Если бы ты "видел" сегодня вечером, то ты заметил бы, что фигура в
кустах не была светящимся живым существом.
Я хотел спрашивать дальше, но он приложил мне руку ко рту и заставил
замолчать. Затем он нагнулся мне к уху и прошептал, что я должен слушать и
попытаться услышать мягкое шуршание, мягкие приглушенные шаги бабочки по
сухим листьям и ветвям на земле.
Я ничего не мог расслышать. Дон Хуан резко поднялся, взял лампу и
сказал, что мы будем сидеть под навесом у его двери. Он вывел меня через
заднюю дверь и обвел меня вокруг дома по краю чапараля. Вместо того, чтобы
пройти через комнату и выйти из передней двери. Он объяснил, что
необходимо было сделать наше присутствие явным. Мы наполовину обошли дом с
его левой стороны. Шаг дона Хуана был исключительно медленным и
неуверенным. Его рука тряслась, когда он держал лампу.
Я спросил его, что с ним случилось. Он мне подмигнул и прошептал, что
большая бабочка, которая рыскает вокруг, имеет свидание с молодым
человеком, и что медленная походка слабого старика была явным способом
показать, с кем она встречается.
Когда мы наконец пришли к передней части дома, дон Хуан повесил лампу
на балку и усадил меня спиной к стене. Сам он сел справа.
- Мы собираемся сидеть здесь, - сказал он. - а ты будешь писать и
разговаривать со мной очень нормальным образом. Бабочка, которая бросилась
на тебя сегодня, находится поблизости в кустах. Через некоторое время она
подойдет поближе взглянуть на тебя. Вот почему я повесил лампу на балку
прямо над тобой. Свет поможет бабочке найти тебя. Когда она подойдет к
краю кустов, она позовет тебя. Это очень специфический звук. Звук сам по
себе может помочь тебе.
- Что это за звук, дон Хуан?
- Это песня, навязчивый зов, который производят бабочки. Обычно его
нельзя услышать, но бабочка, которая находится там в кустах - редкая
бабочка. Ты будешь ясно слышать ее зов, и при условии, что ты будешь
неуязвимым, он останется с тобой до конца твоей жизни.
- Чем он мне поможет?
- Сегодня ночью ты попытаешься закончить то, что ты начал раньше.
"Видение" случается только тогда, когда воин способен останавливать
внутренний диалог.
Сегодня ты своей волей остановил его там, в кустах. И ты "видел". То,
что ты "видел", не было ясным. Ты думал, что это человек. Я говорю, что
это была бабочка. Никто из нас не является правым, но это потому, что нам
приходится говорить. Я, однако же, взял верх, потому что я "вижу" лучше,
чем ты, поэтому я знаю, хотя это и не совершенно точно, что фигура,
которую ты "видел" этим вечером, была бабочкой.
А сейчас ты останешься молчаливым и ничего не думающим и дашь этой
бабочке прийти к тебе опять.
Я едва мог записывать. Дон Хуан засмеялся и попросил меня продолжать
записывать, как если бы меня ничего не беспокоило. Он взял меня за руку и
сказал, что делание заметок является самым лучшим защитным щитом, который
у меня есть.
- Мы никогда не говорили про бабочек, - продолжал он. - время не
соответствовало до сих пор. Как ты знаешь уже, твой дух был неуравновешен.
Чтобы уравновесить его, я научил тебя жить способом воина. Воин начинает с
уверенности, что его дух неуравновешен. Затем, живя в полном контроле и с
сознанием, но без спешки или порывистости, он делает лучшее, чтобы достичь
этого равновесия.
- В твоем случае, как в случае каждого человека, твое неравновесие
было вызвано общей суммой всех твоих поступков. К настоящему времени твой
дух, кажется, находится в надлежащем свете, чтобы говорить о бабочках.
- Откуда ты узнал, что это время, подходящее для того, чтобы говорить
о бабочках?
- Я заметил отблеск бабочки, рыскавшей вокруг, когда ты приехал. Она
в первый раз была дружелюбна и открыта. Я "видел" ее прежде, в горах около
дома Хенаро. Но только как угрожающую фигуру, отражающую отсутствие у тебя
порядка.
В этот момент я услышал странный звук. Он был похож на приглушенный
треск ветвей, трущихся одна о другую, или как работа небольшого моторчика,
который слышишь с отдаления. Он менял масштабы как музыкальный тон,
создавая неуловимый ритм. Затем он прекратился.
- Это была бабочка, - сказал дон Хуан. - может быть, ты уже заметил,
что хотя свет лампы достаточно яркий, чтобы привлекать бабочек, но ни одна
из них не летает вокруг нее.
Я не обращал на это внимания, но после того, как дон Хуан указал мне
на это, я также заметил невероятную тишину в пустыне вокруг дома.
- Не становись непоседливым, - сказал он. - в мире нет ничего такого,
что воин не мог бы принять в расчет. Видишь ли, воин рассматривает себя
уже мертвым, поэтому ему уже нечего терять. Самое худшее с ним уже
случилось, поэтому он ясен и спокоен. Судя о нем по его поступкам или по
его словам, никогда нельзя заподозрить, что он замечает все.
Слова дон Хуана, а еще больше все его настроение были для меня очень
успокаивающими. Я рассказал ему, что в своей повседневной жизни я уже
больше не испытывал того захватывающего страха, который я испытывал
когда-то. Но что мое тело содрогается от испуга при одной мысли о том, что
находится там в темноте.
- Там есть только знание, - сказал он как само собой разумеющееся. -
знание пугающее, правда. Но если воин принимает пугающую природу знания,
то он отбрасывает то, что оно пугает.
Странный ворчащий звук раздался снова. Он казался ближе и громче. Я
внимательно слушал. Чем больше внимания я ему уделял, тем более трудно
было определить его природу. Он не походил на крик птицы или крик
животного. Оттенок каждого воркующего звука был богатым и глубоким.
Некоторые звуки производились в низком ключе, другие - в высоком. Они
имели ритм и особую длительность. Некоторые были длинными. Я слышал их как
отдельные звуковые единицы. Другие были короткими и сливались вместе,
словно звуки пулеметной очереди.
- Бабочки являются глашатаями или лучше сказать стражами вечности, -
сказал дон Хуан после того, как звук прекратился. - по какой-то причине,
или может быть вообще без всякой причины, они являются хранителями золотой
пыли вечности.
Метафора была для меня незнакомой. Я попросил объяснить ее.
- Бабочки несут пыль на своих крыльях, - сказал он. - темно-золотую
пыль. Эта пыль является пылью знания.
Его объяснение сделало метафору еще более смутной. Я некоторое время
раздумывал, пытаясь наилучшим образом подобрать слова для вопроса, но он
начал говорить вновь.
- Знание - это весьма особая вещь, - сказал он. - особенно для воина.
Знание для воина является чем-то таким, что приходит сразу, поглощает его
и проходит.
- Но какая связь между знанием и пылью на крыльях бабочек? - спросил
я после долгой паузы.
- Знание приходит, летя как крупицы золотой пыли, той самой пыли,
которая покрывает крылья бабочек. Поэтому для воина знание похоже на прием
душа, или нахождение под дождем из крупиц темно-золотой пыли.
Так вежливо, как я только мог, я заметил, что его объяснения смутили
меня еще больше. Он засмеялся и заверил меня в том, что говорит вполне
осмысленные вещи, разве что мне мой рассудок не позволяет хорошо себя
почувствовать.
- Бабочки были близкими друзьями и помощниками магов с незапамятных
времен. Я не касался этого предмета раньше, потому что ты не был к нему
готов.
- Но как может быть пыль на их крыльях знанием?
- Ты увидишь. Он положил руку на мой блокнот и сказал, чтобы я закрыл
глаза и замолк, ни о чем не думая. Он сказал, что зов бабочки чапараля
поможет мне. Если я уделю ему внимание, то он расскажет мне о необычных
вещах. Он подчеркнул, что не знает, каким образом будет установлена связь
между мной и бабочкой. Точно так же он не знает, каковы будут условия этой
связи. Он велел мне чувствовать себя легко и уверенно и верить моей личной
силе.
После первоначального периода беспокойства и нервозности я добился
того, что замолчал, мои мысли стали уменьшаться в количестве до тех пор,
пока ум не стал совершенно чистым. Когда я стал более спокоен, звуки в
пустынном чапарале, казалось, включились.
Странный звук, который по словам дона Хуана производила бабочка,
появился вновь. Он воспринимался как ощущение в моем теле, а не как мысль
в уме. Я увидел, что он не является угрожающим или злым. Он был милым и
простым. Он был похож на зов ребенка. Он вызвал воспоминание о маленьком
мальчике, которого я когда-то знал. Длинные звуки напомнили мне о его
круглой белой головке, короткое стаккато звуков - о его смехе. Очень
сильное чувство охватило меня, и все же в голове у меня не было мыслей. Я
чувствовал беспокойство в своем теле. Я не мог больше оставаться сидеть и
соскользнул на пол на бок. Моя печаль была так велика, что я начал думать.
Я взвесил свою боль и печаль и внезапно оказался в самой гуще внутренних
споров о маленьком мальчике. Воркующий звук исчез. Мои глаза были закрыты.
Я услышал, как дон Хуан поднялся, а затем почувствовал, как он помогает
мне сесть. Разговаривать мне не хотелось. Он тоже не говорил ни слова. Я
слышал его движения рядом со мной и открыл глаза. Он встал передо мной на
колени и рассматривал мое лицо, держа около него лампу. Он велел мне
положить руки на живот, а затем поднялся, пошел на кухню и принес воды.
Часть ее он плеснул мне в лицо, а остальное дал выпить.
Он сел рядом со мной и вручил мне мои записки. Я рассказал ему, что
звук увел меня в очень болезненные воспоминания.
- Ты индульгируешь выше собственных пределов, - сказал он сухо.
Казалось, он погрузился в мысли, как бы подыскивая подходящую фразу.
- Проблема сегодняшней ночи в "видении" людей, - сказал он наконец. -
сначала ты должен остановить свой внутренний диалог. Затем ты должен
вызвать изображение того лица, которое ты хочешь "видеть". Любая мысль,
которую держишь в уме в состоянии молчания, равносильна команде, поскольку
там нет других мыслей, чтобы конкурировать с ней. Сегодня ночью бабочка в
кустах хочет помочь тебе, поэтому она будет петь тебе. Эта песня принесет
тебе золотую пыль, и ты "увидишь" человека, которого ты выберешь.
Я захотел узнать подробности, но он оборвал меня жестом и приказал
мне продолжать.
После нескольких минут борьбы за остановку внутреннего диалога я стал
совершенно тихим. Затем я произвольно задержал короткую мысль о моем
друге. Я закрыл мои глаза, как мне показалось, всего лишь на мгновение и
после этого я понял, что кто-то трясет меня за плечи. Я осознал это
медленно. Я открыл глаза и понял, что я лежу на левом боку. По всей
видимости, я заснул так глубоко, что даже не заметил, как упал на землю.
Дон Хуан помог мне вновь сесть. Он засмеялся. Он изобразил мое храпение и
сказал, что если бы он сам не видел, как это произошло, он никогда бы не
поверил, что возможно так быстро заснуть. Он сказал, что для него очень
забавно находиться рядом со мной в тот момент, когда я делаю что-либо, что
мой рассудок не был способен понять. Он вырвал у меня записную книжку и
сказал, что мы должны начать снова.
Я прошел необходимые ступени. Вновь я услышал странный воркующий
звук. На этот раз, однако, он исходил не из чапараля, он, казалось,
исходит изнутри меня, словно мои губы, мои ноги или руки издают его. Звук,
казалось, поглотил меня. Я чувствовал, как будто какие-то мягкие шарики
летели не то в меня, не то от меня. Это было успокаивающее, захватывающее
ощущение, как будто тебя бомбардируют тяжелыми ватными мячиками. Внезапно
я услышал, как ветер распахнул дверь, и опять начал думать. Я думал о том,
как я испортил еще один шанс. Я открыл глаза и увидел, что нахожусь в
своей комнате. Все предметы на письменном столе лежали так же, как я их
оставил. Дверь была открыта. Снаружи дул сильный ветер. Мне пришла в

голову мысль, что нужно проверить кипятильник. Затем я услышал
постукивание на окне. Которое я сам закрыл и которое плохо прилегало к
раме. Это был отчаянный стук, как если бы кто-то хотел войти. Я ощутил
потрясение испуга. Я поднялся с кресла и почувствовал, что кто-то тащит
меня. Я закричал.
Дон Хуан тряс меня за плечи. Я возбужденно пересказал ему свое
видение. Оно было столь живым, что я еще дрожал. Я ощущал себя так, как
будто бы только что перенесся из-за своего письменного стола во плоти и
крови.
Дон Хуан покачал головой с недоверием и сказал, что я гениален в том,
как я себя дурачу. Его, казалось, не поразило то, что я сделал. Он просто
отказался это обсуждать и приказал мне смотреть вновь.
Тогда я опять услышал мистический звук. Он приходил ко мне, как и
сказал дон Хуан в виде дождя золотых крупинок. Я не ощущал, чтобы это были
плоские пластинки или чешуйки, как он их описывал, а скорее как
сферические пузырьки. Они плыли ко мне. Один из них разорвался, и я увидел
сцену. Казалось, что она прыгнула пред моими глазами и раскрылась,
открывая странный предмет. Он был похож на гриб. Я определенно смотрел на
него, и то, что я испытывал, не было сном. Грибоподобный предмет оставался
неизменным в поле моего зрения, а затем он подскочил, как если бы свет,
который заливал его, был выключен. Последовал перерыв темноты. Я ощутил
дрожь, очень неприятный толчок, а затем я внезапно понял, что меня трясут.
Чувства мои сразу же включились. Дон Хуан сильно меня тряс, а я смотрел на
него. Должно быть я только что открыл глаза в этот момент.
Он брызнул мне в лицо водой. Холод воды был очень резким. После
секундной паузы он захотел узнать, что случилось. Я пересказал ему каждую
деталь моего видения.
- Но что я "видел"? - спросил я.
- Твоего друга, - ответил он.
Я засмеялся и терпеливо объяснил, что я видел грибовидную фигуру,
хотя у меня нет никаких критериев, чтобы судить о размерах, у меня было
ощущение, что ее длина была около фута.
Дон Хуан подчеркнул, что только чувства здесь идут в счет. Он сказал,
что мои чувства, которые настроили то состояние существа предмета, которое
я видел.
- По твоему описанию и по твоим чувствам я могу заключить, что твой
друг должен быть очень красивым человеком, - сказал он. Я был озадачен его
словами.
Он сказал, что грибовидные образования были существенной формой
человеческих существ, когда маг "видит" их на большом расстоянии. Но когда
маг прямо смотрит на человека, которого он "видит", то человеческие
качества проявляются как яйцевидное образование светящихся волокон.
- Ты не был лицом к лицу со своим другом, - сказал он, - поэтому он
показался тебе грибом.
- Почему это так, дон Хуан?
- Никто не знает. Просто это тот способ, каким люди являются в этом
особом виде "видения".
Он добавил, что каждая черта в грибовидном образовании имеет особое
значение, что для начинающего невозможно точно истолковать, что и что
значит.
Затем у меня было озадачившее меня воспоминание. Несколькими годами
ранее в состоянии необычной реальности, вызванном приемом психотропных
растений, я испытал или ощутил, глядя на водный поток, что ко мне плыли
пузырьки, которые заглатывали меня. Те золотые пузырьки, которые я только
что видел, летели ко мне и охватывали меня точно таким же образом.
Фактически я мог сказать, что и те и другие пузырьки имели одинаковую
структуру и одинаковый паттерн.
Дон Хуан выслушал мои комментарии без интереса.
- Не трать свою силу на мелочи, - сказал он. - ты имеешь дело с
бесконечностью тем.
Движением руки он указал в сторону чапараля. - Если ты превратишь это
величие в разумность, то ничего из этого не получишь. Здесь окружающее нас

<<

стр. 29
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>