<<

стр. 34
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

терминах. Что тот способ, как он со мной говорит, и ясность его
объяснения, были частью его последнего трюка. И что только в конце все,
что он делал со мной, приобрело бы для меня смысл. Он говорил не
останавливаясь, пока не закончил весь свой пересказ, и я записал все без
всяких усилий со своей стороны.
- Позволь мне начать с того, что учитель никогда не ищет учеников. И
что никто не может распространять учение, - сказал он. - только знак
всегда указывает на ученика. Тот воин, который может оказаться в положении
учителя, должен быть алертным для того, чтобы схватить свой кубический
сантиметр шанса. Я видел тебя как раз перед тем, как мы встретились. У
тебя был хороший тональ, как у той девушки, которую мы встретили в городе
мехико. После того, как я увидел тебя, я подождал, точно так же, как мы
сделали с той девушкой той ночью в парке. Девушка прошла мимо, не обратив
на нас внимания. Но тебя подвел ко мне человек, который убежал,
пробормотав какие-то бессвязности. Я знал, что должен действовать быстро и
зацепить тебя. Тебе самому пришлось бы делать что-либо подобное, если бы
та девушка заговорила с тобой. То, что я сделал, так это что я схватил
тебя своей волей.
Дон Хуан обращался к тому необычному способу, каким он взглянул на
меня в день нашей встречи. Он фиксировал на мне свой взгляд, и у меня было
необъяснимое ощущение пустоты или онемелости. Я не мог найти никакого
логического объяснения для своей реакции и всегда считал, что после нашей
первой встречи я отправился его разыскивать только потому, что меня
озадачил этот взгляд.
- для меня это был самый быстрый способ зацепить тебя. Это
был прямой удар по твоему тоналю. Я сковал его, сфокусировав на нем свою волю.
Взгляд воина помещается на правый глаз другого человека, - сказал он.
- При этом воин останавливает внутренний диалог. Тогда нагваль
выходит на поверхность. Отсюда опасность этого маневра. Когда нагваль
наверху даже на короткое мгновение, то невозможно описать тех ощущений,
которые испытывает тело. Я знаю, что ты потратил бесконечные часы, пытаясь
подобрать объяснение тому, что ты почувствовал, и что до сегодняшнего дня
ты не смог этого сделать. Однако я добился того, что хотел. Я зацепил
тебя.
Я сказал ему, что все еще помню, как он на меня смотрел.
- Взгляд в правый глаз не является смотрением, - сказал он. - скорее
ты при этом насильно хватаешь что-то сквозь глаз другого человека. Другими
словами, хватаешь что-то, что находится за глазом. При этом действительно
испытываешь физическое ощущение, что удерживаешь что-то своей волей.
Он почесал голову, сдвинув шляпу вперед на лицо.
- Естественно, это только способ говорить, - сказал он. - способ
объяснять непонятные физические ощущения.
Он приказал мне перестать писать и посмотреть на него. Он сказал, что
собирается слегка схватить мой тональ своей волей. Ощущение, которое я
испытал было повторением того, что я ощущал в день нашей встречи и в
других случаях, когда дон Хуан заставлял меня чувствовать, что его глаза
касаются меня в физическом смысле.
- Но каким образом ты заставляешь меня чувствовать, что касаешься,
дон Хуан? Что ты в действительности делаешь? - спросил я.
- Нет способа в точности описать, что тут делаешь. Что-то вырывается
вперед из какого-то места ниже живота. Это что-то имеет направление и
может быть сфокусировано на чем угодно.
Я опять ощутил что-то похожее на мягкие щупальца, схватившие какую-то
неопределенную часть меня.
- Это действует только тогда, когда воин научится фокусировать свою
волю,
- Объяснил дон Хуан после того, как отвел свои глаза. - этого
невозможно практиковать, поэтому я не рекомендовал и не вводил его
использование. В определенный момент жизни воина это просто происходит.
Никто не знает как.
Некоторое время он оставался совершенно спокойным. Я был крайне
взволнован. Внезапно дон Хуан начал говорить опять.
- секрет заключается в левом глазе. По мере того, как воин
продвигается по тропе знания, его левый глаз приобретает возможность
схватывать все. Обычно левый глаз воина имеет странный вид. Иногда он
становится постоянно скошенным или становится меньше другого или больше,
или каким-либо образом отличается.
Шутливым образом он посмотрел на меня, притворяясь, что рассматривает
левый глаз. Он покачал головой с насмешливым неодобрением и усмехнулся.
- После того, как ученик зацеплен, начинается инструкция, - продолжал
он.
- Первым действием учителя является поселить в него мысль, что тот
мир, который, как мы думаем, мы видим, является только видом, описанием
мира. Каждое усилие учителя направлено на то, чтобы доказывать этот момент
своему ученику.
Однако принятие этого является, кажется, самым трудным, что только
можно сделать. Мы полностью захвачены своим частным взглядом на мир,
который заставляет нас чувствовать и действовать так, как если мы знаем о
мире все. Учитель с самого первого поступка, который он совершает,
нацеливается на то, чтобы остановить этот взгляд. Маги называют это
остановкой внутреннего диалога, и они убеждены, что это единственная
важнейшая техника, которой может научиться ученик.
Для того, чтобы остановить вид мира, который поддерживаешь с
колыбели, недостаточно просто желать этого или сделать решение. Необходима
практическая задача. Эта практическая задача называется правильным
способом ходьбы. Она кажется безвредной и бессмысленной. Как и все
остальное, что имеет силу в себе или вокруг себя, правильный способ ходьбы
не привлекает внимания. Ты понял это и рассматривал это по крайней мере в
течение нескольких лет, как любопытный способ поведения. До самого
последнего времени тебе не приходило в голову, что это было самым
эффективным способом остановить твой внутренний диалог.
- Как правильный способ ходьбы останавливает внутренний диалог? -
спросил я.
- Ходьба в этой определенной манере насыщает тональ, - сказал он. -
она переполняет его. Видишь ли, внимание тоналя должно удерживаться на его
творениях. В действительности именно это внимание и создает в первую
очередь порядок в мире. Поэтому тональ должен быть внимательным к
элементам своего мира для того, чтобы поддерживать их и превыше всего он
должен поддерживать взгляд на мир, или внутренний диалог.
Он сказал, что правильный способ ходьбы являлся обманным ходом. Воин

сначала, подгибая свои пальцы, привлекает внимание к своим рукам, а затем,
глядя и фиксируя глаз на любую точку прямо перед собой на той дуге,
которая начинается у концов его ступней и заканчивается над горизонтом, он
буквально затопляет свой тональ информацией. Тональ без своих с глазу на
глаз отношений с элементами собственного описания не способен
разговаривать с собой, и таким образом он становится молчалив.
Дон Хуан объяснил, что положение пальцев никакого значения не имеет,
что единственным соображением было привлечь внимания к рукам сжимая пальцы
разными непривычными способами. И что важным здесь является тот способ,
посредством которого глаза, будучи не сфокусированными, замечали огромное
количество штрихов мира, не имея ясности относительно них. Он добавил, что
глаза в этом состоянии способны замечать такие детали, которые были
слишком мимолетными для нормального зрения.
- Вместе с правильным способом ходьбы, - продолжал дон Хуан, -
учитель должен обучить своего ученика другой возможности, которая еще
более мимолетна - способности действовать не веря, не ожидая наград.
Действовать только ради самого действия. Я не преувеличу, если скажу тебе,
что успех дела учителя зависит от того, насколько хорошо и насколько
гармонично он ведет своего ученика в этом особом отношении.
Я сказал дону Хуану, что не помню, чтобы он когда-нибудь обсуждал
действие ради самого действия как особую технику. Все, что я могу
вспомнить, так это его постоянные, но ни с чем не связанные замечания об
этом.
Он засмеялся и сказал, что его маневр был таким тонким, что прошел
мимо моего внимания до сего дня. Затем он напомнил мне о всех тех
бессмысленных шутливых задачах, которые он мне обычно задавал каждый раз,
когда я бывал у него дома. Абсурдные работы, типа аранжировки дров особым
образом, окружения его дома непрерывной цепью концентрических кругов,
нарисованных моим пальцем, переметание мусора с одного угла в другой и
тому подобное. В эти задачи входили также поступки, которые я должен был
выполнять дома сам, такие как носить белую шапку или всегда в первую
очередь завязывать свой левый ботинок, или застегивать пояс всегда справа
налево.
Причина, по которой я никогда не воспринимал ни одно из этих заданий
иначе как шутку, состояла в том, что он всегда велел мне забыть о них
после того, как я выводил их в регулярный распорядок.
После того, как он пересказал все те задания, которые давал мне, я
сообразил что заставляя меня придерживаться бессмысленных распорядков, он
пришел к тому, что воплотил в меня идею действовать действительно не
ожидая ничего взамен.
- Остановка внутреннего диалога является, однако, ключом к миру
магов, - сказал он. - вся остальная деятельность только зацепки. Все, что
они делают, так это ускоряют эффект остановки внутреннего диалога.
Он сказал, что имеются два основных вида деятельности или техники,
используемые для ускорения остановки внутреннего диалога: стирание личной
истории и сновидение. Он напомнил мне, что на первых этапах моего
ученичества он дал мне целый ряд особых методов для изменения моей
"личности". Я занес их в свои заметки и забыл о них на несколько лет, пока
не понял их важности. Эти особые методы были на первый взгляд крайне
эксцентричными способами соблазнить меня изменить мое поведение.
Он объяснил, что искусство учителя состоит в том, чтобы отклонить
внимание ученика от основных моментов. Наглядным примером такого искусства
был тот факт, что я не понимал до этого дня важнейшего момента того, что
он трюком завлек меня в учение - действовать не ожидая наград. Он сказал,
что параллельно с этим он переключил мой интерес на идею "видения",
которая, если ее правильно понять, была действием непосредственно
связанным с нагвалем. Действием, являющимся неизбежным результатом учения,
но недостижимой задачей, как задача сама по себе.
- Какой был смысл такого трюка со мной? - спросил я.
- Маги убеждены, что все мы являемся грудой никчемности, - сказал он.
- мы никогда не сможем по своей воле отдать свой бесполезный контроль.
Поэтому с нами нужно действовать путем трюков. Он рассказал, что заставив
меня сконцентрировать свое внимание на псевдозадаче обучения "видеть", он
успешно выполнил две вещи. Во-первых он наметил прямое столкновение с
нагвалем, не упоминая о нем, а во-вторых, он трюком заставил меня
рассмотреть реальные моменты его учения как несущественные. Стирание
личной истории и сновидения никогда не были для меня настолько важными как
"видение". Я рассматривал их как очень развлекательную деятельность. Я
даже считал, что эта такая практика, которая дается мне с наибольшей
легкостью.
- Наибольшая легкость, - сказал он насмешливо, когда он услышал мое
замечание. - учитель ничего не должен оставлять случаю. Я тебе говорил,
что ты прав в том смысле, что тебя надувают. Проблема состояла в том, что
ты был убежден, что надувательство было направлено на то, чтобы одурачить
твой разум. Для меня этот трюк означал отвлечь твое внимание или уловить
его как это требовалось.
Он взглянул на меня, скосив глаза и указал на окружающее широким
движением руки.
- Секрет всего этого - это наше внимание, - сказал он.
- Что ты имеешь в виду, дон Хуан?
- Все это существует только из-за нашего внимания. Тот самый камень,
где мы сидим, является камнем потому, что мы были вынуждены уделить ему
внимание как камню.
Я хотел, чтобы он объяснил мне эту мысль. Он засмеялся и погрозил мне
пальцем.
- Это пересказ, - сказал он. - мы вернемся к этому позднее.
Он убедительно объяснил, что из-за его обходного маневра я стал
заинтересованным в стирании личной истории и сновидении. Он сказал, что
эффекты этих двух техник были совершенно разрушительными, если они
практикуются полностью, и что тут его забота, как забота каждого учителя,
была не дать своему ученику сделать что-либо такое, что бросит его в
сторону или в мрачность.
- Стирание личной истории и сновидения должны быть только помощью -
сказал он. - для смягчения каждому ученику необходимы сила и умеренность.
Вот почему учитель вводит путь воина или способ жить, как воин. Это клей,
который соединяет все в мире мага. Мало-помалу учитель должен выковывать и
развивать его. Без устойчивости и способности держать голову над водой,
которыми характеризуется путь воина, невозможно выстоять на пути знания.
Дон Хуан сказал, что обучение пути воина было таким моментом, когда
внимание ученика скорее улавливалось, чем отклонялось. И что он уловил мое
внимание тем, что сбивал меня с моих обычных обстоятельств жизни каждый
раз, когда я навещал его. Наши хождения по пустыне и горам являлись
средством выполнить это. Его маневр изменения контекста моего обычного
мира путем вождения меня на прогулки и на охоту был другим моментом его
системы, которого я не заметил. Сопутствовавшая перестановка в мире
означала, что я не знал концов, и мое внимание было сконцентрировано на
всем, что делал дон Хуан.
- Каков трюк, а? - сказал он и засмеялся.
Я засмеялся с испугом. Я никогда не подозревал, что он настолько все
осознает.
Затем он перечислил свои шаги в руководстве моим вниманием и
уловлении его. Когда он закончил свой отчет, он добавил, что учитель
должен брать в соображение личность ученика, и что в моем случае он должен
был быть осторожным из-за того, что в моей природе было много насилия, и я
в отчаянии не смог бы ничего лучшего придумать, как убить самого себя.
- Что ты за противоестественный человек, дон Хуан? - сказал я шутя, и
он расхохотался.
Он объяснил, что для того, чтобы помочь стереть личную историю, нужно
было обучить еще трем техникам. Они состояли из потери важности самого
себя, принятия ответственности за свои поступки и использование смерти как
советчика. Идея состояла в том, что без благоприятного эффекта этих трех
техник стирание личной истории вызовет в ученике неустойчивость, ненужную
и вредную двойственность относительно самого себя и своих поступков.
Дон Хуан попросил меня сказать ему, какова была наиболее естественная
реакция, которую я имел в моменты стресса и замешательства, прежде чем я
стал учеником. Он сказал, что его собственной реакцией была ярость. Я
сказал ему, что моей была жалость к самому себе.
- Хотя мы и не осознаем этого, но ты должен отключать свою голову для
того, чтобы это чувство было естественным, - сказал он. - сейчас ты уже не
имеешь возможности вспомнить те бесконечные усилия, которые тебе были
нужны для того, чтобы установить жалость к самому себе как отличительную
черту на своем острове. Жалость к самому себе была постоянным свидетелем
всего, что ты делал.
Она была прямо на кончиках твоих пальцев, готовая давать тебе советы.
Воин рассматривает смерть как более подходящего советчика, которого тоже
можно привести свидетелем ко всему, что делаешь, точно также, как жалость
к самому себе или ярость. Очевидно, после несказанной борьбы ты научился
чувствовать жалость к самому себе. Но ты можешь также научиться тем же
самым способом чувствовать свой нависший конец, и таким образом ты сможешь
научиться иметь идею своей смерти на кончиках пальцев. Как советчик,
жалость к самому себе - ничто, по сравнению со смертью.
Затем дон Хуан указал, что здесь, казалось бы, было противоречие в
идее перемены. С одной стороны, мир магов призывал к полной трансформации.
С другой стороны, объяснение магов говорит, что остров тональ является
цельным, и не один элемент его не может быть передвинут. Перемена в таком
случае не означает уничтожения чего бы то ни было, а скорее изменение в
использовании, которое связано с этими элементами.
- Жалость к самому себе, например, - сказал он. - нет никакого
способа с пользой освободиться от нее. Она имеет определенное место и
определенный характер на твоем острове. Определенный фасад, который
издалека видно. Поэтому каждый раз, когда представляется случай, жалость к
самому себе становится активной. Она имеет историю. Если ты затем сменишь
фасад жалости к самому себе, то ты сместишь место ее применения.
Я попросил его объяснить значение его метафор, особенно идею смены
фасадов. Я понял это, как, может быть, играть более чем одну роль
одновременно.
- Фасады меняешь, изменяя использование элементов острова, - сказал
он. - возьмем опять жалость к самому себе. Она была полезной для тебя,
потому что ты или чувствовал свою важность, или что ты заслуживаешь лучших
условий, лучшего обращения, или потому что ты не хотел принимать
ответственности за свои поступки, которые приводили тебя в состояние
возбуждения жалости к самому себе, или потому что ты был неспособен
принять идею своей нависшей смерти, чтобы она была свидетелем твоих
поступков и советовала тебе.
Стирание личной истории и три сопутствующие ей техники являются
средствами магов для перемены фасада элементов острова. Например,
стиранием своей личной истории ты отрицал использование жалости к самому
себе. Для того, чтобы жалость к самому себе работала, тебе необходимо быть
важным, безответственным и бессмертным. Когда эти чувства каким-либо
образом изменены, то ты уже не имеешь возможности жалеть самого себя.
То же самое справедливо относительно двух других элементов, которые
ты изменил на своем острове. Без использования этих четырех техник, ты бы
никогда не добился успеха в перемене их. Смена фасадов означает только то,
что отводишь второстепенное место первоначально важным элементам. Твоя
жалость к самому себе все еще предмет на твоем острове. Она будет там, на
заднем плане точно так же, как идея твоей нависшей смерти или твоей
смиренности, или твоей ответственности за свои поступки уже находились там
без всякого использования.
Дон Хуан сказал, что после того, как все эти техники были
предоставлены, ученик прибывает на перекресток. В зависимости от его
чувствительности, ученик делает одну из двух вещей. Он или принимает
рекомендации и предложения, сделанные его учителем за чистую монету,
действуя не ожидая наград, или же он все принимает за шутку и за то, что
его уводят в сторону.
Я заметил, что в моем собственном случае я путаюсь со словом
"техника". Я всегда ожидал ряда точных указаний, но он давал мне только
неопределенные предложения, и я не был способен принять их серьезно или
действовать в соответствии с его наметками.
- В этом была твоя ошибка, - сказал он. - мне пришлось решать тогда,
использовать или нет растения силы. Ты мог бы воспользоваться теми
четырьмя техниками для того, чтобы очистить и привести в порядок свой
остров тональ. Они привели бы тебя к нагвалю. Но не все мы способны
реагировать на простые рекомендации. Ты и я в этом отношении нуждались в
чем-либо еще, что бы потрясло нас. Нам нужны были эти потрясения силы.
Мне действительно потребовались годы для того, чтобы понять важность
этих ранних предложений, сделанных доном Хуаном. Тот необычайный эффект,
который психотропные растения оказали на меня, явился основой моего
заключения, что их использование является ключевым моментом в учении. Я
держался за это убеждение и лишь в последние годы своего ученичества я
сообразил, что все осмысленные трансформации и находки магов всегда
делаются в состоянии трезвого сознания.
- Что произошло бы, если бы я принял твои рекомендации серьезно? -
спросил я.
- Ты бы достиг нагваля, - ответил он.
- Но разве бы я достиг нагваля без бенефактора?
- Сила дает нам согласно нашей неуязвимости, - сказал он. - если бы
ты серьезно использовал эти четыре техники, то ты накопил бы достаточно
личной силы, чтобы найти бенефактора. Ты был бы неуязвимым, и сила открыла
бы тебе все нужные проспекты. Это закон.
- Почему ты не дал мне больше времени? - спросил я.
- У тебя было времени столько, сколько нужно, - сказал он. - так
показала мне сила. Однажды ночью я дал тебе загадку, чтобы ты над ней
поработал. Ты должен был найти благоприятное для тебя место перед дверью
моего дома. Этой ночью ты действовал чудесно под давлением, и утром ты
заснул на том самом камне, который я поставил туда. Сила показала мне, что
тебя следует безжалостно толкать, иначе ты не шевельнешь пальцем.
- Помогли ли мне растения силы? - спросил я.
- Определенно, - сказал он. - они раскрыли тебя, остановив твой
взгляд на мир. В этом отношении растения силы имеют тот же самый эффект на
тональ, как и правильный способ ходьбы. И то и другое переполняет его
информацией, и сила внутреннего диалога приходит к концу. Растения отличны
для этого, но слишком дорогостоящи. Они наносят непередаваемый вред телу.
Это их недостаток, особенно дурмана.
- Но если ты знал, что они были так опасны, зачем ты давал их мне так
много и так много раз? - спросил я.
Он заверил меня, что детали процедуры решались самой силой. Он
сказал, что несмотря на то, что учение должно было представить ученику те
же самые моменты, порядок был различным для каждого. И что он получал
неоднократные указания, что я нуждаюсь в очень большом количестве
убеждений для того, чтобы принять что-либо во внимание.
- Я имел дело с изнеженным бессмертным существом, которому не было
никакого дела до его жизни или его смерти, - сказал он смеясь.
Я выдвинул тот факт, что он описал и обсуждал эти растения в
антропоморфическом смысле. Он всегда обращался к ним так, как если бы
растения были персонажем. Он заметил, что это были предписанные средства
для отвлечения внимания ученика в сторону от действительной темы, которая
заключалась в остановке внутреннего диалога.
- Но если они используются только для того, чтобы остановить
внутренний диалог, то какую связь они имеют с олли? - спросил я.
- Этот момент трудно объяснить, - сказал он. - эти растения подводят
ученика непосредственно к нагвалю, а олли является одним из аспектов его.
Мы действуем исключительно в центре разума вне зависимости от того, кем мы
являемся и откуда мы пришли. Разум естественно так или иначе может брать в
расчет все, что происходит в его виде на мир. Олли это нечто такое, что
находится вне его вида, вне царства разума. Это может наблюдаться только в
центре воли в те моменты, когда наш обычный взгляд остановлен. Поэтому
правильно говоря, это нагваль. Маги, однако, могут научиться воспринимать
олли крайне сложным образом, и, поступая так, они оказываются слишком
глубоко погруженными в новый вид. Поэтому для того, чтобы защитить тебя от
такой судьбы, я не представлял тебе олли так, как это обычно делают маги.
Маги научились после многих поколений использования растений силы, давать
в своем взгляде на мир отчет обо всем, что происходит с ними. Я сказал бы,
что маги, используя свою волю, добились того, что расширили свои взгляды
на мир. Мой учитель и мой бенефактор были ярчайшими примерами этого. Они
были люди огромной силы, но они не были людьми знания. Они так и не
разорвали границ своего огромного мира и поэтому никогда не прибыли к
целостности самих себя. Тем не менее они знали об этом. Не то, чтобы они
жили однобокой жизнью, говоря о вещах, находящихся вне их достижения. Они
знали, что они шагнули мимо лодки и что только в момент их смерти вся
загадка полностью будет раскрыта им. Магия дала им только мимолетный
взгляд, но не реальное средство, чтобы достичь целостности самого себя.
Я дал тебе достаточно из взгляда магов, не позволив тебе зацепиться
за это. Я сказал, что только тогда, когда помещаешь один взгляд против
другого и можешь переходить из одного в другой, можно прибыть к реальному
миру. Я имею в виду, что можно прибыть к целостности самого себя только
тогда, когда полностью понимаешь, что мир это просто взгляд, вне
зависимости от того, принадлежит этот взгляд магу или обычному человеку.
Именно здесь я уклонился от традиции. После целой жизни борьбы я
знал, что действительно важным является не просто выучить новое описание,
а прибыть к целостности самого себя. Следует прибыть к нагвалю, не
покалечив тоналя и превыше всего не покалечив своего тела. Ты принимал эти
растения, следуя точным этапам, через какие я прошел сам. Единственным
отличием было то, что вместо того, чтобы окунуть тебя в них, я
остановился, когда ты решил, что ты накопил достаточно взглядов на
нагваль. В этом причина, почему я никогда не хотел обсуждать с тобой твои
встречи с растениями силы и не позволял тебе обескуражено говорить о них.
Не было смысла строить схемы над тем, о чем нельзя говорить. Это были
настоящие экскурсии в нагваль, в неизвестное.
Я заметил, что моей потребностью говорить о тех восприятиях, которые
были вызваны влиянием психотропных растений, был мой интерес в
подтверждении своей собственной гипотезы. Я был убежден, что при помощи
таких растений он снабжал меня воспоминаниями о невообразимых способах
восприятия. Эти восприятия, которые я по временам испытывал, могли
казаться отвлеченными и не связанными с чем-либо осмысленным. Но позднее
собрались в единицы смысла. Я знал, что дон Хуан искусно ведет меня каждый
раз и, что то, какой именно смысл я собираю, делалось под его
руководством.
- Я не хочу подчеркивать эти события, чтобы объяснять их, - сказал он
сухо. - прозябание в объяснениях возвратит нас назад туда, где мы быть не
хотим. То-есть это отбросит нас назад в вид мира. На этот раз намного
более крупного.
Дон Хуан сказал, что после того, как внутренний диалог ученика был
остановлен действием растений силы, наступал неизбежный момент. У ученика
начинали возникать задние мысли относительно всего ученичества. По мнению
дона Хуана даже самые большие энтузиасты в этой точке ощутят серьезную
потерю заинтересованности.
- Растения силы потрясают тональ и угрожают прочности всего острова,
- сказал он. - именно в этот момент ученик отступает и мудро делает. Он
хочет выбраться из всей этой каши. Точно так же в этот момент учитель
устанавливает свою наиболее искусную ловушку - стоящего противника.
Ловушка имеет две цели. Во-первых, она позволяет учителю удержать своего
ученика, а во-вторых, она позволяет ученику иметь точку соотнесения, чтобы
пользоваться ею в дальнейшем. Ловушка - это маневр, который выводит на
арену стоящего противника. Без помощи стоящего противника, который в
действительности является не врагом, а совершенно преданным помощником,
ученик не имеет возможности продолжать путь знания. Лучшие из людей
сдались бы на этой границе, если бы решение было оставлено им. Я подвел к
тебе стоящего противника, прекраснейшего воина, которого можно найти - ля
Каталину.

Дон Хуан говорил о том времени несколькими годами раньше, когда он
ввел меня в затяжную битву с колдуньей-индеанкой.
- Я привел тебя в непосредственный контакт с ней, и я выбрал женщину,
потому что ты доверяешь женщинам. Разрушить это доверие было очень трудным
делом для нее. Через несколько лет она мне призналась, что ей хотелось бы
отступить, потому что ты ей нравился, но она - великий воин, и несмотря на
ее чувства она чуть не стерла тебя с лица планеты. Она нарушила твой
тональ так интенсивно, что он уже никогда не был тем же самым опять. Она
действительно изменила очертания на лице твоего острова настолько глубоко,
что ее поступки послали тебя в другое царство. Можно было бы сказать, что
она сама могла бы быть твоим бенефактором, если бы ты был вылеплен не для
того, чтобы быть магом, таким как она. Чего-то недоставало между вами
двумя. Ты был не способен ее бояться. Однажды ночью ты чуть не растерял
свои шарики, когда она напала на тебя, но несмотря на это тебя влекло к
ней. Для тебя она была желанной женщиной вне зависимости от того, как ты
ее боялся. Она знала это. Однажды я уловил как в городе ты смотрел на нее,
трясясь до подошв от страха и пуская слюни на нее одновременно.
Из-за поступков стоящего противника, далее, ученик может или
разлететься на куски или радикально измениться. Действия ля Каталины с
тобой, поскольку они тебя не убили, не потому, что она недостаточно хорошо
пыталась, а потому, что ты оказался достаточно стойким, имели
благоприятное действие на тебя, а также снабдили тебя решением.
Учитель пользуется стоящим противником для того, чтобы заставить
ученика сделать выбор в своей жизни. Ученик должен сделать выбор между
миром воина и своим обычным миром. Но никакое решение невозможно до тех
пор, пока ученик не понимает выбора. Поэтому учитель должен быть
совершенно терпелив и в совершенстве понимать и должен вести своего
ученика уверенной рукой к такому выбору. А превыше всего он должен быть
уверенным, что его ученик изберет мир и жизни воина. Я добился этого,
попросив тебя помочь мне победить ля каталину. Я сказал тебе, что она
собирается меня убить, и что мне нужна твоя помощь, чтобы освободиться от
нее. Я честно предупредил тебя относительно последствий твоего выбора и
дал тебе массу времени, чтобы решить принимать его или нет.
Я ясно помнил, что дон Хуан отпустил меня в тот день. Он сказал мне,
что если я не хочу ему помочь, то я свободен уехать и никогда не
возвращаться назад. Я ощущал в тот момент, что я свободен выбрать свой
собственный курс и не имею по отношению к нему никаких обязанностей.
Я покинул его дом и уехал со смесью печали и радости. Мне было жалко,
что я покидаю дона Хуана и все же я был счастлив, что разделался со всей
его деятельностью, которая приведет меня в расстройство. Я подумал о
Лос-Анжелесе, о своих друзьях и обо всем том распорядке повседневной
жизни, который ожидал меня. О тех маленьких распорядочках, которые всегда
давали мне так много приятного. На некоторое время я ощутил эйфорию.
Запутанность дона Хуана и его жизни была позади, и я был свободен.
Однако мое счастливое настроение длилось недолго. Мое желание
покинуть мир дона Хуана было нестойким. Моя рутина потеряла свою силу. Я
попытался подумать о чем-нибудь, что я хотел бы делать в Лос-Анжелесе, но
там не было ничего. Дон Хуан однажды говорил мне, что я боюсь людей и
научился защищаться тем, что ничего не желал. Он сказал, что не желать
ничего было прекраснейшим достижением воина. В моей глупости однако, я
расширил чувство нежелания ничего и заставил его проникнуть в чувство, что
мне все нравится. Поэтому моя жизнь была пустой и нудной.
Он был прав. И пока я ехал на север по шоссе весь груз моего безумия
совершенно неожиданно в конце концов свалился на меня. Я начал понимать
масштаб моего выбора. Я в действительности покидал волшебный мир
непрерывного обновления для своей тихой и нудной жизни в Лос-Анжелесе. Я
начал вспоминать свои пустые дни, особенно ясно мне вспомнилось одно
воскресенье. Весь день я чувствовал беспокойство от того, что было нечем
заняться. Никто из моих друзей не пришел ко мне в гости, никто не
пригласил меня на вечеринку. Те люди, к которым я хотел пойти, не
оказались дома, и, что хуже всего, я уже успел пересмотреть все фильмы,
которые шли в городе. К концу дня в полном отчаянии я еще раз просмотрел
список кинофильмов и нашел один, который мне никогда не хотелось
посмотреть. Он шел в городке, находящемся в 35 милях отсюда. Я поехал его
смотреть. Он мне совершенно не понравился, но даже это было лучше, чем
полное ничегонеделание.
Под грузом мира дона Хуана я изменился. Так, например, с тех пор, как
я встретился с ним, у меня не было времени, чтобы горевать. Одного этого
было для меня достаточно. Дон Хуан действительно правильно был уверен, что
я изберу мир воина. Я развернулся и поехал назад к его дому.
- Что случилось бы, если бы я выбрал ехать назад в лос-анжелес? -
спросил я.
- Это было бы невозможностью, - сказал он. - такого выбора не
существовало. Все, что от тебя требовалось - это позволить твоему тоналю
осознать, что это он решил вступить в мир магов. Тональ не знал, что
решение находится в царстве нагваля. Все, что мы делаем, когда мы решаем,
так это признаем, что что-то вне нашего понимания установило рамки нашего
так называемого решения, м все, что мы делаем, так это идем туда.
В жизни воина есть только одна вещь. Один единственный вопрос,
который действительно не решен: насколько далеко можно пройти по тропе
знания и силы. Этот вопрос остается открытым, и никто не может предсказать
его исход. Я однажды говорил тебе, что свобода воина состоит в том, чтобы
или действовать неуязвимо, или действовать как никчемность. В
действительности неуязвимость - единственное действие, которое свободно, и
таким образом оно является единственной мерой духа воина.
Дон Хуан сказал, что после того, как ученик сделает свое решение
вступить в мир магов, учитель даст ему прагматическое задание, задачу,
которую он должен выполнить в своей повседневной жизни. Он объяснил, что
та задача, которая должна подходить к личности ученика, обычно бывает
своего рода растянутой жизненной ситуацией, в которую ученик должен
попасть и которая будет являться средством, постоянно воздействующим на
его взгляд на мир. В моем собственном случае я понимал такую задачу скорее
как жизненную шутку, чем как серьезную жизненную ситуацию. Со временем,
однако, мне наконец стало ясно, что я должен быть очень усердным по
отношению к ней.
- После того, как ученику была дана его магическая задача, он
становится готовым к другому типу наставлений, - продолжал он. - здесь он
уже воин. В твоем случае, поскольку ты уже не был учеником, я обучил тебя
трем техникам, которые помогали сновидению: разрушение распорядка жизни,
бег силы и неделание. Ты был очень инертен, онемевший как ученик и
онемевший как воин. Ты старательно записывал все, что я тебе говорил, и
все, что с тобой происходило, но ты не действовал в точности так, как я
говорил тебе. Поэтому мне все еще приходилось подстегивать тебя растениями
силы.
Затем дон Хуан шаг за шагом представил мне картину того, как он
отвлек мое внимание от сновидения, заставив меня поверить, что важным
моментом является очень трудная деятельность, которую он назвал неделание
и которая состояла из перцептивной игры фокусирования внимания на трех
чертах мира, которые обычно проходили мимо него, таких как тени предметов.
Дон Хуан сказал, что его стратегией было отделить неделание, окружив его
самой строгой секретностью.
- Неделание, как и все остальное - очень важная техника. Но она не
была основным моментом, - сказал он. - ты попался на секретность. Ты -
балаболка, и вдруг тебе доверили секрет!
Он засмеялся и сказал, что может себе вообразить те трудности, через
которые я прошел, чтобы держать рот закрытым.
Он объяснил, что разрушение рутины, бег силы и неделание были
проспектами к обучению новым способам восприятия мира, и что они давали
воину намек на невероятные возможности действия. По идее дона Хуана знание
отдельного и прагматического мира сновидения делалось возможным
посредством использования этих техник.
Сновидение - это практическая помощь, разработанная магами. Они знали
то, что делают и искали полезности нагваля, обучая свой тональ, так
сказать, отходить на секунду в сторону, а затем хвататься вновь. Это
утверждение не имеет для тебя смысла. Но этим ты и занимался все время.
Обучал себя отпускаться не теряя при этом своих шариков. Сновидение,
конечно, является венцом усилий магов. Полным использованием нагваля.
Он прошелся по всем упражнениям неделания, которые заставлял меня
выполнять, по всем рутинным вещам моей повседневной жизни, которые он
выделил для искоренения и по всем тем случаям, когда он вынуждал меня
пользоваться бегом силы.
- Мы подходим к концу моего пересказа, - сказал он. - теперь нам
нужно поговорить о Хенаро.
Дон Хуан сказал, что в тот день, когда я встретился с Хенаро, был
очень важный знак. Я сказал ему, что не могу вспомнить ничего необычного.
Он напомнил мне, что в тот день мы сидели на скамейке в парке. Он сказал,
что ранее упомянул мне, что собирается встретиться с другом, которого я
никогда раньше не видел, и потом, когда этот друг появился, я узнал его
без всяких колебаний в гуще большой толпы. Это был тот знак, который
заставил их понять, что Хенаро - мой бенефактор.
Когда он об этом сказал, я вспомнил, что мы сидели и разговаривали, а
потом я повернулся и увидел небольшого поджарого человека, который излучал
необыкновенную жизненность или грацию, или просто самобытность. Он только
что повернул из-за угла в парк. В шутливом настроении я сказал дону Хуану,
что его друг приближается к нам, и что, судя по тому, как он выглядит, он
наверняка является магом.
- С того дня и далее Хенаро рекомендовал, что мне с тобой делать. Как
твой гид в нагваль, он представил тебе безукоризненные демонстрации, и
каждый раз, когда он выполнял действие как нагваль, ты оставался со
знанием, которое противоречило твоему разуму и выходило за его границы. Он
разобрал твою картину мира, хотя ты не осознаешь этого. Опять же, в этом
случае ты вел себя так же, как в случае с растениями силы. Тебе нужно было
больше, чем было необходимо. Несколько выпадов нагваля было бы достаточно,
чтобы разрушить картину мира. Но даже до сего дня после всех выступлений
нагваля твоя картина кажется неуязвимой. Как ни странно, но это твоя
лучшая черта.
- в целом, затем, работа Хенаро должна была подвести тебя к нагвалю.
Но здесь мы встречаемся со странным вопросом: что должно было быть
подведено к нагвалю?
Он подтолкнул меня движением глаз ответить на этот вопрос.
- Мой разум? - спросил я.
- Нет, разум здесь не имеет значения. Разум выключается в ту же
секунду, как только оказывается за своими узкими границами.
- Тогда это был мой тональ, - сказал я.
- Нет, тональ и нагваль являются двумя естественными частями нас
самих, - сказал он сухо. - они не могут вести одна в другую.
- Мое восприятие? - спросил я.
- Вот тут ты попал, - закричал он, как если бы я был ребенком,
который дал правильный ответ. - теперь мы подходим к объяснению магов. Я
уже предупреждал тебя, что оно ничего не объясняет и все же...
Он остановился и взглянул на меня сияющими глазами.
- Это еще один из трюков магов, - сказал он.
- О чем ты говоришь? Какой еще трюк? - спросил я с оттенком тревоги.
- Объяснение магов, конечно, - ответил он. - ты увидишь это сам. Но
давай продолжим. Маги говорят, что мы находимся внутри пузыря. Это тот
пузырь, в который мы были помещены в момент своего рождения. Сначала
пузырь открыт, но затем он начинает закрываться, пока не запаяет нас
внутри себя. Этот пузырь является нашим восприятием. Мы живем внутри этого
пузыря всю свою жизнь. А то, что мы видим на его круглых стенах, является
нашим собственным отражением.
Он наклонил голову и взглянул на меня искоса. Он хихикнул.
- Ты с ума сошел, - сказал он. - тебе полагается задать здесь вопрос.
Я засмеялся. Как бы то ни было, его предупреждение об объяснении
магов плюс осознание пугающих масштабов его понимания начали наконец
оказывать на меня свое действие.
- Что за вопрос мне полагается задать? - спросил я.
- Если то, что мы видим на стенах, является нашим отражением, тогда
то, что отражается должно быть реальной вещью, - сказал он улыбаясь.
- Это хороший довод, - сказал я шутливым тоном. Мой разум мог легко
следить за этим аргументом.
- Та вещь, которая отражается, является нашей картиной мира, - сказал
он. - эта картина - сначала описание, которое давалось нам с момента
нашего рождения, пока все наше внимание не оказывается захваченным им, и
описание становится видом на мир.
Задачей учителя является перестроить этот вид, подготовить светящееся
существо к тому времени, когда бенефактор откроет пузырь снаружи, - он
сделал еще одну рассчитанную паузу и еще одно замечание относительно
отсутствия у меня внимания, судя по моей неспособности вставить подходящее
замечание или вопрос.
- Каким должен бы быть мой вопрос? - спросил я.
- Зачем нужно открывать пузырь? - ответил он. Он громко рассмеялся и
похлопал меня по спине, когда я сказал: "это хороший вопрос".
- Конечно, - воскликнул он. - он должен быть хорошим для тебя, потому
что он один из твоих собственных
Пузырь открывается для того, чтобы позволить светящемуся существу
увидеть свою целостность, - продолжал он. - естественно все это дело
называния этого пузыря, это только способ говорить, но в данном случае это
точный способ.
Осторожный маневр введения светящегося существа в целостность его
самого требует, чтобы учитель работал изнутри пузыря, а бенефактор
снаружи. Учитель перестраивает вид на мир. Я назвал этот вид островом
тональ. Я сказал, что все, чем мы являемся, находится на этом острове.
Объяснение магов говорит, что остров тональ создан нашим восприятием,
которое было выучено концентрироваться на определенных элементах. Каждый
из этих элементов и все они вместе взятые образуют нашу картину мира.
Работа учителя, насколько это касается восприятия ученика, состоит в
перенесении всех элементов острова на одну половину пузыря. К настоящему
времени ты должно быть понял, что чистка и перестройка острова тоналя
означает перегруппировку всех его элементов на сторону разума. Моей
задачей было расчленить твой обычный взгляд, не уничтожить его, а
заставить его перекатиться на сторону разума. Ты сделал это лучше, чем
любой, кого я знаю.
Он нарисовал воображаемый круг на камне и разделил его пополам
вертикальным диаметром. Он сказал, что искусством учителя было заставить
своего ученика сгруппировать всю свою картину мира на правой половине
пузыря.
- Почему правая половина? - спросил я.
- Это сторона тоналя, - сказал он. - учитель всегда обращается к этой
стороне и, сталкивая своего ученика с одной стороны с путем воина, он
заставляет его быть разумным и трезвым, и сильным душой и телом. А с
другой стороны, с немыслимыми, но реальными ситуациями, с которыми ученик
не может сладить, он заставляет его понять, что его разум, хотя он и
является чудеснейшим центром, может охватить лишь очень небольшой участок.
Как только воин столкнулся со своей невозможностью охватить разумом все,
он сойдет со своей дороги, чтобы поддержать и защитить свой поверженный
разум. А чтобы добиться этого, он сгрудит все, что у него есть, вокруг
него. Учитель следит за этим, безжалостно подхлестывая его, пока вся его
картина мира не окажется на одной половине пузыря. Другая половина пузыря,
та, которая очистилась, может тогда быть названа тем, что маги называют
волей.
Мы лучше объясним это, сказав, что задача учителя состоит в том,
чтобы начисто отмыть одну половину пузыря и заново сгруппировать все на
другой половине. Задача бенефактора состоит затем в открытии пузыря на той
стороне, которая была очищена. После того, как печать сорвана, воин уже
никогда не бывает тем же самым. Он имеет после этого команду над своей
целостностью. Половина пузыря является абсолютным центром воли, нагвалем.
Вот какой порядок должен превалировать. Любая другая аранжировка
бессмысленна и мелочна, потому что она будет идти против нашей природы.
Она крадет у нас наше магическое наследство и низводит нас до ничего.
Дон Хуан поднялся и потянулся руками и спиной, а затем прошелся,
чтобы расправить мускулы. К этому времени слегка похолодало.
Я спросил его, закончили ли мы.
- Ну, представление еще даже не начиналось, - воскликнул он и
засмеялся. - это было только началом.
Он взглянул на небо и указал на запад небрежным движением руки.
- Примерно через час нагваль будет здесь, - сказал он и улыбнулся. Он
опять уселся.
- У нас осталась еще одна вещь, - продолжал он. - маги называют ее
секретом светящихся существ. И это тот факт, что восприниматель, то-есть
наш пузырь - это пузырь восприятия. Наша ошибка состоит в том, что мы
считаем, что единственное стоящее восприятие - это то, которое проходит
через наш разум. Маги считают, что разум - это только один из центров и
что он не должен так много принимать, как само собой разумеющееся. Хенаро
и я учили тебя о восьми точках, которые образуют целостность нашего пузыря
восприятия. Ты знаешь шесть точек. Сегодня мы с Хенаро еще больше почистим
твой пузырь восприятия и после этого ты узнаешь две оставшиеся точки.
Он резко сменил тему и попросил меня дать ему детальный отчет о моих
восприятиях предыдущего дня, начиная с того момента, когда я увидел на
камне у дороги. Он не делал никаких замечаний и не прерывал меня
совершенно. Когда я закончил, то добавил свое собственное наблюдение.
Утром я говорил с Нестором и Паблито, и они пересказали мне свои
восприятия, которые были похожи на мои. Я указывал на то, что он сам мне
говорил, будто нагваль был индивидуальным опытом, свидетелем которого
может быть только один наблюдатель. Предыдущим днем там было три
наблюдателя, и все мы были свидетелями более или менее одной и той же
вещи. Разница выражалась только в смысле того, что каждый из нас
чувствовал или как реагировал на отдельные моменты общего явления.
- То, что случилось вчера, было демонстрацией нагваля для тебя, для
Нестора и для Паблито. Я - их бенефактор. Мы с Хенаро выключили центр
разума у всех трех вас. Хенаро и я имеем достаточно силы, чтобы заставить
вас согласиться между собой относительно того, свидетелями чего вы были.
Несколько лет назад мы с тобой находились с группой учеников однажды
ночью. Однако у одного меня было недостаточно силы, чтобы заставить вас
видеть одну и ту же вещь.
Он сказал, что судя по тому, что я ему рассказал о своих восприятиях
предыдущего дня и из того, что он увидел во мне, его заключением было, что
я готов к объяснению магов. Он добавил, что также готов и Паблито. Но он
не был уверен относительно Нестора.
- Быть готовым к объяснению магов - очень трудное достижение, -
сказал он. - оно бы не должно быть таким, но мы настаиваем на
индульгировании в наших привычных взглядах на мир. В этом отношении и ты,
и Нестор, и Паблито одинаковы. Нестор прячется за своим смущением и
застенчивостью. Паблито позади своего обезоруживающего очарования, а ты за
своим духом противоречия и словами. Все это взгляды, которые кажутся не
угрожающими, но до тех пор, пока вы трое настаиваете на том, чтобы
пользоваться ими, ваши пузыри восприятия еще не очищены, и объяснение
магов не будет иметь смысла.
В виде шутки я сказал, что я в замешательстве перед знаменитым
объяснением магов уже долгое время, но чем ближе я к нему подхожу, тем оно
дальше удаляется. Я собирался добавить шутливое замечание, когда он
выхватил эти слова прямо у меня изо рта.
- Не кажется ли в конце концов, что объяснение магов - это просто
шутка? - спросил он хохоча.
Он похлопал меня по спине и, казалось, был доволен, как ребенок,
приветствующий приятное событие.
- Хенаро цепляется за закон, - сказал он доверительным тоном. -
ничего не поделаешь с этим пресловутым объяснением. Моя бы воля, так я бы
дал тебе его давным давно. Не делай на него таких больших ставок.
Он поднял голову и осмотрел небо. - Теперь ты готов, - сказал он
драматическим и мрачным тоном. - пора идти. Но прежде чем мы покинем это
место, я должен сказать тебе одну последнюю вещь. Загадка или секрет
объяснения магов состоит в том, что оно имеет дело с разворачиванием
крыльев восприятия.
Он положил руку на мою записную книжку и сказал, что мне следует
пойти в кусты и позаботиться о своих телесных функциях, после этого я
должен снять свою одежду и оставить ее в узле прямо тут, где мы находимся.
Я посмотрел на него вопросительно, и он объяснил, что мне следует быть
нагим, но что я могу оставить свои ботинки и шляпу.
Я настаивал на том, чтобы узнать, почему я должен быть нагим. Дон
Хуан засмеялся и сказал, что причина эта довольно личного характера и что
она связана с моим собственным удобством, и что я сам должен бы был
сказать ему, что хочу этого. Его объяснение озадачило меня. Я чувствовал,
что он разыгрывает со мной какую-то шутку или что в подтверждение того,
что он мне открыл, он просто отводит мое внимание. Я хотел знать, зачем он
так делает.
Он начал говорить о том инциденте, который произошел со мной
несколько лет назад, когда мы находились в горах северной Мексики с доном
Хенаро. В тот раз они объяснили мне, что разум явно не может охватить
всего, что происходит в мире. Для того, чтобы дать мне убедительную
демонстрацию этого, дон Хенаро выполнил великолепный прыжок как нагваль и
"удлинил" себя так, что достиг пиков гор в пятнадцати милях в стороне. Дон
Хуан сказал, что я просмотрел это событие и что настолько, насколько это
касается убеждения моего разума, демонстрация дона Хенаро была неудачей.
Но с точки зрения моей телесной реакции это было событием.
Телесная реакция, о которой говорил дон Хуан, была такой вещью,
которая была очень жива в моей памяти. Я видел, как дон Хенаро исчез у
меня перед глазами, как если бы ветер сдул его. Его прыжок или то, что он
сделал, оказало на меня такой глубокий эффект, что я ощутил как если бы
его движение порвало что-то у меня в кишечнике. Мои кишки освободились и
мне пришлось сбрасывать свои штаны и рубашку. Мое неудобство и раздражение
не знали предела. Мне пришлось идти голым, одев только шляпу по дороге,
где было большое движение, пока я добрался до своей машины. Дон Хуан напо-
мнил мне, что именно тогда я сказал ему, чтобы он не давал мне больше
портить свою одежду.
После того, как я разделся, мы прошли несколько сот футов к очень
большой скале, нависшей над каким-то оврагом. Он заставил меня заглянуть
вниз. Отвесная скала была больше 30 метров. Затем он сказал мне, чтобы я
выключил свой внутренний диалог и прислушался к звукам вокруг нас.
Через несколько мгновений я услышал звук камешка, задевающего о
скалу, по пути на дно оврага. Я слышал каждый отдельный удар с невероятной
ясностью. Затем я услышал, как еще одна галька была брошена вниз, затем
еще одна. Я поднял голову, чтобы направить свое левое ухо в том
направлении, откуда исходил звук и увидел дона Хенаро, сидящего на вершине
скалы в пяти метрах от нас. Он небрежно бросал камни в овраг.
Он закричал и засмеялся, когда увидел что я его вижу, и сказал, что
прятался здесь и ожидал, когда я его найду. Я испытал момент
замешательства. Дон Хуан прошептал мне на ухо несколько раз, что мой разум
не приглашен на это событие, и что я должен бросить несносное желание все
контролировать. Он сказал, что нагваль был восприятием только для меня и
что именно по этой причине Паблито не видел нагваля в моей машине. Он
добавил, как бы читая мои невысказанные чувства, что хотя один я мог быть
свидетелем нагваля, это все же был сам дон Хенаро.
Дон Хуан взял меня за руку и в игривой манере подвел меня к тому
месту, где сидел дон Хенаро. Дон Хенаро поднялся и подошел ближе ко мне.
Его тело излучало жар, который я мог видеть. Сияние, от которого у меня
кружилась голова. Он подошел ко мне сбоку и, не касаясь меня, приблизил
рот к моему левому уху и стал шептать. Дон Хуан также начал шептать мне в
другое ухо. Их голоса слились. Они оба стали повторять одни и те же
заявления. Они говорили, что я не должен бояться и что у меня есть длинные
мощные нити, которые существовали не для того, чтобы защищать меня, потому
что защищать было нечего, и не для того, чтобы от них обороняться. Но что

они были здесь для того, чтобы руководить восприятием моего нагваля точно
таким же образом, как мои глаза руководили моим обычным восприятием
тоналя. Они сказали мне, что мои нити находятся повсюду вокруг меня, и что
благодаря им, я могу воспринимать все сразу и что одной единственной нити
достаточно, чтобы прыгнуть в овраг или чтобы прыгнуть из оврага на скалу.
Я слушал все, что они шептали. Каждое слово, казалось, имело для меня
свое особое значение. Я мог ухватить каждый его оттенок, а затем отложить
обратно, как если бы я был записывающим аппаратом. Они оба уговаривали
меня прыгнуть на дно оврага. Они сказали, что я сначала должен ощутить
свои нити, затем изолировать одну, которая идет вниз на дно оврага и
следовать ей. Когда они говорили свои команды, я действительно мог
соотносить их слова с соответствующими ощущениями. Я ощутил во всем себе
почесывание, крайне интересное ощущение, которое само по себе невыразимо,
но приближается к ощущению "длинного почесывания". Мое тело действительно
могло ощущать дно оврага, и я ощущал это чувство, как щекотку в каком-то
неопределенном месте своего тела.
Дон Хуан и дон Хенаро продолжали уговаривать меня скользнуть по этому
чувству, но я не знал, как это сделать. Затем я услышал один только голос
дона Хенаро. Он сказал, что собирается прыгнуть вместе со мной. Он схватил
меня, толкнул меня или обнял меня и бросился вместе со мной в бездну. У
меня было общее ощущение физического "захвата духа", как будто мой живот
пережевывали и пожирали. Это была смесь боли и удовольствия такой
интенсивности и длительности, что все, что я мог делать, это кричать, и
кричать, насколько у меня хватало легких. Когда это чувство уменьшилось, я
увидел набор искр и темных масс, лучей света и облаковидных образований. Я
не мог сказать, открыты мои глаза или закрыты, или где мои глаза
находятся, или даже где находится мое тело. Затем я ощутил то же самое
физическое чувство, хотя и не так выраженное, как в первый раз, а потом у
меня было такое ощущение, будто я проснулся и оказался стоящим на скале
вместе с доном Хуаном и доном Хенаро.
Дон Хуан сказал, что я опять сходил с ума, что бесполезно было
прыгать, если мое восприятие прыжка собиралось быть таким хаотическим. Оба
они бесчисленное количество раз шептали мне в уши, что нагваль сам по себе
был бесполезен, что он должен усмиряться тоналем. Они сказали, что я
должен прыгнуть охотно и осознавать свой поступок.
Я колебался не столько потому, что боялся, сколько потому, что
сопротивлялся. Я ощущал свои колебания, как если бы мое тело болталось из
стороны в сторону, как маятник. Затем какое-то странное настроение
овладело мной, и я прыгнул всем своим физическим телом. Я хотел думать во
время прыжка, но не смог. Я видел, как бы сквозь туман, стены узкого
ущелья и острые камни на дне оврага. У меня не было последовательного
восприятия моего спуска. Вместо этого у меня было ощущение, что я
действительно нахожусь на земле на дне. Я различал каждую деталь камней в
небольшом кругу вокруг себя. Я заметил, что мой взгляд не был направленным
и стереоскопичным с уровня глаз, но плоским и повсюду вокруг меня. Через
секунду я испугался и что-то дернуло меня вверх подобно мячику на резинке.
Дон Хуан и дон Хенаро заставляли меня выполнить прыжок вновь и вновь.
После каждого прыжка дон Хуан уговаривал меня, чтобы я был менее напряжен
и меньше сопротивлялся. Он повторял вновь и вновь, что секрет магов в
использовании нагваля заключался в нашем восприятии. Что прыжки были
просто упражнением в восприятии, и что упражнение закончится только тогда,
когда я добьюсь того, что смогу воспринимать как совершенный тональ то,
что находится на дне оврага.
В какой-то момент у меня возникло невообразимое ощущение. Я полностью
и трезво осознавал, что стою на краю скалы, и дон Хуан с доном Хенаро
шепчут мне на уши. А затем, в следующее мгновение я смотрел на дно оврага.
Все было абсолютно нормально. К этому времени уже почти стемнело, но света
было еще достаточно, чтобы можно было все в совершенстве узнавать, как в
мире моей повседневной жизни. Я смотрел на какие-то кусты, когда услышал
внезапный звук - камень, падающий вниз. Я мгновенно увидел хороших
размеров камень, несущийся вниз по скале прямо ко мне. Как вспышку я
увидел также дона Хенаро, сбрасывающего его. Я испытал чувство паники, и
мгновение спустя я был втянут обратно на вершину скалы.
Я оглянулся, дона Хенаро больше нигде не было. Дон Хуан начал
смеяться и сказал, что дон Хенаро нас покинул, потому что не мог больше
выносить моей вони. Тут у меня появилось неприятное осознание того, что я
действительно находился в отвратительном виде. Дон Хуан был прав, когда
заставил меня снять одежду. Он провел меня к ручью, который тек
поблизости, и отмывал меня как лошадь, поливая меня водой из моей шляпы и
бросаясь ею в меня, в то время, как он делал смешные замечания
относительно того, что спас мои штаны.



13. ПУЗЫРЬ ВОСПРИЯТИЯ

Я провел целый день один в доме дона Хенаро. Большую часть дня я
спал. Дон Хуан вернулся к концу дня, и мы пошли прогуляться в полном
молчании до ближайшей цепи гор. В сумерках мы остановились и сели на краю
глубокого провала, пока совсем не стемнело. Тогда дон Хуан подвел меня к
другому месту поблизости - монументальному утесу с совершенно вертикальной
каменной стеной. Утес нельзя было заметить с той тропинки, которая к нему
вела. Дон Хуан, однако, показывал его мне несколько раз ранее. Он заставил
меня заглянуть через край и сказал, что весь утес был местом силы,
особенно его основание, которое было в каньоне на несколько сантиметров
ниже. Каждый раз, когда я смотрел на него, я испытывал неприятный озноб.
Каньон всегда был темным и угрожающим. Прежде чем мы достигли этого места
дон Хуан сказал, что дальше мне следует идти одному и встретиться с
Паблито на краю утеса. Он рекомендовал, чтобы я расслабился и исполнял бег
силы для того, чтобы смыть свою нервную усталость.
Дон Хуан шагнул в сторону влево от тропы, и темнота просто поглотила
его. Я хотел остановиться посмотреть, куда он делся, но мое тело не
повиновалось. Я начал бежать, хотя был усталым настолько, что едва мог
держаться на ногах. Когда я достиг утеса, я никого там не увидел и
продолжал бежать на месте, тяжело дыша. Через некоторое время я
расслабился. Я стоял неподвижно, прислонившись спиной к камню, и тогда
заметил фигуру человека в нескольких футах от меня. Казалось, он прятал
голову в руках. Я испытал момент интенсивного испуга и развернулся как
пружина, но затем я объяснил самому себе, что этот человек, должно быть,
Паблито, и без всяких колебаний я подошел к нему. Я громко позвал Паблито
по имени. Я считал, что он, должно быть, не уверен, кто я такой, и так
испугался, что прикрыл голову, чтобы не видеть. Но прежде чем я коснулся
его, какой-то необъяснимый страх овладел мной. Мое тело застыло на месте с
протянутой правой рукой, уже готовой коснуться его. Человек поднял голову.
Это был не Паблито! Его глаза были два огромных зеркала как глаза тигра.
Мое тело отскочило назад. Мои мускулы напряглись, а затем сняли напряжение
без малейшего влияния со стороны моего желания. И я выполнил прыжок назад
такой быстрый и такой большой, что при нормальных обстоятельствах я бы
погрузился в грандиозную спекуляцию по поводу этого. Как бы то ни было,
однако мой страх был настолько вне всяких пропорций, что у меня не было ни
малейшей склонности к размышлениям, и я убежал бы отсюда, если бы кто-то
крепко не схватил меня за руку. Ощущение, что кто-то держит меня за руку,
бросило меня в полную панику. Я закричал. Однако мой крик, вместо того,
чтобы быть визгом, как я думал он будет, был длинным дух захватывающим
воплем.
Я повернулся лицом к своему нападающему. Это был Паблито, который
трясся еще больше меня. Моя нервозность была на самом верху. Я не мог
разговаривать, мои зубы стучали, и мурашки бежали у меня по спине,
заставляя меня дергаться непроизвольно. Я вынужден был дышать через рот.
Паблито сказал, между щелканьем зубов, что нагваль поджидал его и что он
едва спасся из его когтей, когда наткнулся на меня и что я чуть не убил
его своим воплем. Я хотел засмеяться и издал самые адские звуки, которые
только можно вообразить. Когда я восстановил свое спокойствие, я рассказал
Паблито, что, очевидно, та же самая вещь произошла со мной. Конечным
результатом явилось в моем случае то, что усталость моя исчезла. Вместо
этого я ощущал неудержимую волну силы и хорошего самочувствия. Паблито,
казалось, испытывал те же самые ощущения. Мы начали глупо и нервно
хихикать.
Я услышал звук мягких и осторожных шагов в отдалении. Я различил этот
звук раньше Паблито. Он, казалось, прореагировал на то, что я застыл. У
меня была уверенность, что кто-то приближается к тому месту, где мы
находились. Мы повернулись в направлении звука. Секунду спустя показались
силуэты дона Хуана и дона Хенаро. Они шли медленно и остановились в
полутора--двух метрах от нас. Дон Хуан лицом ко мне, а дон Хенаро лицом к
Паблито. Я хотел рассказать дону Хуану, что что-то испугало меня до
безумия, но Паблито схватил меня за руку. Я знал, что он имеет в виду.
Что-то странное было в доне Хуане и доне Хенаро. Когда я посмотрел на них,
мои глаза начали выходить из фокуса.
Дон Хенаро дал резкую команду. Я не понял, что он сказал, но я знал,
что он говорит, чтобы мы не раскрывали глаза.
- Темнота опустилось на мир, - сказал дон Хуан, глядя на небо.
Дон Хенаро начертил ущербный месяц на твердой земле. На мгновение мне
казалось, что он использовал какой-то светящийся мел, но затем я
сообразил, что он ничего не держит в руках. Я воспринимал воображаемый
полумесяц, который он нарисовал своим пальцем. Он велел мне и Паблито
сесть на внутреннюю кривую вогнутого края в то время как дон Хуан и он
сели на концы полумесяца, скрестив ноги в полутора-двух метрах от нас.
Первым заговорил дон Хуан. Он сказал, что они собираются показать нам
свои олли. Он сказал, что если мы будем смотреть слева от них между бедром
и ребрами, то мы сможем "увидеть" что-то вроде тряпки или носового платка,
подвешенного к их поясам. Дон Хенаро добавил, что помимо тряпочек у них на
поясах были две круглых, похожих на пуговицы штучки, и что мы должны
смотреть на их пояса до тех пор, пока мы не "увидим" тряпочек и пуговиц.
Прежде чем дон Хенаро договорил, я уже заметил какой-то плоский
предмет, подобно куску материи, и один круглый камешек, который висел у
каждого из них на поясе. Олли дона Хуана был более темным и более
угрожающим, чем у дона Хенаро. Моей реакцией была смесь любопытства и
страха мои реакции испытывались в животе, поскольку я ничего не судил
разумным образом.
Дон Хуан и дон Хенаро достигли своих поясов и, казалось, отцепили
темные кусочки материи. Они взяли их своими левыми руками. Дон Хуан
подбросил свой в воздух у себя над головой, но дон Хенаро дал своему мягко
опуститься на землю. Кусочки материи распахнулись, как если бы
подбрасывание вверх и бросание вниз заставило их расстелиться, подобно
совершенно гладким носовым платкам. Они опускались медленно, ныряя как
воздушные змеи. Движение олли дона Хуана были точным повторением того, что
я воспринимал как его действие, когда он кружил несколько дней назад.
Когда кусочки материи стали ближе к земле, они стали твердыми, круглыми и
массивными. Сначала они свернулись, как бы упав на дверную ручку, затем
они расширились. Платок дона Хуана вырос в объемистую тень. Она выступила
вперед и двинулась к нам, дробя мелкие камни и твердые куски земли. Она
подошла к нам на один-полтора метра до самого углубления полумесяца между
доном Хуаном и доном Хенаро. В какой-то момент мне казалось, что она
собирается перекатиться по нам и растереть нас в пух и прах. Мой ужас в
этот момент был подобен пылающему огню. Тень передо мной была гигантской,
наверное около пяти метров в диаметре, и она двигалась, как бы ощупывая
свою дорогу без всяких глаз. Она дергалась и раскачивалась. Я знал, что
она разыскивает меня. Паблито в этот момент прижал свою голову к моей
груди. Ощущение, которое его движение вызвало во мне, рассеяло часть
пугающего внимания, которое я сфокусировал на тени. Тень, казалось, стала
рассыпаться, судя по ее беспорядочным рывкам, а затем скрылась из вида,
слившись в окружающей темноте. Я потряс Паблито. Он поднял свою голову и
издал сдавленный крик. Я взглянул вверх. Незнакомый человек смотрел на
меня. Он, должно быть, был сразу позади тени, может быть, прячась позади
нее. Он был довольно высоким и стройным. У него было длинное лицо, совсем
не было волос, и вся левая сторона его головы была покрыта болячкой или
экземой какого-то рода. Его глаза были дикими и горели. Его рот был
полуоткрыт. На нем был какой-то странный пижамообразный костюм. Его штаны
были ему слишком коротки. Я не мог различить, был ли он обут. Он стоял,
глядя на нас, казалось, долгое время, как бы ожидая просвета для того,
чтобы броситься на нас и разорвать на части. Так много было ярости в его
глазах. Это не была ненависть или жестокость, а какого-то сорта животное
чувство недоверия. Я не мог выдержать напряжения больше. Я хотел принять
боевую позицию, которой дон Хуан обучил меня несколько лет назад. И я так
бы и сделал, еслибы не Паблито, который прошептал, что олли не может пере-
сечь линию, которую Хенаро нарисовал на земле. Тогда я сообразил, что там
действительно была яркая линия, которая, казалось, отделяла все, что было
перед нами.
Через секунду человек двинулся прочь, налево, точно так же, как и
тень ранее. У меня было ощущение, что дон Хуан и дон Хенаро отозвали их
назад.
Последовала короткая спокойная пауза. Я больше не мог видеть ни дона
Хуана, ни дона Хенаро. Они уже не сидели на концах полумесяца. Внезапно я
услышал звук двух маленьких камешков, упавших на твердую каменистую землю,
где мы сидели, и в мгновение ока весь участок перед нами был освещен
расплывчатым желтоватым светом, который как бы включился. Прямо перед нами
находилось огромное прожорливое животное, отвратительно выглядящий койот
или волк. Все его тело было покрыто белым выделением, подобно поту или
слюне. Его шерсть была взлохмачена и мокра. Глаза его были дикими. Он
взвыл со слепой яростью, которая прогнала по мне дрожь. Его челюсти
дрожали и клочья слюны разлетались вокруг. Он загребал ногами землю, как
бешеная собака, пытающаяся сорваться с цепи. Затем он поднялся на задние
ноги и стал быстро двигать передними лапами и челюстями. Вся его ярость,
казалось, была сконцентрирована на том, чтобы сломать какой-то барьер
перед нами.
Я осознал, что мой страх перед этим бешеным животным был другого
сорта, чем страх перед теми двумя привидениями, которых я видел раньше. К
этому животному я испытывал физическое отвращение и ужас. Я продолжал
смотреть в полном бессилии на его ярость. Внезапно он, казалось, потерял
свою дикость и убежал из виду.
Затем я услышал, что что-то еще приближается к нам. Или может быть, я
почувствовал это. Совершенно внезапно фигура колоссальной кошки появилась
перед нами. Сначала я видел ее глаза в темноте. Они были огромными и
неподвижными как два озера воды, отражающие свет. Она тихо всхрапнула и
зарычала. Она выдохнула воздух и двинулась взад-вперед перед нами, не
отрывая от нас глаз. Она не обладала тем электрическим свечением, каким
обладал койот. Я не мог ясно различить ее детали, и, однако, ее
присутствие было бесконечно более опасным, чем присутствие другого зверя.
Она, казалось, собирала силу. Я чувствовал, что этот зверь настолько смел,
что он превзойдет свои границы. У Паблито, должно быть, было подобное
чувство, потому что он прошептал, что мне следует пригнуть голову и лечь
почти вплотную к земле. Через секунду кошка прыгнула. Она побежала к нам,
а затем прыгнула с лапами, вытянутыми вперед. Я закрыл глаза и спрятал
голову в руках, прижавшись к земле. Я ощутил, что животное разорвало
защитную линию, которую дон Хенаро начертил вокруг нас, и что оно уже
находится сверху нас. Я чувствовал ее вес, прижимающий меня к земле. Мех
ее брюха терся о мою шею. Казалось, ее передние ноги в чем-то завязли, она
дергалась, чтобы освободиться. Я ощущал ее рывки и дерганья и слышал ее
дьявольское пыхтение и сопение. Тогда я понял, что я пропал. У меня было
смутное чувство разумного выбора, и я хотел спокойно отдаться своей судьбе
в том, что я умру здесь. Но я боялся физической боли умирания при таких
ужасных обстоятельствах. Затем какая-то странная сила вырвалась из моего
тела. Казалось, что мое тело отказалось умирать и собрало всю свою силу в
мою левую руку. Я почувствовал неодолимую волну, идущую по ней. Что-то
неконтролируемое охватывало мое тело. Что-то такое, что заставило меня
столкнуть массивный и опасный груз животного с нас. Паблито реагировал
точно также, и мы оба поднялись сразу. Так много энергии было создано нами
обоими, что животное отлетело как тряпичная кукла. Усилие было свыше меня.
Я свалился на землю, хватая воздух. Мышцы моего живота были так напряжены,
что я не мог дышать. Я не обращал внимания на Паблито и на то, что он
делает. Наконец, я заметил, что дон Хуан и дон Хенаро помогают мне сесть.
Я увидел Паблито, распростертого на земле лицом вниз с распростертыми
руками. Казалось, он потерял сознание. После того, как они усадили меня,
дон Хуан и дон Хенаро помогли Паблито. Оба они растирали его живот и
спину. Они помогли ему подняться и через некоторое время он мог снова
сесть сам.
Дон Хуан и дон Хенаро уселись на концах полумесяца, а затем они
начали двигаться перед нами, как если бы между двумя концами был какой-то
рельс. Рельс, который они использовали для того, чтобы менять свое
положение туда и сюда с одного конца на другой. От их движения у меня
закружилась голова. Они, наконец, остановились рядом с Паблито и начали
шептать ему на ухо. Через секунду они поднялись все трое сразу и пошли по
краю утеса. Дон Хенаро поднял Паблито как если бы тот был ребенком. Тело
Паблито было твердым как доска. Дон Хуан держал Паблито за щиколотки. Они
раскачали его, видимо, чтобы набрать инерцию и силу, а затем отпустили,
забросив его тело в бездну через край куста. Я видел тело Паблито на фоне
темного западного неба. Оно описывало круги точно так же, как раньше это
делало тело дона Хуана. Круги были медленными. Паблито, казалось, набирал
высоту вместо того, чтобы падать вниз. Затем круги стали ускоряться. На
секунду тело Паблито завертелось как диск, а затем растаяло. Я воспринял
это так, как будто он исчез в воздухе. Дон Хуан и дон Хенаро подошли ко
мне, опустились на корточки и начали шептать мне в уши. Каждый из них
говорил разное, однако я не имел затруднений в том, чтобы следовать их
командам. Казалось, я был расщеплен в тот же момент, когда они издали свои
первые слова. Я чувствовал, что они делают со мной то же самое, что они
делали с Паблито. Дон Хенаро раскрутил меня, а затем у меня было
совершенно сознательное ощущение вращения или парения на какой-то момент.
Затем я несся сквозь воздух, падая вниз на землю с огромной скоростью.
Падая, я чувствовал, что моя одежда срывается с меня, затем мое мясо
слетело с меня, и, наконец, что мое тело расчленилось. Я потерял свой
чрезмерный вес, и таким образом мое падение потеряло свою инерцию, а моя
скорость уменьшилась. Мое снижение было больше пикированием. Я начал
двигаться взад-вперед, как листик, затем моя голова лишилась своего веса,
и все, что осталось от "меня", был квадратный сантиметр огорченного
тонкого галькоподобного осадка. Все мое чувство было сконцентрировано
здесь.
Затем неприятный осадок, казалось, взорвался на тысячи кусков. Я знал
или что-то где-то знало, что я осознаю тысячи кусочков как один. Я был
самим осознанием. Затем какая-то часть моего осознания начала собираться.
Она росла, увеличивалась. Она стала локализованной, и мало по малу я обрел
чувство границ сознания или чего бы то ни было. И внезапно тот "я" с
которым я был знаком, превратился в захватывающий вид всех вообразимых
комбинаций "прекрасных" видов. Это было, как если бы я смотрел на тысячи
картин мира, людей и вещей.
Затем сцена стала туманной. У меня было ощущение, что сцены
проносятся перед моими глазами на более высокой скорости, пока я ни одну
из них не мог уже выделить для рассмотрения. Наконец, стало так, как будто
бы я рассматриваю всю организацию мира, катящуюся перед моими глазами
неразрывной бесконечной цепью.
Внезапно я опять оказался стоящим с доном Хуаном и доном Хенаро на
скале. Они прошептали, что выдернули меня назад, и что я был свидетелем
неизвестного, о котором никто не сможет разговаривать. Они сказали, что
собираются швырнуть меня в него еще раз и что я должен позволить
развернуться крыльям своего восприятия так, чтобы они коснулись
одновременно и тоналя и нагваля, а не бросались от одного к другому.
У меня опять было ощущение, что меня раскрутили, бросили, ощущение
падения, вращения на огромной скорости. Затем я взорвался, я распался.
Что-то во мне поддалось. Оно освободило что-то такое, что я всю свою жизнь
держал замкнутым. Я полностью осознавал тогда, что затронут мой секретный
резервуар и что он неудержимо хлынул наружу. Больше не существовало
сладкого единства, которое я называл "я". Не было ничего, и, тем не менее,
это ничто было наполнено. Это не была темнота или свет. Это не был холод
или жара. Это не было приятное или неприятное. Не то, чтобы я двигался или
парил, или был неподвижен. И не был я также единой единицей, самим собой,
которым я привык быть. Я был миллиардами частиц, которые все были мной.
Колонии раздельных единиц, которые имели особую связь одна с другой и
могли объединиться, чтобы неизбежно сформировать единое осознание, мое
человеческое осознание. Не то, чтобы я "знал" вне тени сомнений, потому
что мне нечем было "знать", но все мое единое осознание "знало", что "я" и
"меня" знакомого мира было колонией, конгломератом раздельных и
независимых ощущений, которые имели неразрывную связь одно с другим. Нера-
зрывная связь моих бесчисленных осознаний, то отношение, которое эти части
имели одна к другой, были моей жизненной силой.
Способом описать это объединенное ощущение было бы сказать, что эти
крупинки осознания были рассеяны. Каждая из них осознавала себя, и ни одна
не была более важной, чем другая. Затем что-то согнало их, и они
объединились в одно облако, в "меня", которого я знал. Когда "я", "я сам"
оказывался таким, то я мог быть свидетелем связных сцен деятельности мира,
или сцен, которые относились к другим мирам и которые, я считаю, были
чистым воображением, или сцен, которые относились к "чистому мышлению",
то-есть я видел интеллектуальные системы или идеи, стянутые вместе, как
словесные выражения. В некоторых сценах я от души разговаривал сам с
собой. После каждой из этих связных картин "я" распадался опять в ничто.
Во время одной из этих экскурсий в связную картину я оказался на
скале с доном Хуаном. Я мгновенно сообразил, что я - это тот "я", с
которым я знаком. Я ощущал себя физически как реального. Я скорее
находился в мире, чем просто смотрел на него.
Дон Хуан обнял меня, как ребенок. Он посмотрел на меня. Его лицо было
очень близко. Я мог видеть его глаза в темноте. Они были добрыми.
Казалось, в них был вопрос. Я знал, что это за вопрос. Невыразимое
действительно было невыразимым.
- Ну? - сказал он тихо, как если бы ему нужно было мое подтверждение.
Я был бессловесен. Слова "онемелый", "ошеломленный", "смущенный" и
так далее ни в коей мере не могли описать моих чувств в данный момент. Я
не был твердым. Я знал, что дону Хуану пришлось схватить меня и удерживать
меня силой на земле, иначе бы я взлетел в воздух и исчез. Я не боялся
исчезнуть. Меня страстно тянуло в "неизвестное", где мое осознание не было
объединенным.
Наваливаясь на мои плечи, дон Хуан медленно привел меня к тому месту,
где находился дом дона Хенаро. Он заставил меня лечь, а затем покрыл меня
мягкой землей из кучи, которая, казалось, была приготовлена заранее. Он
засыпал меня до шеи. Из листьев он сделал мягкую подушку, на которой могла
лежать моя голова, и велел мне не двигаться и совершенно не спать. Он
сказал, что собирается сидеть тут же и составлять мне компанию до тех пор,
пока земля вновь не затвердит мою форму.
Я чувствовал себя очень удобно и почти необоримо хотел спать. Дон
Хуан не позволял мне. Он требовал, чтобы я разговаривал о чем угодно под
солнцем, коме того, что я испытал. Сначала я не знал, о чем говорить,
затем я спросил о доне Хенаро. Дон Хуан сказал, что дон Хенаро забрал
Паблито и зарыл его где-то поблизости, делая с ним то же самое, что он
делает со мной.
У меня было желание поддерживать разговор, но что-то во мне было
нецельным. У меня было необычное безразличие, усталость, которая больше
походила на душевное утомление. Дон Хуан, казалось, знал, что я чувствую.
Он начал говорить о Паблито и о том, как взаимосвязаны наши судьбы. Он
сказал, что стал бенефактором Паблито в то же самое время, когда дон
Хенаро стал его учителем, и что сила спаривала меня и Паблито шаг за
шагом. Он заметил, что единственным различием между Паблито и мною было
то, что в то время, как мир Паблито как воина находился в царстве насилия
и страха, мой мир управлялся восхищением и свободой. Дон Хуан объяснил,
что такая разница вызвана совершенно различными личностями бенефакторов.
Дон Хенаро был мягким, привлекательным и забавным, в то время как сам он
был сухим, строгим и прямым. Он сказал, что моя личность требовала сильно-
го учителя, но нежного бенефактора, и что Паблито был противоположностью.
Ему нужен был добрый учитель и суровый бенефактор.
Мы продолжали еще некоторое время разговаривать, а затем настало
утро. Когда над восточными пиками гор показалось солнце, он помог мне
подняться из-под земли.
После того, как я проснулся во второй половине дня, мы с доном Хуаном
сидели у дверей дона Хенаро. Дон Хуан сказал, что дон Хенаро все еще
находится с Паблито, подготавливая его к последней встрече.
- Завтра ты и Паблито отправитесь в неизвестное, - сказал он. - я
должен подготовить тебя к этому сейчас. Вы пойдете туда самостоятельно.
Прошлой ночью вы были, как мячики на резинке, и мы вас дергали взад и
вперед. Завтра вы будете в своих собственных руках.
У меня появился зуд любопытства, и вопросы о том, что со мной
произошло прошлой ночью, хлынули из меня. Мой поток не затронул его.
- Сегодня я должен выполнить самый критический маневр, - сказал он. -
я должен в последний раз разыграть с тобой трюк. И ты должен клюнуть на

мой трюк.
Он засмеялся и хлопнул себя по ляжкам.
- То, что Хенаро хотел показать вам первым упражнением прошлой ночью,
было то, как маги используют нагваль, - продолжал он. - нет способа
подобраться к объяснению магов, если по своей воле не используешь нагваль,
или, скорее, если по своей воле не используешь тональ для того, чтобы твои
действия в нагвале обрели смысл. Еще один способ прояснить все это - это
сказать, что вид тоналя должен превалировать, если собираешься

использовать нагваль так, как это делают маги.
Я сказал ему, что нахожу несоответствие в том, что он только что
сказал. С одной стороны, два дня назад он дал мне невероятный пересказ
своих поразительных действий в течение ряда лет. Действий, нацеленных на
то, чтобы повлиять на мою картину мира. А с другой стороны, он хочет, что-
бы эта же самая картина превалировала.
- Одно с другим никак не связано, - сказал он. - порядок в нашем
восприятии относится исключительно к тоналю. Только там наши действия
могут иметь последовательность. Только там они являются лесенкой, на
которой можно пересчитать ступеньки. В нагвале ничего подобного нет.
Поэтому картина тоналя - это инструмент, а как таковой, он не только
лучший инструмент, но и единственный, который мы имеем.
Прошлой ночью пузырь твоего восприятия раскрылся, и его крылья
развернулись. Больше нечего сказать об этом. Невозможно объяснить, что с
тобой произошло, поэтому я не собираюсь пытаться, и тебе не следует тоже.
Достаточно сказать, что крылья твоего восприятия были сделаны для того,
чтобы коснуться твоей целостности. Прошлой ночью ты вновь и вновь двигался
между нагвалем и тоналем. Тебя дважды забрасывали для того, чтобы не
осталось возможности ошибок. Во второй раз ты испытал свое путешествие
полностью, путешествие в неизвестное. И твое восприятие развернуло свои
крылья, когда что-то внутри тебя поняло свою истинную природу. Ты -
клубок.
- Это объяснение магов. Нагваль невыразим. Все возможные ощущения и
существа и личности плавают в нем, как баржи, мирно, неизменно, всегда.
Затем клей жизни связывает их вместе. Ты сам обнаружил это прошлой ночью.
А также Паблито. И также Хенаро, когда он первый раз путешествовал в
неизвестное. И также я. Когда клей жизни связывает эти чувства вместе,
создается существо, которое теряет ощущение своей истинной природы и
становится ослепленным сиянием и суетой того места, где оно оказалось,
тоналем. Тональ - это то, где существует всякая объединенная организация.
Существо впрыгивает в тональ, как только сила жизни свяжет все необходимые
ощущения вместе. Я однажды говорил тебе, что тональ начинается с рождением
и кончается смертью. Я сказал это, потому что знаю, что как только сила
жизни оставляет тело, все эти единые осознания распадаются и возвращаются
назад, туда, откуда они пришли - в нагваль. То, что делает воин,
путешествуя в неизвестное, очень похоже на умирание, за исключением того,
что его клубок единых ощущений не распадается, а расширяется немного, не
теряя своей целостности. В смерти, однако, они тонут глубоко и более неза-
висимо, как если бы они никогда не были единым целым.
Я хотел сказать ему, насколько точно совпадали его заявления с моим
опытом, но он не дал мне говорить.
- Нет способа говорить о неизвестном, - сказал он. - можно быть
только свидетелем его. Объяснение магов говорит, что каждый из нас имеет
центр, из которого можно быть свидетелем нагваля - волю. Поэтому воин
может отправляться в нагваль и позволить своему клубку складываться и
перестраиваться всевозможными образами. Я уже говорил тебе, что выражение
нагваля - это личное дело. Я имел в виду, что от самого воина зависит
направлять перестройки этого клубка. Человеческая форма или человеческое
чувство являются первоначальными. Может быть, это самая милая форма из
всех для нас. Есть, однако, бесконечное количество других форм, которые
может принять клубок. Я говорил тебе, что маг может принять любую форму,
какую хочет. Это правда. Воин, который владеет целостностью самого себя,
может направить частицы своего клубка, чтобы они объединились любым
вообразимым образом. Смысл жизни - это то, что делает такие объединения
возможными. Когда сила жизни выдохнется, то уже нет никакого способа вновь
собрать клубок.
Я назвал этот клубок пузырем восприятия. Я сказал также, что он
запечатан, закрыт накрепко и что он никогда не открывается до момента
нашей смерти. Тем не менее, его можно открыть. Маги, очевидно, узнали этот
секрет, и хотя не все они достигли целостности самих себя, они знали о
возможности этого. Они знали, что пузырь открывается только тогда, когда
погружаешься в нагваль. Вчера я дал тебе пересказ всех тех шагов, которые
ты сделал, чтобы прибыть к этой точке.
Он пристально посмотрел на меня, как бы ожидая замечания или вопроса.
То, что он сказал, было вне всяких замечаний. Я понял тогда, что если бы
он сказал мне все это четырнадцать лет назад, что все бы это прошло без
последствий. Или же, если бы он сказал мне все это в любой момент учениче-
ства. Важным являлся тот факт, который я испытал своим телом или внутри
него, опыт, который явился основой его объяснения.
- Я жду твоего обычного вопроса. - сказал он, медленно произнося свои
слова.
- Какого вопроса? - спросил я.
- Того, который не терпится задать твоему разуму.
- Сегодня я устраняюсь от всех вопросов. У меня действительно нет ни
одного, дон Хуан.
- Это нечестно, - сказал он смеясь. - есть один особый вопрос,
который мне нужно, чтобы ты задал.
Он сказал, что если я выключу внутренний диалог просто на мгновение,
то я смогу понять, что это за вопрос. Ко мне пришла внезапная мысль,
моментальное озарение, и я знал, чего он хочет.
- Где находилось мое тело в то время, как все это происходило со
мной? - спросил я, и он схватился за живот от хохота.
- Это последний из трюков магов, - сказал он. - скажем так, что я
собираюсь тебе раскрыть, является последней крупинкой объяснения магов. До
этого момента твой разум наобум следовал за моими поступками. Твой разум
хочет принять, что мир не такой, каким его рисует описание, что в мире еще
очень много всякого помимо того, что встречает глаз. Твой разум почти
хочет и готов признать, что твое восприятие гуляло вверх и вниз по тому
утесу и что что-то в тебе или, может быть, весь ты прыгал на дно ущелья и
осматривал глазами тоналя то, что там находится, как если бы ты спускался
туда с помощью веревки и лестницы. Этот акт осмотра дна ущелья был венцом
всех этих лет тренировки. Ты сделал это хорошо. Хенаро увидел кубический
сантиметр шанса, когда он бросил камень в тебя, который находился на дне
оврага. Ты видел все. Мы с Хенаро поняли тогда без всяких сомнений, что ты
готов к тому, чтобы тебя забросить в неизвестное. В тот момент ты не
только видел, но ты и знал все о дубле, другом.
Я прервал его и сказал, что он оказывает мне незаслуженное доверие в
чем-то таком, что находится вне моего понимания. Его ответом было, что мне
нужно время для того, чтобы все эти впечатления осели и что, как только я
это сделаю, ответы польются на меня точно так же, как лились из меня
вопросы в прошлом.
- Секрет дубля заключается в пузыре восприятия, который в твоем
случае той ночью был на вершине скалы и на дне ущелья в одно и то же
время, - сказал он. - клубок чувств можно мгновенно собирать всюду. Иными
словами, можно воспринимать здесь и там одновременно.
Он уговаривал меня подумать и вспомнить последовательность событий,
которые, как он сказал, являлись столь же обычными, что я почти забыл их.
Я не знал, о чем он говорит. Он уговаривал меня попытаться еще.
- Думай о своей шляпе, - сказал он. И подумай о том, что Хенаро с ней
сделал.
Я испытал потрясающий момент воспоминания. Я забыл, что
действительно, Хенаро хотел, чтобы я снял свою шляпу, потому что она все
время спадала, сдуваемая ветром, но я не хотел с ней расставаться. Я
чувствовал себя глупо, будучи голым. То, что на мне была шляпа, которую я
обычно не носил, давало мне незнакомое ощущение. Я был действительно не
самим собой, а в этом случае быть без одежды не казалось столь неудобным.
Дон Хенаро попытался поменяться со мной шляпами, но его была слишком мала
для моей головы. Он отпускал шутки по поводу размеров моей головы и
пропорций моего тела и в конце концов снял мою шляпу и обмотал мою голову
старым пончо наподобие тюрбана.
Я сказал дону Хуану, что я забыл об этих событиях, которые, я уверен,
произошли где-то между моими так называемыми прыжками, и однако же, мое
воспоминание об этих прыжках было как единое непрерывное целое.
- Они действительно были непрерывным целым и таким же целым было
шутовство Хенаро с твоей шляпой, - сказал он. - эти два воспоминания
нельзя уложить одно за другим, потому что они происходили одновременно.
Он заставил пальцы своей левой руки двигаться так, как будто бы они
не могли пройти между пальцами его правой руки.
- Эти воспоминания были только началом, - продолжал он. - затем
пришла твоя настоящая экскурсия в неизвестное. Прошлой ночью ты испытал
невыразимое - нагваль. Твой разум не может бороться с физическим знанием,
что ты являешься безыменным клубком ощущений. Твой разум в этой точке
может даже признать, что есть другой центр - воля, через который
невозможно судить, или оценивать, или использовать необычные эффекты
нагваля. Твоему разуму, наконец, стало ясно, что нагваль можно отражать
через волю, хотя его никогда нельзя объяснить.
Но затем приходит твой вопрос. Где я находился, когда все это имело
место. Где было мое тело? Убеждение в том, что есть реальный ты, является
следствием того факта, что ты перекатил все, что у тебя было поближе к
разуму. В данный момент твой разум признает, что нагваль невыразим не
потому, что доказательства его убедили в этом, но потому, что признавать
это для него безопасно. Твой разум на безопасной земле. Все элементы
тоналя на его стороне.
Дон Хуан сделал паузу и осмотрел меня. Его улыбка была доброй.
- Пойдем к месту предрасположения дона Хенаро, - сказал он отрывисто.
Он поднялся, и мы пошли к тому камню, на котором мы разговаривали два
дня назад. Мы удобно уселись на тех же самых местах, прислонившись спинами
к камню.
- Постоянной задачей учителя является делать все, чтобы разум
чувствовал себя в безопасности, - сказал он. - я трюком подвел твой разум
к тому, что он поверил, будто бы тональ понятен и объясним. Мы с Хенаро
трудились для того, чтобы дать тебе впечатление, будто бы только нагваль
находится за границами объяснения. Доказательством того, что наши маневры
были успешными, является то, что в настоящий момент ты, несмотря на все,
жив.
Через что прошел, считаешь, что есть еще какой-то участок, который ты
можешь назвать своим собственным, своим разумом. Это мираж. Твой
драгоценный разум является только центром сбора, зеркалом, которое
отражает все то, что находится вне его. Прошлой ночью, ты был свидетелем
не только неописуемого нагваля, но также неописуемого тоналя.
Последний пункт объяснения магов говорит, что разум просто отражает
наружный порядок и что разум ничего не знает об этом порядке. Он не может
объяснить его так же, как он не может объяснить нагваль. Разум может
только свидетельствовать эффекты тоналя, но никогда он не сможет понять
его или разобраться в нем. Уже то, что мы думаем и говорим, указывает на
какой-то порядок, которому мы следуем, даже не зная, того как мы это
делаем, или того, чем является этот порядок.
Тогда я привел идею исследований западного человека в работах над
мозгом и над возможностью объяснения того, чем этот порядок является. Он
указал, что все эти исследования сводятся к тому чтобы признавать, что
что-то происходит.
- Маги делают то же самое своей волей, - сказал он. - они говорят,
что через волю они могут быть свидетелями эффектов нагваля. Я могу
добавить теперь, что через разум, вне зависимости от того, что мы делаем
или как мы это делаем, мы просто свидетельствуем эффекты тоналя. В обоих
случаях нет никакой надежды когда-либо понять или объяснить, чему именно
мы являемся свидетелями.
Прошлой ночью ты в первый раз взлетел на крыльях своего восприятия.
Ты был еще очень боязлив. Ты отправился только в полосу человеческих
восприятий. Маг может использовать эти крылья, чтобы коснуться других
ощущений.
Например, вороны, койота, сверчка или порядка других миров в этом
бесконечном пространстве.
- Ты имеешь в виду другие планеты, дон Хуан?
- Конечно, крылья восприятия могут унести нас в удаленнейшие
пространства нагваля или в невообразимые миры тоналя.
- А может ли маг, например, отправиться на луну?
- Конечно, может, - ответил он. Но он не сможет оттуда принести мешок
камней. Мы посмеялись и пошутили об этом, но его заявление было сделано с
совершенной серьезностью.
- Мы прибыли к последней части объяснения магов, - сказал он. -
прошлой ночью мы с Хенаро показали тебе две последние точки, которые
образуют целостность человека - нагваль и тональ. Я однажды говорил тебе,
что эти точки находятся вне нас и в то же время, это не так. Это парадокс
светящегося существа. Тональ каждого из нас является просто отражением
того неописуемого и неизвестного, что наполнено порядком. Нагваль каждого
из нас является только отражением той неописуемой пустоты, которая
содержит все.
Теперь ты должен посидеть на месте расположения Хенаро до сумерек. К
тому времени ты поместишь объяснение магов на место. Так как ты сидишь
сейчас здесь, ты не имеешь ничего, за исключением силы своей жизни,
которая связывает клубок ощущений.
Он поднялся.
- Задача завтрашнего дня состоит в том, чтобы броситься в неизвестное
самому, в то время как мы с Хенаро будем следить за тобой не вмешиваясь, -
сказал он. - сядь здесь и выключи свой внутренний диалог. Ты можешь
собрать силу, необходимую для того, чтобы развернуть крылья своего
восприятия и полететь в эту бесконечность.



14. РАСПОЛОЖЕНИЕ ДВУХ ВОИНОВ

Дон Хуан разбудил меня на самом рассвете. Он вручил мне переносную
флягу с водой и сумку с сухим мясом. Пару миль мы шли в молчании до того
места, где я оставил свою машину двумя днями раньше.
- Это путешествие - наше последнее путешествие вместе, - сказал он
спокойным голосом, когда мы прибыли к моей машине. Я ощутил сильный толчок
в моем животе. Я знал, что он имеет в виду.
Он прислонился к переднему бамперу, пока я открывал дверцу, и смотрел
на меня с таким чувством, какого я никогда раньше в нем не замечал. Мы
сели в машину, но прежде чем я завел мотор, он сделал несколько неясных
замечаний, которые я тоже понял в совершенстве. Он сказал, что у нас есть
несколько минут, чтобы посидеть в машине и коснуться некоторых чувств
очень личного характера.
Я сидел спокойно, но на душе у меня было беспокойство. Я хотел что-то
сказать ему, что-то такое, что существенно успокоило бы меня. Я напрасно
искал подходящих слов, той формулы, которая, как я знал, выразила бы то,
что я "знал" и без слов. Дон Хуан заговорил о маленьком мальчике, которого
я когда-то знал, и о том, как мои чувства к нему неизменны с годами и
расстоянием. Дон Хуан сказал, что он уверен, что всегда, когда я думаю об
этом мальчике, моя душа радостно подпрыгивает, и я без следа эгоизма или
мелочности желаю ему всего лучшего.
Он напомнил мне о той истории, которую я ему когда-то рассказал о
маленьком мальчике. Историю, которая ему понравилась и в которой он
находил глубокое значение. Во время одной из наших прогулок в горах вблизи
Лос-Анжелеса маленький мальчик устал идти и я вынужден был посадить его к
себе на плечи. Волна бесконечного счастья охватила нас тогда, и мальчик
выкрикивал свои благодарности солнцу и горам.
- Это был его способ прощания с тобой, - сказал дон Хуан. Я
почувствовал боль от того, что у меня перехватило горло.
- Есть много способов прощания, - сказал он. - наилучший способ,
пожалуй, это удержать конкретное воспоминание радости. Например, если ты
живешь, как воин, то тепло, которое ты ощущал, когда маленький мальчик
ехал на твоих плечах, будет свежим и неизменным все время, пока ты живешь.
Это способ прощания воина.
Я поспешно включил мотор и поехал быстрее, чем обычно, по каменистой
почве до тех пор, пока мы не попали на грунтовую дорогу.
Небольшое расстояние мы ехали, а затем прошли остальной путь пешком.
Примерно через час мы прибыли к роще деревьев. Дон Хенаро, Паблито и
Нестор были там, ожидая нас. Я поздоровался с ними. Все они, казалось,
были счастливы и полны энергии. Когда я посмотрел на них и на дона Хуана,
меня охватило чувство глубокой привязанности ко всем ним. Дон Хенаро обнял
меня и похлопал меня ласково по спине. Он сказал Нестору и Паблито, что я
прекрасно выполнил прыжки на дно ущелья. Держа руку все еще на моем плече,
он обратился к ним громким голосом:
- Да, господа, - сказал он, глядя на них. - я его бенефактор, и я
знаю, что это было действительно достижением. Это было венцом многих лет
жизни воина.
Он повернулся ко мне и положил мне на плечо другую руку. Его глаза
были блестящими и спокойными.
- мне нечего сказать тебе, Карлитос, - сказал он, медленно произнося
слова, - за исключением того, что у тебя необычайное количество
экскрементов в кишках.
При этом он и дон Хуан взвыли от смеха так, что казалось, он вот-вот
потеряют сознание. Паблито и Нестор нервно хихикали, не зная в точности
что делать.
Когда дон Хуан и дон Хенаро успокоились, Паблито сказал мне, что он
не уверен в своей способности пойти в неизвестное самому.
- Я действительно не имею ни малейшей идеи, как это сделать, - сказал
он. - Хенаро говорит, что ничего не нужно кроме неуязвимости, как ты
думаешь?
Я сказал ему, что знаю еще меньше, чем он. Нестор вздохнул, будучи,
казалось, действительно озабоченным. Он подвигал руками и ртом нервно, как
бы собираясь вот-вот сказать что-то важное и не зная, как это сделать.
- Хенаро говорит, что вы оба сделаете это, наконец сказал он.
Дон Хенаро сделал знак рукой, что мы уходим. Он с доном Хуаном шел
впереди в нескольких метрах от нас. Мы шли по одной и той же горной тропе
почти целый день. Мы шли в полном молчании и ни разу не останавливались.
Все мы несли с собой сухое мясо и флягу воды. Отсюда следовало, что мы
будем есть, пока идем. В каком-то месте тропа определенно стала дорогой.
Она обогнула гору и внезапно перед нами открылся вид долины. Это был дух
захватывающий вид. Длинная зеленая долина, отсвечивающая под лучами
солнца. Над ней нависли две великолепные радуги, и повсюду над окрестными
холмами были видны участки дождя.
Дон Хуан перестал идти и вздернул подбородок, указывая на что-то
внизу в долине дону Хенаро. Дон Хенаро покачал головой. Это не был ни
отрицательный, ни положительный жест, он больше походил просто на кивок
головы. Оба они стояли неподвижно долгое время, глядя в долину.
Тут мы покинули дорогу и, казалось, стали срезать угол, пойдя
напрямик. Мы начали спускаться по более узкой и неровной тропе, которая
вела к северной части долины.
Когда мы достигли равнины, был уже полдень. Меня охватил сильный
запах речных ив и мокрой почвы. На какое-то мгновение на деревьях слева от
меня был виден дождь, подобный мягкому зеленому шороху. Затем он только
поколыхивал листья. Я слышал журчание ручья. На секунду я остановился
послушать. Я взглянул на вершины деревьев. Высокие, слоистые облака на
западном горизонте выглядели, как клочья ваты, рассеянные по небу. Я стоял
там, наблюдая за облаками довольно долго, так, что все остальные ушли
далеко вперед. Я побежал за ними.
Дон Хуан и дон Хенаро остановились и повернулись сразу. Их глаза
двигались и застыли на мне с такой точностью и таким единством, что
казалось, они были единым лицом. Это был короткий поразительный взгляд,
который вызвал озноб у меня на спине. Затем дон Хенаро засмеялся и сказал,
что я бегу, топая, как трехсотфунтовый плоскостопый мексиканец.
- Почему мексиканец? - спросил дон Хуан.
- Плоскостопый трехсотфунтовый индеец не бегает, - сказал дон Хенаро,
объясняя.
- О, - сказал дон Хуан, как если бы дон Хенаро действительно объяснил
ему что-то.
Мы пересекли узкую сочную зеленую долину и забрались на горы с
востока. В конце дня мы, наконец, пришли к остановке на вершине плоского
загроможденного камнями утеса, нависшего над долиной с юга. Растительность
резко изменилась. Всюду вокруг нас находились выветренные горы. Земля в
долине и по бокам холмов была размежевана и обработана, и, однако же, весь
ландшафт давал мне чувство отдаленности.
Солнце уже было низко над юго-западным горизонтом. Дон Хуан и дон
Хенаро позвали нас на северный край утеса. С этого места ландшафт

<<

стр. 34
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>