<<

стр. 36
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Моим объяснением было то, что я хотел достоверной информации об
использовании растений, и поэтому я просил его быть моим информатором. Я
даже предложил платить ему за его время и его труды.
- Тебе следовало бы взять деньги, - сказал я. - таким образом мы оба
чувствовали себя бы лучше. Я мог бы тебя спрашивать обо всем, чего я хочу,
потому что ты бы работал на меня, и я бы платил тебе за это. Что ты
думаешь на этот счет?
Он взглянул на меня с возражением и издал отвратительный звук своим
ртом, заставив нижнюю губу и язык вибрировать с огромной силой при выходе.
- Вот что я думаю об этом, - сказал он и засмеялся истерически при
виде моего крайнего изумления, которое, по всей видимости, отразилось на
моем лице.
Мне было ясно, что он не тот человек, с которым я мог бы легко
справиться. Несмотря на свой возраст, он был энергичен и невероятно силен.
У меня ранее была идея, что, будучи таким старым, он мог бы быть идеальным
"информатором" для меня. Старики, как я всегда считал, бывают наилучшими
информаторами, поскольку они слишком слабы, чтобы делать что-либо еще,
кроме как говорить. Однако же дон Хуан не был жалким субъектом. Я
чувствовал, что он неуправляем и опасен. Друг, который нас свел, был прав.
Он был эксцентричным старым индейцем, и, хотя и не был большую часть
времени вне себя, как рассказывал мой друг, он был еще хуже, он был
сумасшедший. Я почувствовал опять ужасное сожаление и тревогу, которые я
испытывал раньше. Я уж думал, что преодолел это, и на самом деле у меня не
было никаких трудов совершенно уговорить себя, что я хочу навестить его
опять. Мне в голову проникла мысль, однако, что, может быть, я сам был
немножко сумасшедший, когда я решил, что мне нравится быть с ним. Его идея
о том, что мое чувство собственной важности являлось препятствием,
действительно сильно повлияло на меня. Но все это было явно только
интеллектуальным упражнением с моей стороны. Я ту же секунду, как только я
столкнулся с его странным поведением, я ощутил тревогу и захотел уехать.
Я сказал, что считаю, что мы настолько различны, что нет никакой
возможности для наших с ним отношений.
- Один из нас должен измениться, - сказал он, уставясь в землю. - и
ты знаешь, кто.
Он стал мурлыкать мексиканскую народную песню, а затем поднял голову
и взглянул на меня. Его глаза были яростными и горящими. Я хотел взглянуть
в сторону или закрыть глаза, но, к своему великому изумлению, я не мог
прервать его взгляда.
Он попросил меня рассказать ему, что я видел в его глазах. Я сказал,
что ничего не видел, но он настаивал, чтобы я выразил словами то, что его
глаза заставили меня почувствовать и вспомнить. Я старался дать ему
понять, что единственное, о чем мне его глаза напомнили, так это о моем
замешательстве. Что то, как он на меня смотрит, очень неудобно.
Он не отступал. Он по-прежнему пристально смотрел. Это не был прямо
угрожающий или злой взгляд. Это скорее был мистический неприятный
пристальный взгляд.
Он спросил меня, не напоминает ли он мне птицу.
- Птицу? - воскликнул я.
Он рассмеялся, как ребенок, и отвел свои глаза от меня.
- Да, - сказал он мне мягко. - птицу, очень необыкновенную птицу!
Он опять поймал меня взглядом и скомандовал мне вспоминать. Он сказал
мне с необыкновенным убеждением, что он "знает", что я уже видел такой
взгляд раньше.
В этот момент у меня было такое чувство, что старик провоцирует меня
вопреки всем моим честным желаниям каждый раз, как только он открывал рот.
Я опять взглянул на него с явным сопротивлением. Вместо того, чтобы
рассердиться, он начал смеяться. Он хлопал себя по ляжкам и завывал, как
если бы он объезжал дикую лошадь. Затем он опять стал серьезен и сказал
мне, что чрезвычайно важно, чтобы я перестал с ним бороться и вспомнил ту
необыкновенную птицу, о которой он мне говорит.
- Посмотри мне в глаза.
Его глаза были необыкновенно яростными. Они вызывали такое чувство,
которое действительно напомнило мне о чем-то, но я не был уверен, о чем
именно. Я секунду задержался на этом чувстве и затем внезапно понял. Это
была не форма его глаз и не форма его головы, но именно какая-то холодная
ярость в его взгляде - вот что напомнило мне взгляд глаз сокола. В тот
самый момент, когда я это понял, он смотрел на меня вскользь, и на секунду
у меня был полный хаос в мыслях. Я подумал, что я вижу очертания сокола
вместо очертаний дона Хуана. Картина была слишком мимолетной, и я был
слишком взволнованный, чтобы обратить на нее больше внимания.
Очень взволнованным тоном я рассказал ему, что я мог бы поклясться,
что видел очертания сокола в его лице. У него был еще один приступ смеха.
Я видел такой взгляд в глазах соколов. Я часто охотился за ними,
когда был мальчиком, и, по мнению дедушки, я был хорошим охотником. У него
была ферма лекгорнских кур, и соколы были угрозой его делам. Охота за ними
была не только настоящим, но еще и "правильным" делом. Вплоть до этого
момента я никогда не вспоминал ярости их глаз и о том, что эта яростность
преследовала меня в течение многих лет. Но это было так. Далеко в моем
прошлом, которое, как я думал, уже изгладилось в моей памяти.
- Я когда-то охотился на соколов.
- Я знаю, - заметил дон Хуан, как само собой разумеющееся. В его
голосе была такая уверенность, что я начал смеяться. Я подумал, что он
чудаковатый субъект. Он имел привычку говорить так, как если бы он
действительно знал, что я охотился на соколов. Я чувствовал крайнее
нерасположение к нему.
- Почему ты так рассердился? - спросил он тоном искреннего участия.
Я не знал, почему. Он стал испытывать меня очень необычным образом.
Он попросил меня опять смотреть на него и рассказать об "очень
необыкновенной птице", которую он мне напоминал. Я продолжал упорствовать
и из духа сопротивления сказал, что тут не о чем говорить. Затем я
почувствовал себя обязанным спросить его, почему он сказал, что он знает,
что я охотился на соколов. Вместо того, чтобы ответить мне, он опять стал
комментировать мое поведение. Он сказал, что я очень злой парень, и что
даже при падении шляпы у меня появляется пена у рта. Я запротестовал, что
это не так. У меня всегда была такая идея, что я очень уживчив и мирен. Я
сказал, что это его вина в том, что он вывел меня из себя своими
неожиданными словами и поступками.
- Но почему же гнев? - спросил он.
Я проанализировал свои чувства и реакции. Действительно, у меня не
было нужды гневаться на него.
Он опять стал настаивать на том, чтобы я смотрел в его глаза и
рассказал ему о "необыкновенном соколе". Он переменил слова. Раньше он
говорил "очень необыкновенная птица", теперь он стал говорить
"необыкновенный сокол". Перемена слов вызвала изменение в моем собственном
настроении. Я внезапно стал чувствовать печаль.
Он прищурил глаза, пока они не превратились в две щелки, и сказал
сверхдраматическим голосом, что он "видит" очень странного сокола. Он
повторил свое заявление три раза, как если бы он действительно видел его
прямо перед собой.
- Разве ты не помнишь его? - спросил он.
Я ничего подобного не помнил.
- Что же с этим соколом необыкновенного? - спросил я.
- Это ты должен сказать мне это, - заметил он.
Я настаивал на том, что я никаким способом не могу узнать, о чем он
говорит, поэтому я не могу рассказать ему ничего.
- Не борись со мной, - сказал он. - борись со своей вялостью и
вспомни.
Я серьезно пытался на секунду понять его. Мне не приходило в голову,
что я точно так же мог пытаться и вспомнить.
- Было время, когда ты видел множество птиц, - сказал он, как бы
настраивая меня.
Я сказал ему, что, когда я жил на ферме мальчиком, то я охотился и
убивал сотни птиц.
Он сказал, что если это так, то у меня не может быть никакой
трудности, чтобы вспомнить всех необыкновенных птиц, на которых я
охотился.
Он взглянул на меня с вопросом в глазах, как если бы он только что
дал мне последний ключ.
- Но я охотился очень на многих птиц, - сказал я. - поэтому я ничего
не могу вспомнить о них.
- Эта птица особенная, - заметил он шепотом. - эта птица - сокол.
- Я снова ушел в размышления над тем, на что он клонит. Что, он
дразнит меня? Или он это серьезно? После долгого перерыва он опять
попросил меня вспомнить. Я почувствовал, что бесполезно для меня прервать
его игру. Единственное, что я еще мог сделать, это участвовать в ней
вместе с ним.
- Ты говоришь о соколе, на которого я охотился? - спросил я.
- Да, - прошептал он с закрытыми глазами.
- Так это произошло, когда я был мальчиком?
- Да.
- Но ты говорил, что ты видишь сокола прямо перед собой сейчас.
- Вижу.
- Что ты пытаешься заставить меня сделать?
- Я пытаюсь заставить тебя вспомнить.
- Что? Бога ради!
- Сокол, быстрый как свет, - сказал он, глядя мне в глаза.
Я почувствовал, что у меня остановилось сердце.
- Теперь взгляни на меня, - сказал он.
Но я не взглянул. Я слышал его голос, как слабый звук, какое-то
ошеломляющее воспоминание захватило меня полностью.
Белый сокол!
Все началось со вспышки гнева моего дедушки, когда он подсчитывал
своих лекгорнских кур. Они исчезали странным и непонятным образом. Он
лично организовал и осуществлял тщательные вахты и после нескольких дней
неустанного наблюдения мы, наконец, увидели большую белую птицу, улетающую
с молодой лекгорнской курицей в когтях. Птица была быстрой и явно знала
свою дорогу. Она вылетела откуда-то из-за деревьев, схватила курицу и
улетела прочь через просвет между двумя ветвями. Это произошло так быстро,
что мой дед едва успел заметить это. Но я заметил, и я знал, что это был
действительно сокол. Мой дед сказал, что это, должно быть, альбинос.
Мы начали кампанию против сокола-альбиноса и дважды мне казалось, что
я попал в него. Он даже выронил свою жертву, но улетел. Он был слишком
быстрым для меня. Он был также слишком умен. Он уже больше никогда не
возвращался охотиться на ферму моего деда. Я бы забыл о нем, если бы мой
дед не подначивал меня охотиться за этой птицей. В течение двух месяцев я
преследовал сокола-альбиноса по всей долине, где я жил. Я изучил его
повадки, и я почти интуитивно находил пути его полета. Однако, его
скорость и внезапность появления всегда ставили меня в тупик. Я мог
хвастаться, что помешал ему обхватить его жертву, как это бывало каждый
раз, когда мы встречались, но убить его я никак не мог.
За все два месяца, пока я вел эту странную войну против
сокола-альбиноса, я лишь однажды был близко от него. Я преследовал его
весь день и устал. Я сел отдохнуть и заснул под высоким эвкалиптовым
деревом. Внезапный крик сокола разбудил меня. Я открыл глаза, не сделав
никакого другого движения, и увидел беловатую птицу, усевшуюся на самых
высоких ветвях эвкалипта. Это был сокол-альбинос. Охота окончилась. Это
должен был быть трудный выстрел. Я лежал на спине, а птица была повернута
ко мне спиной. Я использовал внезапный порыв ветра для того, чтобы
заглушить поднимание своего длинного ружья 22 калибра и прицеливания. Я
хотел подождать, пока птица повернется, или пока она начнет взлетать,
чтобы не промахнуться. Но птица-альбинос оставалась неподвижной. Для того,
чтобы лучше прицелиться, мне бы нужно было передвинуться на другое место,
а сокол был слишком быстрым, чтобы мне позволить это. Я думал, что лучше
всего мне будет подождать, что я и делал долгое бесконечное время.
Возможно, что на меня и повлияло, так это долгое ожидание, или, может, это
было одиночество того места, где я и птица находились. Я внезапно ощутил
озноб на спине, и как совершенно беспрецедентный поступок, я встал и ушел.
Я даже не оглянулся посмотреть - взлетела ли птица.
Я никогда не придавал никакого особого значения моему последнему
поступку с соколом-альбиносом, и, однако же, было ужасно странно, что я не
застрелил его. Я застрелил десятки соколов раньше. На той ферме, где я
вырос, охота за птицами или любыми другими животными была в порядке вещей.
Дон Хуан внимательно слушал, пока я ему рассказывал историю
сокола-альбиноса.
- Откуда ты узнал о соколе-альбиносе? - спросил я, закончив.
- Я видел его, - ответил он.
- Где?
- Прямо тут, перед тобой.
Я больше не был в настроении спорить.
- Что все это значит? - спросил я.
Он сказал, что белая птица, подобно этой, была знаком, и что не
стрелять в нее было единственно правильным поступком, который можно было
сделать.
- Твоя смерть дала тебе маленькое предупреждение, - сказал он
загадочным тоном. - она всегда приходит, как озноб.
- О чем ты говоришь? - спросил я нервно.
Он действительно расстроил мои нервы своим колдовским разговором.
- Ты многое знаешь о птицах, - сказал он. - многих из них ты убил. Ты
знаешь, как ждать. Ты терпеливо ждал часами. Я знаю это. Я вижу это.
Его слова вызвали у меня большое волнение. Я подумал о том, что
больше всего меня в нем раздражала его уверенность. Я не мог выносить его
догматической убежденности относительно моментов моей собственной жизни, в
которых я сам не был уверен. Я ушел в свое чувство отторжения, и я не
видел, как он склонился надо мной, пока он не прошептал мне что-то
буквально в самое ухо. Сначала я не понял, и он повторил это.
Он сказал, чтобы я осторожно повернулся и взглянул на булыжник слева
от меня. Он сказал, что там находится моя смерть, которая смотрит на меня,
и если я повернусь в тот момент, когда он даст мне сигнал, то я увижу ее.
Он сделал мне знак глазами. Я повернулся, и мне кажется, я увидел
мелькнувшее движение над булыжником. Озноб пробежал по моему телу, мышцы
живота непроизвольно сократились, и я испытал потрясение, спазмы. Через
секунду я восстановил равновесие и объяснил сам себе ощущение видения
мелькнувшей тени, как оптическую иллюзию, вызванную резким поворотом
головы.
- Смерть - это наш вечный компаньон, - сказал дон Хуан серьезным
тоном. - она всегда слева от нас на расстоянии вытянутой руки. Она
наблюдала за тобой тогда, когда ты следил за белым соколом. Она шепнула в
твое ухо, и ты почувствовал озноб так же, как ты почувствовал его сегодня.
Она всегда наблюдала за тобой, и она всегда будет наблюдать до того дня,
когда она тебя похлопает.
Он вытянул левую руку и слегка дотронулся до моего плеча и в то же
самое время издал глубокий щелкающий звук языком. Эффект был ужасающим.
Мне чуть не стало плохо.
- Ты тот мальчик, который преследовал дичь и терпеливо ожидал, как
смерть ждет. Ты хорошо знаешь, что смерть слева от нас, точно так же, как
ты был слева от белого сокола.
Его слова имели странную силу, которая погрузила меня в непреоборимый
ужас. Единственной моей защитой был порыв записывать все, что он говорит.
- Как может кто-либо чувствовать себя столь важным, когда мы знаем,
что смерть преследует нас, - спросил он.
У меня было чувство, что ответа от меня не требуется. Во всяком
случае, я не мог ничего сказать. Новое настроение овладело мной.
- Когда ты неспокоен, то следует повернуться налево и спросить совета
у своей смерти. Необъятное количество мелочей свалится с тебя, если твоя
смерть сделает тебе знак, или если ты заметишь отблеск ее, или если просто
у тебя появится чувство, что твой компаньон здесь и ждет тебя.
Он опять наклонился вперед и прошептал в мое ухо, что, если я
внезапно повернусь налево по его сигналу, то я вновь смогу увидеть свою
смерть на булыжнике.
Его глаза дали мне почти неуловимый сигнал, но я не осмелился
посмотреть.
Я сказал ему, что верю ему и что ему не стоит нажимать на этот вопрос
в дальнейшем, потому что я боюсь. У него был опять один из его приступов
раскатистого смеха.
Он заметил, что вопрос о нашей смерти никогда не поднимают достаточно
глубоко. Но я стал спорить, что для меня будет бессмысленным думать о моей
смерти, поскольку такие мысли принесут неудобство и страх.
- Ты полон всякой чуши! - воскликнул он. - смерть - это единственный
мудрый советчик, которого мы имеем. Когда бы ты ни почувствовал, как ты
это чувствуешь обычно, что все идет не так, как надо, и что ты вот-вот
пропадешь, повернись к своей смерти и спроси ее - так ли это? Твоя смерть
скажет тебе, что ты не прав, что в действительности ничего, кроме ее
прикосновения, не имеет значения. Твоя смерть скажет тебе: "я еще не
коснулась тебя".
Он качнул головой и, казалось, ожидал моего ответа. Но у меня его не
было. Мои мысли неслись наперегонки. Он нанес ужасающий удар моему
себялюбию. Мелочность того, чтобы быть недовольным им, была ужасающей в
свете моем смерти.
У меня было такое чувство, что он полностью осознает перемену моего
настроения. Он повернул поток в свою пользу. Он улыбнулся и начал
мурлыкать мексиканский мотив.
- Да, - сказал он мягко после долгой паузы. - один из нас здесь
должен измениться, и быстро. Один из нас здесь должен узнать, что смерть -
это охотник, и что она всегда находится слева от него. Один из нас здесь
должен спросить совета у смерти и бросить проклятую мелочность, которая
принадлежит людям, проживающим свои жизни так, как если бы смерть никогда
не тронула их.
Мы сидели молча более часа. Затем мы пошли опять. Мы блуждали среди
пустынного чапараля часами. Я не спрашивал его, была ли какая-либо причина
этому. Это не имело значения. Каким-то образом он заставил меня вновь
уловить старое чувство, что-то такое, что я давно совершенно забыл.

Спокойную радость от того, что просто движешься, не привязывая к этому
никакой интеллектуальной цели.
Я хотел бы, чтобы он дал мне уловить отблеск того, что я увидел на
булыжнике.
- Дай мне увидеть ту тень снова, - сказал я.
- Ты имеешь в виду свою смерть, не так ли? - ответил он с оттенком
иронии в голосе. Какое-то время я никак не мог сказать об этом.
- Да, - наконец, сказал я. - дай мне увидеть мою смерть еще раз.
- Не сейчас, - сказал он. - ты слишком цельный.
- Извини, я не расслышал.
Он начал смеяться, и по какой-то неизвестной причине его смех не был
больше раздражающим или мешающим, как он был раньше. Я не думаю, чтобы он
был другим, с точки зрения его высоты или его громкости, или его духа.
Новым элементом было мое настроение. В свете моей поджидающей смерти мои
страхи и мое раздражение были чепухой.
- Позволь мне тогда поговорить с растениями, - сказал я.
Он зарычал от смеха.
- Ты слишком хорош сейчас, - сказал он, все еще смеясь. - Ты
ударяешься из одной крайности в другую. Успокойся. Нет необходимости
разговаривать с растениями, если ты не хочешь узнать их секреты. И для
этого тебе требуются самые несгибаемые намерения. Поэтому не растрачивай
своих добрых желаний. Нет нужды видеть твою смерть тоже. Достаточно того,
что ты чувствуешь ее присутствие рядом с собой.



5. ПРИНИМАНИЕ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА СВОИ ПОСТУПКИ

Вторник, 11 апреля 1961 года
Я приехал к дому дона Хуана ранним утром в воскресенье 9 апреля.
- Доброе утро, дон Хуан, - сказал я. - рад тебя видеть!
Он взглянул на меня и мягко рассмеялся. Он подошел к моей машине,
пока я ее устанавливал и подержал дверь открытой, пока я собирал какие-то
свертки с едой, которые я привез для него.
Мы подошли к дому и сели перед дверью. Впервые я действительно
осознавал, что я тут делаю. В течение трех месяцев я фактически смотрел
вперед лишь в том смысле, чтобы вернуться назад к "полевой работе".
Казалось, бомба замедленного действия, установленная внутри меня,
разорвалась, и я внезапно вспомнил нечто трансцендентальное для меня. Я
вспомнил, что когда-то в моей жизни я был очень терпелив и очень
эффективен.
Прежде, чем дон Хуан успел что-либо сказать, я задал ему вопрос,
который твердо засел у меня в уме. В течение трех месяцев меня
преследовало воспоминание о соколеальбиносе. Как он узнал об этом, если я
сам забыл о нем.
Он засмеялся, но не ответил. Я упрашивал его сказать мне.
- Это было ничто, - сказал он со своей обычной убежденностью. - любой
может сказать, что ты странный. Ты онемевший, и это все.
Я почувствовал, что он снова меня сбивает с рельс и загоняет в угол,
в который мне совсем не хочется идти.
- Разве можно видеть нашу смерть? - спросил я, пытаясь не уходить от
темы.
- Конечно, - сказал он, смеясь. - она здесь, с нами.
- Откуда ты знаешь об этом?
- Я старик, с возрастом узнаешь всякого рода вещи.
Я знаю массу старых людей, но они никогда об этом не знали. Откуда же
ты знаешь?
- Что ж, скажем, что я знаю всякого рода вещи, потому что я не имею
личной истории и потому что я не чувствую себя более важным, чем кто-либо
еще и потому что моя смерть сидит здесь же.
Он вытянул свою левую руку и пошевелил пальцами так, как если бы он
действительно что-то трогал.
Я засмеялся. Я знал, куда он заводит меня. Старый черт опять
собирается оглушить меня, возможно, моей собственной важностью, но на этот
раз меня это не заботило. Воспоминание о том, что когда-то давно я обладал
превосходным терпением наполнило меня странной спокойной эйфорией, которая
рассеивала большую часть моих чувств нервозности и нетерпимости по
отношению к дону Хуану. Вместо этого я ощущал удивление по отношению к его
поступкам.
- Кто ты есть на самом деле? - спросил я. Он казался удивленным. Он
открыл глаза до огромных размеров и мигнул, как птица, закрывая веки так,
как если бы они были пленкой. Веки опустились и поднялись вновь, а его
глаза остались в фокусе. Этот маневр испугал меня, и я отшатнулся, а он
засмеялся с детской беззаботностью.
- Для тебя я Хуан Матус, я к твоим услугам, - сказал он с
преувеличенной вежливостью.
Затем я задал другие вопросы, которые вертелись у меня на языке.
- Что ты со мной сделал в первый день, когда мы встретились? - я имел
в виду тот взгляд, которым он меня наградил.
- Я? Ничего, - ответил он невинным тоном.
Я описал ему, что я почувствовал, когда он взглянул на меня, и как
это неестественно было для меня онеметь от этого взгляда.
Он смеялся, пока слезы не потекли у него по щекам. Я опять
почувствовал волну враждебности по отношению к нему. Я думал, что я был с
ним таким серьезным и таким вдумчивым, а он со своими грубыми привычками
был таким "индейцем".
Он явно заметил мое настроение и совершенно внезапно перестал
смеяться.
После долгого колебания я сказал ему, что его смех раздражал меня,
поскольку я серьезно пытался понять то, что со мной случилось.
- Тут нечего понимать, - ответил он спокойно.
Я повторил для него перечень необычных событий, которые имели место с
тех пор, как я его встретил, начиная с того колдовского взгляда, которым
он на меня взглянул, до воспоминания о соколе-альбиносе и видения на
булыжнике тени, о которой он сказал, что это моя смерть.
- Зачем ты все это делаешь со мной? - спросил я его. В моем вопросе
не было никакой укоризны. Мне было просто любопытно при чем тут, в
частности, я.
- Ты просил меня рассказать тебе то, что я знаю о растениях.
Я заметил нотку сарказма в его голосе. Он говорил так, как будто он
подсмеивался надо мной.
- Но то, что до сих пор ты говорил мне, никакого отношения к
растениям не имело, - запротестовал я.
Он ответил, что для того, чтобы узнать, нужно время.
У меня было такое чувство, что с ним бесполезно спорить. Я сообразил
тогда полный идиотизм легких и абсурдных выводов, который я сделал. Пока я
не был дома, я обещал себе, что я никогда не буду терять голову и не буду
чувствовать раздражение по отношению к дону Хуану. Однако, в
действительной ситуации в ту же минуту, как только он привел меня в
замешательство, я испытал новый приступ мелочного раздражения. Я
чувствовал, что нет никакого способа для меня взаимодействовать с ним, и
это меня сердило.
- Думай о своей смерти сейчас, - сказал дон Хуан внезапно. Она у тебя
на расстоянии вытянутой руки. Она может дотронуться до тебя в любой
момент. Поэтому, у тебя дома действительно нет времени для ерундовых
мыслей и мелочного раздражения. Ни у кого из нас нет времени для этого.
- Ты хочешь знать, что я сделал с тобой в первый день, когда мы
встретились? Я "увидел тебя", и я "видел", что ты думаешь, что ты лжешь
мне. Но ты не лгал, но на самом деле лгал.
Я сказал ему, что его объяснения поставили меня в еще большее
замешательство. Он сказал, что в этом и есть причина того, что он не хочет
объяснять своих поступков, и что в объяснении их нет необходимости. Он
сказал, что единственная вещь, которая идет в счет, это действия, действия
вместо думания.
Он вытащил соломенную циновку и улегся, подперев голову узлом. Он
устроился поудобнее, а затем сказал мне, что есть еще одна вещь, которую я
должен выполнить, если я действительно хочу изучать растения.
- Что было неправильно в тебе, когда я "увидел" тебя и что
неправильно в тебе сейчас, так это то, что ты не любишь принимать
ответственности за то, что ты делаешь, - сказал он медленно, как бы давая
мне время понять, что он говорит. - когда ты говорил мне все это в
автобусной станции, ты сознавал, что все это ложь. Почему ты лгал?
Я объяснил, что моей задачей было найти "ключевого информатора" для
своей работы.
Дон Хуан улыбнулся и начал мурлыкать мексиканскую мелодию.
- Когда человек решает что-либо делать, он должен идти до конца, -
сказал он. - но он должен принимать ответственность за то, что он делает.
Вне зависимости от того, что именно он делает, он должен прежде всего
знать, почему он это делает, и затем он должен выполнять свои действия, не
имея уже никаких сомнения или сожалений о них.
Он посмотрел на меня внимательно. Я не знал, что сказать. Наконец я
выразил мнение, почти как протест.
- Но это невозможно, - сказал я.
Он спросил меня, почему, и я сказал, что, может быть, было бы
идеальным, чтобы все думали так, как совпадало бы с тем, что они делают.
На практике, однако, нет никакого способа избежать сомнений и сожалений.
- Конечно же, есть способ, - ответил он с убеждением.
- Смотри на меня, - сказал он. - у меня нет сомнений или сожалений.
Все, что я делаю, является моим решением и моей ответственностью.
Простейшая вещь, которую я делаю, взять тебя на прогулку в пустыню,
например, очень просто может быть моей смертью. Смерть преследует меня,
поэтому у меня нет места для сомнений или сожалений. Если я должен умереть
в результате того, что я возьму тебя на прогулку, значит я должен умереть.
Ты, с другой стороны, чувствуешь, что ты бессмертен. А решения
бессмертного человека могут быть изменены, или о них можно сожалеть или
подвергать их сомнению. Время имеется только для того, чтобы делать
решения.
Я искренне возражал, что по-моему мнению, это не реальный мир,
поскольку он спорным образом создан на идеальной форме поведения, и на
том, что есть еще какой-то путь для того, чтобы куда-то идти.
Я рассказал ему историю о своем отце, который обычно читал мне
бесконечные лекции о чудесах здорового ума в здоровом теле и о том, как
молодые люди должны закалять свои тела трудностями и атлетическими
соревнованиями. Он был молодым человеком. Когда мне было 8 лет, ему всего
только 27. В летнее время, как правило, он возвращался из города, где
преподавал в школе, на ферму моего деда, где я жил, чтобы провести со мной
по крайней мере месяц. Для меня это был адский месяц. Я рассказал дону
Хуану, например, о поведении моего отца, которое, как я думал, очень
подходит к настоящей ситуации.
Почти сразу по прибытии на ферму мой отец настаивал на том, чтобы я
совершил с ним длинную прогулку так, чтобы мы могли с ним обо всем
поговорить. И во время нашего разговора он составлял планы о том, как мы
будем ходить купаться каждый день в 6 часов утра. Ночью он ставил
будильник на пол шестого, чтобы иметь достаточно времени, потому что ровно
в шесть мы должны быть уже в воде. А когда звонок начинал звенеть утром,
он выскакивал из постели, надевал очки и подходил к окну, чтобы посмотреть
наружу.
Я даже запомнил следующий монолог:
- М-м-м... Немножко облачно сегодня. Послушай, я сейчас прилягу всего
минуток на пять, оъкей? Не больше, чем на пять! Я просто собираюсь
распрямить свои мышцы и полностью проснуться.
И он всегда без исключения спал после этого до десяти, а иногда и до
полудня.
Я рассказал дону Хуану, что меня раздражало его нежелание отказаться
от явно надуманных решений. Он повторял этот ритуал каждое утро, пока я,
наконец, не оскорбил его чувства, отказавшись заводить будильник.
- Это не были надуманные решения, - сказал дон Хуан, явно принимая
сторону моего отца. - он просто не знал, как встать из постели, вот и все.
- Во всяком случае, - сказал я. - я всегда с сожалением отношусь к
нереальным решениям.
- Какое же решение будет тогда реальным? - спросил дон Хуан с
улыбкой.
- Если бы мой отец сказал себе, что он не может идти плавать в шесть
утра, а может, возможно, и в три пополудни.
- Твое решение ранит его душу, - сказал дон Хуан с оттенком большой
серьезности.
Я подумал, что уловил нотку печали в его голосе. Некоторое время мы
молчали. Моя задиристость испарилась, я думал о своем отце.
- Разве ты не видишь, - сказал дон Хуан, - он не хотел плавать в три
часа пополудни.
Его слова заставили меня подпрыгнуть.
Я сказал ему, что мой отец был слаб, и таким же был его мир идеальных

поступков, которые он никогда не совершал. Я почти кричал.
Дон Хуан не сказал ни слова. Он медленно в каком-то ритме качал
головой. Я чувствовал ужасную печаль. Когда я думал о своем отце, меня
всегда охватывало такое всепоглощающее чувство.
- Ты думаешь, что ты был сильнее, не так ли? - спросил он меня как бы
невзначай. Я сказал, что да, и начал рассказывать ему обо всей
эмоциональной путанице, которую мой отец вносил в меня, но он меня
прервал.
- Он был злой с тобой? - спросил он.
- Нет.
- Он был мелочен с тобой?
- Нет.
- Делал ли он для тебя все, что мог?
- Да.
- Тогда что же в нем неправильно?
Опять я начал кричать, что он был слабый, но спохватился и понизил
голос. Я чувствовал себя несколько в странном положении, что дон Хуан меня
допрашивает.
- Для чего ты все это делаешь? - спросил я. - ведь предполагалось,
что мы будем говорить о растениях? - я чувствовал себя раздраженным и
подавленным более, чем когда-либо. Я сказал ему, что ему нет дела, что у
него нет даже малейшего права судить о моем поведении. И он разразился
животным смехом.
- Когда ты сердишься, ты всегда чувствуешь себя правым? - сказал он и
мигнул, как птица.
Он был прав. У меня была тенденция к тому, чтобы чувствовать себя
оправданным в том, что я сержусь.
- Давай не будем говорить о моем отце, - сказал я, борясь за хорошее
настроение. - давай будем говорить о растениях.
- Нет, давай поговорим о твоем отце, - настаивал он. - это то самое
место, с которого следует начать сегодня. Если ты думаешь, что ты был
настолько сильнее, чем он, почему ты не ходил плавать в шесть часов утра
вместо него?
Я сказал ему, что я не мог поверить в то, что он серьезно просит меня
об этом. Я всегда считал, что плавание в шесть часов утра - это дело моего
отца, а не мое.
- Это было также и твоим делом с того момента, как ты принял его
идею, - бросил в меня дон Хуан.
Я сказал, что я никогда не принимал ее, что я всегда знал, что мой
отец неискренен сам с собой. Дон Хуан поинтересовался, как само собой
разумеющимся, почему я не высказал своего мнения в тот раз.
- Ты же не говорил своему отцу подобных вещей, - сказал я, как слабое
объяснение.
- Почему же нет?
- В моем доме так не делалось, вот и все.
- Ты делал в своем доме еще худшие вещи, - заявил он, как судья со
своего кресла. - единственная вещь, которую ты никогда не делал - это

почтить свой дух.
В его словах была такая разрушительная сила, что слова его вызывали у
меня в уме отклик. Он разрушил все мои защиты, я не мог с ним спорить. Я
нашел спасение в записывании своих заметок.
Я попытался выставить последние слабые объяснения и сказал, что всю
мою жизнь мне встречались люди такого же сорта, как мой отец, которые так
же, как мой отец, вовлекали меня в свои схемы, и, как правило, я всегда
оставался болтаться ни при чем.
- Ты жалуешься, - сказал он мягко. - ты жаловался всю свою жизнь,
потому что ты не принимаешь ответственности за свои решения. Если бы ты
принял ответственность в отношении идеи твоего отца в том, чтобы плавать в
шесть часов утра, то ты бы плавал сам, если нужно. Или же бы ты послал его
к черту в первый же раз после того, как ты узнал его уловки. Но ты не
сказал ничего, поэтому ты был такой же слабый, как твой отец.
- Принимать ответственность за свои решения означает, что человек
готов умереть за них.
- Подожди, подожди, - сказал я, - тут ты все переворачиваешь.
Он не дал мне закончить. Я собирался сказать ему, что своего отца я
взял просто как пример нереального способа действовать, и что никто в
здравом уме не захочет умирать за такую идиотскую вещь.
- Не имеет никакого значения, что это за решение, - сказал он. -
ничто не может быть более или менее серьезным, чем что-либо другое. Разве
ты не видишь? В том мире, где смерть-охотник, нет маленьких или больших
решений. Есть только те решения, которые мы делаем перед лицом нашей
неминуемой смерти.
Я ничего не мог сказать. Прошел, может быть, час. Дон Хуан был
совершенно неподвижен на своей циновке, хотя он не спал.
- Почему ты рассказал мне все это, дон Хуан? - спросил я. - почему ты
все это делаешь со мной?
- Ты пришел ко мне, - сказал он. - нет, это было не так, ты был
приведен ко мне, и я сделал с тобой свой уговор.
- Что ты говоришь?
- Ты мог иметь свой уговор с твоим отцом, плавая вместе с ним, но ты
это не сделал, может быть потому, что ты был слишком молод. Я жил дольше
тебя. На мне ничего не висит. В моей жизни нет спешки, и поэтому я могу
должным образом делать с тобой уговор.
После обеда мы отправились на прогулку. Я легко выдерживал его шаг и
опять восхищался его поразительной физической выносливостью. Он шагал так
легко и такими уверенными шагами, что рядом с ним я был похож на ребенка.
Мы пошли в восточном направлении. Я заметил тогда, что он не любит
разговаривать, пока идет. Если я заговаривал с ним, то он должен был
остановиться для того, чтобы мне ответить. Через пару часов мы пришли к
холму. Он сел и сделал мне знак, чтобы я сел рядом с ним. Он заявил
насмешливодраматическим тоном, что собирается рассказать мне сказку.
Он сказал, что давным-давно жил-был молодой человек, по происхождению
индеец, который жил среди белых людей в городе. У него не было ни дома, ни
родственников, ни друзей. Он пришел в город искать свое счастье, а нашел
только нищету и боль. Время от времени он получал несколько центов,
работая, как мул, которых едва хватало на кусок хлеба. Все остальное время
он вынужден был выпрашивать или воровать пищу.
Дон Хуан сказал, что однажды молодой человек пошел на базар. Он ходил
взад и вперед по улице очарованный. Его были тут собраны. Он был так
захвачен этим, что не смотрел, куда идет, и кончил тем, что, споткнувшись,
через корзины упал на какого-то старика.
Старик нес четыре огромных кувшина, сделанных из тыквы и только что
присел, чтобы отдохнуть и поесть. Дон Хуан улыбнулся знающе и сказал, что
старик нашел крайне странным тот факт, что молодой человек налетел на
него. Он не рассердился, что его потревожили, но поразился тому, почему
именно этот молодой человек упал ему на голову. Молодой человек, напротив,
был рассержен и сказал ему, чтобы он убирался с дороги. Ему совершенно не
было дела до глубоких причин их встречи. Он не заметил, что их пути
фактически пересеклись.
Дон Хуан мимикой изобразил движения кого-то, кто старается поймать
что-то укатывающееся прочь. Он сказал, что кувшины старика упали и теперь
катились вниз по улице. Когда молодой человек увидел кувшины, он подумал,
что нашел себе пищу на этот день.
Он помог старику, настоял на том, чтобы помочь ему нести тяжелые
кувшины. Старик сказал ему, что он собирается домой в горы, но молодой
человек настаивал на том, чтобы идти вместе с ним, по крайней мере, часть
пути.
Старик пошел по дороге к горам, и, пока они шли, он дал молодому
человеку немного пищи из той, которую он купил на базаре. Молодой человек
досыта наелся и, когда он был удовлетворен полностью, то стал замечать,
какие тяжелые кувшины и покрепче обхватил их.
Дон Хуан открыл свои глаза и улыбнулся с дьявольской гримасой, сказав
затем, что молодой человек спросил: "что ты несешь в этих кувшинах?"
Старик не ответил, но сказал ему, что он собирается показать ему
компаньона или друга, который сможет развеять его печали и дать ему совет
и мудрость относительно жизни в мире.
Дон Хуан сделал величественное движение обеими руками и сказал, что
старик подозвал прекраснейшего оленя, какого когда-либо видел молодой
человек. Олень был такой ручной, что он подошел к нему и ходил вокруг
него. Он переливался и сиял. Молодой человек был очарован и сразу же
понял, что это был "олень-дух". Старик сказал ему тогда, что если он хочет
иметь этого друга и его мудрость, то все, что он для этого должен сделать,
так это отдать кувшины.
Гримаса дона Хуана изобразила амбицию. Он сказал, что мелочные
желания молодого человека были возбуждены при такой просьбе. Глаза дона
Хуана стали маленькими и дьявольскими, когда он произносил вопрос молодого
человека: "что у тебя там в этих четырех огромных кувшинах?"
Дон Хуан сказал, что старик очень искренне ответил, что он несет пищу
и воду. Он перестал рассказывать сказку и прошелся пару раз по кругу. Я не
знал, что он делает, очевидно, это была часть сказки. Кружение на месте,
видимо, изображало размышления молодого человека.
Дон Хуан сказал, что, конечно же, молодой человек не поверил ни
единому слову. Он посчитал, что если старик, который был, очевидно,
волшебником, хочет дать "оленя-духа" за свои кувшины, то кувшины должны
быть наполнены совершенно невероятным могуществом.
Дон Хуан опять искривил свое лицо в дьявольскую гримасу, сказав, что
молодой человек заявил о своем желании иметь кувшины. Тут последовала
долгая пауза, которая, казалось, означала конец сказки. Дон Хуан оставался
спокойным, однако, я был уверен, что он хочет, чтобы я спросил о ней, что
я и сделал. "что случилось с молодым человеком?" - Глаза были дикими при
виде всех тех хороших вещей, которые...
Последовала еще одна длинная пауза. Я засмеялся. Я подумал, что это
была настоящая "индейская сказка".
Глаза дона Хуана сияли, когда он улыбался мне. Его вид был сама
невинность. Он начал смеяться тихими раскатами и спросил меня:
- Разве ты не хочешь узнать, что было в кувшинах?
- Конечно, хочу знать. Я думал, что это уже конец сказки.
- О, нет, - сказал он с предательским светом в глазах. - Молодой
человек взял свои кувшины и, убежав в укромное место, открыл их.
- Что же он нашел? - спросил я.
Дон Хуан посмотрел на меня, и я почувствовал, что он осознает мою
умственную гимнастику. Он покачал головой и усмехнулся.
- Ну, - спросил я, - кувшины были пустыми?
- Там была только пища и вода внутри кувшинов, - сказал он. - и
молодой человек в порыве гнева разбил их о камни.
Я сказал, что его реакция была вполне естественна. Любой на его месте

сделал бы то же самое.
Дон Хуан сказал, то молодой человек был дурак, который не знал, что
он ищет. Он не знал, каким бывает "могущество", поэтому он не мог сказать,
нашел он его или нет. Он не принял ответственности за свои решения и
поэтому был рассержен своим промахом. Он ожидал что-то получить, но вместо
этого не получил ничего. Дон Хуан предположил, что, если бы я был этим
молодым человеком, и если бы я следовал своим склонностям, то у меня бы
тоже кончилось злостью и сожалением, и я бы без сомнения провел остаток
своей жизни, жалея о самом себе и о том, что я потерял.
Затем он объяснил поведение старика. Он умно накормил молодого
человека, чтобы дать ему "смелость удовлетворенного живота". Таким
образом, молодой человек, найдя в кувшинах только пищу, разбил их в порыве
гнева.
- Если бы он осознал свое решение и брал на себя ответственность за
него, - сказал дон Хуан, - то он бы взял пищу и был бы ею более, чем
удовлетворен. А, может быть, он смог бы даже понять, что пища тоже была
могуществом.



6. СТАНОВЛЕНИЕ ОХОТНИКОМ

Пятница, 23 июня 1961 года.
Как только я уселся, я забросал дона Хуана вопросами. Он не ответил
мне и сделал нетерпеливый жест рукой, чтобы меня унять. Он, казалось, был
в серьезном настроении.
- Я думаю, что ты совсем не изменился за все то время, пока ты
пытался научиться чему-нибудь о растениях, - сказал он с укором.
Он начал громким голосом перечислять все те изменения личности,
которые он мне рекомендовал предпринять. Я сказал, что я все это очень
серьезно рассмотрел и нашел, что я, пожалуй, не смогу их выполнить, потому
что каждое из них идет вразрез с моими убеждениями. Он заметил, что просто
рассматривать их недостаточно, и то, что он мне сказал, было сказано не
для забавы. Я стал опять настаивать, что, хотя я и мало сделал в смысле
приспособления моей личной жизни к его идеям, но я действительно хотел
научиться использованию растений.
После долгого неловкого молчания я смело спросил его:
- Будешь ли ты учить меня о пейоте, дон Хуан?
Он сказал, что одного моего намерения недостаточно и что узнать
что-либо о пейоте, он назвал его "мескалито", в первый раз - дело
серьезное. Казалось, сказать было больше нечего.
Однако, в начале вечера он устроил для меня испытание. Он поставил
передо мной проблему, не дав никаких ключей к ее решению: найти
благоприятное место или пятно на участке прямо перед его дверью, где мы
обычно сидели и разговаривали. Пятно, где я мог бы всегда себя чувствовать
счастливым и полным энергии. В течение ночи, пока я пытался найти "пятно",
катаясь по земле, я дважды заметил перемену окраски однообразно темного
грязного поля на указанном участке.
Проблема меня утомила, и я заснул на том месте, где я заметил
перемену в окраске. Утром дон Хуан разбудил меня и заявил, что мой опыт
был очень удачным. Я не только нашел благоприятное место, которое искал,
но я также нашел противоположное ему - враждебное или отрицательное пятно
и окраски, связанные с тем и другим.

Суббота, 24 июня 1961 года.
Ранним утром мы отправились в пустынный чапараль. Пока мы шли, дон
Хуан объяснил мне, что нахождение "благоприятного" или "враждебного" пятна
было очень важной потребностью человека, находящегося в диком месте. Я
хотел перевести разговор на тему о пейоте, но он просто отказался
разговаривать об этом. Он предупредил меня, что об этом не должно и
упоминаться до тех пор, пока он сам не поднимет эту тему.
Мы уселись отдохнуть в тени высоких кустов в районе, поросшем густой
растительностью. Пустынный чапараль вокруг нас еще не совсем высох. Это
был теплый день, и мухи совсем замучили меня в то время, как они,
казалось, совсем не беспокоили дона Хуана. Я думал, что он, может быть,
просто игнорирует их, но потом я заметил, что они совершенно не садятся на
его лицо.
- Иногда бывает необходимо найти благоприятное место быстро на
открытой местности, - продолжал дон Хуан. - или, может быть, необходимо
быстро определить, не является ли плохим то место, куда как раз
собираешься сесть. Однажды мы сели отдохнуть около холма, и ты стал очень
сердитым и беспокойным. Это место было враждебным тебе. Малышка ворона
дала тебе предупреждение - помнишь?
Я вспомнил, что он предупреждал меня избегать этого места в будущем.
Я вспомнил также, что рассердился из-за того, что он не давал мне
смеяться.
- Я думал, что ворона, которая пролетела над головой, была знаком для
меня одного, - сказал он. - я бы никак не заподозрил, чтобы вороны были
дружественными по отношению к тебе тоже.
- О чем ты говоришь?
- Ворона была знаком, - сказал он. - если бы ты знал о воронах, то ты
бы избегал этого места, как чумы. Однако вороны не всегда бывают под
рукой, чтобы дать предупреждение, и ты должен сам научиться находить
подходящее место для ночлега или отдыха.
После долгой паузы дон Хуан внезапно повернулся ко мне и сказал, что
для того, чтобы найти подходящее место для отдыха, все, что мне нужно
сделать, так это скосить глаза. Он понимающе взглянул на меня и
конфиденциальным тоном сказал, что я сделал, должно быть, именно это,
когда катался по его двору, и таким образом смог найти два пятна и их
окраски. Он дал мне понять, что его поразило мое достижение.
- Я в самом деле не знаю, что я сделал, - сказал я.
- Ты скосил свои глаза, - сказал он с ударением. - это и есть
техника. Ты, должно быть, сделал это, хотя и не помнишь.
Дон Хуан затем описал технику, совершенное владение которой, как он
сказал, потребует годы практики и которая состояла в том, чтобы постепенно
заставлять глаза видеть раздельно одно и то же изображение. Отсутствие
совпадения изображений вызывало двойное восприятие мира. Это двойное
восприятие, согласно дону Хуану, давало возможность судить об изменениях в
окружающем, которые глаза обычно не способны воспринять.
Дон Хуан стал подбивать меня попробовать это. Он заверил меня, что
для зрения это не вредно. Он сказал, что я должен начать с того, чтобы
смотреть короткими взглядами, почти уголками глаз. Он указал на большой
куст и показал мне, как. У меня было очень странное ощущение, когда я
видел, как глаза дона Хуана бросали на куст невероятно быстрые взгляды.
Его глаза напомнили мне тех непоседливых зверьков, которые не могут
смотреть прямо. Мы прошли, наверное, час, в то время, как я старался не
фокусировать свой взгляд ни на чем. Затем дон Хуан попросил меня начать
разделять изображения, воспринимаемые каждым из моих глаз. Еще через час
или около того у меня ужасно заболела голова, и я вынужден был
остановиться.
- Ты думаешь, что ты сам сможешь найти для нас подходящее место
отдохнуть? - спросил он меня. У меня не было никакого представления о том,
что скрывается под критерием "подходящее место". Он терпеливо объяснил,
что смотрение короткими взглядами позволяет глазам поймать необычные виды.
- Как это? - спросил я.
- Это не виды на самом деле, - сказал он. - это больше похоже на
чувство. Если ты посмотришь на куст или дерево, или камень, где ты
собираешься отдохнуть, то твои глаза могут дать тебе почувствовать,
является ли это место лучшим местом для отдыха.
Я опять стал упрашивать его описать на что похожи эти чувства. Но он
то ли просто не мог их описать, то ли просто не хотел этого делать. Он
сказал, что я должен попрактиковаться в выборе места и затем он мне
скажет, подействовали мои глаза или нет.
Один раз я уловил вид того, что, как мне показалось, было галькой,
отражавшей свет. Я не мог увидеть этого света, если бы я сфокусировал мои
глаза на ней, но если я охватывал участок быстрыми взглядами, то я мог
уловить какого-то рода слабый отблеск. Я указал это место дону Хуану. Оно
находилось на середине открытой незатененной площадки, лишенной густых
кустов. Он громко расхохотался и затем спросил меня, почему я выбрал
именно это место. Я объяснил, что увидел отблеск.
- Мне нет дела до того, что ты видел, - сказал он. - ты можешь
увидеть слона. Что ты почувствовал, вот что важно.
Я не чувствовал ничего совсем. Он бросил на меня загадочный взгляд и
сказал, что он хотел бы составить мне компанию и сесть отдохнуть вместе со
мной там. Но он собирается сесть где-нибудь еще, пока я буду испытывать
свой выбор.
Я сел, а он смотрел на меня с любопытством с расстояния 10-15 метров.
Через несколько минут он начал громко смеяться. Каким-то образом его смех
нервировал меня. Он выводил меня из себя. Я почувствовал, что он
насмехается надо мной и рассердился. Я начал сам у себя спрашивать
мотивировки к тому, чтобы находиться здесь. Что-то было явно неладным в
том, как протекали наши взаимоотношения с доном Хуаном. Я почувствовал,
что я просто пешка в его когтях. Внезапно дон Хуан бросился ко мне со всей
быстротой и потащил меня за руку волоком 3-4 метра. Он помог мне подняться
и вытер пот со лба. Тут я заметил, что он выдохся до последнего предела.
Он похлопал меня по спине, и сказал, что я выбрал неправильное место, и
ему пришлось спасать меня действительно срочно, потому что он увидел, что
место, где я сидел, готово было уже захватить все мои чувства. Я
засмеялся. Картина того, как дон Хуан бросился на меня, была очень
забавной. Он действительно бежал, как юноша. Его ноги двигались так, как
если бы он захватывал мягкую красноватую землю пустыни для того, чтобы
катапультироваться через меня. То я видел, что он надо мной смеется, а то
через секунду он уже тащил меня за руку.
Через некоторое время он стал уговаривать меня продолжить поиски
подходящего для отдыха места. Мы продолжали идти, но я не замечал и не
"чувствовал" совершенно ничего. Может быть, если бы я был более
расслаблен, то я бы заметил или почувствовал что-нибудь, однако, я
перестал сердиться на него. Наконец, он указал на какие-то камни, и мы
остановились.
- Не разочаровывайся, - сказал дон Хуан. - нужно долгое время, чтобы
правильно натренировать глаза.
Я ничего не сказал. Я не собирался разочаровываться из-за чего-то,
чего я совсем не понимал. Однако, я был вынужден признать, что уже трижды,
с тех пор как я начал навещать дона Хуана, я становился очень сердит и
бывал разъярен до такой степени, что чуть ли не заболевал, сидя на тех
местах, которые он называл плохими.
- Трюк состоит в том, чтобы чувствовать глазами, - сказал он. -
сейчас твоя проблема в том, что не знаешь, что чувствовать. Однако же это
придет к тебе с практикой.
- Может быть, ты скажешь мне, дон Хуан, что я должен чувствовать?
- Это невозможно.
- Почему?
- Никто не может тебе сказать, что ты будешь ощущать. Это не тепло и
не свет, и не сияние, и не окраска. Это что-то еще.
- Можешь ты описать это?
- Нет. Все, что я могу сделать, так это дать тебе технику. Как только
ты научишься разделять изображения и видеть все вдвойне, ты должен
фокусировать свое внимание на участке между этими двумя изображениями.
Любое изменение, стоящее внимания, будет происходить именно там, в этом
районе.
- Какого рода эти изменения?
- Это неважно. Важно чувство, которое ты будешь получать. Все люди
различны. Ты видел отблеск сегодня, но это ничего не значит, потому что
отсутствовало чувство. Я не могу тебе рассказать, как чувствовать, ты
должен научиться этому сам.
В течение некоторого времени мы отдыхали в молчании. Дон Хуан закрыл
свое лицо шляпой и оставался неподвижным, как если бы спал. Я ушел в
записывание своих заметок, пока он не сделал внезапного движения, которое
заставило меня подскочить. Он резко сел и посмотрел на меня, делая
гримасу.
- У тебя есть склонность к охоте, - сказал он. - именно этому ты
должен учиться охоте. Ты больше не будешь говорить о растениях.
Он выставил на секунду вперед свою челюсть, затем хитро добавил:
- Во всяком случае, я не думаю, что нам придется это когда-либо
делать. Не так ли? - и засмеялся.
Остаток дня мы провели, бродя в разных направлениях, в то время, как
он давал мне невероятно детальные объяснения о гремучих змеях. То, как они
гнездятся, то, как они двигаются, их сезонное поведение, их уловки и их
привычки. Затем он продолжал разрабатывать каждый из пунктов, которые
заметил и, наконец, он поймал и убил большую змею. Он отрезал ей голову,
вычистил внутренности, ободрал, а мясо пожарил. В его движениях была такая
грация и ловкость, что чистым удовольствием было просто находиться рядом с
ним. Я слушал его и следил за ним очарованно. Концентрация внимания у меня
была настолько полной, что весь остальной мир практически исчез.
Есть змею было грубым возвращением в мир обычных дел. Я почувствовал
тошноту, как только начал жевать кусочек змеиного мяса. Это было ложное
отвращение, поскольку мясо было прекрасно. Но мой желудок, казалось, был
независимой единицей. Я едва смог проглотить кусочек. Я думал, что у дона
Хуана будет сердечный приступ из-за того, как он смеется.
После этого мы уселись для ленивого отдыха в тени скал. Я начал
работать над своими заметками, и их объем заставил меня понять, что он дал
мне поразительно большое количество информации о гремучих змеях.
- Твой охотничий дух вернулся к тебе, - сказал дон Хуан с серьезным
видом. - теперь ты попался.
- Прошу прощения?
Я хотел, чтобы он уточнил свое заявление относительно того, что я
попался, но он только смеялся и повторял его.
- Как я попался? - настаивал я.
- Охотники всегда будут охотиться, - сказал он. - я сам охотник.
- Ты хочешь сказать, что охотишься для того, чтобы жить.
- Я охочусь для того, чтобы жить. Я могу жить повсюду на земле.
Он указал рукой на все окружение.
- Быть охотником значит, что ты много знаешь. Это значит, что ты
можешь видеть мир по-разному. Для того, чтобы быть охотником, нужно быть в
совершенном равновесии со всем остальным. Иначе охота превратится в
бессмысленное повседневное занятие. Например, сегодня мы поймали змейку. Я
вынужден был извиниться перед ней за то, что прервал ее жизнь так внезапно
и так окончательно. Я сделал то, что я сделал, зная, что моя собственная
жизнь так же будет оборвана однажды тем же самым образом - внезапно и
окончательно. Так что в целом мы и змеи на одной ступеньке. Одна из них
накормила нас сегодня.
- Я никогда не понимал такого равновесия, когда я охотился, - сказал
я.
- Это неправда, ты не просто убивал животных. Ты и твоя семья ели
дичь.
Его заявление несло в себе уверенность человека, который был там.
Разумеется, он был прав. Были времена, когда я снабжал случайным мясом
дичи всю мою семью.
После колебания я спросил:
- Откуда ты узнал об этом?
- Определенные вещи я просто знаю, - сказал он. - хотя я не могу тебе
сказать, как.
Я рассказал ему, что мои тетки и дядья очень серьезно называли всех
птиц, каких я приносил, "фазаны".
Дон Хуан сказал, что он очень легко себе может представить, как они
называют "маленьким фазаном", и добавил с комической мимикой, как они
будут жевать его. Необычные движения его челюстей вызвали во мне ощущение,
что он действительно пережевывает птицу вместе с костями и перьями.
- Я действительно думаю, что у тебя есть склонность к охоте, - сказал
он, глядя на меня. - а мы с тобой не за тот конец взялись. Может быть, ты
захочешь изменить свой образ жизни для того, чтобы стать охотником.
Он напомнил мне, что я нашел с очень малой затратой сил с моей
стороны, что в мире есть для меня хорошие и плохие места. Он добавил
также, что я обнаружил специфические окраски, связанные с ними.
- Это означает, что у тебя склонность к охоте, - провозгласил он. -
не всякий, кто попытается, найдет свои места и их окраску в одно и то же
время.
- Быть охотником звучало очень красиво и романтически. Но для меня
это был абсурд, поскольку я не интересовался охотой как-либо в
особенности.
- Тебе не нужно заботиться о том, чтобы охотиться или любить охоту, -
ответил он на мою жалобу. - у тебя есть естественная склонность. Я
полагаю, что самые лучшие охотники никогда не любили охотиться. Они делают
это хорошо и в этом все.
У меня было ощущение, что дон Хуан способен любой спор перевести на
свою дорожку, и в то же время он утверждал, что совсем не любит
разговаривать.
- Это так же, как то, что я тебе рассказывал об охотниках, - сказал
он. - совсем не обязательно, чтобы я любил разговаривать. У меня просто
есть склонность к этому, и я делаю это хорошо. Вот и все.
Я нашел его умственную подвижность действительно необыкновенной.
- Охотники должны быть исключительно жесткими индивидуумами, -
продолжал он. - охотник очень мало оставляет случаю.
Я все время пытался убедить тебя, что ты должен научиться жить по
другому. До сих пор я не добился успеха. тебе не за что было ухватиться.
Теперь все по-другому. Я вернул назад твой дух охотника. Может быть, через
него ты переменишься.
Я протестовал, что не хочу быть охотником. Я напомнил ему, что в
самом начале я хотел, чтобы он мне просто рассказал о лекарственных
растениях, но он заставил меня уйти настолько далеко от моей
первоначальной цели, что я уже не могу ясно вспомнить, действительно ли я
хотел учиться о растениях.
- Хорошо, - сказал он. - действительно хорошо. Если у тебя нет такой
ясной картины того, что ты хочешь, ты можешь стать более смиренным.
- Давай скажем так. Для твоих целей, в действительности, не важно,
будешь ли ты учиться о растениях или об охоте. Ты сказал мне это сам. Ты
интересуешься всем, что тебе кто-либо может сказать. Правда?
Я сказал ему действительно так, пытаясь описать тематику антропологии
и для того, чтобы привлечь его, как своего информатора.
Дон Хуан усмехнулся, очевидно, осознавая свой контроль над ситуацией.
- Я охотник, - сказал он, как бы читая мои мысли. - я очень мало
оставляю случаю. Может быть, мне следует объяснить тебе, что я учился
тому, чтобы быть охотником. Я не всегда жил так, как живу сейчас. В одной
из точек своей жизни я должен был измениться. Теперь я указываю тебе
направление. Я веду тебя. Я знаю, что я говорю. Кто-то научил меня всему
этому, я не выдумал этого сам.
- Ты хочешь сказать, что у тебя был учитель, дон Хуан?
- Скажем так, что некто учил меня охотиться так, как я хочу научить
теперь тебя, - сказал он и быстро переменил тему.
- Я думаю, что когда-то охота была одним из величайших действий,
которые мог выполнять человек. Все охотники были могущественными людьми. И
на самом деле охотник был вынужден быть могущественным, для того, чтобы

выстоять напор той жизни.
Внезапно меня охватило любопытство. Уж не говорит ли он о времени,
предшествующем завоеванию? Я начал прощупывать его.
- Когда было то время, о котором ты говоришь?
- Давным-давно.
- Когда? Что означает давным-давно?
- Это означает давным-давно, или, может, это означает сейчас,
сегодня. Это не имеет значения. Однажды люди знали, что охотник является
лучшим из людей. Теперь не каждый это знает. Но есть достаточное
количество людей, которые знают. Я это знаю. Однажды ты будешь знать.
Понимаешь, что я имею в виду?
- Что, это индейцы-яки думают так об охотниках? Именно это я хочу
узнать.
- Не обязательно.
- А индейцы пима?
- Не все они, но некоторые.
Я назвал различные соседние группы, я хотел подбить его к заявлению,
что охота была разделяемым поверьем и практикой особых людей. Но он
избегал прямого ответа, поэтому и переменил тему.
- Зачем ты все это делаешь для меня, дон Хуан? - спросил я. Он снял
свою шляпу и почесал виски с разыгранным замешательством.
- Я имею уговор с тобой, - сказал он мягко. - у других людей есть
такой же уговор с тобой. Когда-нибудь у тебя у самого будет такой уговор с
другими. Скажем, что сейчас мой черед. Однажды я обнаружил, что, если я
хочу быть охотником, достойным самоуважения, то я должен изменить свой
образ жизни. Обычно я очень много хлюпал носом и жаловался. У меня были
веские причины к тому, чтобы чувствовать себя обделенным. Я индеец, а с
индейцами обращаются, как с собаками. Я ничего не мог сделать, чтобы
исправить такое положение. Поэтому все, что мне оставалось, так это моя
печаль. Но затем фортуна сжалилась надо мной, и некто научил меня
охотиться. И я понял, что то, как я жил, не стоило того, чтобы жить...
Поэтому я изменился.
- Но я счастлив своей жизнью, дон Хуан. Зачем я должен менять ее?
Он начал петь мексиканскую песню очень мягко, а затем стал мурлыкать
ее мотив. Его голова покачивалась вверх и вниз, следуя ритму песни.
- Ты думаешь, что ты и я равны? - спросил он резким голосом.
Его вопрос застал меня врасплох. Я ощутил странное гудение в ушах,
как если бы он действительно выкрикнул свои слова, чего он на самом деле
не сделал. Однако в его голосе был металлический звук, который отозвался у
меня в ушах.
Я поковырял в левом ухе мизинцем левой руки. Мои уши чесались все
время, и я постоянно и нервно протирал их изнутри мизинцами. Эти движения
были подрагиваниями моих рук целиком.
Дон Хуан следил за моими движениями с явной заинтересованностью.
- Ну... Равны мы? - спросил он.
- Конечно, мы равны, - сказал я.
В действительности, я оказывал снисхождение. Я чувствовал к нему
очень большое тепло, несмотря на то, что временами я просто не знал, что с
ним делать. И все же я держал в уголке своего мозга, хотя никогда и не
произносил этого, веру в то, что я, будучи студентом университета,
человеком цивилизованного западного мира, был выше, чем индеец.
- Нет, - сказал он спокойно. - мы не равны.
- Но почему же, мы действительно равны, - запротестовал я.
- Нет, - сказал он мягким голосом, - мы не равны. Я охотник и воин, а
ты - паразит.
У меня челюсть отвисла. Я не мог поверить, что дон Хуан действительно
сказал это. Я уронил записную книжку и оглушено уставился на него, а
затем, конечно, я разъярился.
Он взглянул на меня спокойными и собранными глазами. Я отвел глаза, и
затем он начал говорить. Он выражал свои слова ясно. Они текли гладко и
смертельно. Он сказал, что я паразитирую за счет кого-либо другого. Он
сказал, что я не сражаюсь в своих собственных битвах, но в битвах каких-то
неизвестных людей, что я не хочу учиться о растениях или об охоте или о
чем-нибудь еще, и что его мир точных поступков и чувств, и решений был
бесконечно более эффективен, чем тот разболтанный идиотизм, который я
называю "моя жизнь".
После того, как он окончил говорить, я был нем. Он говорил без
агрессивности или недовольства, но с такой силой и в то же время с таким
спокойствием, что я даже не сердился больше.
Мы молчали. Я чувствовал раздражение и не мог думать ни о чем и не
мог ничего подходящего сказать. Я ждал, пока он нарушит тишину. Проходили
часы. Дон Хуан постепенно становился неподвижным, пока его тело не
приобрело странную, почти пугающую застывшесть. Его силуэт стало трудно
различать по мере того, как темнело. И, наконец, когда стало совершенно
темно вокруг нас, он слился с чернотой камней. его состояние неподвижности
было таким полным, что, казалось, он не существует больше. Была уже
полночь, когда я, наконец, понял, что он может и будет оставаться
неподвижным в этой глуши в этих скалах, может быть, всегда, если ему так
нужно. Его мир точных поступков и чувств и решений был действительно выше
моего.
Я тихо дотронулся до его руки, и слезы полились у меня.



7. БЫТЬ НЕДОСТИЖИМЫМ

Четверг, 29 июня 1961 года.
Опять дон Хуан, как он это делал каждый день в течение почти недели,
держал меня под очарованием всяческих особых деталей насчет поведения
дичи. Сначала он объяснил, а затем разработал ряд охотничьих тактик,
основанных на том, что он называл "повороты куропаток". Я настолько
полностью ушел в его объяснения, что прошел целый день, а я не заметил,
как бежит время. Я даже забыл съесть лэнч. Дон Хуан сделал шутливое
замечание, что это совершенно необычное для меня - пропустить еду.
К концу дня он поймал пять куропаток в крайне хитроумную ловушку,
которую он научил меня собирать.
- Двух нам хватит, - сказал он и отпустил троих.
Затем он научил меня, как жарить куропаток. Я хотел наломать
кустарника и сделать жаровню так, как делал это мой дед, перекладывая дичь
веточками и обмазывая ее глиной. Но дон Хуан сказал, что нет никакой нужды
калечить кустарник, поскольку мы уже убили куропаток.
Окончив есть, мы очень лениво пошли в направлении скалистого места.
Мы уселись на склон песчаникового холма, и я шутливо сказал, что если бы
он поручил все это дело мне, то я бы зажарил все пять куропаток, и что мой
шашлык был бы не хуже, чем его жаркое.
- Без сомнения, - сказал он. - но если бы ты все это сделал, то мы,
быть может, никогда не смогли бы покинуть это место в целости.
- Что ты имеешь в виду? - спросил я. - что бы нам помешало?
- Кусты, куропатки, все вмешалось бы.
- Я никогда не знаю, когда ты говоришь серьезно, - сказал я.
Он сделал мне знак раздраженного нетерпения и чмокнул губами.
- У тебя ошибочное мнение насчет того, что значит говорить серьезно,
- сказал он. - я много смеюсь, потому что я люблю смеяться. И, однако же,
все, что я говорю, смертельно серьезно, даже если ты этого не понимаешь.
Почему ты думаешь, что мир только такой, каким ты его считаешь? Кто дал
тебе право так говорить?
- Но нет никаких доказательств, что мир иной, - сказал я.
Темнело. Я думал о том, что не пора ли поворачивать к дому. Но он.
Казалось, не торопился, и я благодушествовал.
Ветер был холодным. Внезапно он сказал, что нам следует встать и
забраться на вершину холма и встать там на участке, не поросшем кустами.
- Не бойся, - сказал он. - я твой друг, и я позабочусь о том, чтобы
ничего плохого с тобой не случилось.
- Что ты имеешь в виду? - спросил я, встревоженный.
У дона Хуана было крайне неприятное свойство перемещать меня из
спокойного благодушествования в испуг.
- Мир очень необыкновенный в это время дня, - сказал он. - вот что я
имею в виду. Что бы ты ни увидел, не пугайся.
- Что я такое увижу?
- Я еще не знаю, - сказал он, глядя вдаль в сторону юга.
Он, казалось, не тревожился. Я также смотрел в том же самом
направлении.
Внезапно он встрепенулся и указал левой рукой в сторону темного
пустынного кустарника.
- Это там, - сказал он, как если бы он чего-то ждал, и оно внезапно
появилось.
- Что там? - спросил я.
- Вон оно там, - повторил он. - смотри! Смотри!
Я ничего не видел, просто кусты.
- Теперь оно здесь, - сказал он со спешкой в голосе. - оно здесь.
Неожиданный порыв ветра ударил меня в этот момент, и у меня начало
жечь глаза. Я смотрел в ту сторону, о которой говорилось. Там не было
абсолютно ничего, только все обычное.
- Я ничего не вижу, - сказал я.
- Ты только что ощутил это, - сказал он. - прямо сейчас. Оно попало в
твои глаза и помешало тебе видеть.
- О чем ты говоришь?
- Я намеренно привел тебя на вершину холма, - сказал он. - мы здесь
очень заметны, и что-то подходит к нам.
- Что? Ветер?
- Не просто ветер, - сказал он резко. - тебе это может казаться
ветром, потому что кроме ветра ты ничего не знаешь.
Я напрягал свои глаза, глядя в пустынные кусты. Дон Хуан стоял молча
рядом со мной, а затем пошел в ближайший чапараль и начал отламывать
большие ветки от окружающих кустов. Он собрал восемь веток и сделал из них
охапку. Он велел мне сделать то же самое и извиниться перед растениями
громким голосом за то, что я их калечу.
Когда у нас было две охапки, он велел мне вбежать с ними на вершину
холма и лечь на спину между двумя большими камнями. С огромной скоростью
он расположил ветки моей охапки так, чтобы они покрыли все мое тело. Затем
он таким же образом покрыл самого себя и прошептал сквозь листья, что я
должен следить, как так называемый ветер перестанет дуть после того, как
мы стали незаметными.
В этот момент, к моему изумлению, ветер действительно прекратил дуть,
как предсказывал дон Хуан. Это произошло так постепенно, что я пропустил
бы перемену, если бы сознательно не ожидал ее. В течение некоторого
времени ветер свистел сквозь листья над моим лицом, а затем постепенно все
вокруг нас стихло.
Я прошептал дону Хуану, что ветер перестал, и он прошептал в ответ,
что я не должен делать никаких резких звуков и движений, потому что то,
что я называю ветром, было совсем не ветром, а чем-то таким, что имеет
свою собственную волю и действительно может нас узнать.
От нервозности я засмеялся.
Приглушенным голосом дон Хуан обратил мое внимание на тишину вокруг
нас и прошептал, что он собирается встать, и что я должен последовать за
ним, сложив ветви осторожно слева от себя. Мы поднялись одновременно. Дон
Хуан некоторое время смотрел вдаль в сторону юга, а затем резко повернулся
и обратился лицом на запад.
- Ищейка, действительно, ищейка, - пробормотал он, указывая в сторону
юго-запада.
- Смотри, смотри! - подтолкнул он меня.
Я смотрел со всей интенсивностью, на какую был только способен. Я
хотел увидеть то, что он говорит, но не видел совершенно ничего. Или,
скорее, я не видел ничего такого, чего бы я не видел раньше. Там были
только кусты, которые шелестели от мягкого ветра.
- Это здесь, - сказал дон Хуан. В этот момент я почувствовал удар
ветра прямо в лицо. Казалось, что ветер действительно начал дуть после
того, как мы встали. Я не мог в это поверить. Должно было быть
какое-нибудь логическое объяснение этому.
Дон Хуан мягко усмехнулся и сказал, чтобы я не утруждал свои мозги,
пытаясь подвести под это разумную причину.
- Давай соберем еще веток, - сказал он. - я терпеть не могу делать
это с маленькими растениями, но мы должны остановить тебя.
Он поднял ветки, которые мы использовали для того, чтобы укрываться,
и навалил на них камней и земли. Затем, повторив все те же движения,
которые мы делали раньше, каждый из нас наломал по восемь новых веток. Тем
временем ветер продолжал дуть непрерывно. Я мог чувствовать, как он
топорщит волосы у меня на висках. Дон Хуан прошептал, что после того, как
он меня покроет, я не должен делать ни малейшего движения или звука. Он
очень быстро разложил ветки поверх моего тела, а затем лег и покрыл себя

тоже.
В таком положении мы оставались минут двадцать и за это время
произошло необычайное явление. Ветер опять изменился с резкого и
порывистого до едва заметной вибрации.
Я задерживал дыхание, ожидая сигнала дона Хуана. В определенный
момент он мягко снял с себя ветви. Я сделал то же самое, и мы встали.
Вершина холма была совершенно спокойна. Лишь едва заметные мягкие
колыхания листьев наблюдались в окружающем чапарале. Глаза дона Хуана
пристально смотрели на кусты, находящиеся к югу от нас.
- Снова он там! - воскликнул он громким голосом.
- Я невольно подпрыгнул, чуть не потеряв равновесия, а он приказал
мне громким и повелительным голосом смотреть.
- Что я должен увидеть? - спросил я в отчаянии.
Он сказал, что это ветер или что бы там ни было, было как облако или
как смерч, который находится на некотором расстоянии поверх кустов,
прокладывая себе путь на вершину холма, где мы находились.
Я увидел колыхание кустов в отдалении.
- Вон он идет, - сказал дон Хуан мне в ухо. - смотри, как он ищет
нас.
Как раз в это время сильный устойчивый порыв ветра ударил мне в лицо,
как он ударял меня раньше. На этот раз, однако, моя реакция была другой. Я
был перепуган. Я не видел того, о чем говорил дон Хуан, но я видел весьма
загадочную волну, колыхавшую кусты. Я не хотел поддаваться своему страху и
намеренно придумывал всякого рода подходящие объяснения. Я говорил сам
себе, что здесь должны быть постоянные воздушные течения в этом районе, и
дон Хуан, будучи в совершенстве знаком со всей этой местностью, не только
знал о них, но и был способен умственно рассчитать их появление. Все, что
ему оставалось делать, это лечь, считать и ждать, пока ветер стихнет. А
как только он вставал, то ему опять-таки оставалось ждать его появления.
Голос дона Хуана сбил меня с моих умственных рассуждений. Он говорил
мне, что время уходить. Я заупрямился. Я хотел остаться, чтобы убедиться,
что ветер стихнет.
- Я ничего не видел, дон Хуан, - сказал я.
- И все же ты заметил что-то необычное.
- Может быть, тебе опять следует рассказать мне, что я должен был
заметить.
- Я уже рассказывал тебе, - сказал он. - нечто, что прячется в ветви
и выглядит, как смерч, облако, туман, лицо, которое все время вращается.
Дон Хуан сделал жест своими руками, чтобы изобразить горизонтальное и
вертикальное движения.
- Оно движется в определенном направлении, - продолжал он. - оно или
перекатывается или вращается. Охотник должен все это знать для того, чтобы
двигаться правильно.
Я хотел посмеяться над ним, но он, казалось, так упорно отстаивал
свою точку зрения, что я не посмел. Он взглянул на меня на секунду, и я
отвел глаза.
- Верить в то, что мир вокруг нас только такой, как ты думаешь,
глупо, - сказал он. - мир - это загадочное место, особенно в сумерках.
Он кивнул в сторону ветра движением подбородка.
- Этот может следовать за нами, - сказал он. - он может утомить нас,
или он может даже убить нас.
- Это ветер?
- В это время дня, в сумерках, нет ветра. В это время есть только
сила.
Мы сидели на вершине холма в течение часа. Все это время ветер дул
сильно и непрерывно.

Пятница, 30 июня 1961 года.
Во второй половине дня, после еды мы с доном Хуаном вышли во двор
перед его дверью. Я сел на свое "пятно" и начал работать над моими
записками. Он лег на спину, сложив руки на животе. Мы оставались дома в
течение всего дня из-за "ветра". Дон Хуан объяснил, что мы побеспокоили
ветер намеренно и что лучше не валять с этим дурака. Мне даже пришлось
спать, покрытым ветками.
Внезапный порыв ветра заставил дона Хуана подняться одним невероятно
бодрым прыжком.
- Проклятие, - сказал он. - ветер ищет тебя.
- На это я не покупаюсь, дон Хуан, - сказал я, смеясь, -
действительно, нет.
Я не был упрям. Я просто считал невозможным принять идею того, что
ветер имеет свою собственную волю и ищет меня, или что он действительно
замечал нас и бросался к нам на вершину холма. Я сказал, что идея "ветра,
имеющего свою волю", была идеей из мира, который был довольно упрощенным.
- Что же тогда такое ветер? - спросил он вызывающим тоном.
Я терпеливо объяснил ему, что массы горячего и холодного воздуха
продуцируют различные давления и что давление заставляет массы воздуха
двигаться вертикально и горизонтально. У меня заняло довольно много
времени объяснение всех деталей основ метеорологии.
- Ты считаешь, что все, что можно сказать о ветре, так это только
горячий и холодный воздух? - спросил он тоном замешательства.
- Боюсь, что это так, - сказал я, молчаливо наслаждаясь своим
триумфом.
Дон Хуан казался оглушенным. Но затем он взглянул на меня и стал
громко хохотать.
- Твои мнения всегда окончательные мнения, - сказал он с оттенком
сарказма. - они всегда твое последнее слово, разве не так? Для охотника,
однако, твое мнение сплошная чушь. Нет никакой разницы, будет ли давление
один, два или десять. Если бы ты жил среди дикой природы, то ты бы знал,
что в сумеречное время ветер становится силой. Охотник, который стоит
своей воли, знает это и действует соответственно.
- Как он действует?
- Он использует сумерки и силу, скрытую в ветре.
- Как?
- Если ему это удобно, охотник прячется от силы, накрыв себя и
оставаясь неподвижным, пока сумерки не минуют. И сила окутывает его своей
защитой.
Дон Хуан сделал знак, как бы обертывая что-то своими руками.
- Ее защита похожа на...
Он сделал паузу, подыскивая слово, и я предложил "кокон".
- Правильно, - сказал он. - защита силы окутывает тебя как бы в
кокон. Охотник может оставаться на открытом месте и никакая пума и никакой
койот, и никакой звук не сможет потревожить его. Горный лев может подойти
к самому носу охотника и обнюхать его, и если охотник останется
неподвижен, горный лев уйдет. Могу тебе это гарантировать.
Если охотник, с другой стороны, хочет быть замеченным, то все, что он
должен делать, заключается в том, чтобы встать на вершине холма в
сумерках, и сила будет следовать за ним и искать его всю ночь. Поэтому,
если охотник хочет всю ночь путешествовать или если он хочет оставаться
бодрствующим, он должен сделать себя доступным ветру.
В этом заключается секрет великих охотников. Быть доступным или
недоступным на нужном повороте дороги.
Я ощутил легкое замешательство и попросил его повторить. Дон Хуан
очень терпеливо объяснил, что он использовал сумерки и ветер для того,
чтобы указать на исключительную важность переходов от того, чтобы
спрятаться, к тому, чтобы показывать себя.
Ты должен научиться сознательно становиться доступным и недоступным,
- сказал он. - так, как твоя жизнь течет сейчас, ты безрассудно доступен
во всякое время.
Я запротестовал. У меня было такое чувство, что моя жизнь становится
все более и более секретной. Он сказал, что я не понял того, о чем он
говорит, и что быть недоступным не означает прятаться или быть секретным,
а значит быть недостижимым.
- Давай я это скажу по-другому, - продолжал он терпеливо. - нет
никакой разницы, прячешься ты или нет, если каждый знает, что ты
прячешься.
Твои проблемы как раз сейчас исходят из этого. Когда ты прячешься,
всякий знает, что ты прячешься, а когда ты не прячешься, то ты доступен, и
любой может ткнуть в тебя.
Я начал чувствовать какую-то угрозу и поспешил защитить себя.
- Не беспокойся, - сухо сказал дон Хуан, - в этом нет нужды. Мы -
дураки, все мы, и ты не можешь быть другим. Однажды в моей жизни я так же,
как и ты, сделал себя доступным и делал это вновь и вновь, пока во мне
ничего не осталось, кроме плача. И все это я делал точно так же, как и ты.
Дон Хуан на секунду обхватил меня, а затем громко вздохнул.
- Я был моложе тебя, однако, - продолжал он. - но однажды с меня было
довольно, и я переменился. Скажем, что однажды, когда я становился
охотником, я узнал секрет того, как быть доступным или недоступным.
Я сказал ему, что все, что он говорит, проходит мимо меня. Я
действительно не могу понять, что он хочет сказать, говоря "быть
доступным". Он использовал испанские идиоматические выражения "понерсе аль
альканс" и "понерсе эн эль медио дель самино", "поместить себя в пределах
досягаемости" и "поместить себя на середине шоссе". Уйти с середины шоссе,
по которому идут машины. Ты весь там, поэтому нет пользы от того, чтобы
прятаться. Ты весь там, поэтому ты будешь только воображать, что ты
спрятался. Находиться на середине дороги означает, что каждый прохожий и
проезжающий наблюдает за тем, как ты приходишь и уходишь.
Его метафора была интересна, но в то же время она была расплывчатой.
- Ты говоришь загадками, - сказал я.
Он секунду пристально смотрел на меня, а затем стал мурлыкать
мелодию. Я выпрямил спину и насторожился. Я уже знал, что когда дон Хуан
мурлычет мексиканскую мелодию, он собирается чем-нибудь оглушить меня.
- Эй, - сказал он, улыбаясь и уставясь на меня, - что стало с твоей
подружкой блондинкой? С той девушкой, которая когда-то тебе действительно
нравилась?
Должно быть, я взглянул на него, как поставленный в тупик идиот. Он
рассмеялся с большим облегчением. Я не знал, что сказать.
- Ты рассказал мне о ней, - сказал он ободряюще.
Но я не помнил, чтобы я когда-нибудь рассказывал ему о ком-либо, а уж
тем более о блондинке.
- Никогда ничего подобного я тебе не говорил, - сказал я.
- Ну, конечно, говорил, - сказал он, как бы отказываясь от спора.
Я хотел возразить, но он остановил меня, сказав, что не имеет
значения, откуда он о ней узнал, и что важным является тот момент, что она
мне понравилась.
Я ощутил волну враждебности по отношению к нему из-за того, что он
лезет внутрь меня.
- Не упрямься, - сказал дон Хуан сухо. - пришло время, чтобы ты
порвал свое чувство важности.
- У тебя когда-то была женщина, очень дорогая женщина, и однажды ты
ее потерял.
Я стал раздумывать, когда же это я рассказал о ней дону Хуану, и
пришел к выводу, что никогда такой возможности не было. И однако же я мог.
Каждый раз, когда он ехал со мной в машине, мы всегда непрестанно
разговаривали с ним. Я не помню всего, о чем мы с ним говорили, потому что
не мог записывать, ведя машину. Каким-то образом я почувствовал себя
спокойнее, прийдя к таким заключениям. Я сказал ему, что он прав. Была
очень важная блондинка в моей жизни.
- Почему она не с тобой? - спросил он.
- Она ушла.
- Почему?
- Было много причин.
- Не так много было причин. Была только одна. Ты сделал себя слишком
доступным.
Я очень хотел узнать, что он имеет в виду. Он опять зацепил меня. Он,
казалось, понимал эффект своих слов и сложив губы бантиком, скрыл
предательскую улыбку.
- Всякий знал о вас двоих, - сказал он с непоколебимым убеждением.
- Разве это было неправильно?
- Это было смертельно неправильно. Она была прекрасным человеком.
Я испытал искреннее чувство, что его угадывание впотьмах было
неприятным мне, особенно тот факт, что он всегда делает свои заявления с
такой уверенностью, как если бы он сам был там и все это видел.
- Но это правда, - сказал он с обезоруживающей невинностью. - я
"видел" все это. Она была прекрасной личностью. Я знал, что спорить
бессмысленно, но сердился на него за то, что он коснулся больного места в
моей жизни, и сказал, что девушка, о которой мы говорим, совсем не была
таким прекрасным человеком, в конце-концов, и, что, по моему мнению, она
была скорее слабой.
- Как и ты, - сказал он спокойно. - но это не важно. Что здесь важно,
так это то, что ты ее всюду искал. Это делает ее особой личностью в твоем
мире. А для особых личностей мы должны иметь только прекрасные слова.
Я был раздражен. Огромная печаль начала охватывать меня.
- Что ты делаешь со мной, дон Хуан? - спросил я. - ты всегда
добиваешься успеха, стараясь сделать меня грустным, зачем?
- Теперь ты индульгируешь, ударяясь в сентиментальность, - сказал он
с обвинением.
- В чем тут все-таки дело, дон Хуан?
- Быть недостижимым, вот в чем дело, - заявил он. - я вызвал в тебе
воспоминания об этой личности только как средство прямо показать тебе то,
что я не мог показать тебе с помощью ветра.
- Ты потерял ее потому, что ты был достижим. Ты всегда был достижимым
для нее и твоя жизнь была сплошным размеренным распорядком.
- Нет, - сказал я. - ты неправ. Моя жизнь никогда не была
распорядком.
- Она была распорядком и есть сейчас, - сказал он догматично. - это
не обычный распорядок, поэтому возникает впечатление, что его нет и что
это не распорядок, но уверяю тебя, что он есть.
Я хотел уйти в хандру и погрузиться в печальные мысли. Но каким-то
образом его глаза беспокоили меня. Они, казалось, все время толкали меня.
- Искусство охотника состоит в том, чтобы быть недостижимым, - сказал
он. - в случае с блондинкой это значило бы, что ты должен был стать
охотником и встречать ее осторожно, не так, как ты это делал. Ты оставался
с ней день за днем, пока единственное чувство, которое осталось, была
скука, правда?
Я не отвечал. Я чувствовал, что ответа не требуется. Он был прав.
- Быть недостижимым означает, что ты касаешься мира вокруг себя с
осторожностью. Ты не съедаешь пять куропаток, ты ешь одну. Ты не калечишь
растения только для того, чтобы сделать жаровню. Ты не подставляешь себя
силе ветра, если это не является оправданным. Ты не используешь людей и не
давишь на них, пока они не сморщиваются в ничто, особенно те люди, которых
ты любишь.
- Я никогда никого не использовал, - сказал я искренне.
Но дон Хуан утверждал, что я это делал и поэтому я могу теперь тупо
утверждать, что я устал от людей, и они мне надоели.
- Быть недоступным означает, что ты намеренно избегаешь того, чтобы
утомлять себя и других, - продолжал он. - это означает, что ты не голоден
и не в отчаянии, как тот несчастный выродок, который чувствует, что он уже
больше никогда не будет есть и поэтому пожирает всю пищу, которую только
может, пять куропаток.
Дон Хуан определенно бил меня ниже пояса. Я засмеялся, и это,
казалось, доставило ему удовольствие. Он слегка коснулся моей спины.
- Охотник знает, что он заманит дичь в свои ловушки еще и еще,
поэтому он не тревожится. Тревожиться, значит становиться доступным,
безрассудно доступным. И как только ты начинаешь тревожиться, ты в
отчаянии цепляешься за что-нибудь. А как только ты за что-нибудь уцепился,
то ты уже обязан устать или утопить того или то, за что ты цепляешься.
Я рассказал ему, что в моей повседневной жизни совершенно невозможно
быть недоступным. Я доказывал, что для того, чтобы функционировать, я
должен быть в пределах досягаемости всякого, у кого есть ко мне дело.
- Я уже говорил тебе, что быть недоступным не означает прятаться или
быть секретным, - сказал он спокойно. - точно так же это не означает, что
ты не можешь иметь дела с людьми. Охотник пользуется своим миром с
осторожностью и с нежностью, вне зависимости от того, будь это мир вещей,
растений, животных, людей или силы. Охотник интимно обращается со своим
миром, и все же он недоступен для этого самого мира.
- Это противоречиво, - сказал я. - он не может быть недоступен, если
он там, в своем мире, час за часом, день за днем.
- Ты не понял, - сказал дон Хуан терпеливо. - он недоступен, потому
что он не выжимает свои мир из его формы. Он касается его слегка, остается
там столько, сколько ему нужно и затем быстро уходит, не оставляя следов.



8. ЛОМКА РАСПОРЯДКА ЖИЗНИ

Воскресенье, 16 июля 1961 года.
Все утро мы провели, наблюдая за грызунами, которые были похожи на
жирных белок. Дон Хуан называл их водяными крысами. Он указал, что они
очень быстры, когда убегают от опасности. Но после того, как они спасутся
от хищника, они имеют ужасную привычку остановиться или даже забраться на
камень. Подняться на задние ноги, осмотреться и начать чиститься.
- У них очень хорошие глаза, - сказал дон Хуан. - ты должен двигаться
только тогда, когда они бегут, поэтому ты должен научиться предугадывать,
когда и где они остановятся так, чтобы ты мог остановиться в то же самое
время.
Я был погружен в наблюдение за ними и имел то, что охотники называют
полевым днем, так много я выследил. И, наконец, я мог предсказывать их
движения почти каждый раз. Затем дон Хуан показал мне, как делать ловушки
для того, чтобы ловить их. Он объяснил, что охотнику нужно время для того,
чтобы понаблюдать за тем, как они едят или за местами их гнездований для
того, чтобы определить, где расставить свои ловушки. Затем он должен
расставить их ночью и все, что ему останется сделать на следующий день,
так это вспугнуть их так, чтобы они помчались в его ловчие приспособления.
Мы собрали разные палочки и приступили к постройке охотничьих
ловушек. Я уже почти закончил свою и возбужденно думал над тем, будет ли
она работать.
Когда внезапно дон Хуан остановился и взглянул на свое левое
запястье, как если бы смотря на часы, которых у него никогда не было, и
сказал, что, согласно его хронометру, уже время лэнча. Я держал длинную
палку, которую старался согнуть в кольцо. Автоматически я положил ее
вместе с остальными охотничьими принадлежностями.
Дон Хуан взглянул на меня с выражением любопытства. Затем он издал
звук завывающей фабричной сирены, призывающей на обед. Я засмеялся. Звук
его сирены был совершенен. Я подошел к нему и заметил, что он смотрит на
меня. Он покачал головой с боку на бок.
- Будь я проклят, сказал он.
- Что такое? - спросил я.
Он опять издал долгий воющий звук фабричной сирены.
- Лэнч кончился, - сказал он. - иди назад работать.
На секунду я почувствовал смущение, но затем подумал, что он шутит,
наверное потому, что у нас и в самом деле нечего было есть. Я так увлекся
грызунами, что позабыл, что у нас нет никакой провизии. Я снова поднял
палку и попытался согнуть ее. Через секунду дон Хуан опять продудел свою
"сирену".
- Время идти домой, - сказал он. Он посмотрел на свои воображаемые
часы, затем взглянул на меня и подмигнул.
- Уже пять часов, - сказал он тоном человека, выдающего секрет. Я
подумал, что он внезапно стал сыт охотой и решил оставить все дело. Я
просто положил все на землю и стал готовиться уходить. Я не смотрел на
него. Я считал, что он тоже собирает свое имущество. Когда я был готов, я
увидел, что он сидит, скрестив ноги в нескольких футах от меня.
- Я готов, - сказал я. - мы можем идти в любое время.
Он встал и взобрался на скалу. Он стоял там в полутора-двух метрах
над землей и глядя на меня. Приложив руку ко рту, он издал очень длинный и
пронизывающий звук. Это как бы была усиленная фабричная сирена. Он
повернулся вокруг себя, издавая завывающий звук.
- Что ты делаешь, дон Хуан? - спросил я.
Он сказал, что он дает сигнал всему миру идти домой. Я был совершенно
ошеломлен. Я не мог понять, шутит он или нет, или он просто так трепет
языком. Я внимательно следил за ним и пытался связать то, что он делает с
чем-нибудь, что он сказал ранее. Мы почти не говорили все это утро, и я не
мог вспомнить что-либо важное.
Дон Хуан все еще стоял на скале. Он взглянул на меня, улыбнулся и
опять подмигнул. Внезапно я встревожился. Дон Хуан приложил руки ко рту и
издал еще один сиреноподобный звук.
Он сказал, что уже восемь часов утра и что мне нужно собирать опять
свое приспособление, потому что впереди у нас целый день.
К этому времени я был в полном замешательстве. За какие-то минуты мой
страх вырос до непреодолимого желания удрать со сцены. Я думал, что дон
Хуан сошел с ума. Я уже готов был бежать, когда он соскользнул с камня и
подошел ко мне, улыбаясь.
Ты думаешь, я сошел с ума, да? - спросил он.
Я сказал ему, что он испугал меня до потери сознания своим
неожиданным поведением.
Он сказал, что мы постоянны. Я не понял, что он имел в виду. Я
глубоко был погружен в мысли о том, что его поступки кажутся совершенно
безумными. Он объяснил, что намеренно старался испугать меня до потери
сознания тяжестью своего неожиданного поведения, потому что он сам готов
на стену лезть из-за тяжести моего неожиданного поведения. Он сказал, что
мой распорядок настолько же безумен, насколько его дудение сиреной.
Я был шокирован и стал утверждать, что я на самом деле не имею
никакого распорядка. Я рассказал ему, что практически считаю свою жизнь
сплошной кашей из-за отсутствия здорового распорядка.

<<

стр. 36
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>