<<

стр. 37
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Дон Хуан засмеялся и сделал мне жест сесть рядом с ним. вся ситуация
опять волшебно переменилась. Мой страх испарился, как только он начал
говорить.
- Что это за мой распорядок? - спросил я.
- Все, что ты делаешь, это распорядок.
- Но разве мы не все такие же?
- Не все из нас. Я ничего не делаю, исходя из распорядка.
- Чем все это вызвано, дон Хуан? Что я сделал или что я сказал, чтобы
заставить тебя действовать так, как ты это делал?
- Ты беспокоился о лэнче.
- Но я ничего не говорил тебе, откуда ты знаешь, что я беспокоился о
лэнче?
- Ты беспокоишься о еде каждый день примерно около полудня и около
шести вечера, и около восьми утра, - сказал он со зловещей гримасой. - в
это время ты беспокоишься о еде, даже если ты не голоден.
- Все, что мне нужно было сделать, чтобы показать твой
распорядоченный дух, так это продудеть тебе сигнал. Твой дух выдрессирован
работать по сигналу.
Он посмотрел на меня с вопросом в глазах. Я не мог защищаться.

- Теперь ты собираешься превратить охоту в распорядок, - Сказал он. -
ты уже шагнул в охоту и установил там свои шаги. Ты говоришь в
определенное время, ешь в определенное время, и засыпаешь в определенное
время.
Мне нечего было сказать. То, как дон Хуан описал мои пищевые
привычки, было характерной чертой, которую я использовал во всем в своей
жизни. И, однако же, я сильно ощущал, что моя жизнь была менее
упорядочена, чем жизнь большинства моих друзей и знакомых.
- Ты очень много знаешь об охоте, - продолжал дон Хуан. - тебе легко
будет понять, что хороший охотник превыше всего знает одну вещь - он знает
распорядок своей жертвы. Именно это делает его хорошим охотником.
Теперь я хочу обучить тебя последней и очень намного более трудной
части. Возможно, пройдут годы, прежде чем ты сможешь сказать, что ты понял
ее и что ты охотник.
Дон Хуан помолчал, как бы давая мне время. Он снял свою шляпу и
изобразил, как расчесывают себя грызуны, за которыми мы наблюдали. Мне
показалось это очень забавным. Его круглая голова делала его похожим на
одного из этих грызунов.
- Быть охотником, это не значит просто поймать дичь, - продолжал он.
- охотник, который стоит своей соли, ловит дичь не потому, что он ставит
свои ловушки, или потому, что он знает распорядок своей жертвы, а потому,
что он сам не имеет распорядка. В этом его преимущество. Он совсем не
таков, как те животные, за которыми он охотится, закабаленные прочным
распорядком и предсказуемыми поворотами. Он свободен, текуч,
непредсказуем.
То, что говорил дон Хуан, звучало для меня, как спорная
нерациональная идеализация. Я не мог себе представить жизнь без
распорядка. Я хотел быть с ним честен, а не просто соглашаться или не
соглашаться с ним. Я чувствовал, что то, что он имеет в виду, невозможно
было выполнить ни мне, ни кому-либо другому.
- Мне нет дел до того, что ты чувствуешь, - сказал он. - Для того,
чтобы стать охотником, ты должен сломать распорядок своей жизни. Ты
добился хороших успехов в охоте. Ты научился быстро, и теперь ты можешь
видеть, что ты такой же, как и твоя жертва - легко предсказуемый.
Я спросил у него уточнений, чтобы он дал мне конкретные примеры.
- Я говорю об охоте, - сказал он спокойно. - поэтому я говорю о том,
что делают животные. О местах, где они едят, месте, манере и времени их
сна, о том, где они гнездятся и как они ходят. Именно этот распорядок я
указываю тебе, чтобы ты осознал его в себе самом.
- Ты наблюдал повадки животных в пустыне. Они едят или пьют в
определенных местах. Они гнездятся в особых местах. Они оставляют свои
следы особым способом. Фактически все, что они делают, хороший охотник
может предвидеть или воссоздать.
Как я уже говорил тебе, в моих глазах ты ведешь себя так же, как твоя
жертва. Однажды в моей жизни некто указал такую же вещь мне, поэтому ты не
одинок в этом. Все мы ведем себя так же, как и та жертва, за которой мы
гонимся. Это, разумеется, делает нас жертвой чего-нибудь или кого-нибудь
еще. Отсюда цель охотника, который знает все это, состоит в том, чтобы
перестать самому быть жертвой. Понимаешь, что я имею в виду?
Я опять выразил мнение, что его предложение недостижимо.
- Это требует времени, - сказал дон Хуан. Ты можешь начать с того,
чтобы не есть лэнч через день в 12 часов.
Он взглянул на меня и доброжелательно улыбнулся. Его выражение было
очень забавным и рассмешило меня.
- Есть, однако, некоторые животные, которых невозможно выследить, -
продолжал он. - есть определенные типы оленей, например, которых
счастливый охотник, может быть, способен путем простого везения встретить
однажды в жизни.
Дон Хуан сделал драматическую паузу и пронзительно посмотрел на меня.
Казалось, он ждал вопроса, но у меня их не было.
- Как ты думаешь, что их делает такими уникальными и почему их так
трудно найти? - спросил он.
- Я пожал плечами, потому что я не знал, что сказать.
- У них нет распорядка, - сказал он тоном откровения. - вот что их
делает магическими.
- Олень должен спать ночью, - сказал я. - разве это не распорядок?
- Конечно, если олень спит каждую ночь в определенное время и в
определенном месте. Но эти волшебные существа не ведут себя таким образом.
Когда-нибудь ты, возможно, сможешь проверить это сам. Может быть твоей
судьбой станет охотиться за каким-нибудь из них до конца твоей жизни.
- Что ты под этим имеешь в виду?
- Ты любишь охотиться. Может быть, когда-нибудь в каком-нибудь месте
мира твоя тропа может пересечься с волшебным существом, и ты можешь
погнаться за ним.
Магическое существо - это то, что дух захватывает. Мне достаточно
повезло, что моя тропа пересеклась с одним из них. Наша встреча произошла
после того, как я научился и на практике освоил очень много из того, что
относится к охоте. Однажды я был в густом лесу в центральной мексике,
когда внезапно я услышал тихий свист. Он был неизвестен мне. Никогда за
все годы жизни в диких местах я не слышал такого звука. Я не мог
определить места, откуда он исходит. Казалось, он шел сразу из нескольких
мест.. Я подумал, что, возможно, я окружен стаей или стадом каких-нибудь
неизвестных животных.
Еще раз я услышал этот захватывающий свист. Казалось, он приходил
отовсюду. Я понял тогда, что это моя удача. Я знал, что это волшебное
существо - олень. Я знал, что волшебный олень осознает распорядок обычных
людей и распорядок охотников.
Очень легко рассчитать, что бы стал делать обычный человек в
ситуации, подобной этой. Прежде всего его страх немедленно превратит его в
жертву. Как только он станет жертвой, у него останутся два пути действия.
Или он убежит, или останется на месте. Если он не вооружен, то он обычно
побежит на открытое место, спасая свою жизнь. Если он вооружен, то он
приготовит свое оружие и затем или застынет на месте, или ляжет на землю.
Охотник, с другой стороны, когда он останется в диком месте, никогда
не пойдет без того, чтобы не наметить себе точек укрытия. Поэтому он
немедленно укроется. Он может бросить свое пончо на землю или же он может
повесить его на сук, как отвлечение, а затем спрячется и будет ждать, пока
дичь не сделает свой следующий шаг.
Поэтому, в присутствии волшебного оленя я не стал вести себя ни как
тот, ни как другой. Я быстро встал на голову и начал тихо завывать.
Фактически, я плакал горючими слезами и всхлипывал в течение столь долгого
времени, что уже готов был потерять сознание. Внезапно я ощутил мягкое
дыхание. Кто-то обнюхивал волосы у меня над правым ухом. Я попытался
повернуть голову и посмотреть, что это такое, но упал, и сев, увидел
переливающееся существо, уставившееся на меня. Олень взглянул на меня, и я
сказал ему, что не причиню ему вреда, и олень заговорил со мной.
Дон Хуан остановился и взглянул на меня. Я невольно улыбнулся. Мысль
о говорящем олене была настолько невероятной, что я не мог принять ее
спокойно.
- Он заговорил со мной, - сказал дон Хуан с гримасой.
- Олень заговорил?
- Заговорил.
Дон Хуан встал и поднял свою связку охотничьих принадлежностей.
- Он что, действительно заговорил? - спросил я в замешательстве.
Дон Хуан расхохотался.
- Что он сказал? - спросил я полушутя.
Я думал, что он дурачит меня. Дон Хуан секунду молчал, как бы пытаясь
вспомнить, затем его глаза просветлели, и он сообщил мне, что сказал
олень.
- Волшебный олень сказал: "хелло, друг!", - продолжал дон Хуан. - и я
ответил: "хелло!" Затем он спросил меня: "почему ты плачешь?" И я сказал:
"потому что мне грустно". Тогда волшебное существо наклонилось к моему уху
и сказало так ясно, как я сейчас тебе говорю: "не грусти".
Дон Хуан посмотрел мне в глаза. В них был совершенно предательский
отблеск. Он начал громко хохотать.
Я сказал, что его диалог с оленем был все равно, что вообще молчание.
- Но чего же ты хочешь? - спросил он, все еще смеясь. - ведь я
индеец.
Его чувство юмора было настолько неземным, что я ничего не мог
сделать, как только рассмеяться вместе с ним.
- Ты не веришь, что волшебный олень разговаривал, так?
- Извини, но я не могу поверить в то, что вещи, подобно этому
происходят, - сказал я.
- Я не виню тебя, - сказал он ободряюще. - это одна из самых
заковыристых вещей.



9. ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА НА ЗЕМЛЕ

Понедельник, 24 июля 1961 года.
Около полудня после того, как мы несколько часов бродили в пустыне,
дон Хуан выбрал для отдыха место в тени. Как только мы уселись, он начал
говорить. Он сказал, что я уже очень многое узнал об охоте, но я еще не
изменился настолько, насколько он хотел.
- Недостаточно знать, как делать и ставить ловушки, - сказал он. -
охотник должен жить, как охотник для того, чтобы извлекать из жизни
максимум. К несчастью, изменения трудны и случаются очень редко и очень
медленно. Иногда уходят годы для того, чтобы человек пришел к убеждению
необходимости меняться. У меня это заняло годы, но, может, у меня не было
склонности к охоте. Я думаю, что для меня самым трудным было в
действительности захотеть измениться.
Я заверил его, что я понимаю его мысли. В самом деле, с тех пор, как
он начал учить меня охотиться, я тоже стал пересматривать свои поступки.
Может быть, самым драматическим открытием для меня было то, что мне
нравился образ жизни дона Хуана. Мне нравился дон Хуан, как личность. Было
что-то солидное в его поведении. То, как он вел себя не оставляло никаких
сомнений относительно его мастерства и в то же время он никогда не
использовал своего превосходства для того, чтобы потребовать что-либо от
меня. Его интерес в перемене моего образа жизни, я чувствовал, выливается
большей частью в безличные внушения или же, пожалуй, он выливается в
авторитетный комментарий моих неудач. Он заставил меня очень ясно
осознавать мои неудачи, и все же я никак не мог понять, каким образом его
образ жизни сможет что-либо исправить во мне. Я искренне верил, что в

свете того факта, что я хочу сделать с своей жизнью, его образ жизни
принесет мне только печаль и трудности. Отсюда и вся моя пассивность.
Однако, я научился уважать его мастерство, которое всегда выражалось в
терминах красоты и точности.
- Я решил изменить свою тактику, - сказал он.
Я попросил у него объяснений. Его заявление было расплывчатым, и я не
был уверен в том, что оно относится как-либо ко мне.
- Хороший охотник меняет свои пути так часто, как ему этого нужно, -
ответил он. - ты знаешь это сам.
- Что ты задумал, дон Хуан?
- Охотник не только должен знать привычки своей жертвы, он должен
знать также, что на земле имеются силы, которые ведут людей и животных и
все живое.
Он замолчал. Я подождал, но он, казалось, закончил фразу или то, что
он хотел сказать.
- Что это за силы, о которых ты говоришь? - спросил я после долгой
паузы.
- Силы, которые ведут наши жизни и наши смерти.
Дон Хуан замолчал и, казалось, испытывал огромную трудность в том,
чтобы решить, что сказать. Он тер руки и качал головой, надувая щеки.
Дважды он сделал мне знак, чтобы я замолчал, когда я просил его объяснить
свои загадочные заявления.
- Ты не сможешь легко остановиться, - наконец, сказал он. - я знаю,
что ты упрям, но это не имеет значения. Чем более ты упрям, тем будет
лучше, когда ты, наконец, преуспеешь в том, чтобы изменить себя.
- Я стараюсь, как только могу, - сказал я.
- Нет, я не согласен. Ты не стараешься так, как ты можешь. Ты сказал
это просто потому, что это просто хорошо для тебя звучит. На самом деле ты
так говорил обо всем, что ты делаешь. Нужно что-либо делать, чтобы
исправить это.
Я почувствовал себя обязанным, как обычно, защищаться. Дон Хуан,
казалось, метил, как всегда, в мои самые слабые места. Я вспомнил, что
каждый раз, когда я пытался защищаться против его критики, то кончалось
всегда тем, что я чувствовал себя дураком. И я прекратил на середине свою
длинную объяснительную речь.
Дон Хуан с любопытством осмотрел меня и засмеялся. Он сказал очень
добрым тоном, что говорил уже мне о том, что все мы дураки, и я не являюсь
исключением.
- Ты всегда чувствуешь себя обязанным объяснять свои поступки, как
если бы ты был единственным на земле человеком, который делает
неправильно, - сказал он. - это твое старое чувство собственной важности.
У тебя ее слишком много. У тебя также слишком много личной истории. С
другой стороны, ты не принимаешь ответственности за свои поступки. Ты не
пользуешься своей смертью, как советчиком м превыше всего ты слишком
достижим. Другими словами, твоя жизнь такая же каша, как она была до того,
как я тебя встретил.
Опять я ощутил искреннее чувство ущемленной гордости и хотел спорить,
что это не так. Он сделал мне знак успокоиться.
- Следует принимать ответственность за то, что находишься в этом
заколдованном мире. Мы находимся в заколдованном мире, знаешь?
Я утвердительно кивнул головой.
- Мы говорим не об одном и том же, - сказал дон Хуан. - для тебя мир
заколдованный, потому что, если ты не утомлен от него, то ты не находишься
с ним в согласии. Для меня мир является заколдованным, потому что он
поразителен, страшен, волшебен и неизмерим. Я был заинтересован в том,
чтобы убедить тебя, что ты должен принять ответственность за нахождение
здесь, в этом чудесном мире, в этой чудесной пустыне, в это чудесное
время. Я хотел убедить тебя в том, что ты должен научиться делать каждый
поступок идущим в счет, поскольку ты будешь здесь только короткое время.
Фактически слишком короткое для того, чтобы посмотреть все чудеса этого
мира.
Я настаивал на том, что быть утомленным миром или же быть с ним
несогласным, это общечеловеческое состояние.
- Так перемени его, - ответил он сухо. - если ты не ответишь на этот
вызов, то ты все равно что уже мертв.
Он велел мне назвать тему или момент в моей жизни, который захватывал
все мои мысли. Я сказал: "искусство". Я всегда хотел быть артистом и в
течение многих лет я пытался им быть. У меня еще сохранилось болезненное
воспоминание о моем провале.
- Ты никогда не брал на себя ответственности за то, что находишься в
этом неизмеримом мире, - сказал он тоном приговора. - поэтому ты никогда
не был артистом и, может быть, никогда не будешь охотником.
- Но это наибольшее, что я могу, дон Хуан.
- Нет, ты не знаешь наибольшего, что ты можешь.
- Я делаю все, что могу.
- Ты опять ошибаешься. Ты можешь делать лучше. Есть одна простая
вещь, которая в тебе неправильна. И ты думаешь, что у тебя масса времени.
Он остановился и взглянул на меня, как бы ожидая моей реакции.
- Ты думаешь, что у тебя масса времени, - повторил он.
- Масса времени для чего, дон Хуан?
- Ты думаешь, что твоя жизнь будет длиться всегда.
- Нет, я так не думаю.
- Тогда, если ты не думаешь, что твоя жизнь будет длиться всегда,
чего же ты ждешь. Почему ты тогда колеблешься в том, чтобы измениться?
- А не приходило ли тебе когда-либо в голову, дон Хуан, что я могу не
хотеть изменяться?
- Да, мне приходило это в голову. Я тоже не хотел меняться, совсем,
как ты. Однако мне не нравилась моя жизнь. Я устал от нее точно так же,
как ты. Теперь мне ее не хватает.
Я с убеждением стал утверждать, что его настойчивость в том, чтобы
изменить мой образ жизни, была пугающей и спорной. Я сказал, что в
действительности согласен с ним на определенном уровне, но уже один тот
факт, что он всегда является хозяином положения, делает всю эту ситуацию
невыносимой для меня.
- Дурак, у тебя нет времени для этой игры, - сказал он жестоким
тоном. - то, что ты сейчас делаешь, может оказаться твоим последним
поступком на земле. Это вполне может оказаться твоей последней битвой. Нет
такой силы, которая бы могла тебе гарантировать, что ты проживешь еще одну
минуту.
- Я знаю это, - сказал я со сдерживаемым гневом.
- Нет, ты этого не знаешь, - сказал он. - если бы ты это знал, то ты
был бы охотником.
Я утверждал, что осознаю наивысшую смерть, но об этом бесполезно
разговаривать или думать, потому что я ничего не смогу тут сделать, чтобы
избежать ее. Дон Хуан засмеялся и сказал, что я похож на комедианта,
который механически следует написанной для него роли.
- Если бы это была твоя последняя битва на земле, то я бы сказал, что
ты идиот, - сказал он спокойно. - ты тратишь свой последний поступок на
земле на глупые мысли.
Минуту мы молчали. Мои мысли бежали хаотично. Он был прав, конечно.
- У тебя нет времени, мой друг, нет времени. Ни у кого из нас нет
времени, - сказал он.
- Я согласен, дон Хуан, но...
Не просто соглашайся со мной, - оборвал он. - вместо того, чтобы так
легко соглашаться, ты должен действовать согласно этому. Прими вызов,
изменись.
- Только и всего?
- Правильно. Перемена, о которой я говорю, никогда не происходит
постепенно. Она случается внезапно. А ты не готовишь себя к такому
внезапному действию, которое принесет перемену.
Я считал, что он говорит противоречие и объяснил ему, что если бы я
готовился к перемене, то я наверняка менялся бы постепенно.
- Ты не изменился совершенно, - сказал он. - вот почему ты веришь,
что ты меняешься мало-помалу. И, однако же, возможно, что ты сам удивишься
когда-нибудь, изменившись внезапно, без единого предупреждения. Я знаю,
что это так, и поэтому я не теряю своей заинтересованности в том, что
именно я хотел сказать. После секундной паузы дон Хуан продолжал объяснять
свою мысль.
- Возможно, мне следовало бы сказать иначе, - сказал он. - то, что я
рекомендовал тебе делать, заключается в том, чтобы ты заметил, что у нас
нет никакой уверенности относительно бесконечного течения наших жизней. Я
только что сказал, что изменение приходит внезапно и неожиданно. И точно
так же приходит смерть. Как ты думаешь, что мы можем поделать с этим?
Я решил, что он задает риторический вопрос, но он сделал бровями
знак, подталкивая меня к ответу.
- Жить так счастливо, как только возможно, - сказал я.
- Правильно, но знаешь ли ты кого-либо, кто живет счастливо?
Моим первым побуждением было сказать "да". Мне казалось, что я могу в
качестве примера привести целый ряд людей, которых я знал. Однако затем я
подумал, что такая моя попытка будет только пустой попыткой оправдать
себя.
- Нет, - сказал я, - я действительно не знаю.
- Я знаю, - сказал дон Хуан. - есть такие люди, которые очень
осторожны относительно природы своих поступков. Их счастье состоит в том,
чтобы действовать с полным знанием того, что у них нет времени, поэтому их
поступки имеют особую силу. В их поступках есть чувство...
Дон Хуан, казалось, потерял нужное слово. Он почесал виски и
улыбнулся. Затем он внезапно поднялся, как если бы наш разговор был
закончен. Я остановил его, чтобы он закончил то, о чем он говорил мне. Он
уселся и сложил губы бантиком.
- Поступки есть сила, - сказал он. - особенно тогда, когда человек
действует, зная, что эти поступки являются его последней битвой.
Существует особое всепоглощающее счастье в том, чтобы действовать с полным
сознанием того, что этот поступок вполне может быть твоим самым последним
поступком на земле. Я рекомендую, чтобы ты пересмотрел свою жизнь и
рассматривал свои поступки в этом свете.
Я не согласился с ним. Для меня счастье было в том, чтобы
предполагать, что имеется наследуемая непрерывность моих поступков и что я
смогу продолжать их совершать по желанию, совершать то, что я делаю в
данный момент, особенно если это мне нравится. Я сказал ему, что мое
несогласие было не просто банальностью, но оно проистекает из того
убеждения, что этот мир и я сам имеем определенную длительность.
Дона Хуана, казалось, забавляли мои попытки придать смысл моим
мыслям. Он смеялся, качал головой, почесывал волосы и, наконец, когда я
говорил об "определенной длительности", бросил на землю свою шляпу и
наступил на нее.
Я кончил тем, что рассмеялся над его клоунадой.
- У тебя нет времени, мой друг, - сказал он. - в этом несчастье
человеческих существ. Никто из нас не имеет достаточно времени. И твоя
длительность не имеет смысла в этом страшном волшебном мире.
- Твоя длительность лишь делает тебя боязливым, - сказал он. - твои
поступки не могут иметь того духа, той силы, той всеохватывающей силы
поступков, выполняемых человеком, который знает, что он сражается в своей
последней битве на земле. Иными словами твоя длительность не делает тебя
счастливым или могущественным.
Я признал, что боюсь думать о том, что я умру, и обвинил его в том,
что он вызывает огромное беспокойство во мне своим постоянным разговором о
смерти и заботой о ней.
- Но мы все умрем, - сказал он.
Он указал в направлении холмов вдали.
- Там есть нечто, что ожидает меня наверняка, и я присоединюсь к нему
также наверняка, но, может быть, ты другой, и смерть не ждет тебя совсем?
Он засмеялся над моим жестом отчаяния.
- Я не хочу думать об этом, дон Хуан.
- Почему?
- Это бессмысленно. Если она ждет меня, то почему я должен об этом
заботиться?
- Я не сказал, что ты должен об этом заботиться.
- Что же тогда я должен делать?
- Используй ее, сфокусируй свое внимание на связи между тобой и твоей
смертью. Без сожалений, без печали, без горевания. Сфокусируй свое
внимание на том факте, что у тебя нет времени, и пусть твои поступки текут
соответственно. Пусть каждый из твоих поступков будет твоей последней
битвой на земле. Только при таких условиях твои поступки будут иметь
законную силу. В этом случае сколько бы ты ни жил, они будут поступками
боязливого человека.
- Разве это так ужасно быть боязливым человеком?
- Нет. Это не так, если ты бессмертен. Но если ты собираешься
умереть, то у тебя нет времени для того, чтобы быть боязливым просто
потому, что твоя боязливость заставляет тебя хвататься за что-либо такое,
что существует только в твоих мыслях. Это убаюкивает тебя в то время, как
все вокруг спит. Но затем страшный и волшебный мир разинет на тебя свой
рот, как он откроет его на каждого из нас. И тогда ты поймешь, что твои
проверенные пути совсем не являются проверенными. Быть боязливым не дает
нам рассмотреть и использовать нашу судьбу, как судьбу людей.
- Но это неестественно - жить с постоянной мыслью о своей смерти, дон
Хуан.
- Наша смерть ждет, и вот этот самый поступок, который мы совершаем
сейчас, вполне может быть нашей последней битвой на земле, - ответил он
бесстрастным голосом. - я называю его битвой потому, что это сражение,
борьба. Большинство людей переходит от поступка к поступку без всякой
борьбы и без всякой мысли. Охотник, напротив, отмеряет каждый поступок. И,
поскольку он обладает глубоким знанием своей смерти, он совершает поступки
взвешено, как если бы каждый поступок был его последней битвой. Только
дурак не сможет заметить преимуществ охотника перед окружающими людьми.
Охотник оказывает своей последней битве должное уважение, и это
естественно, потому что его последний поступок на земле должен быть его
лучшим поступком. Это приятно. Это сглаживает грани его испуга.
- Ты прав, - согласился я. - это просто трудно принять.
- Это потребует у тебя многих лет, чтобы убедить себя, потом тебе
потребуется еще много лет, чтобы соответственно действовать. Я надеюсь
только на то, что у тебя осталось достаточно времени.
- Я пугаюсь, когда ты так говоришь, - сказал я.
Дон Хуан окинул меня взглядом с серьезным выражением на лице.
- Я уже говорил тебе, что это заколдованный мир, - сказал он. - силы,
которые руководят людьми, непредсказуемы, ужасны, и, однако, великолепны.
Тут есть на что посмотреть.
Он перестал говорить и опять посмотрел на меня. Он, казалось,
собирался что-то сказать мне, но передумал и улыбнулся.
- Разве есть что-либо, что руководит нами? - спросил я.
Разумеется, есть силы, которые ведут нас.
- Можешь ты описать их?
- Нет, не могу, разве что назвать их силами, духами, ветрами или чем
угодно вроде этого.
Я хотел допрашивать его дальше, но прежде, чем я смог спросить его
что-либо еще, он поднялся. Я смотрел на него ошеломленный. Он встал одним
движением, его тело просто дернулось, а он уже был на ногах.
Я все еще размышлял над тем, какая необычайная ловкость нужна для
того, чтобы двигаться с таком скоростью, когда он сказал мне сухим тоном
команды, чтобы я выследил кролика, поймал его, убил и поджарил мясо до
захода солнца.
Он взглянул на небо и сказал, что времени у меня достаточно.
Я автоматически принялся за дело, так как я это делал уже много раз.
Дон Хуан шел рядом со мной и следил за моими движениями пристальным
взглядом. Я был очень спокоен, двигался осторожно, и у меня совсем не было
никаких трудностей в том, чтобы поймать кролика-самца.
- Теперь убей его, - сказал сухо дон Хуан.
Я потянулся в ловушку, чтобы ухватиться за кролика. Я взял его за уши
и тащил его наружу, когда внезапное ощущение ужаса охватило меня. Впервые,
как дон Хуан начал учить меня охотиться, я подумал о том, что он никогда
не учил меня, как убивать дичь. За много раз, когда мы ходили по пустыне,
сам он убил только одного кролика, двух куропаток и одну гремучую змею.
Я уронил кролика обратно и взглянул на дона Хуана.
- Я не могу убить его, - сказал я.
- Почему?
- Я никогда этого не делал.
- Но ты убил сотни птиц и других животных.
- Из ружья, а не голыми руками.
- Но какая разница? Время кролика истекло.
Тон дона Хуана шокировал меня. Он был таким авторитетным, таким
знающим, что не оставлял у меня в уме никаких сомнений относительно того,
что время кролика истекло.
- Убей его! - скомандовал он с жестким взглядом в глазах.
Я не могу.
Он закричал на меня, что кролик должен умереть. Он сказал, что его
блуждание по прекрасной пустыне пришло к концу, мне нечего упрямиться,
потому что сила или дух, который ведет кроликов, подвел именно этого к
моей ловушке как раз перед заходом солнца.
Целый ряд смущенных мыслей и чувств охватили меня, как если бы все
эти чувства только меня и ждали. Я почувствовал с предельной ясностью
трагедию кролика, который вынужден был попасть в мою ловушку. Через
какие-то секунды мой ум перешагнул через критические моменты моей
собственной жизни. Много раз я сам был кроликом.
Я взглянул на него, и он взглянул на меня. Кролик прижался к задней
стенке клетки. Он почти свернулся, очень спокойный и неподвижный. Мы
обменялись странными взглядами и этот взгляд, который я воспринял, как
молчаливое отчаяние, вызвал полную идентификацию с моей собственной
участью.
- Черт с ним, - сказал я громко. - я никого не хочу убивать. Этот
кролик пойдет на свободу.
Сильная эмоция заставила меня задрожать. Мои руки тряслись, когда я
пытался схватить кролика за уши. Он двигался быстро, и я промахнулся. Я
снова попытался и еще раз промахнулся. Меня охватило отчаяние. Я
почувствовал приступ тошноты и быстро пнул клетку для того, чтобы сломать
ее и выпустить кролика на свободу. Клетка неожиданно оказалась крепкой и
не сломалась так, как я ожидал. Мое отчаяние выросло до невыносимого
чувства нетерпения. Используя всю свою силу, я пнул в край клетки правой
ногой. Палки громко сломались. Я вытащил кролика наружу. Я испытал момент
облегчения, который в следующий момент разбился на мелкие кусочки. Кролик
вяло висел у меня в руке. Он был мертв.
Я не знал, что делать. Я был занят попытками додуматься, почему же он
умер. Я повернулся к дону Хуану. Он смотрел на меня. Чувство ужаса ознобом
прошло по моему телу. Я уселся рядом с какими-то камнями. У меня страшно
болела голова. Дон Хуан положил мне на голову руку и прошептал мне на ухо,
что я должен ободрать кролика и поджарить его, прежде чем не кончатся
сумерки.
Меня поташнивало. Он очень терпеливо разговаривал со мной, как будто
разговаривал с ребенком. Он сказал мне, что те силы, которые ведут людей
или животных, привели именно этого кролика ко мне, точно так же, как они
приведут меня к моей собственной смерти. Он сказал, что смерть кролика
была подарком мне совершенно так же, как моя смерть будет подарком
чему-нибудь или кому-нибудь еще.
У меня кружилась голова. Простейшие события этого дня сокрушили меня.
Я старался думать, что это всего лишь кролик. И, однако же, я никак не мог
стряхнуть с себя то отождествление, которое я имел с ним.
Дон Хуан сказал, что мне нужно съесть немного его мяса, хотя бы
только кусочек для того, чтобы придать ценность моей находке.
- Я не могу этого сделать, - запротестовал я пассивно.
- Мы мусор в руках этих сил, - бросил он мне, - поэтому останови свою
собственную важность и используй подарок должным образом.
Я поднял кролика. Он был теплым.
Дон Хуан наклонился и прошептал мне на ухо:
- Твоя ловушка была его последней битвой на земле. Я говорил тебе,
что у него уже больше не было времени, чтобы прыгать по прекрасной
пустыне.



10. СТАТЬ ДОСТУПНЫМ СИЛЕ

Четверг, 17 августа 1961 года.
Как только я вылез из машины, я пожаловался дону Хуану, что плохо
себя чувствую.
- Садись, садись, - сказал он мне мягко и почти за руку подвел меня к
своему порогу. Он улыбнулся и похлопал меня по спине.
За две недели до того, 4 августа, дон Хуан, как он говорил, переменил
свою тактику со мной и позволил мне съесть несколько батончиков пейота. Во
время моего последнего галлюцинаторного опыта я играл с собакой, которая
жила в том доме, где проходила пейотная сессия. Дон Хуан истолковал мои
взаимодействия с собакой, как совершенно особенное событие. Он утверждал,
что в момент силы, вроде того, в котором я тогда жил, мир обычных
поступков не существует, и ничего не может быть принято наверняка. Что
собака была не собакой, а воплощением мескалито, силы или духа
содержащегося в пейоте.
Последующие эффекты опыта были в общем смысле усталостью и
меланхолией, а также исключительно живыми снами и кошмарами.
- Где твои письменные принадлежности? - спросил дон Хуан, когда я
уселся на порог.
Я оставил свои записные книжки в машине. Дон Хуан вернулся к машине
и, осторожно вытащив мой портфель, принес и положил его рядом со мной. Он
спросил, ношу ли я обычно свой портфель, когда я хожу. Я сказал, что да.
- Это безумие, - сказал он. - я сказал тебе, чтобы ты ничего не носил
в руках, когда идешь. Заведи рюкзак.
Я засмеялся. Мысль о том, чтобы носить свои заметки в рюкзаке, была
смешной. Я сказал ему, что обычно я ношу костюм, и рюкзак поверх костюма с
жилетом будет слишком необычным зрелищем.
- Одевай свой пиджак поверх рюкзака, - сказал он. - пусть лучше люди
думают, что ты горбат, чем калечить свое тело, таская все это.
Он сказал, чтобы я вытащил свою записную книжку и записывал.
Казалось, он делал сознательное усилие к тому, чтобы успокоить меня.
Я опять пожаловался, что чувствую физическое неудобство и странные
ощущения несчастности.
Дон Хуан засмеялся и сказал:
- Ты начинаешь учиться.

Затем у нас был очень долгий разговор. Он сказал, что мескалито,
позволив мне играть с ним, указал на меня, как на "избранного" человека. И
что, хотя он был ошеломлен этим знаком, поскольку я не был индейцем, он
собирается, тем не менее, передать мне некое секретное знание. Он сказал,
что он сам имел "бенефактора", который научил его тому, как стать
"человеком знания".
Я почувствовал, что должно случиться что-то ужасное. Откровение, что
я был его избранным человеком плюс совершенно прямая чуждость его жизни и
тот разрушительный эффект, который пейот имел на меня, создали состояние
невыносимого сопротивления и нерешительности. Однако, дон Хуан не обратил
внимания на мои чувства и порекомендовал, чтобы я думал только о том чуде,
что мескалито играл со мной.
- Ни о чем больше не думай, - сказал он. - все остальное придет само.
Он поднялся и мягко погладил меня по голове, а затем сказал очень
тихим голосом:
- Я собираюсь учить тебя тому, как быть воином. Точно так же, как я
учил тебя охотиться. Однако, я должен предупредить тебя, что изучение
того, как охотиться, не сделало тебя охотником, точно так же, как
изучение, как стать воином, не сделает тебя им.
Я испытал чувство замешательства, физического неудобства, которое
граничило с нетерпением. Я пожаловался на слишком живые сновидения и
ночные кошмары. Он, казалось, минуту раздумывал, а затем снова сел.
- Это заколдованные сновидения, - сказал я.
- У тебя всегда были заколдованные сновидения, - бросил он в ответ.
- Говорю тебе, что на этот раз они действительно более колдовские,
чем я когда-либо видел.
- Не заботься о том, это просто сны. Точно так же, как сны любого
обычного спящего, они не имеют силы. Поэтому, что пользы заботиться о них
или говорить о них.
- Они заботят меня, дон Хуан. Разве нет чего-нибудь такого, что бы я
мо г сделать, что остановить их?
Ничего. Дай им пройти, - сказал он. - теперь пришло время стать
доступным силе, и ты начнешь с того, что ухватишься за с н о в и д е н и я
.
Тон его голоса, когда он сказал "сновидения", заставил меня думать,
что он использует это слово каким-то особым манером. Я раздумывал над тем,
какой вопрос ему следует задать, когда он вдруг начал говорить.
- Я никогда не рассказывал тебе о видении снов. Потому что до сих пор
я был озабочен лишь тем, чтобы научить тебя, как стать охотником, - сказал
он. - охотнику нет дела до манипуляции с силой, поэтому его сны, это
просто сны. Они могут глубоко затрагивать, но остаются только снами, а не
сновидением.
Воин, с другой стороны, ищет силу, и одна из широких дорог к силе
есть сновидение. Можно сказать, что это различие между охотником и воином
состоит в том, что воин находится на своем пути к силе в то время, как
охотник ничего о ней не знает или почти ничего.
Решение относительно того, кто может быть воином, а кто может быть
только охотником - не наше. Это решение находится в царстве сил, которые
руководят людьми. Вот почему твоя игра с мескалито была таким важным
знаком. Эти силы привели тебя ко мне. Они привели тебя на ту автобусную
станцию, помнишь? Какой-то клоун подвел тебя ко мне. Отличный знак -
клоун, указывающий на тебя. Поэтому я учил тебя, как быть охотником. А
затем еще один отличный знак - сам мескалито, играющий с тобой. Понимаешь,
о чем я говорю.
Его колдовская логика подавляла. Его слова создавали зрелище меня,
поддающегося чему-то страшному и неизвестному. Чему-то такому, чего я не
добивался и о существовании чего не подозревал даже в самых диких
фантазиях.
- Что ты полагаешь, мне следует делать.
Стать доступным силе. Уцепиться за свои сны, - ответил он. - ты
называешь их сны, потому что у тебя нет силы. Воин, будучи человеком,
который ищет силу, не называет их сны. Он зовет их реальным.
- Ты хочешь сказать, что он воспринимает свои сны, как реальность?
- Он не воспринимает ничего, как что-либо другое. То, что ты
называешь снами, является реальностью для воина. Ты должен понять, что
воин не дурак. Воин - это не запятнанный охотник, который охотится за
силой. Он не пьян, не безумен, у него нет ни времени, ни расположения,
чтобы передергивать или лгать себе, или делать неправильный ход. Ставки
слишком высоки для этого. Ставки, это его разграниченная упорядоченная
жизнь, на которую у него ушло так много времени, чтобы подтянуть ее и
сделать совершенной. Он не собирается отбрасывать все это, делая
какой-нибудь глупый неправильный расчет, принимая что-либо за что-либо
еще.
Сновидения - реальность для воина, потому что в них он может
действовать сознательно. Он может выбирать или отказываться. Он может
выбирать среди различных моментов, которые ведут к силе, и затем он может
манипулировать с ними и использовать их, тогда как в обычном сне он не
может действовать сознательно.
- В таком случае ты хочешь сказать, дон Хуан, что сновидения реальны?
- Конечно, реальны.
- Так же реальны, как то, что мы делаем сейчас?
- Если ты хочешь сравнивать одно с другим, что ж, они, пожалуй, более
реальны. В сновидениях ты имеешь силу. Ты можешь изменять вещи, ты можешь
находить бесчисленные скрытые факты. Ты можешь контролировать все то, что
ты хочешь.
Утверждение дона Хуана отзывалось во мне на определенном уровне. Я
легко мог понять его любовь к той идее, что можно делать все во сне. Но я
не мог принять его серьезно. Прыжок был слишком велик.
Секунду мы смотрели друг на друга. Его заявления были безумны, и, тем
не менее, он был, согласно всему моему знанию о нем, один из самых
здравомыслящих людей, которых я когда-либо встречал.
Я сказал ему, что не могу поверить в то, что он принимает свои сны за
реальность. Он усмехнулся, как если бы знал размеры моей непоколебимой
позиции. Затем он поднялся и, ни слова не говоря, вошел в дом. Я долгое
время сидел в состоянии отупения, пока он не позвал меня к задней части
дома. Он приготовил какую-то кашу и дал мне чашку.
Я спросил его о том времени, когда человек бодрствует. Я хотел
узнать, называет ли он как-нибудь его особенно, но он не понял или не
захотел ответить.
- Как ты называешь это, вот то, что мы делаем сейчас? - спросил я,
имея в виду, что то, что мы делаем, было реальностью в противоположность
снам.
- Я называю это едой, - сказал он, удерживая смех.
- Я называю это реальностью, потому что еда наша действительно имеет
место.
- Сновидение тоже имеет место, - ответил он, посмеиваясь. - точно так
же охота, хождение, смех.
Я не настаивал на споре, однако я не мог, даже если бы я вышел из
себя, принять его идею. Он, казалось, был доволен моим отчаянием.
Как только мы кончили есть, он заметил, что мы отправляемся на
прогулку. Но мы не будем бродить по пустыне, так, как мы это делали
раньше.
- На этот раз по-другому, - сказал он. - с этого времени мы будем
ходить на места силы. Ты должен научиться делать себя доступным силе.
Я опять выразил свое замешательство. Я сказал, что я недостаточно
квалифицирован для такого дела.
- Продолжай, ты оправдываешь глупый страх, - сказал он низким
голосом, поглаживая меня по спине и доброжелательно улыбаясь. - я
подбираюсь к твоему охотничьему духу. Ты любишь бродить со мной по этой
прекрасной пустыне. Слишком поздно выбывать из игры.
Он пошел в пустынный чапараль. Головой он сделал мне знак следовать
за ним. Я мог бы пойти спиной к своей машине и уехать, но только мне
нравилось бродить по прекрасной пустыне вместе с ним, мне нравилось то
ощущение, которое я испытывал только в его компании, что это действительно
пугающий, волшебный и все же прекрасный мир. Как он сказал, я сидел на
крючке.
Дон Хуан отвел меня к холмам, находящимся на востоке. Это была
длинная прогулка. Был жаркий день. Жара, однако, хотя она обычно казалась
невыносимой для меня, каким-то образом была незаметной.
Мы прошли большое расстояние и вошли в каньон, пока, наконец, дон
Хуан не остановился и не уселся в тени каких-то камней. Я вынул несколько
галет из рюкзака. Но он сказал, чтобы я не беспокоился о них.
Он сказал, что я должен сидеть в определенном месте; указав на
одинокий почти круглый валун в трех-четырех метрах от нас, и помог мне
забраться на его вершину. Я думал, что он тоже собирается сидеть там, но
вместо этого он забрался только на половину его высоты для того, чтобы
передать мне какие-то кусочки сухого мяса. С очень серьезным выражением он
сказал, что это мясо обладающее силой и его нужно жевать очень медленно и
его нельзя мешать ни с какой другой пищей. Затем он отошел назад в тень и
сел, прислонившись спиной к камню. Он казался расслабленным, почти сонным.
В таком положении он оставался до тех пор, пока я не кончил есть. Тогда он
выпрямился и склонил голову направо. Казалось, он внимательно слушает.
Два-три раза он взглянул на меня, выпрямился и начал обшаривать окружающее
глазами так, как это делает охотник. Я автоматически застыл на месте и
двигал глазами только для того, чтобы следить за его движениями. Очень
осторожно он зашел за камни, как если бы ожидал, что на то место, куда мы
пришли, сейчас выйдет дичь. Тут я понял, что мы находились в сухом водном
каньоне, в круглом его расширении, окруженном песчаниковыми валунами.
Неожиданно дон Хуан вышел из-за камней и улыбнулся мне. он потянулся,
зевнул и подошел к валуну, на котором я находился. Я переменил свою
напряженную позицию и уселся.
- Что случилось? - спросил я шепотом.
Он ответил мне чуть не криком, что вокруг ничего нет, о чем
беспокоиться. Я почувствовал тотчас же потрясение в животе. Его ответ был
неподходящим к обстановке, и я не мог представить себе, чтобы он кричал,
если для этого нет специальной причины.
Я начал слезать с камня, но он заорал, чтобы я оставался там еще.
- Что ты делаешь? - спросил я.
Он сел, укрывшись между двумя камнями у основания того валуна, на
котором я находился, а затем сказал очень громким голосом, что он просто
осматривался, потому что ему показалось, что он слышит что-то.
Я спросил его, крупное ли животное он услышал. Он приложил руку к уху
и заорал, что не может меня расслышать и что я должен кричать свои слова.
Я чувствовал очень большое неудобство в том, чтобы кричать, но он громким
голосом велел мне говорить. Я закричал, что хочу знать, что происходит. И
он крикнул в ответ, что вокруг ничего нету. Он орал, спрашивая, не вижу ли
я чего-нибудь особенное с вершины валуна. Я сказал, нет, и он попросил
меня описать ему местность, лежащую к югу от нас.
Некоторое время мы перекрикивались, а затем он сделал мне знак
спуститься вниз. Я присоединился к нему, и он прошептал мне на ухо, что
кричать было необходимо для того, чтобы наше присутствие было известно,
потому что я должен сделать себя доступным той силе, которая находится
именно в этой водяной дыре.
Я оглянулся, но не мог нигде увидеть водяной дыры. Он указал, что мы
стоим на ней.
- Здесь есть вода, - сказал он шепотом. - и также есть сила. Тут есть
дух, которого мы должны выманить. Может быть, он польстится на тебя.
Я хотел узнать побольше об этом непонятном духе, но он настоял на
полном молчании. Он велел мне оставаться совершенно неподвижным, не
произносить ни слова и не делать ни малейшего движения, чтобы не выдать
нашего присутствия.
Для него, очевидно, было легко оставаться неподвижным в течение
нескольких часов. Для меня, однако, это была сплошная пытка. Мои ноги
затекли, моя спина болела и у меня ломило шею и плечи. Все мое тело
онемело и замерзло. Я ощущал страшное неудобство, когда дон Хуан, наконец,
поднялся. Он просто вскочил на ноги и протянул руку, чтобы помочь мне
подняться.
Когда я пытался распрямить свои ноги, я понял непостижимую легкость,
с которой вскочил дон Хуан после нескольких часов неподвижности. Для моих
мышц понадобилось довольно много времени, чтобы восстановить эластичность,
необходимую для ходьбы.
Дон Хуан направился обратно к дому. Он шел очень медленно. Он
установил для меня расстояние в три шага, и на этом расстоянии я должен
был вести наблюдения, следуя за ним. Он шел, петляя, вдоль нашего обычного
пути и пересек его четыре-пять раз в различных направлениях. Когда мы,
наконец, подошли к его дому, день клонился к вечеру.
Я попытался расспросить его о событиях дня. Он объяснил, что разговор
не является необходимым. На некоторое время я должен воздержаться от
вопросов, пока мы находимся на месте силы.
Мне до смерти хотелось узнать, о чем он говорит, и я пытался задавать
ему вопросы шепотом, но он напомнил мне с холодным и жестким взглядом, что
он говорит серьезно.
Мы сидели на его веранде в течение нескольких часов. Я работал над
своими записками, время от времени он давал мне кусочек сухого мяса.
Наконец, стало слишком темно, чтобы писать. Я попытался думать о новом
развитии событий, но какая-то часть меня самого воспротивилась этому, и я
заснул.

Суббота, 19 августа 1961 года
Вчера утром мы с доном Хуаном съездили в город и позавтракали в
ресторане. Он посоветовал мне не менять мои пищевые привычки очень резко.
- Твое тело не привыкло к мясу силы, - сказал он. - ты заболеешь,
если не будешь есть свою пищу.
Сам он ел с удовольствием. Когда я пошутил об этом, он просто сказал:
- Мое тело любит все.
Около полудня мы опять пошли в водный каньон. Мы начали с того, что
стали делать себя заметными для духа при помощи "шумного разговора", а
затем насильственной тишиной, которая длилась часами.
Когда мы покинули это место, то вместо того, чтобы направиться домой,
дон Хуан повернул в сторону гор. Мы достигли каких-то пологих склонов и
затем забрались на вершину высокого холма. Там дон Хуан выбрал место на
открытом незатененном участке. Он сказал мне, что мы должны ждать до
темноты, и что я должен вести себя наиболее естественным образом, что
включает в себя задавание вопросов, которые я хочу задать.
- Я знаю, что дух шныряет тут, - сказал он очень тихим голосом.
- Где?
- Вон там, в кустах.
- Какого сорта этот дух?
Он взглянул на меня с испытующим выражением и заметил:
- А сколько сортов всего есть?
Мы оба расхохотались. Я задавал вопросы из-за своей нервозности.
- Он вернется в сумерках, - сказал он. - нам нужно только ждать.
Я замолк, вопросы у меня кончились.
- Это время, когда мы должны поддерживать разговор, - сказал он. -
человеческий голос привлекает духов. Один тут шныряет вокруг. Мы делаем
себя доступными ему, поэтому продолжай говорить.
Я испытал идиотское чувство пустоты. Я не мог придумать, что бы такое
сказать. Он засмеялся и похлопал меня по спине.
- Ты, действительно, штучка, - сказал он. - когда нужно
разговаривать, ты проглатываешь свой язык. Давай, трепи языком.
Он сделал поразительный жест шлепанья губами, путем открывания и
закрывания своего рта с большой скоростью.
- Есть ряд вещей, о которых мы с этого времени сможем говорить только
в местах силы, - продолжал он. - я привел тебя сюда, потому что это твое
первое испытание. Здесь находится место силы и здесь мы можем говорить
только о силе.
- Я действительно не знаю, что такое сила, - сказал я.
- Сила - это нечто такое, с чем имеет дело воин, - сказал он. -
сначала это невозможное дело, настолько, что о нем даже трудно думать.
Именно это сейчас происходит с тобой. Затем сила становится серьезным
делом. Можно не иметь ее, или можно даже полностью не понимать, что она
существует, и однако же знать, что что-то такое есть. Что-то такое, что не
было заметным раньше. Затем сила проявляет себя, как что-то
неконтролируемое, которое приходит само по себе. Я не имею возможности
сказать, как она приходит или что это такое в действительности. Это ничто
и в то же время это творит чудеса прямо перед твоими глазами. Наконец,
сила это что-то такое прямо внутри себя самого. Что-то такое, что
контролирует твои поступки и в то же время послушно твоей команде.
Наступила пауза. Дон Хуан спросил меня, понял ли я. Я почувствовал
себя смешным, говоря, что я понял. Он, казалось, заметил мое неудобство и
усмехнулся.

- Я собираюсь научить тебя прямо здесь первому шагу к силе, - сказал
он, как бы диктуя мне письмо. - я хочу научить тебя, как настраивать
сновидения.
Он взглянул на меня и вновь спросил меня, понимаю ли я, о чем он
говорит. Я не понимал. Я вообще еле-еле мог следить за ним. Он объяснил,
что настраивать сновидения означает иметь сознательный и прагматический
контроль над общей ситуацией сна, сопоставимый с тем контролем, который
имеешь при любом выборе в пустыне, как например, забраться на вершину
холма или остаться в тени водного каньона.
- Ты должен начать с того, чтобы делать что-либо очень простое, -
сказал он. - сегодня в своих снах ты должен смотреть на руки.
Я громко рассмеялся. Его тон был таким утвердительным, как если бы он
говорил мне о чем-то совсем обычном.
- Почему ты смеешься? - спросил он с удивлением.
- Как я смогу смотреть на свои руки во сне?
- Очень просто, сфокусируй свои глаза на них, вот так, - Он наклонил
голову вперед и уставился на свои руки с разинутым ртом. Его жест был
таким комичным, что я рассмеялся.
- Серьезно, как ты хочешь, чтобы я это сделал? - спросил я.
- Так, как я рассказал тебе, - оборвал он. - ты, конечно, можешь
смотреть на все, что тебе, черт возьми, захочется: на свои ноги, на свой
живот, на свой хер, - это все равно. Я сказал "твои руки", потому что для
меня проще всего смотреть на них. Не считай это шуткой. Сновидение так же
серьезно, как "видение" или умирание, или любая другая вещь в этом
пугающем волшебном мире.
Думай об этом, как о чем-нибудь развлекательном. Представь себе все
те невообразимые вещи, которые ты сможешь выполнить. Человек, охотящийся
за силой, почти не имеет границ в своих сновидениях.
Я попросил его дать мне какие-нибудь ключики.
- Тут нет никаких ключиков, просто смотри на свои руки.
- Но тут должно быть что-то большее, чем ты мог мне рассказать, -
настаивал я.
Он покачал головой и скосил глаза, глядя на меня короткими взглядами.
- Каждый из нас различен, - сказал он, наконец. - то, что ты
называешь ключиками, было бы лишь тем, что я сам делал, когда учился. Но
мы не одинаковы. Мы даже примерно не одинаковы.
- Возможно, что-нибудь из того, что ты мне скажешь, помогло бы мне.
- Для тебя было бы проще начать смотреть на свои руки, - он,
казалось, организовывал свои мысли и покачивал головой вверх и вниз.
- Каждый раз, когда ты смотришь на что-либо во сне, оно меняет свою
форму, - сказал он после долгого молчания. - трюк того, чтобы научиться
настраивать сновидения, очевидно, не в том, чтобы просто смотреть на вещи,
но в том, чтобы сохранять их изображения. Сновидения реальны, когда
добьешься того, что сможешь приводить все в фокус. Тогда не будет разницы
между тем, что ты делаешь, когда спишь, и тем, что ты делаешь, когда не
спишь. Понимаешь, что я имею в виду?
Я признался, что, хотя я и понял то, что он сказал, но я был
неспособен ухватить его идею. Я привел пример, что в цивилизованном мире
есть масса людей, которые имеют различные иллюзии и неспособны отличить
того, что происходит в реальном мире от того, что имеет место в их
фантазиях. Я сказал, что такие люди несомненно умственно больны, и мое
чувство неловкости возрастает каждый раз, когда он рекомендует, чтобы я
поступал, как сумасшедший человек.
После моих долгих объяснений дон Хуан сделал комический жест
отчаяния, приложив ладони к щекам и громко вздыхая.
- Оставь свой цивилизованный мир в покое, - сказал он. - Пусть он
будет, как он есть! Никто не просит тебя вести себя так, как безумец. Я
уже говорил тебе, что воин должен быть совершенен для того, чтобы иметь
дело с теми силами, за которыми он охотится. Как ты можешь предполагать,
что воин будет неспособен отличить одну вещь от другой.
С другой стороны, мой друг, ты, который знает, что такое реальный
мир, споткнешься и погибнешь через очень короткое время, если тебе
придется зависеть от своей способности различать, что реально, а что
нереально.
Очевидно, я не выразил того, что я хотел сказать. Каждый раз, когда я
протестовал, я просто выражал словами невыносимое замешательство от того,
что нахожусь в ужасном положении.
- Я не собираюсь превращать тебя в больного сумасшедшего человека, -
продолжал дон Хуан. - это ты можешь сделать и сам, без моей помощи. Но те
силы, которые ведут нас, привели тебя ко мне, и я принял решение учить
тебя. Изменить твой глупый образ жизни, жить сильной и чистой жизнью.
Затем силы привели тебя ко мне снова и сказали мне, что ты должен
научиться жить неуязвимой жизнью воина. Очевидно, ты не можешь так жить.
Но кто может сказать наверняка? Мы такие же загадочные и такие же
пугающие, как этот неизмеримый мир. Поэтому, кто сможет сказать наверняка,
на что ты способен?
В голосе дона Хуана был оттенок грусти. Я хотел извиниться, но он
начал говорить снова.
- Тебе нет нужды обязательно смотреть на свои руки, - сказал он. -
как я уже сказал, выбери все, что угодно. Но выбери одну вещь заранее и
найди ее в своих снах. Я сказал "твои руки", потому что они всегда будут
рядом с тобой.
Когда они начнут изменять форму, ты должен отвести от них взгляд и
выбрать что-либо другое, а затем взглянуть на свои руки опять. Нужно много
времени, чтобы усовершенствовать эту технику.
Я настолько ушел в записывание, что не заметил, как стемнело. Солнце
уже исчезло за горизонтом. Небо было облачным, и сумерки были густыми. Дон
Хуан поднялся и бросил несколько взглядов украдкой в сторону юга.
- Пойдем, - сказал он. - мы должны идти на юг до тех пор, пока дух
водной дыры не покажет себя.
Мы шли наверное, полчаса. Ландшафт резко изменился, и мы вышли на
сильно пересеченную местность. Тут были круглые большие холмы на месте
выгоревшего чапараля. Один холм выглядел, как лысая голова. Мы пошли к
нему. Я думал, что дон Хуан собирается взбираться по пологому склону, но
он вместо этого остановился и остался в очень внимательной позе. Его тело,
казалось, напряглось, как монолитный предмет, и на секунду вздрогнуло.
Затем он вновь расслабился и так стоял. Я не мог понять, каким образом его
тело остается прямым, когда все мышцы у него настолько расслаблены.
В этот момент очень сильный порыв ветра ударил меня. Тело дона Хуана
повернулось в сторону ветра на запад. Он не пользовался своими мышцами для
того, чтобы повернуться. Или, по крайней мере, он не пользовался ими так,
как я пользовался бы ими для поворота. Тело дона Хуана скорее, казалось,
было повернуто извне. Это произошло так, как если бы кто-то другой
повернул его тело в новом направлении. Я пристально смотрел на него. Он
взглянул на меня уголком глаза. На его лице была написана решимость,
целенаправленность. Все его существо было внимательным, и я смотрел на
него в удивлении. Я никогда не бывал ни в какой ситуации, которая бы
требовала такой странной концентрации. Внезапно его тело передернулось,
как если бы на него пролился внезапно поток холодной воды. Он еще раз
вздрогнул, а затем пошел, как если бы ничего не случилось. Я последовал за
ним. Мы направлялись в сторону голых холмов на востоке, пока не оказались
среди них. Там он остановился, повернувшись лицом на запад.
Оттуда, где мы стояли, вершина холма уже не была такой округлой и
гладкой, как она казалась мне с расстояния. Там была пещера или дыра рядом
с вершиной. Я пристально смотрел на нее, потому что дон Хуан делал то же
самое. Еще один сильный порыв ветра вызвал озноб у меня на спине. Дон Хуан
повернулся к югу и обшарил местность своими глазами.
- Там, - сказал он шепотом и показал на предмет на земле.
Я напрягал глаза, чтобы увидеть. На земле что-то лежало метрах в
шести от меня. Оно было светло-коричневым, и, пока я смотрел на него, оно
задрожало. Я сфокусировал на нем все свое внимание. Предмет был почти
круглым и казался свернувшимся. В самом деле, он походил на свернувшуюся
собаку.
- Что это? - прошептал я дону Хуану.
- Не знаю, - прошептал он в ответ, глядя на предмет. - а чем это тебе
кажется?
Я сказал ему, что это похоже на собаку.
- Слишком велика для собаки, - сказал он, как само собой
разумеющееся.
Я сделал в этом направлении пару шагов, но дон Хуан остановил меня
мягко. Я опять стал всматриваться. Это определенно было какое-то животное
или спящее, или мертвое. Я почти мог разглядеть его голову. Его уши
торчали, как уши волка. К этому времени я был уже определенно уверен, что
это свернувшееся животное. Я подумал, что это может быть коричневый
теленок. Я прошептал об этом дону Хуану. Он ответил, что он слишком
компактен, чтобы быть теленком, кроме того, у него уши острые. Животное
опять задрожало, и тогда я заметил опять, что оно живое. И в самом деле, я
мог видеть, что оно дышит. Однако, его дыхание не было ритмичным. Вдохи,
которые оно делало, больше походили на нерегулярные вздрагивания. В этот
момент мне пришла внезапная мысль.
- Если это животное, то оно умирает, - прошептал я дону Хуану.
- Ты прав, - прошептал он в ответ. - но что это за животное?
Я не мог различить его характерных признаков. Дон Хуан сделал пару
осторожных шагов в направлении него. Я последовал за ним. К этому времени
было уже совершенно темно, и нам пришлось сделать еще два шага для того,
чтобы видеть животное.
- Осторожно, - сказал дон Хуан шепотом на ухо мне. - если это
умирающее животное, то оно может прыгнуть на нас из последних сил.
Животное, кем бы оно ни было, было при последнем издыхании. Его
дыхание было нерегулярным. Его тело спазматически вздрагивало, но оно не
меняло своего свернутого положения. В определенный момент, однако,
страшная судорога приподняла животное с земли. Я услышал нечеловеческий
вскрик и животное вытянуло свои ноги. Его когти были более, чем пугающими.
От их вида кружилась голова. Животное свалилось на бок, вытянув ноги, а
затем перекатилось на спину. Я услышал ужасный стон, а затем голос дона
Хуана прокричал:
- Беги ради своей жизни!
И именно это я в точности и сделал. Я помчался к вершине холма с
невероятной скоростью и ловкостью. Когда я был на полпути к вершине, я
оглянулся и увидел, что дон Хуан стоит на том же самом месте. Он сделал
мне знак спуститься. Я сбежал вниз с холма.
- Что случилось? - спросил я, совершенно выдохшись.
- Мне кажется, что животное умерло, - сказал он.
Мы осторожно приблизились к животному. Оно лежало, вытянувшись на
спине. Когда я подошел к нему ближе, то я чуть не завыл от страха. Я
понял, что оно еще не совсем мертво. Его тело еще дрожало. Его ноги,
которые были вытянуты в воздух, дико дергались, животное находилось явно в
последней агонии. Еще одна судорога передвинула тело животного, и я смог
увидеть его голову. Я в ужасе повернулся к дону Хуану. Судя по его телу,
животное явно было млекопитающим, однако, у него был клюв, как у птицы.
Я смотрел на него в полном абсолютном ужасе. Мой рассудок отказывался
этому верить. Я был оглушен. Я даже не мог ни слова произнести. Никогда за
все свое существование я не был свидетелем ничего подобного. Что-то
невосприемлимое было перед моими глазами. Я хотел, чтобы дон Хуан объяснил
мне, что это за невероятное животное, но не мог произнести ни слова. Он
смотрел на меня. Я взглянул на него, взглянул на животное и затем что-то
во мне перестроило мир, и я сразу же знал, чем являлось животное. Я
подошел к нему и поднял. Это была большая ветка куста. Она обгорела, и,
вероятно, ветер нанес на него всякие обгоревшие обломки и мусор, которые
зацепились во всяких ветвях и создали вид крупного и округлого животного.
Окраска обгоревшего мусора придавала ему коричневый цвет по контрасту с
зеленой растительностью вокруг.
Я засмеялся над своим идиотизмом и возбужденно объяснил дону Хуану,
что ветер, который продувал эту ветку насквозь, делал ее похожей на живое
животное. Я думал, что он будет доволен тем, как я разрешил загадку, но он
повернулся и пошел вверх на вершину холма. Я последовал за ним. Он
забрался внутрь углубления, похожего на пещеру. Это была не дыра, а
неглубокая выемка в песчанике. Дон Хуан взял несколько небольших веток и
использовал их для того, чтобы вымести сор, накопившийся на дне
углубления.
- Нам нужно вымести отсюда клещей, - сказал он. Он сделал мне знак
сесть и сказал, чтобы я располагался поудобнее, потому что мы проведем
здесь ночь.
Я начал говорить о ветке, но он заставил меня замолчать.
- То, что ты сделал, это не победа, - сказал он. - ты растратил
прекрасную силу, силу, которая вдувала жизнь в сухую ветку.
Он сказал, что для меня было бы реальной победой отступиться и
следовать за силой, пока мир не перестал бы существовать. Он не был сердит
на меня и не был разочарован своими поступками. Он несколько раз повторил,
что это все только начало, что требуется время для того, чтобы управлять
силой. Он похлопал меня по плечу и пошутил, что всего одним днем раньше я
был человеком, который знал, что реально, а что нет.
Я почувствовал раздражение. Я начал извиняться за свою тенденцию
всегда быть уверенным в своих поступках и своем образе жизни.
- Это не имеет значения, - сказал он. - эта ветка была реальным
животным, и она была такой живой в тот момент, когда сила тронула ее.
Поскольку то, что ее делало живой, было силой, фокус состоял в том, чтобы
как в сновидении сохранить его вид. Понимаешь, о чем я говорю?
Я хотел спросить что-то еще, но он велел мне замолчать и сказал, что
я должен оставаться совершенно молчаливым, но бодрствующим всю ночь и что
он один будет говорить в течение некоторого времени.
Он сказал, что дух, который знает его голос, может поддаться на его
звук и оставить нас одних. Он сказал, что идея того, чтобы сделать себя
доступным силе, имеет серьезные обертона. Сила была опустошительной силой,
которая легко может привести человека к его смерти, поэтому обращаться с
ней нужно с большой осторожностью. Становиться доступным силе следует
систематически, но всегда с большой осторожностью.
Сюда входило то, чтобы сделать свои присутствие очевидным розыгрышем
громкого разговора или другого рода шумной активности, а затем оправданным
было соблюдать продолжительную и полную тишину. Контролируемая разрядка и
контролируемая тишина были знаками воина. Он сказал, что нужно было бы,
чтобы я сохранял вид живого монстра несколько дольше контролируемым
образом, не теряя головы и не сходя с ума от возбуждения и страха, я
должен был стремиться "остановить мир". Он указал, что после моего побега
на холм ради спасения своей дорогой жизни, я был в отличном состоянии для
того, чтобы "остановить мир". В этом состоянии были слиты вместе страх,
испуг, сила и смерть. Он сказал, что такое состояние будет довольно трудно
повторить.
Я прошептал ему на ухо:
- Что ты имеешь в виду под остановкой мира?
Он дал мне яростный взгляд, прежде чем ответил, что это техника,
практикуемая теми, кто охотится за силой. Техника, при помощи которой
можно заставить мир, как мы его знаем, рухнуть.



11. НАСТРОЕНИЕ ВОИНА

Я подъехал к дому дона Хуана в четверг 31 августа 1961 года, и еще
прежде, чем я успел приветствовать его, он просунул голову через окошко
моей машины и сказал, улыбнувшись:
- Мы должны проехать довольно большое расстояние к месту силы, а уже
почти полдень.
Он открыл дверцу машины, сел рядом со мной на переднем сиденье и
показал, чтобы я ехал на юг примерно 70 миль. Затем мы повернули на восток
по грунтовой дороге и ехали по ней, пока не достигли подножия гор. Я
остановил машину у дороги в углублении, которое выбрал дон Хуан потому,
что оно было достаточно глубоко для того, чтобы скрыть машину из вида.
Отсюда мы направились прямо вниз к вершине низких холмов, пересекающих
широкую, плоскую пустынную местность.
Когда стемнело, дон Хуан выбрал место для сна. Он требовал полной
тишины.

На следующий день мы перекусили и продолжили наше путешествие в
восточном направлении. Растительность уже не была пустынным кустарником.
Это была сочная зелень горных кустов и деревьев.
Около полудня мы забрались на вершину гигантского утеса неоднородной
скалы, которая была похожа на стену. Дон Хуан сел и сделал мне знак, чтобы
я сел также.
- Это место силы, - сказал он после секундной паузы. - это место, где
давным-давно были захоронены воины.
В этот момент ворона пролетела прямо над нами, каркая. Дон Хуан
пристально следил за ее полетом. Я рассматривал скалу и размышлял над тем,
где тут могут быть зарыты воины, когда он похлопал меня по плечу.
- Не здесь, дурень, - сказал он, улыбаясь. - там, внизу.
Он указал на поле прямо под нами на дне лощины к востоку и объяснил,
что поле, о котором он говорит, окружено естественной каменной изгородью
из валунов. С того места, где я сидел, я увидел участок, который может
быть был метров двести в диаметре и выглядел правильным кругом. Густые
кусты покрывали его поверхность, маскируя валуны. Я бы не заметил ее
совершенной округлости, если бы дон Хуан не указал мне на это.
Он сказал, что существует множество таких мест, разбросанных в старом
мире индейцев, они не обязательно являлись местами силы, как некоторые
холмы или горные образования, которые были жилищем духов, но скорее
местами просветления, где человек может научиться, где можно найти решения
проблем.
- Мы собираемся провести здесь всю ночь?
- Я так думал, но маленькая ворона только что сказала мне не делать
этого.
Я хотел разузнать побольше о воронах, но он сделал мне нетерпеливый
знак замолчать.
- Посмотри на тот круг валунов, - сказал он. - зафиксируй его в своей
памяти и потом, когда-нибудь, ворона приведет тебя к другому такому месту.
Чем совершеннее его округлость, тем больше его сила.
- И что же, кости воинов все еще зарыты здесь?
Дон Хуан сделал смешной жест замешательства, а затем широко
улыбнулся.
- Это не кладбище, - сказал он. - никто не закопан здесь. Я сказал,
что воины когда-то были похоронены здесь. Я имел в виду, что они приходили
сюда, чтобы схорониться здесь на ночь, на два дня или на тот период
времени, какой им было нужно. Я не подразумевал, что кости мертвых людей
захоронены здесь. Мне нет дела до кладбищ. В них нет силы. В костях воина
есть сила, однако. Но они никогда не бывают похоронены на кладбищах. Еще
больше силы в костях человека знания, однако было бы практически
невозможно найти их.
- Кто такой человек знания, дон Хуан?
- Любой может стать человеком знания. Как я уже говорил тебе, воин
является неуязвимым охотником, который охотится за силой. Если он добьется
успеха в своей охоте, то он может стать человеком знания.
- Что ты...
Он оборвал мой вопрос движением головы. Он встал и, сделав мне знак
следовать за ним, начал спускаться с крутой восточной стороны утесов.
Почти незаметная тропинка вела в направлении круглого участка. Мы медленно
пробирались по опасной тропе, и когда мы достигли дна, то дон Хуан,
совершенно не останавливаясь, повел меня через густой чапараль на середину
круга. Там он при помощи толстых сухих веток подмел и очистил место для
нас. Это место, на которое мы сели, также было совершенно круглым.
- Я собирался похоронить тебя здесь на всю ночь, но сейчас я знаю,
что еще не время. У тебя нет силы. Я собираюсь похоронить тебя только на
короткое время.
Я стал очень нервозен при мысли о том, что меня похоронят, и спросил,
как он планирует это сделать. Он хихикнул, как ребенок, и начал собирать
сухие ветки. Он не позволил мне помочь ему, сказав, чтобы я сидел и ждал.
Собранные ветки он бросил на середину очищенного круга. Затем он
заставил меня лечь головой к востоку, подложил мне под голову мой пиджак и
построил вокруг моего тела клетку. Он соорудил ее, втыкая кусочки веток
длиной около 90 сантиметров в мягкую землю. Те ветки, которые кончались
развилкой, служили поддержкой для длинных палок, которые образовали основу
клетки и придали ей вид открытого гроба. Он закрыл коробкообразную клетку,
поместив небольшие ветки и листья поверх длинных палок, закрыв меня от
плечей и вниз. Он оставил мою голову высовываться наружу с пиджаком вместо
подушки.
Затем он взял толстый кусок сухого дерева и, пользуясь им, как
копательным приспособлением, наковырял вокруг меня земли и покрыл ею
клетку.
Решетка была настолько прочной и листья были так хорошо положены, что
ни крупинки земли не свалилось внутрь. Я свободно мог двигать ногами и
фактически мог бы влезать и вылезать.
Дон Хуан сказал, что обычно воин строит клетку, а затем
проскальзывает в нее и заделывает ее изнутри.
- А как насчет животных? - спросил я. - не могут ли они раскопать
поверхностную землю, пробраться в клетку и поранить человека?
- Нет, это не забота для воина. Это забота для тебя, потому что у
тебя нет силы. Воин, с другой стороны, руководимый своей несгибаемой
целеустремленностью, может отразить все, что угодно. Ни крыса, ни змея, ни
горный лев не смогут побеспокоить его.
- Для чего они закапывают себя, дон Хуан?
- Для просветления и для силы.
Я испытывал исключительно приятное чувство мира и удовлетворенности.
Мир в этот момент казался спокойным. Спокойствие было исключительным и в
то же время облегчающим. Я не привык к такого рода тишине. Я попытался
заговорить, но он оборвал меня. Через некоторое время спокойствие места
подействовало на мое настроение. Я начал думать о своей жизни и о своей
личной истории и испытал знакомое чувство печали и угрызения совести. Я
сказал ему, что не заслуживаю того, чтобы быть здесь. Что его мир силен и
честен, а я слаб, и что мой дух был искажен обстоятельствами моей жизни.
Он засмеялся и пригрозил укрыть мою голову землей, если я буду
продолжать говорить в таком же духе. Он сказал, что я человек, и как
всякий человек заслуживаю всего, что есть в судьбе человека. Радость,
боль, печаль и борьба, и что природа поступков не важна, если он
действует, как воин.
Понизив свой голос почти до шепота, он сказал, что если я в самом
деле чувствую, что мой дух искажен, то я должен просто фиксировать его,
собрать его, сделать его совершенным, потому что во всей нашей жизни нет
никакой другой задачи, которая была бы более стоящей. Не фиксировать дух,
означает искать смерть, а это то же самое, что ничего не искать, поскольку
смерть собирается схватить нас вне зависимости от чего-либо.
Он сделал паузу на долгое время, а затем сказал тоном глубокого
убеждения.
- Искать совершенства духа воина - это единственная задача, стоящая
нас, как людей.
Его слова действовали, как катализатор. Я чувствовал груз моих
прошлых поступков, как независимую и тянущую назад ношу. Я признал, что
для меня нет никакой надежды. Я начал плакать, говоря о своей жизни. Я
сказал, что я болтаюсь уже так долго, что я стал нечувствительным к боли и
печали за исключением тех редких случаев, когда я осознаю свое одиночество
и свою бесполезность.
Он не сказал ничего. Он ухватил меня за подмышки и вытащил из клетки.
Я сел, когда он меня отпустил. Он тоже уселся. Неловкая тишина
установилась между нами. Я думал, что он дает мне время прийти в себя. Я
вытащил записную книжку и от нервозности начал строчить в нее. Я
чувствовал...
- Ты чувствуешь себя, как лист, отданный на волю ветра, не так ли? -
сказал он, глядя на меня.
Именно так я себя и чувствовал. Он, казалось, был слит со мной. Он
сказал, что мое настроение напомнило ему песню и начал петь ее тихим
голосом. Его поющий голос был очень приятен, и слова песни захватили меня:
Я так далеко от неба, где я был рожден. Бесконечная ностальгия
затопляет мои мысли. Сейчас, когда я так одинок и печален, как листик на
ветру, я хочу иногда плакать, иногда я хочу смеяться от тоски /ке лехос
эстой дель сьелло донде э насидо. Именса ностальхиа инваде ми пенсамьенто.
Аора кээстой там соло и тристэ куаль оха аль вьенто, сисьера льорар,
кисьера рэир дэ сентимьенто/.
Мы не говорили в течение долгого времени. Наконец, он прервал тишину.
- С того времени, как ты был рожден, так или иначе, но кто-нибудь
что-нибудь делал для тебя, - сказал он.
- Это верно, - сказал я.
- И они делали что-то для тебя против твоей воли.
- Верно.
- А теперь ты беспомощен, как лист на ветру.
- Это верно. Все так и есть.
Я сказал, что обстоятельства моей жизни временами бывали
опустошительными. Он слушал внимательно, но я не мог понять, то ли он
просто соглашается, или искренне заинтересован до тех пор, пока не
заметил, что он старается скрыть улыбку.
- Как бы сильно тебе ни нравилось чувство жалости к самому себе, ты
должен изменить это, - сказал он мягким голосом. - это не подходит к жизни
воина.
Он засмеялся и еще раз спел песню, но изменил интонацию некоторых
слов. В результате получился плачущий куплет. Он указал, что причиной
того, что мне понравилась песня, было то, что в своей собственной жизни я
не делал ничего другого, как только находил во всем недостатки и плакал. Я
не мог с ним спорить. Он был прав. Я, однако же, я считал, что у меня
достаточно причин, оправдывающих мое чувство того, что я как лист на
ветру.
- Самая трудная вещь в мире - принять настроение воина, - сказал он.
- нет пользы в том, чтобы печалиться, жаловаться или чувствовать себя
оправданным в том, что ты так делаешь, и верить в то, что кто-то всегда
что-то делает для нас. Никто и ничего никому не делает, а менее всего
воину.
Ты здесь со мной, потому что ты хочешь быть здесь. Ты должен принять
полную ответственность за свои поступки к настоящему времени. Так, чтобы
мысль о том, что ты находишься в воли ветра, была неприемлема.
Он поднялся и начал разбирать клетку. Он ссыпал землю обратно туда,
откуда он ее взял и тщательно рассовал все палки в чапараль. Затем он
покрыл чистое место мусором, оставив место таким, как если бы его никогда
ничто не касалось.
Я сделал замечание относительно его скрытности. Он сказал, что
хороший охотник узнает, что мы были здесь вне зависимости от того, какими
осторожными мы будем, потому что следы людей не могут быть полностью
стерты.
Он сел, скрестив ноги, и велел мне сесть как можно удобнее лицом к
тому месту, где он закапывал меня, и оставаться в таком состоянии, пока
мое настроение печали не рассеется.
- Воин закапывает себя для того, чтобы найти силу, а не для того,
чтобы плакать от жалости к самому себе.
Я сделал попытку объясниться, но он остановил меня нетерпеливым
движением головы. Он сказал, что должен был вытащить меня из клетки, как
можно быстрее, потому что мое настроение было невыносимым, и он побоялся,
что место воспользуется моей мягкотелостью и причинит мне вред.
- Жалость к самому себе не уживается с силой, - сказал он. -
настроение воина призывает к контролю над самим собой и в то же самое
время оно призывает к отрешенности.
- Как это может быть? - спросил я. - как он может контролировать
самого себя и быть отрешенным в одно и то же время?
- Это трудная техника, - сказал он.
Он, казалось, раздумывал, продолжать ли говорить. Дважды он,
казалось, собирался что-то сказать, но останавливал себя и улыбался.
- Ты еще не преодолел своей печали, - сказал он. - ты все еще
чувствуешь себя слабым, и поэтому нет возможности говорить о настроении
воина сейчас.
Почти час прошел в полном молчании. Затем он внезапно спросил меня,
как мои успехи в изучении техники сновидения, которой он научил меня. Я
практиковал ее очень усердно и после монументальных усилий получил до
какой-то степени способность контролировать свои сны. Дон Хуан был очень
прав, говоря, что эти упражнения можно рассматривать, как развлечения.
Впервые в моей жизни меня еще что-то ждало впереди, когда я ложился спать.
Я дал ему детальный отчет о своих успехах.
Довольно легко оказалось научиться удерживать изображение своих рук
после того, как я научился командовать самому себе смотреть на них. Мои
видения, хотя и не всегда моих собственных рук, длились по-видимому долгое
время, пока я, наконец, не терял над ними контроля и не погружался в
обычные непредсказуемые сны. У меня совсем не было воли над тем, когда я
дам себе команду смотреть на свои руки или же смотреть на другие моменты
сна. Это просто происходило, и все. В какой-то момент я вспоминал, что я
должен посмотреть на свои руки, а затем на окружающее. Были ночи, однако,
когда я не мог припомнить, чтобы я что-либо делал совершенно.
Он, казалось, был удовлетворен и захотел узнать, какие темы
сновидений я обычно находил в своих видениях. Я не мог подумать ни о чем
конкретном и стал пересказывать кошмарный сон, который я видел предыдущей
ночью.
- Не будь таким заинтересованным, - сказал он сухо.
Я рассказал ему, что я записывал все детали моих снов. С тех пор, как
я начал практиковать смотрение на свои руки, мои сны стали очень
впечатляющими, и моя способность вспоминать их увеличилась до такой
степени, что я мог помнить малейшие детали. Он сказал, что следить за ними
было пустой тратой времени, потому что детали и их живость ни коим образом
не были важны.
- Обычные сны становятся очень живыми, как только ты начинаешь
настраивать сновидение, - сказал он. - эта живость и ясность являются
ужасающим барьером, и с тобой тут дело обстоит хуже, чем с кем-либо
вообще, кого я встречал в своей жизни. У тебя наихудшая мания. Ты
записываешь все, что можешь.
Со всей честностью я считал, что делаю то, что нужно. Составляя
подробнейшие отчеты о своих снах, я получал до какой-то степени ясность
относительно природы явлений, которые проходили передо мной во сне.
- Брось это, - сказал он повелительно. - это ничему не помогает. Все,
что ты при этом делаешь, это отвлекаешь себя от цели сновидения, которая
состоит в контроле и силе.
Он лег и закрыл глаза шляпой и говорил, не глядя на меня.
- Я собираюсь напомнить тебе всю ту технику, которую ты должен
практиковать, - сказал он. - прежде всего, как исходная точка, ты должен
фокусировать свой взгляд на руках. Затем переноси свой взгляд на другие
предметы и смотри на них короткими взглядами. Фокусируй свой взгляд на как
можно большем количестве вещей. Помни, что если ты бросаешь только
короткий взгляд, то изображение не смещается. Затем возвращайся обратно к
своим рукам.
Каждый раз, когда ты смотришь на свои руки, ты возобновляешь силу,
необходимую для сновидения. Поэтому вначале не смотри на слишком много
вещей. Четырех предметов будет достаточно на один раз. Позднее ты сможешь
увеличить их количество, пока не сможешь охватывать все, что ты хочешь. Но
как только изображения начнут смещаться и ты почувствуешь, что ты теряешь
контроль - возвращайся к своим рукам.
Когда ты почувствуешь, что можешь смотреть на вещи неопределенно
долгое время, ты будешь готов к тому, чтобы приступить к новой технике. Я
собираюсь тебя научить этой новой технике сейчас, но ожидаю, что ты
применишь ее только тогда, когда будешь готов.
Он молчал примерно четверть часа. Наконец, он сел и взглянул на меня.
- Следующий шаг в настройке сновидений состоит в том, чтобы научиться
путешествовать, - сказал он. - точно так же, как ты научился смотреть на
свои руки, ты должен заставить себя двигаться, перемещаться в различные
места. Сначала ты должен установить то место, куда ты хочешь попасть.
Выбери хорошо известное место. Может быть, школу или парк, или дом твоего
друга. Затем заставь себя отправиться туда.
Эта техника очень трудна. Ты должен выполнить две задачи. Ты должен
заставить себя переместиться в определенное место и затем, когда ты
добьешься совершенства в этой технике, ты должен научиться контролировать
точное время своих путешествий.
Записывая его заявления, я чувствовал, что я действительно штучка.
Действительно, я записываю безумные инструкции, сшибая самого себя с ног
для того, чтобы следовать им. Я испытал волну угрызений и раздражения.
- Что ты делаешь со мной, дон Хуан? - спросил я, на этот раз имея в
виду действительно то, что говорил.
Он казался удивленным. Секунду он смотрел на меня, затем улыбнулся.
- Этот же самый вопрос ты задавал мне уже множество раз. Я ничего с
тобой не делаю. Ты делаешь себя доступным силе, ты охотишься, а я просто
веду тебя.
Он наклонил голову набок и изучающе смотрел на меня. Он взял меня
одной рукой за подбородок, а другой за голову, а затем подвигал моей
головой взад и вперед. Мышцы моей шеи были очень напряжены, и движение
головы сняло напряжение. Дон Хуан взглянул вверх на небо и, казалось,
рассматривал там что-то.
- Время уходить, - сказал он сухо и поднялся. Мы пошли в восточном
направлении до тех пор, пока не пришли к роще невысоких деревьев в долине
между двумя большими холмами. К этому времени было уже почти пять часов
вечера. Он сказал, что мы, возможно, проведем ночь на этом месте. Он
указал на деревья и сказал, что где-то здесь рядом есть вода.
Он напряг свое тело и, как животное, начал нюхать воздух. Я мог
видеть, как мышцы его живота сокращались очень быстрыми короткими
толчками, когда он вдыхал и выдыхал воздух через нос короткими движениями.
Он велел мне делать то же самое, и самому найти, где есть вода. Я охотно
попытался подражать ему. Через 5-6 минут быстрого дыхания у меня
закружилась голова, но ноздри необычайным образом прочистились, и я
действительно ощутил запах речной ивы. Однако я не мог сказать, откуда он
идет.
Дон Хуан сказал, чтобы я несколько минут отдохнул, а затем вновь
включил мое нюханье. Второй раунд был более интенсивен. Я действительно
мог выделять запах речной ивы, доносившийся справа от меня. Мы отправились
в этом направлении и примерно в четверти мили обнаружили болотистое место
со стоячей водой. Мы прошли вокруг него к несколько более высокой плоской
площадке. Над этой площадкой и вокруг нее чапараль был очень густой.
- Это место кишмя кишит горными львами и другими более мелкими
кошками, - сказал дон Хуан невзначай, как если бы это было совсем обычным
наблюдением. Я подбежал к нему, и он расхохотался.
- Обычно я сюда не прихожу совсем, - сказал он. - но ворона указала в
этом направлении. В этом должно быть что-либо особенное.
- Нам действительно нужно быть здесь, дон Хуан?
- Да, мы здесь будем, иначе бы я избегал этого места..
Я стал исключительно нервозен. Он велел мне внимательно слушать то,
что он мне скажет.
- Единственная вещь, которую можно делать в таком месте, - сказал он,
- это охотиться на горных львов. Поэтому я собираюсь научить тебя, как это
делать.
Есть особых способ конструирования ловушки для водяных крыс, которые
живут вокруг водяных дыр. Они служат приманкой. Бока клетки падают и очень
острые шипы высовываются с обеих сторон. Когда клетка собрана, шипы
скрыты, и они ничего не могут поранить до тех пор, пока что-либо не упадет
на клетку. В этом случае боковые стороны клетки падают, а шипы пронзают
то, что ударилось в ловушку.
Я не мог понять, что он имеет в виду, но он нарисовал диаграмму на
земле и показал мне, что если боковые палки клетки поместить на обманчивых
пустых местах рамы, то клетка сломается с обеих сторон, если что-либо
обрушится на ее вершину.
Шипами были заостренные палочки из твердого дерева, которые
размещались вокруг рамы и хорошенько укреплялись.
Дон Хуан сказал, что обычно тяжелый груз камней размещается поверх
клетки на полках, которые соединялись клеткой и нависали на некотором
расстоянии над ней. Когда горный лев приходил к ловушке, приманенный
водяными крысами, то он обычно старался сломать ее, ударив лапами со всей
силой. При этом шипы проткнут его лапы, и кошка с испугу подпрыгнет,
обрушив на себя каскад камней.
- Когда-нибудь тебе может понадобиться поймать горного льва, - сказал
он. - у них есть особые силы. Они очень осторожны, и единственный способ
поймать их, - это обманув их при помощи боли и запаха речных ив.
С поразительной скоростью и ловкостью он собрал ловушку и после
долгого ожидания поймал трех толстых белкоподобных грызунов.
Он велел мне нарвать пучок ивы у края болота и натереть ими свою
одежду. Сам он сделал то же самое. Затем быстро и ловко он сплел из
прутьев две простые сетки, нагреб из болота большую кучу зеленых растений
и грязи и принес их обратно на площадку, на которой укрылся. В это время
грызуны, похожие на белок, начали очень громко верещать.
Дон Хуан заговорил со мной из своего убежища и сказал, чтобы я,
воспользовавшись другой сеткой, собрал побольше ила и растений и грязи и
забрался на нижние ветки деревьев рядом с ловушкой, где находились
грызуны.
Дон Хуан сказал, что он не хочет поранить кошку или грызунов, поэтому
он собирается облить льва грязью, как только тот явится к ловушке. Он
сказал, чтобы я находился в алертном состоянии и ударил кошку своим
свертком после того, как это сделает он, для того, чтобы прогнать ее. Он
посоветовал мне быть особенно осторожным, чтобы не свалиться с дерева. Его
последние наставления заключались в том, чтобы я сидел так спокойно, что
слился бы с ветвями.
Я не мог видеть того места, где был дон Хуан. Визг грызунов стал
особенно громким, и, наконец, стемнело настолько, что я едва мог различать
общие очертания рельефа. Я услышал внезапно близкий звук мягких шагов и
приглушенное кошачье урчание. Затем очень мягкий рык, и грызуны, похожие
на белок, перестали визжать. Именно в это время я увидел темную массу
животного прямо под тем деревом, на котором я сидел. Прежде, чем я смог
разобраться, горный это лев или нет, он прыгнул на ловушку. Но еще прежде,
чем он ее достиг, что-то ударило его и заставило взвиться. Я швырнул свой
сверток, как советовал мне дон Хуан. Я промахнулся, однако его падение
вызвало очень громкий звук. В то же самое мгновение дон Хуан издал целую
серию пронизывающих воплей, которые вызвали у меня озноб на спине, и кошка
с необычайной живостью спрыгнула на площадку и исчезла.
Дон Хуан продолжал издавать пронизывающие звуки еще некоторое время,
а затем велел мне спуститься с дерева, взять клетку с белками, забраться
на площадку и присоединиться к нему так быстро, как только смогу.
В невероятно короткий период времени я был уже рядом с доном Хуаном.
Он велел мне имитировать свои завывания как можно лучше для того, чтобы
удерживать льва в отдалении, пока он не разберет клетку и не выпустит
грызунов.
Я стал завывать, но не мог произвести того же самого эффекта. От
возбуждения мой голос был грубым.
Он сказал, что нужно нужно кричать с действительным чувством и в то
же самое время отрешиться от самого себя, потому что лев все еще находится
поблизости. Внезапно я действительно понял всю ситуацию. Лев-то был
реален. Я издал целую серию великолепных пронзительных воплей.
Дон Хуан покатился со смеху. Он дал мне повопить, а затем сказал, что
мы должны убраться с этого места как можно тише, потому что лев не дурак и
уже, наверное, возвращается туда, где мы были.
- Он наверняка последует за нами. - вне зависимости от того, как
осторожны мы будем, мы оставляем за собой след такой же широкий, как
панамериканская шоссейная дорога.
Я шел вплотную к дону Хуану. Время от времени он останавливался и
слушал. Однажды он бросился бежать в темноте, и я последовал за ним,
выставив руки перед глазами для того, чтобы защитить глаза от ветвей.
Наконец, мы добрались до основания утеса, у которого были ранее.
Дон Хуан сказал, что если нам удастся забраться на вершину и нас не
стащит вниз лев, то мы будем в безопасности. Он полез первый, показывая
нам дорогу. Мы начали карабкаться в темноте. Не знаю, как, но я следовал
за ним совершенно уверенными шагами. Когда мы были уже у вершины, я
услышал особый крик животного. Он был похож немножко на мычание коровы, но
длиннее и более грубый.
- Наверх, наверх! - взревел дон Хуан. Когда он достиг плоской вершины
утеса, я уже сидел, переводя дыхание.
Он покалился на землю. На секунду я подумал, что это от напряжения,
которое оказалось слишком велико для него, но он хохотал над моим быстрым
карабканьем.
Мы сидели в полной тишине в течение двух часов, а затем отправились
обратно к моей машине.

Воскресенье, 3 сентября, 1961 года.
Дона Хуана не было дома, когда я проснулся. Я работал над своими
заметками, и у меня не было времени для того, чтобы еще собрать немножко
топлива в окружающем чапарале до того, как он вернулся. Он начал смеяться
над тем, что он называл моим распорядком питания в полдень. Но и сам
подсел к моим сэндвичам.
Я сказал ему, что случившееся с горным львом озадачивает меня.
Оглядываясь назад, все это казалось мне нереальным, как будто бы кто-то
все подстроил для моей пользы. Последовательность событий была такой
быстрой, что у меня на самом деле не было времени, чтобы испугаться. У
меня было достаточно времени для того, чтобы действовать, но недостаточно
для того, чтобы размышлять над обстоятельствами. Пока я делал свои
заметки, мне на ум пришел вопрос: действительно ли я видел горного льва?
- Это был горный лев, - сказал дон Хуан повелительно.
- Это что, было действительно настоящее животное в плоти и крови?
- Конечно.
Я сказал ему, что мои подозрения возникли из-за легкости всего этого
события. Все было так, как будто лев ждал где-то в сторонке и был выучен
поступать именно так, как планировал дон Хуан.
Его не затронул каскад моих скептических замечаний. Он стал смеяться
надо мной.
- Ты забавный парень, - сказал он. - ты видел и слышал этого кота. Он
был как раз под тем деревом, где ты находился. Он не почуял тебя и не
прыгнул на тебя из-за речных ив. Они отбивают любой другой запах, даже для
кошек. И на коленях у тебя была целая куча их.
Я сказал, что не то, чтобы сомневаюсь в нем, но все, что случилось
той ночью, было совершенно чуждым для событий дней повседневной жизни. На
некоторое время, пока я делал свои заметки, у меня даже было чувство, что
это дон Хуан сам разыграл роль льва. Однако, мне пришлось отбросить эту
идею, поскольку я действительно видел в темноте очертания четырехногого
животного, бросившегося на клетку, а потом прыгнувшего на платформу.
- Почему ты устраиваешь такой шум? - спросил он. - это был просто
большой кот. Там в горах таких котов должны быть тысячи. Большое дело. Ты,
как обычно, фокусируешь свои внимание совершенно не на том. Нет никакой
разницы в том, был это лев или мои штаны. Твои чувства в этот момент - вот
что считается.
За всю жизнь я никогда не видел и не слышал большого дикого кота на
охоте. Когда я подумал об этом, то я не смог перешагнуть через тот факт,
что один из них был всего в нескольких футах от меня.
Дон Хуан терпеливо слушал, пока я рассказывал ему обо всем, что
случилось.
- Почему такой страх перед большим котом? - спросил он с
инквизиторским выражением. - ты бывал вблизи от большинства животных,
которые живут в этой местности, и ты никогда не был напуган ими до такой
степени. Ты любишь кошек?
- Нет, не люблю.
- Ну и забудь тогда о ней. Во всяком случае, урок состоял не в том,
как охотиться на львов.
- А в чем же он был?
- Маленькая ворона указала именно на это место мне, и на этом месте я
"увидел" возможность заставить тебя понять, как действуют, находясь в
настроении воина.
Все, что ты делал прошлой ночью, было сделано в правильном
настроении. Ты контролировал себя и в то же самое время ты был отрешен,
когда ты спрыгнул с дерева, чтобы поднять клетку и подбежал ко мне. Ты не
был парализован страхом. И потом, у вершины утеса, когда лев взвизгнул
сзади, ты двигался очень хорошо. Я уверен, что ты не поверил бы в то, что

<<

стр. 37
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>