<<

стр. 41
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Казалось, что он кончил свой рассказ, и не было ничего, что он хотел
бы добавить.
Я спросил их, почему тот факт, что они предлагали ему пищу был
указанием на то, что они фантомы. Он не ответил. Я допытывался дальше и
спросил, является ли обычаем среди индейцев племени масатэк отрицать то,
что у них есть какая-либо пища, или же быть очень озабоченным всем, что
касается пищи.
Он сказал, что тон их голосов, их желание выманить его и та манера, в
которой фантомы говорили о пище, были указаниями. И что он знал это из-за
того, что его олли помогал ему. Он заверил меня в том, что один он бы не
заметил этих тонкостей.
- Эти фантомы были олли, дон Хенаро? - спросил я.
- Нет, они были людьми.
- Людьми? Но ты сказал, что они были фантомами.
- Я сказал, что они больше не были реальными. После моей встречи с
олли ничего больше не было реальным.
Долгое время мы молчали.
- Каков был конечный исход этого события, дон Хенаро? - спросил я.
- Конечный исход?
- Я хочу сказать, когда и как ты, наконец, достиг икстлэна?
Оба они тут же расхохотались.
- Так это значит, это для тебя конечный исход? - заметил дон Хуан. -
давай тогда скажем это так. Для путешествия Хенаро не было конечного
исхода. И н и к о г д а не будет никакого конечного исхода. Хенаро все еще
в пути в икстлэн!
Дон Хенаро взглянул на меня пронзительными глазами, а затем повернул
голову и посмотрел вдаль в сторону юга.
- Я никогда не достигну икстлэна, - сказал он. Его голос был твердым,
но тихим, почти шепотом.
- Однако, в моих чувствах... В моих чувствах мне иногда кажется, что
остался лишь один шаг, чтобы достигнуть его. И все же, этого никогда не
будет. В своем путешествии я даже не встречаю знакомых примет, которые я
когда-то знал. Ничего уже больше не является тем же самым.
Дон Хуан и дон Хенаро взглянули друг на друга. Было что-то очень
печальное в их взгляде.
- В моем путешествии в икстлэн я нашел только путников-фантомов, -
сказал он тихо.
Я взглянул на дона Хуана. Я не понял, что имел в виду дон Хенаро.
- Каждый, кого Хенаро встречает на своем пути в икстлэн, только
эфемерное существо, - объяснил дон Хуан. - возьмем тебя, например. Ты -
фантом. Твои чувства и твоя настойчивость те же, что у людей. Вот почему
он говорит, что он встречает только путников-фантомов на своем пути в
икстлэн.
Внезапно я понял, что путешествие дона Хенаро было метафорой.
- В таком случае твое путешествие в икстлэн - нереально? - сказал я.
- Оно реально! - вставил дон Хенаро. - путники нереальны.
Кивком головы он указал на дона Хуана и сказал с ударением:
- Он - единственный, кто реален. Мир реален только тогда, когда я с
ним.
Дон Хуан улыбнулся.
- Хенаро рассказывал тебе свою историю, - сказал дон Хуан, - потому
что ты вчера остановил мир. И он думал, что ты также и "видел". Но ты
такой дурень, что ты не знаешь этого сам. Я неустанно говорю ему, что ты
очень странный, и что рано или поздно, но ты будешь видеть. Во всяком
случае, во время твоей следующей встречи с олли, если для тебя будет
следующий раз, тебе придется бороться с ним и усмирить его. Если ты
переживешь потрясение, что, как я уверен, ты сделаешь, поскольку ты
сильный и жил, как воин, то ты окажешься живым в неизвестной земле. Затем,
что естественно для всех нас, первое, что ты захочешь сделать, - это
вернуться назад, к себе в Лос-Анжелес, но не будет назад пути в
Лос-Анжелес. То, что ты там оставил, потеряно навсегда. Конечно, к этому
времени ты будешь магом, но это не поможет. Что важно для всех нас в такое
время, так это то, что все, что мы любили, ненавидели или желали, осталось
позади. Однако, чувства в человеке не умирают и не изменяются. И маг
отправляется в дорогу домой, зная, что дома он никогда не достигнет, зная,
что нет такой силы на земле, которая принесет его к тому месту, к тем
вещам и к тем людям, которых он любил. Даже его собственная смерть. Именно
об этом тебе рассказывал Хенаро.
Объяснение дона Хуана было подобно катализатору. Весь груз рассказа
дона Хенаро обрушился на меня внезапно, когда я начал сопоставлять этот
рассказ со своей собственной жизнью.
- Как насчет людей, которых я люблю? - спросил я дона Хуана. - что
случится с ними?
- Они все останутся позади, - сказал он.
- Но разве нет никакого способа, которым я бы мог вернуть их? Могу ли
я вызволить их и взять с собой?
- Нет. Твой олли бросит тебя одного в неизвестные миры.
- Но я могу вернуться обратно в Лос-Анжелес, разве не так? Я могу
сесть на автобус или на самолет и отправиться туда? Лос-анжелес останется
на месте, не так ли?
- Конечно, - смеясь, сказал дон Хуан. - а также и монтека, и
тэмикула, и туксон.
- И текат, - добавил дон Хенаро с большой серьезностью.
- И пьедрас неграс, и транкитас, - сказал дон Хуан, улыбаясь.
Дон Хенаро добавил еще несколько названий, так же сделал дон Хуан. И
они ушли в перечисление целой серии крайне смешных и невероятных названий
городов и местечек.
- Вращение с твоим олли изменит твою идею мира, - сказал дон Хуан. -
эта идея есть все. И когда она меняется, меняется сам мир.
Он напомнил мне, что однажды я читал ему стихотворение и захотел,
чтобы я рассказал его. Он настроил меня несколькими словами на него, и я
вспомнил, что читал ему стихи Хуана Рамона Хименеса. То, о котором он
говорил, называлось "окончательное путешествие". Я прочел его.
...И я уйду, но птицы останутся, распевая, и мой сад останется с его
зелеными деревьями, с его глубокими колодцами. Много дней небеса будут
синими и ясными, и колокола в отдалении будут звонить так, как они звонят
сегодня днем. Люди, которые любили меня, уйдут, и город будет расцветать
заново ежегодно, но мой дух, одержимый ностальгией, будет вечно бродить в
том же самом забытом углу моего цветущего сада.
- Это то чувство, о котором говорит Хенаро, - сказал дон Хуан. - для
того, чтобы быть магом, человек должен быть страстным. Страстный человек
имеет земные привязанности и вещи, дорогие ему. Хотя бы та тропа, по
которой он ходит.
То, что Хенаро рассказал тебе в своем рассказе, именно это. Хенаро
оставил свою страсть в икстлэне. Его дом, его людей, все те вещи, до
которых ему было дело. И теперь он бродит вокруг в своих чувствах, и
иногда, как он говорит, он почти достигает икстлэна. У нас у всех это
одинаково. Для Хенаро - это икстлэн, для тебя это будет Лос-Анжелес, для
меня - ...
Я не хотел, чтобы дон Хуан рассказывал мне о себе. Он остановился,
как бы прочитав мои мысли.
Хенаро вздохнул и перефразировал первую строчку стихотворения:
- Я ушел, а птицы остались, распевая.
На мгновение я ощутил волну агонии и неописуемого одиночества,
охватывающего нас троих. Я взглянул на дона Хенаро и понял, что он, будучи
страстным человеком, имел очень много сердечных уз, очень много вещей, до
которых ему было дело и которые остались позади. У меня было ясное
ощущение, что в этот момент сила его воспоминания готова обрушиться горным
обвалом, и что Хенаро находится на грани рыдания.
Я поспешно отвел глаза. Страсть дона Хенаро, его высшее одиночество
заставили меня плакать.
Я взглянул на дона Хуана. Он смотрел на меня.
- Только как воин можно выжить на тропе знания, - сказал он. - потому
что искусством воина является находить равновесие между ужасом от того,
что ты человек, и восхищением от того, что ты человек.
Я взглянул на них обоих, на каждого по очереди. Их глаза были мирными
и ясными. Они вызвали волну захватывающей ностальгии, и когда они,
казалось, были на грани того, чтобы разразиться страстными слезами, они
повернули эту волну. На мгновение я, казалось, "видел". Я "видел"
одиночество человека, как гигантскую волну, которая застыла передо мной,
отброшенная назад невидимой стеной метафоры.
Моя печаль была столь захватывающа, что я ощутил эйфорию. Я обнял их.
Дон Хенаро улыбнулся и поднялся. Дон Хуан тоже встал и мягко положил
руку мне на плечо.
- Мы собираемся покинуть тебя здесь, - сказал он. - делай то, что
найдешь нужным. Олли будет ждать тебя на краю той долины.
Он указал на темную долину вдали.
- Если ты чувствуешь, что это еще не твое время, то откажись от
своего свидания, - сказал он. - ничего нельзя достигнуть насилием. Если ты
хочешь выжить, ты должен быть кристально чистым и совершенно уверенным в
себе.
Дон Хуан ушел, не глядя на меня. Но дон Хенаро пару раз повернулся и
подмигиваниями и движениями головой подталкивал меня идти вперед. Я
смотрел на них, пока они не исчезли вдали, а затем пошел к своей машине и
уехал. Я знал, что это еще не мое время.




Карлос КАСТАНЕДА

ОТДЕЛЕННАЯ РЕАЛЬНОСТЬ




ВВЕДЕНИЕ

Десять лет назад мне посчастливилось встретиться в западной Мексике с
одним индейцем из племени яки. Я назвал его "дон Хуан". В испанском языке
д_о_н - это обращение, выражающее уважение.
Мое знакомство с доном Хуаном состоялось при следующих
обстоятельствах. Я сидел с Биллом, своим другом, в автобусном депо
пограничного городка в аризоне. Мы были очень спокойны. Во второй половине
дня летняя жара казалась за плечо.
- Вон человек, о котором я тебе рассказывал, - сказал он тихим
голосом.
Он значительно кивнул в сторону входа. Старик только что вошел в
помещение.
- Что ты мне рассказывал о нем? - спросил я.
- Это тот самый индеец, который знает о пейоте, помнишь? - я
вспомнил, как мы с Биллом как-то проездили весь день на машине, разыскивая
дом "эксцентричного индейца", который жил в том районе. Мы не нашли его
дом, и у меня возникло ощущение, что индейцы, которых мы спрашивали о нем,
намеренно давали нам неверное направление. Билл сказал, что человек этот
был "травник" (человек, собирающий и продающий лекарственные растения) и
что он очень много знает о галлюциногенном кактусе - пейоте. Он сказал
также, что мне стоило бы встретиться с ним. Билл был моим гидом по этим
местам в то время, когда я собирал различные сведения о лекарственных
травах, используемых индейцами.
Билл поднялся и подошел к человеку поздороваться. Индеец был среднего
роста. Его волосы были седыми и короткими и немного нависали над ушами,
подчеркивая округлость головы. Он был очень темным. Глубокие морщины на
лице придавали ему вид глубокого старца, однако его тело, казалось, было
сильным и собранным. Я с минуту наблюдал за ним. Он передвигался с
легкостью, которую я считал бы невозможной для старика. Билл сделал мне
знак подойти к ним.
- Он хороший парень, - сказал мне Билл, - но я не могу понимать его.
Его испанский, по-моему, исковеркан и полон сельских разговорных
выражений.
Старик глянул на Билла и улыбнулся. А Билл, который знал по-испаски
лишь несколько слов, произнес на этом языке какую-то абсурдную фразу. Он
посмотрел на меня, как бы спрашивая, имеет ли эта фраза какой-нибудь
смысл, но я не знал, что он хотел сказать; тогда он смущенно улыбнулся и
отошел. Старик взглянул на меня и начал смеяться. Я объяснил ему, что мой
друг иногда забывает, что он не говорит по-испански.
- Я думаю также, что он забыл представить нас друг другу, - сказал я
и назвал свое имя.
- А я, Хуан матус, к вашим услугам, - сказал он.
Мы пожали друг другу руки и некоторое время молчали. Я нарушил
молчание и рассказал о стоящей передо мной задаче. Я сказал ему, что ищу
любого рода информацию о растениях, особенно о пейоте. Я некоторое время
продолжал напористо говорить и, хотя я был почти полным невеждой в этом
вопросе, тем не менее я сказал ему, что уже очень многое знаю о пейоте. Я
считал, что если я похвастаюсь своим знанием, то ему будет интересно
разговаривать со мной. Но он не сказал ничего. Он терпеливо слушал. Затем
он медленно кивнул и уставился на меня: его глаза, казалось, светились
своим собственным светом. Я избегал его взгляда. Я чувствовал неудобство.
У меня была уверенность в тот момент, что он знает, что я говорю чепуху.
- Заходи как-нибудь ко мне домой, - сказал он, наконец отведя свои
глаза от меня. - может быть мы сможем там поговорить более легко.
Я не знал, что еще сказать. Я чувствовал неудобство. Через некоторое
время Билл возвратился в зал. Он понял мое неудобство и ни слова не
сказал. Некоторое время мы сидели в напряженном молчании. Затем старик
поднялся. Его автобус прибыл. Он попрощался.
- Не очень хорошо пошло? - спросил Билл. - Да. Невыносимой. Внезапно
Билл наклонился ко мне и тронул меня - ты спрашивал его о растениях?
- Да, спрашивал, но я думаю, что спросил не так.
- Я же говорил тебе, что он очень эксцентричен. Индейцы в
окрестностях знают его, но они никогда о нем не говорят. А это уже
кое-что.
- Все же он сказал, что я могу зайти к нему домой.
- Он надул тебя. Конечно, ты можешь зайти к нему домой, но что это
значит? Он никогда ничего тебе не скажет. Даже, если ты попросишь его о
чем-то, он замнется, как если б ты был идиотом, несущим околесицу.
Билл убежденно говорил, что он встречал ранее людей такого рода,
которые производят впечатление очень знающих. На его взгляд, сказал он,
такие люди не стоят забот, так как рано или поздно можно получить ту же
информацию от кого-нибудь еще, кто не строит из себя труднодоступного. Он
сказал, что у него нет ни времени, ни терпения, чтобы распутывать туман
стариков, и что, возможно, старик только делает вид, что знает что-то о
травах, тогда как в действительности он знает не больше любого другого.
Билл продолжал говорить, но я не слушал. Мои мысли все еще были
заняты старым индейцем. Он знал, что я лгу. Я вспомнил его глаза. Они
действительно сияли.
Через пару месяцев я вернулся, чтобы навестить его, не столько как
студент антропологии, интересующийся лекарственными растениями, сколько
как человек с необъяснимым любопытством. То, как он тогда взглянул на
меня, было беспрецедентным явлением в моей жизни. Я хотел знать, что
скрывалось под этим взглядом. Это стало для меня почти точкой
преткновения. Я размышлял об этом, и, чем дольше я думал, тем более
необычным мне это казалось.
Мы стали с доном Хуаном друзьями, и в течение года я навестил его
бесчисленное количество раз. Я нашел его манеры очень уверенными, а его
чувство юмора превосходным; но прежде всего я чувствовал, что было скрытое
содержание в его поступках, содержание, которое являлось для меня
совершенно невидимым. Я чувствовал странное удовольствие в его
присутствии, и, в то же самое время, я испытывал странное неудобство. Одно
только его общество заставляло меня делать огромную переоценку моих
моделей поведения. Я был воспитан, пожалуй, как и любой другой, принимать
человека, как, в сущности своей, слабое и подверженное ошибкам существо. В
доне Хуане меня поражало то, что он не производил впечатления слабого и
беззащитного, и простое нахождение рядом с ним рождало неблагоприятное
сравнение между его образом жизни и моим. Пожалуй, одним из самых
поразительных утверждений, которые он сделал в этот период, касалось
нашего врожденного различия. Перед одним из моих визитов я чувствовал себя
очень несчастно из-за общего течения своей жизни и из-за ряда давящих
личных конфликтов, которые я имел. Когда я прибыл в его дом, я чувствовал
себя в плохом настроении и очень нервно.
Мы говорили о моем интересе к знанию, но, как обычно, мы шли по двум
разным дорогам. Я имел в виду академическое знание, которое передает опыт,
в то время как он говорил о прямом знании мира.
- Знаешь ли ты что-нибудь об окружающем тебя мире? - спросил он.
- Я знаю всякого рода вещи, - сказал я.
- Я имею в виду, ты когда-нибудь ощущаешь мир вокруг тебя?
- Я ощущаю в мире столько, сколько могу.
- Этого не достаточно. Ты должен чувствовать все, иначе мир теряет
свой смысл.
Я высказал классический довод, что мне не нужно пробовать суп для
того, чтобы узнать его рецепт, и не нужно подвергать себя удару
электротока для того, чтобы узнать об электричестве.
- Ты заставляешь это звучать глупо, - сказал он. - насколько я вижу,
ты хочешь цепляться за свои доводы, несмотря на тот факт, что они ничего
тебе не дают. Ты хочешь остаться тем же самым даже ценой своего
благополучия.
- Я не знаю, о чем ты говоришь.
- Я говорю о том факте, что ты не цельный. У тебя нет мира. - это
утверждение раздражило меня. Я почувствовал себя задетым. Я подумал, что
он недостаточно квалифицирован, чтобы судить о моих поступках или о моей
личности.
- Ты заражен проблемами, - сказал он, - почему?
- Я всего лишь человек, дон Хуан, - сказал я, как само собой
разумеющееся. Я сделал это утверждение с теми же интонациями, которые
делал мой отец, когда произносил его. Когда он говорил, что он всего лишь

человек, то он всегда подразумевал, что он слаб и беззащитен, и его
утверждение, также, как и все, было полно безмерного чувства отчаяния.
Дон Хуан уставился на меня так же, как и тогда, когда мы впервые
встретились.
- Ты думаешь о себе слишком много, - сказал он и улыбнулся. - а это
дает тебе странную усталость, которая заставляет тебя закрываться от
окружающего мира и цепляться за свои аргументы. Поэтому проблемы - это
все, что у тебя есть. Я всего лишь человек тоже, но не имею здесь в виду
того, что имеешь ты.
- Что ты имеешь в виду?
- Я избавился от своих проблем. Очень плохо, что жизнь так коротка,
что я не могу ухватиться за все вещи, за которые мне понравилось бы
схватиться. Но это не проблема. Это просто сожаление.
Мне понравился тон его высказывания. В нем не было отчаяния или
жалости к самому себе.
В 1961 году, через год после нашей первой встречи, дон Хуан открыл
мне, что он обладает секретным знанием по лекарственным травам. Он сказал
мне, что является "брухо". Испанское слово б_р_у_х_о можно перевести, как
м_а_г_, з_н_а_х_а_р_ь_, к_о_л_д_у_н_. С этого момента отношения между нами
изменились. Я стал его учеником, и в течение следующих четырех лет он
пытался учить меня тайнам магии. Об этом ученичестве я написал книгу:
"учение дона Хуана: путь знания индейцев племени яки".
Наши разговоры проходили на испанском языке, и, благодаря тому, что
дон Хуан блестяще владел этим языком, я получил детальные объяснения
сложных значений его системы поверий. Я называл эту сложную и хорошо
систематизированную ветвь знания магией, а его самого - магом, потому что
именно такие категории он сам использовал в неофициальном разговоре.
Однако, в контексте более серьезного освещения он использовал термины
"знание", чтоб обозначить магию, и "человек знания", или "тот, кто знает",
чтоб обознаяить мага.
Для того, чтоб учить и передавать свое знание, дон Хуан использовал
три хорошо известных психотропных растения: пейот lернорноru williамuеil;
дурман dатurа inохiа и вид грибов, относящийся к роду рsylоsеве.
Путем раздельного принятия внутрь каждого из этих галлюциногенов, он
продуцировал во мне, как своем ученике, некоторые любопытные состояния
нарушенного восприятия или измененного сознания, которые я называл
"состояние необычайной реальности". Я использовал слово
р_е_а_л_ь_н_о_с_т_ь_, потому что в системе верований дона Хуана основным
пунктом было то, что состояния сознания, продуцируемые принятием любого из
этих трех растений, были не галлюцинациями, а цельными, хотя и необычными,
аспектами реальности повседневной жизни. Дон Хуан вел себя по отношению к
этим состояниям необычной реальности не так, как если бы они не были
раельны, но как к реальным.
Классифицировать эти растения, как галлюциногены, а состояния,
которые они продуцируют, как необычную реальность, было, конечно, моим
собственным изобретением. Дон Хуан понимал и объяснял эти растения, как
транспортные средства, которые должны приводить и доставлять человека к
неким безличным силам, а состояние, которое они продуцируют, как
"встречи", которые маг должен иметь с этими силами для того, чтоб получить
над ними контроль.
Он называл пейот - "мескалито", и объяснил, что он является
добровольным учителем и защитником людей. Мескалито учит тому, "как
правильно жить". Пейот обычно принимается на собрании магов, называемых
"митоты", где участники собираются с определенной целью получить урок в
том, как правильно жить.
Дон Хуан считал дурман и грибы силами другого рода. Он называл их
"олли" и сказал, что ими можно управлять; фактически, маг получал свою
силу, манипулируя олли. Из этих двух сил дон Хуан предпочитал грибы. Он
утверждал, что сила, содержащаяся в грибах, была его личным олли, и он
называл ее "дым" или "дымок".
Процедцра использования грибов у дона Хуана состояла в том, чтобы
дать им высохнуть в мельчайший порошок, пока они находятся внутри
небольшого кувшина. Он держал кувшин запечатанным в течение года, затем
смешивал получившийся порошок с пятью другими сухими растениями и получал
смесь для курения в трубке.
Для того, чтобы стать человеком знания нужно "встретиться" с олли как
можно большее количество раз. Нужно стать "знакомым" с олли. Эта задача
состояла, конечно, в том, чтобы курить галлюциногенную смесь очень часто.
Процесс "курения" заключался в проглатывании мелкого порошка, который не
сгорал, и вдыхания дыма других пяти растений, которые составляли
курительную смесь.
Дон Хуан объяснял глубокий эффект, который вызывали грибы в
способностях восприятия, как то, что "олли убирает тело".
Метод учения дона Хуана требовал необычайных усилий со стороны
ученика. Фактически, необходимая степень участия и вовлеченности была
столь велика и напряженна, что к концу 1965 года я вынужден был бросить
ученичество. Теперь, когда прошло уже 5 лет с тех пор, я могу сказать, что
в то время учение дона Хуана начало представлять собой серьезную угрозу
моей "идее мира". Я стал терять уверенность, которую все мы имеем, в том,
что реальность повседневной жизни является чем-то таким, что мы можем
считать гарантированным и само собой разумеющимся.
Во время ухода я был убежден в том, что мое решение окончательное; я
не хотел более видеть дона Хуана. Однако в апреле 1968 года я получил
первую копию своей книги и почувствовал себя обязанным показать ее ему. Я
навестил его. Наша связь учитель - ученик загадочно восстановилась, и я
могу сказать, что с того времени я начал второй цикл своего ученичества,
очень отличающийся от первого.
Мой страх не был столь острым, каким он был в прошлом. Общее
настроение учения дона Хуана было расслабленным. Он очень много смеялся и
смешил меня. Казалось, с его стороны было сознательное намерение свести к
минимуму общую серьезность. Он шутил в действительно критические моменты
этого второго цикла и таким образом помог мне пройти такие опыты, которые
легко могли стать препятствием.
Его отправной точкой было то, что необходимо легкое и спокойное
расположение духа для того, чтобы усвоить напор и чужеродность того
знания, которому он меня учил.
- Причина того, что ты испугался и удрал, состоит в том, что ты
чувствовал себя чертовски важным, - сказал он, объясняя мой предыдущий
уход. - чувство собственной важности делает человека тяжелым, неуклюжим и
пустым (напрасным). Для того, чтобы стать человеком знания, надо быть
легким и текучим.
Особый интерес дона Хуана во втором цикле моего ученичества состоял в
том, чтобы научить меня "видеть". Очевидно, в его системе знания была
возможность провести семантическое различие между "видеть" и "смотреть",
как между двумя различными способами восприятия. "Смотреть" означало тот
обычный способ, которым мы привыкли ощущать мир, в то время как "видеть"
заключало в себе сложный процесс, путем которого человек знания мог
непосредственно воспринимать сущность вещей мира.
Для того, чтобы представить запутанность этого учебного процесса в
удобоваримой форме, я сжал длинные цепочки вопросов и ответов и, таким
образом, издал мои оригинальные полевые записи. Однако я верю, что на этот
раз мое изложение не расходится со значением дона Хуана. Редакция была
направлена на то, чтоб мои записи текли, как течет разговор, чтоб они
имели то содержание, которое я желал; иначе говоря, я хотел средствами
репортажа передать читателю драматизм и направленность полевой ситуации.
Каждый из разделов, который я обозначал главой, является сессией с доном
Хуаном. Как правило, он всегда заканчивал наш разговор на оборванной ноте;
таким образом драматический тон окончания каждой главы не мое собственное
литературное изобретение, это было свойственно разговорной манере дона
Хуана. По-видимому, это было аппаратом для запоминания, который помогал
мне удерживать драматический характер и важность уроков.
Однако, для того, чтобы сделать мой репортаж понятным, необходимы
некоторые объяснения, поскольку ясность излагаемого материала зависит от
освещения ключевых концепций или ключевых единиц, которые мне хотелось бы
подчеркнуть. Этот выбор ударения основан на моем интересе к общественным
наукам. Весьма возможно, что другой человек, с другим набором целей и
ожиданий выделял бы концепции полностью отличные от тех, которые выбрал я
сам.
В период второго цикла ученичества дон Хуан сделал упор на том, чтобы
убедить меня, что использование курительной смеси являлось необходимым
условием для "виденья". Поэтому я должен курить ее как можно чаще.
- Только дым может дать тебе необходимую скорость для того, чтобы
уловить отблеск того текущего мира, - сказал он.
С помощью психотропной смеси он продуцировал во мне серии состояний
необычайной реальности. Основной чертой таких состояний в отношении к
тому, чем, казалось, занимался дон Хуан, было состояние "неприложимости".
То, что я ощутил в этих состояниях измененного сознания, было
невосприемлимым и невозможным для истолкования средствами нашего
повседневного метода понимания мира. Другими словами, состояние
неприложимости влекло за собой исчезновение связности в моем
мировоззрении.
Дон Хуан использовал это состояние неприложимости, или состояние
необычной реальности, для того, чтобы ввести серию предварительно
усвоенных новых "единиц значения". Единицами значения были все отдельные
элементы, характерные для того знания, которому дон Хуан старался меня
обучить. Я назвал их единицами значения потому, что они были основным
конгломератом сенсорных данных и их объяснений, из которых
конструировались более сложные значения. Одним из примеров таких единиц
значения является способ, по которому понимается физиологический эффект
психотропной смеси. Она продуцирует онемение и потерю двигательного
контроля, что переводилось в системе дона Хуана, как действие, выполняемое
дымком, который в этом случае назывался олли, для того, чтоб "убрать тело
участника".
Единицы значения были особым образом объединены вместе, и каждая,
созданная таким образом группа, являлась тем, что я назвал "чувственная
интерпретация". Очевидно, что могло существовать бесконечное количество
таких возможных чувственных интерпретаций, существенных в магии, которые
маг должен научиться создавать. В нашей повседневной жизни мы сталкиваемся
с бесчисленным количеством чувственных интерпретаций, связанных с этим.
Простой пример, который мы более не используем, как сознательную
интерпретацию, - это структура, которую мы называем "комната". Очевидно,
что мы научились истолковывать структуру "комната" в терминах комнаты;
таким образом, комната является чувственной интерпретацией, потому что она
требует, чтобы в тот момент, когда мы ее называем, мы тем или иным образом
осознавали бы все те элементы, которые входят в это построение. Система
чувственных интерпретаций является, иными словами, процессом, при помощи
которого практикующий осознает все единицы значения, необходимые для того,
чтобы сделать заключения, выводы, предсказания и т.п. Обо всех ситуациях,
связанных с его активностью.
Под "практикующим" я подразумеваю участника, имеющего адекватное
знание обо всех или почти обо всех единицах значения, входящих в его
конкретную систему чувственных интерпретаций. Дон Хуан был практикующим.
То есть он был магом, который знал все шаги своей магии.
Как практикующий, он попытался сделать свою систему чувственных
интерпретаций доступной для меня. Такая доступность в этом случае была
равносильна процессу десоциализации, в котором прививались новые пути
интерпретирования информации, получаемой через органы чувств.
Я был "чужим", то есть тем, кто не имел способности делать разумные и
связанные интерпретации единиц значения, относящихся к магии.
Задача дона Хуана, как практикующего делающего свою систему доступной
для меня, было разрушить определенную уверенность, которую я разделяю с

любым другим: уверенность в том, что наши, основанные на "здравом смысле"
взгляды на мир окончательны. Используя психотропные растения и точно
направленные столкновения между мною и чуждыми системами, он добился
успеха в том, что показал мне, что мои взгляды на мир не могут быть
конечными, так как это только интерпретация.
Для американских индейцев, возможно, в течение тысячелетий тот пустой
феномен, который мы называем магией, является серьезной, достоверной
практикой, занимавшей примерно то же положение, которое занимает наша
наука. Наши трудности в понимании ее без сомнения проистекают из чуждых
нам единиц значения, с которыми она имеет дело.
Однажды дон Хуан сказал мне, что человек имеет предрасположения. Я
попросил его объяснить мне это утверждение.
- Мое предрасположение _в_и_д_е_т_ь_, - сказал он.
- Что ты имеешь в виду?
- Мне нравится _в_и_д_е_т_ь_, - сказал он, - потому что только при
помощи _в_и_д_е_н_и_я_ человек знания может знать.
- Какого рода вещи ты _в_и_д_и_ш_ь_?
- Все.
- Но я тоже вижу все, а я не человек знания.
- Нет, ты не _в_и_д_и_ш_ь_.
- Я считаю, что вижу.
- Говорю тебе, что ты _н_е _в_и_д_и_ш_ь_.
- Что тебя заставляет так говорить, дон Хуан?
- Ты только смотришь на поверхность вещей.
- Ты хочешь сказать, что каждый человек знания действительно видит
насквозь все, на что смотрит?
- Нет, это не то, что я имел в виду. Я сказал, что у человека знания
есть свои собственные предрасположения. Мое состоит в том, чтобы просто
в_и_д_е_т_ь_ и знать; другие делают другие вещи.
- Ну, например, какие другие вещи?
- Возьмем сакатеку, он человек знания, и его предрасположение -
танцевать. Поэтому он танцует и знает.
- Значит, предрасположение человека знания - это нечто такое, что он
делает для того, чтобы знать?
- Да, это правильно.
- Но как может танец помочь сакатеке знать?
- Можно сказать, что сакатека танцует всем, что у него есть.
- Он танцует так же, как я? Я хочу сказать, так, как танцуют?
- Скажем, что он танцует так же, как я _в_и_ж_у_, а не так, как ты
можешь танцевать.
- В_и_д_и_т_ ли он тоже так же, как ты?
- Да, но он также и танцует.
- Как танцует сакатека?
- Это трудно объяснить. Это особого рода танец, который он исполняет,
когда он хочет знать. Но все, что я могу об этом сказать тебе - это то,
что, если ты не понимаешь путей человека, который знает, то невозможно и
говорить о _в_и_д_е_н_ь_и_ или танце.
- А ты _в_и_д_е_л_, как он танцует свой танец?
- Да. Однако, это невозможно для любого, кто смотрит на его танец,
в_и_д_е_т_ь_, что это его особый способ познания.
Я знал сакатеку или, по крайней мере, я знал, кто он такой. Мы
встречались, и однажды я покупал ему пиво. Он был очень вежлив и сказал,
что я могу свободно останавливаться в его доме, когда мне это понадобится.
Я долго забавлял себя мыслью о том, чтобы посетить его, но дону Хуану
ничего об этом не говорил.

В полдень 14 мая 1962 года я подъехал к дому сакатеки. Он рассказал
мне, как до него добраться, и я легко нашел этот дом. Он стоял на углу и
был со всех сторон окружен изгородью. Ворота были закрыты. Я обошел дом
кругом, выискивая, нельзя ли где-нибудь заглянуть внутрь. Казалось, что
дом пуст.
- Дон Эльяс, - крикнул я громко.
Куры перепугались и рассыпались по двору, ужасно кудахча. Небольшая
собачка подошла к забору. Я ожидал, что она залает на меня; вместо этого
она просто уселась, наблюдая за мной. Я позвал еще раз, и куры разразились
новым кудахтаньем. Старая женщина вышла из дому. Я попросил ее позвать
дона Эльяса.
- Его здесь нет, - сказала она.
- Где я могу его найти?
- Он в полях.
- Где в полях?
- Я не знаю. Приходите к вечеру. Он будет дома около пяти.
- Вы жена дона Эльяса?
- Да, я его жена, - сказала она и улыбнулась.
Я попытался расспросить ее о сакатеке, но она извинилась и сказала,
что плохо знает испанский язык. Я сел в машину и уехал.
Вернулся я около шести часов. Я подъехал к двери и выкрикнул имя
сакатеки. На этот рах он вышел из дома. Я включил свой магнитофон, который
в коричневой кожаной сумке свисал с моего плеча, как фотоаппарат.
Казалось, он узнал меня.
- О, это ты, - сказал он, улыбаясь. - как Хуан?
- Он здоров. А как ваше здоровье, дон Эльяс?
Он не отвечал. Казалось, что он нервничает. Внешне он был очень
собран, но я чувствовал, что ему было не по себе.
- Хуан прислал тебя сюда с каким-нибудь делом?
- Нет, я сам приехал.
- Но чего же ради?
Его вопрос, казалось, выдавал очень искреннее удивление.
- Я просто хотел поговорить с вами, - сказал я, стараясь, чтобы
вопрос звучал так естественно, как только можно. - дон Хуан рассказывал
мне о вас чудесные вещи, я заинтересовался и захотел задать вам несколько
вопросов.
Сакатека стоял передо мной. Его тело было тощим и жилистым. Он носил
рубашку и брюки цвета хаки. Его глаза были полузакрыты. Он казался сонным
или, может быть, пьяным. Его рот был слегка приоткрыт, и нижняя губа
отвисала. Я заметил, что он глубоко дышит и, казалось, почти похрапывает.
Мне пришла мысль, что сакатека несомненно выжил из ума. Но эта мысль
казалась очень неуместной, потому что лишь несколько минут назад, когда он
вышел из дома, он был очень алертен и вполне осознавал мое присутствие.
- О чем ты хочешь говорить? - сказал он наконец.
У него был очень усталый голос. Казалось, что он выдавливает из себя
слова одно за другим. Я почувствовал себя очень неловко. Казалось, что его
усталость была заразной и охватывала меня.
- Ничего особенного, - отчетил я. - я просто приехал поболтать с вами
по-дружески. Вы однажды приглашали меня к себе домой.
- Да, приглашал, но сейчас это не то.
- Но почему же не то?
- Разве ты не говорил с Хуаном?
- Да, говорил.
- Но тогда чего же ты хочешь от меня?
- Я думал, что, может, я смогу задать вам несколько вопросов.
- Задай их Хуану. Разве он не учит тебя?
- Он учит, но все равно мне хотелось бы спросить вас о том, чему он
меня учит и узнать ваше мнение. Таким образом я бы знал, что мне делать.
- Почему ты хочешь сделать это? Ты не веришь Хуану?
- Я верю.
- Тогда почему ты не попросишь его рассказать тебе о том, что ты
хочешь узнать?
- Я так и делаю. И он мне рассказывает. Но если вы тоже расскажете
мне о том, чему он меня учит, то, может быть, я лучше это пойму.
- Хуан может рассказать тебе обо всем. Только он может сделать это.
Разве ты этого не понимаешь?
- Понимаю. Но я также хочу поговорить с людьми, подобными вам, дон
Эльяс. Не каждый день встречаешься с человеком знания.
- Хуан - человек знания.
- Я знаю это.
- Тогда почему ты говоришь со мной?
- Я сказал, что я приехал, чтоб мы были друзьями.
- Нет, ты не для этого приехал. На этот раз в тебе есть что-то
другое.
Я хотел объяснить, но все, что я смог сделать, так это - неразборчиво
бормотать. Сакатека молчал. Казалось, он внимательно слушал. Его глаза
были вновь полузакрыты. Но я чувствовал, что он смотрит на меня. Он едва
уловимо кивнул. Затем его веки раскрылись и я увидел его глаза. Он,
казалось, смотрел мимо меня. Он бессознательно потоптывал по полу носком
правой ноги как раз позади левой пятки. Его ноги были слегка согнуты, руки
безжизненно висели вдоль тела. Затем он поднял правую руку; его ладонь
была открыта и перпендикулярна земле; пальцы были расставлены и указывали
на меня. Он позволил своей руке пару раз колыхнуться прежде, чем вывел ее
на уровень моего лица. В таком положении он держал ее с секунду, а затем
сказал мне несколько слов. Его голос был очень ясным, и все же я слов не
разобрал.
Через секунду он уронил руку вдоль тела и остался неподвижен, приняв
странную позу. Он стоял, опираясь на щиколотку левой ноги. Его правая нога
огибала пятку левой ноги, и ее носок мягко и ритмично потопывал по полу.
Меня охватило неожиданное ощущение - своего рода беспокойство. Мои
мысли, казалось, были несвязными. Я думал о неотносящихся к делу
бессмысленных вещах, не имеющих никакого отношения к происходящему. Я
заметил свое неудобство и попытался выправить мысли, вернув их к
реальности, но не мог этого сделать, несмотря на огромные усилия.
Казалось, что какая-то сила мешала мне концентрировать мысли и думать
связно.
Сакатека не сказал ни слова, и я не знал, что еще сказать или
сделать. Совершенно автоматически повернулся и ушел.
Позднее я почувствовал себя обязанным рассказать дону Хуану о моей
встрече с сакатекой. Дон Хуан расхохотался.
- Что же в действительности тогда произошло? - спросил я.
- Сакатека танцевал, - сказал он. - он _у_в_и_д_е_л_ тебя, а затем он
танцевал.
- Что он сделал со мной? Я чувствовал холод и дрожь.
- Очевидно, ты ему не понравился, и он остановил тебя, бросив на тебя
слово.
- Каким образом он смог это сделать? - воскликнул я недоверчиво.
- Очень просто. Он остановил тебя своей волей.
- Что ты сказал?
- Он остановил тебя своей волей.
Объяснение было неудовлетворительным. Его заключение звучало для меня
белибердой. Я попытался еще порасспрашивать его, но он не смог объяснить
этот случай так, чтобы я был удовлетворен.
Очевидно, что этот случай, как и любой случай в этой чуждой системе
чувственных интерпретаций может быть объяснен или понят только в терминах
единиц значения, относящихся к этой системе. Таким образом, эта книга
является репортажем, и ее следует читать, как репортаж. Система, которую я
записывал, была для меня невосприемлема, таким образом претензия на
что-либо иное, кроме репортажа, была бы обманчива и несостоятельна. В этом
отношении я придерживался феноменологического метода и старался обращаться
в своих записях с магией только как с явлениями, с которыми я столкнулся.
Я, как воспринимающий, записал то, что я воспринимал, и в момент
записывания я старался удерживаться от суждений.



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПРЕДДВЕРИЕ К ВИДЕНЬЮ


1

2 апреля 1968 г.
Дон Хуан на секунду взглянул и, казалось, совсем не был удивлен тем,
что увидел меня, несмотря на то, что прошло уже более двух лет с тех пор,
как я последний раз приезжал к нему. Он положил руку мне на плечо,
улыбнулся и сказал, что я изменился и выгляжу толстым и мягким.
Я привез экземпляр своей книги. Безо всяких вступлений я вынул ее из
портфеля и вручил ему.
- Это книга о тебе, дон Хуан, - сказал я.
Он взял ее и провел рукой по страницам, как если бы это была колода
карт. Ему понравился зеленый оттенок переплета и высота книги. Он ощупал
переплет ладонями, пару раз повернул его и затем вручил мне книгу обратно.
Я чувствовал большой прилив гордости.
- Я хочу, чтобы ты оставил ее себе, - сказал я.
Он потряс головой в беззвучном смехе.
- Я лучше не буду, - сказал он и затем добавил с широкой улыбкой: -
ты знаешь, что мы делаем с бумагой в Мексике.
Я рассмеялся. Мне показалась прекрасной его легкая ирония.
Мы сидели на скамейке парка в небольшом городке в горном районе
центральной Мексики. У меня не было абсолютно никакой возможности дать ему
знать о моем намереньи посетить его, но я был уверен, что найду его, и я
нашел. Я очень недолго прождал в этом городе прежде, чем дон Хуан прибыл с
гор, и я нашел его на базаре у прилавка одного из его друзей.
Дон Хуан сказал мне, как само собой разумеющееся, что я тут как раз
во-время, чтобы доставить его обратно в сонору; и мы уселись в парке,
чтобы подождать его друга, масатекского индейца, у которого он жил.
Мы ждали около трех часов. Мы говорили о разных неважных вещах, и к
концу дня, как раз перед тем, как пришел его друг, я рассказал ему о
нескольких случаях, свидетелем которых я был несколько дней назад.
Во время моей поездки у меня сломалась машина на окраине города и в
течение трех дней мне пришлось оставаться в нем, пока длился ремонт.
Напротив автомастерской был мотель, но пригород всегда действовал на меня
удручающе, поэтому я остановился в восьмиэтажной гостинице в центре
города.
Мальчик-курьер сказал мне, что в отеле есть ресторан, и, когда я
спустился туда поесть, я обнаружил, что там имеются столики снаружи на
улице. Они довольно красиво располагались на углу улицы под низкой
кирпичной аркой современных линий. Снаружи было прохладно и там были
свободные столики, однако я предпочел сидеть в душном помещении. Входя я
заметил, что на бревне перед рестораном сидит группа мальчишек -
чистильщиков обуви, и я был уверен, что они станут преследовать меня, если
я сяду за один из наружных столиков.
С того места, где я сидел, мне была видна через стекло эта группа
мальчишек. Пара молодых людей заняла столик и мальчишки окружили их, прося
почистить их обувь. Молодые люди отказались, и я был удивлен, увидев, что
мальчтшки не стали настаивать, а вернулись и сели на свое место. Через
некоторое время трое мужчин в деловых костюмах поднялись и вышли, и
мальчишки, подбежав к их столику, начали есть остатки пищи. Через
несколько секунд тарелки были чистыми. То же самое повторилось с объедками
на всех остальных столах.
Я заметил, что дети были весьма аккуратны; если они проливали воду,
то они промокали ее своими собственными фланельками для чистки обуви.. Я
также отметил тотальность их уборки съестного. Они съедали даже кубики
льда, оставшиеся в стаканах, лимонные дольки из чая, кожуру и т.п. Не было
совершенно ничегою что бы они оставляли.
За то время, что я был в отеле, я обнаружил, что между детьми и
хозяином ресторана существует соглашение: детям было позволено
околачиваться у заведения с тем, чтобы заработать немного денег у
посетителей, а также доедать остатки пищи на столиках с тем условием, что
они никого не рассердят и ничего не разобьют. Их было одиннадцать человек
в возрасте от пяти до двенадцати лет, однако самый старший держался
особняком от остальной группы. Они намеренно отталкивали его, дразня его
частушкой, что у него есть лобковые волосы и он слишком стар, чтобы
находиться среди них.
После трех дней наблюдения за тем, как они подобно стервятникам
бросались на самые непривлекательные объедки, я искренне расстроился и
покинул город с чувством, что нет никакой надежды для этих детей, чей мир
был уже раздавлен их каждодневной борьбой из-за куска пищи.
- Ты их жалеешь? - воскликнул дон Хуан вопрошающим тоном.
- Конечно, жалею, - сказал я.
- Почему?
- Потому что я озабочен благосостоянием окружающих меня людей. Эти
мальчики - дети, а их мир так некрасив и мелок.
- Подожди. Подожди. Как ты можешь говорить, что их мир
н_е_к_р_а_с_и_в_ и _м_е_л_о_к_? - сказал дон Хуан, передразнивая мое
выражение. - Ты думаешь, что твой мир лучше, не так ли?
Я сказал, что так и думаю, и он спросил меня, почему. И я сказал ему,
что по сравнению с миром этих детей мой мир бесконечно более разнообразен
и богат развлечениями и возможностями для личного удовлетворения и
развития. Смех дона Хуана был искренним и дружеским. Он сказал, что я
неосторожен с тем, что я говорю, что у меня нет возможности измерить
богатство и возможности мира этих детей.
Я подумал, что Хуан просто упрямится. Я действительно думал, что он
становится на противоположную точку зрения просто для того, чтобы
раздражать меня. Я искренне верил, что у этих детей нет ни малейшего шанса
для интеллектуального роста.
Я еще некоторое время отстаивал свою точку зрения, а затем дон Хуан
спокойно спросил меня:
- Разве ты не говорил мне однажды, что по твоему мнению величайшим
достижением для человека будет стать человеком знания?
Я говорил так и повторил вновь, что, по-моему, стать человеком знания
- это одно из величайших интеллектуальных достижений.
- Так ты думаешь, что твой очень богатый мир когда-нибудь поможет
тебе стать человеком знания? - спросил дон Хуан с легким сарказмом.
Я не ответил, и тогда он задал тот же вопрос другими словами -
оборот, который я всегда применял к нему, когда считал, что он не
понимает.
- Другими словами, - сказал он, широко улыбаясь и очевидно видя, что
я осознаю его игру, - могут ли твоя свобода и твои возможности помочь тебе
стать человеком знания?
- Нет, - сказал я с ударением.
- Тогда как же ты можешь чувствовать жалость к этим детям? - спросил
он серьезно. - любой из них может стать человеком знания. Все люди знания,
которых я знаю, были детьми, подобными тем, которых ты видел, подъедающими
объедки и вылизывающими столики.
Аргумент дона Хуана дал мне неприятное ощущение. Я не чувствовал
жалости к этим обделенным привелегиями детям оттого, что им не хватает
пищи, но жалел их за то, что по моим расчетам мир уже приговорил их к
интеллектуальной неадекватности. И, однако же, по расчетам дона Хуана,
каждый из них мог достичь того, что я считал вершиной человеческих
интеллектуальных достижений - стать человеком знания. Мои причины к тому,
чтобы жалеть их, были необоснованы. Дон Хуан точно поддел меня.
- Может быть, ты и прав, - сказал я. - но как можно избежать желания,
искреннего желания помочь окружающим тебя людям?
- Как же, ты думаешь, им можно помочь?
- Облегчая их ношу. Самое маленькое, что можно сделать для окружающих
нас людей, так это попытаться изменить их. Ты ведь и сам занимаешься этим.
Разве не так?
- Нет. Этого я не делаю. Я не знаю, что менять, и зачем менять
что-либо в окружающих меня людях.
- А как насчет меня, дон Хуан? Разве ты не учил меня для того, чтобы
я изменился?
- Нет. Я не пытаюсь изменить тебя. Может случиться, что однажды ты
станешь человеком знания - этого никак нельзя узнать - но это не изменит
тебя. Когда-нибудь ты, возможно, сможешь _у_в_и_д_е_т_ь_ людей в другом
плане, и тогда ты поймешь, что нет способа изменить что-либо в них.
- Что это за другой план виденья людей, дон Хуан?
- Люди выглядят по-другому, если их _в_и_д_и_ш_ь_. Маленький дымок
поможет тебе _у_в_и_д_е_т_ь_ людей, как нити света.
- Нити света?
- Да, нити, как тонкая паутина. Очень тонкие волокна, которые
циркулируют от головы к пупку. Таким образом, человек выглядит, как яйцо
из циркулирующих волокон. А его руки и ноги подобны светящимся
протуберанцам, вырывающимся в разные стороны.
- И так выглядит каждый?
- Каждый. Кроме того, человек находится в контакте со всем остальным,
не через руки, правда, а через пучок длинных волокон, вырывающихся из
центра его живота. Эти волокна присоединяют человека ко всему окружающему;
они сохраняют его равновесие; они придают ему устойчивость. Поэтому, как
ты сможешь _у_в_и_д_е_т_ь_ когда-нибудь, человек - это светящееся яйцо,
будь он нищим или королем, и нет способа изменить что-либо, или, вернее,
что можно изменить в светящемся яйце, а?



2

Мое посещение дона Хуана положило начало новому циклу. Мне не
потребовалось никаких усилий для того, чтобы вновь попасть в старое русло
удовольствия от его чувства драматизма, его юмора и терпения со мной. Я
определенно чувствовал, что мне нужно посещать его более часто. Не видеть
дона Хуана было действительно большой жертвой для меня, кроме того, у меня
было кое-что, представляющее для меня определенный интерес, что я хотел с
ним обсудить.
После того, как я закончил книгу о его учении, я начал перебирать те
свои полевые записи, которые я не использовал в книге. Я выпустил из книги
очень много данных, потому что мое внимание было направлено на состояния
необычной реальности. Просматривая свои старые записки, я пришел к
заключению, что умелый маг может создать самый специализированный ареал
восприятия в своем ученике, просто манипулируя "общественными ключами".
Все мое построение, касающееся природы этих манипуляционных процедур,
основывалось на предположении, что для того, чтобы создать необходимый
ареал восприятия, необходим ведущий. Как конкретный тест я взял случай
пейотных собраний магов. Я соглашался с тем, что на этих собраниях маги
приходили к соглашению относительно природы реальности без какого-либо
обмена словами или знакаи, и поэтому я пришел к заключению, что тут
использовался очень мудреный код для того, чтобы участники пришли к такому
соглашению. Я разработал сложную систему для того, чтобы объяснить эти
коды и процедуры, и поэтому я вернулся, чтобы навестить дона Хуана и
спросить его личное мнение и совет относительно моей работы.

21 мая 1968г.
Ничего необычного не произошло во время моего путешествия к дону
Хуану. Температура в пустыне превышала 100 и была очень утомительна. После
обеда жара стала спадать, и, когда я в начале вечера подъехал к дому дона
Хуана, подул прохладный ветерок. Я не очень устал, поэтому мы сидели в его
комнате и разговаривали. Это был не тот разговор, который мне хотелось бы
записывать; фактически, я не пытался вкладывать в свои слова большой смысл
или значение. Мы говорили о погоде, урожае, его внуке, индейцах яки,
мексиканском правительстве. Я сказал дону Хуану, как сильно мне нравится
то особое ощущение, которое получаешь, когда разговариваешь в темноте.
Он сказал, что это мое удовольствие основано на моей болтливой
натуре; что мне легко любить болтовню в темноте, потому что болтовня - это
единственное, что я могу делать в такое время, сидя рядом с ним. Я
возразил, что это больше, чем простой акт разговора - то, что мне
нравится. Я сказал, что меня наслаждает убаюкивающее тепло темноты вокруг
нас. Он спросил меня, что я делаю дома, когда становится темно. Я ответил,
что всегда включаю свет или выхожу на освещенные улицы до тех пор, пока не
придет время спать.
- О... - сказал он с недоверием. - я думал, что ты научился
использовать темноту.
- Для чего ее можно использовать? - спросил я.
Он сказал, что темнота (он назвал ее "темнота дня") - это лучшее
время для того, чтобы _в_и_д_е_т_ь_. Он подчеркнул слово _"_в_и_д_е_т_ь_"
особой интонацией. Я захотел узнать, что он хочет этим сказать. Но он
ответил, что уже слишком поздно, чтобы вдаваться в этот вопрос.

22 мая 1968 г.
Как только я утром проснулся, я безо всяких вступлений рассказал дону
Хуану, что сконструировал систему, объясняющую то, что имеет место на
пейотном собрании - митоте. Я взял свои записи и прочел ему то, что
разработал. Он терпеливо слушал, пока я старался разъяснить свою схему.
Я считал, что необходим тайный дирижер для того, чтобы таким образом
настроить всех участников, что они придут к любому заданному соглашению. Я
указал, что люди присутствуют на митоте для того, чтобы найти мескалито и
его уроки относительно правильного образа жизни. При этом все эти люди не
обмениваются между собой ни единым словом или жестом, и все же они
находятся в согласии относительно присутствия мескалито и его
специфического урока. По крайней мере именно так было на том митоте, на
котором я присутствовал: все согласились, что мескалито появился перед
ними и дал им урок. В своем личном опыте я нашел, что та форма, которую
принимает индивидуальное появление мескалито, и его последующий урок были
поразительно однообразны, хотя варьировали по содержанию от человека к
человеку. Я не мог иначе объяснить такой гомогенности, как приняв ее
результатом скрытой и сложной настройки.
У меня ушло почти два часа на то, чтобы прочесть и объяснить дону
Хуану ту схему, что я конструировал. Кончил я тем, что попросил его
сказать своими словами, какова действительно процедура для приведения
участников митота к соглашению.
Когда я закончил, он скривился. Я подумал, что он, должно быть,
считает мои объяснения вызывающими; он, казалось, был глубоко поглощен
размышлениями. После благопристойного молчания я спросил его, что он
думает о моей идее.
Мой вопрос внезапно изменил его гримасу на улыбку, а затем на
раскатистый хохот. Я тоже попытался засмеяться и нервно спросил, что тут
такого смешного.
- Ты ушел в сторону, - воскликнул он. - зачем кто-то будет стараться
кого-то настраивать в такое важное время, как митот? Ты думаешь, что
всегда дурачат с мескалито?
На секунду я подумал, что он уклончив; он, фактически, не отвечал на
мой вопрос.
- Зачем кому-либо настраивать? - спросил упрямо дон Хуан. - Ты был на
митотах. Ты должен знать, что никто не объяснял тебе, как чувствовать или
что делать; никто, кроме самого мескалито.
Я настаивал на том, что такое объяснение невозможно, и вновь попросил
его рассказать мне, каким образом достигается соглашение.
- Я знаю, зачем ты приехал, - сказал дон Хуан загадочным тоном. - я
не могу помочь тебе в твоем затруднении, потому что не существует никакой
системы настройки.
- Но как же все эти люди соглашаются с тем, что мескалито
присутствует?
- Они соглашаются потому, что _в_и_д_я_т_, - сказал дон Хуан
драматически. - Почему бы тебе не поприсутствовать еще на одном митоте и
не _у_в_и_д_е_т_ь_ самому?
Я почувствовал, что это была ловушка. Я не сказал ничего и отложил
свои записи. Он не настаивал.
Некоторое время спустя он попросил меня отвезти его к дому одного из
его друзей. Большую часть дня мы провели там. В ходе разговора его друг
Джон спросил меня, что стало с моим интересом к пейоту. Почти восемь лет
назад Джон давал мне батончики пейота при моем первом опыте. Дон Хуан
пришел мне на помощь и сказал, что я делаю успехи.
По пути назад к дому дон Хуана я почувствовал себя обязанным сделать
замечание относительно вопроса, заданного Джоном, и я сказал среди
прочего, что у меня нет намеренья учиться чему-либо далее о пейоте, потому
что это требует мужества такого сорта, которого у меня нет, и что я,
сказав о своем решении кончить учение, действительно это имел в виду. Дон
Хуан улыбнулся и ничего не сказал. Я продолжал говорить, пока мы не
подъехали к дому.
Мы сели на чистое место перед дверью. Был теплый ясный день, но
вечером был достаточно ощутимый ветерок, чтобы чувствовать себя приятно.
- Почему тебе надо так усердно настаивать на этом? - внезапно сказал
дон Хуан. - сколько лет ты уже говоришь, что не хочешь больше учиться?
- Три.
- Почему ты так беспокоишься насчет этого?
- Я чувствую, что предаю тебя, дон Хуан. Наверно, поэтому я все время
об этом говорю.
- Ты меня не предаешь.
- Ты обманулся во мне. Я убежал. Я чувствую, что я побежден.
- Ты делаешь то, что можешь. Кроме того, ты еще не был побежден. То,
чему мне надо тебя учить, очень трудно. По крайней мере, я нашел это,
пожалуй, еще более трудным, чем ты.
- Но ты держался за это, дон Хуан. Мой же случай иной. Я сдался, и
пришел тебя навестить не потому, что я хочу учиться, но лишь потому, что я
хотел попросить тебя прояснить некоторые моменты в моей работе.
Дон Хуан секунду смотрел на меня, а затем отвел взгляд.
- Ты должен позволить дымку увести тебя, - сказал он с нажимом.
- Нет, дон Хуан, я не могу больше использовать твой дымок. Я думаю,
что я выдохся уже.
- Ты еще даже не начал.
- Я слишком боюсь.
- Значит, ты боишься. Нет ничего нового в страхе. Не думай о том, что
ты боишься. Думай о чудесах _в_и_д_е_н_ь_я_.
- Я искренне хотел бы думать об этих чудесах, но я не могу. Когда я
думаю о твоем дымке, то я чувствую своего рода тьму, наплывающую на меня.
Это как если бы на земле не было больше людей, никого, к кому бы
повернуться. Твой дымок показал мне бездонность одиночества, дон Хуан.
- Это неверно. Возьми, например, меня. Дымок - мой олли, а я не
ощущаю такого одиночества.
- Но ты другой. Ты победил свой страх.
Дон Хуан нежно похлопал меня по плечу.
- Ты не боишься, - сказал он мягко. Его голос нес в себе странное
обвинение.
- Разве я лгу о своем страхе, дон Хуан?
- Мне нет дела до лжи, - сказала он резко. - мне есть дело до
кое-чего иного. Причина того, что ты не хочешь учиться, лежит не в том,
что ты боишься. Это что-то другое.
Я настойчиво подталкивал его сказать мне, что же это такое. Я спорил
с ним, но он ничего не сказал; он просто тряс головой, как бы не в силах
поверить, что я не знаю это сам.
Я сказал ему, что, может, это инерция удерживает меня от учения. Он
захотел узнать значение слова инерция. Я прочел ему в словаре: "тенденция
материи сохранять покой, если она в покое, или, если она движется,
сохранять движение в том же направлении, если на нее не действует
какая-нибудь посторонняя сила".
- Если на нее не действует какая-нибудь посторонняя сила, - повторил
он. - Это, пожалуй, лучшие слова, которые ты нашел. Я уже говорил тебе,
что только дырявый горшок может взять на себя задачу стать человеком
знания своими собственными силами. Человека с трезвой головой надо завести
в учение хитростями (трюками).
- Но я уверен, нашлась бы масса людей, которые с радостью взяла бы на
себя такую задачу, - сказал я.
- Да, но все они не в счет. Они обычно уже с трещиной. Они подобны
глиняным хумам (большие кувшины для воды), которые снаружи выглядят
целыми, но потекут в ту же минуту, как только приложить к ним давление,
как только наполнить их водой. Мне однажды пришлось ввести тебя в учение
хитростью, тем же самым способом, каким мой бенефактор ввел меня. В
противном случае ты не научился бы и тому, что знаешь сейчас. Может быть,
пришло время вновь применить к тебе хитрость.
Хитрость, о которой он напомнил, была одним из самых напряженных
этапов моего ученичества. Это произошло уже несколько лет назад, но в моем
мозгу все это еще столь живо, как если бы случилось только что. Путем
очень искусных манипуляций дон Хуан заставил меня однажды войти в прямое и
ужасное столкновение с женщиной, имевшей репутацию колдуньи. Столкновение
привело к глубокой враждебности с ее стороны. Дон Хуан пользовался моим
страхом этой женщины, как мотивировкой для того, чтобы продолжать учение,
утверждая, что я должен учиться дальше магии для того, чтобы защищать себя
от ее магических нападений. Конечный результат его "хитрости" был столь
убедительным, что я искренне почувствовал, что не имею никакого другого
выхода, как только учиться все больше и больше, если только хочу остаться
в живых.
- Если ты хочешь пугать меня опять этой женщиной, то я просто не
приеду больше, - сказал я.
Смех дон Хуана был очень веселым.
- Не горюй, - сказал он ободряюще. - Трюки со страхом больше не
пройдут с тобой. Ты больше не боишься. Но если понадобится, то к тебе
можно применить хитрость где угодно. Тебе даже не надо присутствовать при
этом.
Он заложил руки за голову и лег спать. Я работал над своими записями,
пока он не проснулся через пару часов. К этому времени стало почти темно.
Заметив, что я писал, он сел прямо и, улыбаясь, спросил меня, выписался ли
я из своей проблемы.

23 мая 1968 г.
Мы разговаривали об Оаксаке. Я рассказал дону Хуану, что однажды я
прибыл в этот город в базарный день, день, когда толпы индейцев со всей
округи стекаются в город, чтобы продавать пищу и разного рода мелочи.
Я упомянул, что особо заинтересовался человеком, продающим
лекарственные растения. Он носил деревянный лоток, в котором был целый ряд
баночек, маленьких, с сухими толчеными растениями; он стоял посреди улицы,
держа одну баночку и выкрикивая очень забавную песенку:

"Состав против мух, комаров и клещей.
Составы для коз, коров, лошадей и свиней.
Лекарства от всех болезней людей.
Исцеляют кашель, прострел, ревматизм и угри.
Есть лекарства для печени, сердца, желудка, груди.
Подходите ближе, леди и джентельмены.
Состав против мух, блох, комаров и клещей."

Я долгое время слушал его. Его реклама состояла из длинного перечня
человеческих болезней, против которых, как он утверждал, у него есть
целебные средства; для того, чтобы придать ритм своей песенке, он делал
паузу после перечисления каждых четырех болезней.
Дон Хуан тоже продавал лекарственные растения в Оаксаке, когда был
молодым. Он сказал, что еще помнит свою рекламную песенку, и прокричал ее
мне. Он сказал, что со своим другом Висентом они обычно составляли дуэты.
Я рассказал дону Хуану, что во время одной из своих поездок по
Мексике, я встретил его друга Висента. Дон Хуан, казалось, был удивлен и
захотел узнать об этом побольше.
Я ехал через дуранго в тот раз и вспомнил, что дон Хуан рассказывал
мне однажды, что когда-нибудь мне надо будет повидать его друга, который
жил в этом городке. Я поискал его и нашел и некоторое время с ним
разговаривал. Перед моим отъездом он дал мне сетку с несколькими
растениями и серию наставлений относительно того, как посадить их.
По пути в город агуас кальентес я остановил машину. Я убедился, что
вокруг никого нет. По крайней мере в течение 10 минут я следил за дорогой
и окружностью. В виду не было ни одного дома и никакого скота, пасущегося
вблизи дороги. Я остановился на вершине небольшого холма, отсюда я мог
наблюдать всю дорогу впереди и позади меня. Она была пустынна в обоих
направлениях настолько, насколько я мог ее видеть.
Я подождал несколько минут, чтобы сориентироваться и вспомнить
инструкции дона Висента.
Я взял одно из растений, прошел на кактусовое поле на краю дороги и
посадил его там, как сказал мне дон Висент. У меня была с собой бутылка
минеральной воды, которой я намеревался полить растение. Я попытался
открыть ее, отбив горлышко железкой, которой я копал яму, и осколок стекла
задел мою верхнюю губу, заставив ее кровоточить.
Я пошел назад к машине за другой бутылкой минеральной воды. Когда я
вынимал ее из багажника, около меня остановился автомобиль "фольксваген",
и водитель спросил, не нужна ли мне помощь. Я сказал, что все в порядке, и
он уехал. Я вернулся полить растение, а затем сразу пошел назад к своей
машине.
Когда я был от нее метрах в 30, то внезапно услышал голоса. Я
поспешил по склону на шоссе и увидел около машины троих мексиканцев - двух
мужчин и одну женщину. Один из мужчин сидел на переднем бампере. Ему,
пожалуй, было около 40 лет; он был среднего роста с черными вьющимися
волосами. На спине он нес сверток; на нем были старые брюки и изношенная
розоватая рубашка. Его ботинки были не завязаны и, пожалуй, слишком велики
для него. Они казались хлябающими и неудобными. Он обливался потом. Другой
мужчина стоял метрах в шести от машины. Он был более тонкокостный, чем
первый, и ниже его. Его волосы были прямые и зачесаны назад. Он нес за
спиной сверток поменьше и был старше, пожалуй, лет под пятьдесят. Он
совсем не вспотел и казался отрешенным и незаинтересованным.
Женщине, казалось, тоже было за сорок. Она была толстая и темная.
Одета она была в черную юбку, белый свитер и остроконечные туфли. У ней не
было свертка, но был транзисторный приемник. Она казалась очень усталой и
лицо ее было покрыто каплями пота.
Когда я подошел, то женщина и мужчина помоложе обратились ко мне. Они
хотели, чтоб их подвезли. Я сказал им, что у меня в машине нет места. Я
показал им, что заднее сиденье у меня полностью загружено, и места
действительно совсем не оставалось. Мужчина предложил, что если я поеду
медленно, то они могут примоститься на заднем бампере или ехать, лежа на
переднем капоте. Я посчитал эту идею невыполнимой. Однако, в их просьбе
была такая срочность, что я почувствовал себя очень неудобно. Я дал им
денег на автобусные билеты.
Мужчина помоложе взял деньги, поблагодарив меня, но старший с
неприязнью повернулся ко мне спиной.
- Я хочу, чтоб меня подвезли, - сказал он. - я не заинтересован в
деньгах.
Затем он повернулся ко мне:
- Можете вы дать нам немного пищи и воды? - спросил он.
У меня действительно нечего было им дать. Они постояли немного, глядя
на меня, а затем пошли прочь.
Я залез в машину и попытался завести мотор. Жара была очень сильной,
и я, видимо, перекачал бензин. Мужчина помоложе остановился, услышав
скрежет стартера, вернулся назад и встал позади машины, готовый
подтолкнуть ее. Я чувствовал огромное неудобство. Я начал загнанно дышать.
Наконец, мотор заработал, и я укатил.
После того, как я окончил свой рассказ, дон Хуан долго молчал.
- Почему ты не рассказал мне об этом раньше? - спросил он, не глядя
на меня.
Я не знал, что сказать. Я пожал плечами и сказал ему, что никогда не
считал, что тут есть что-либо важное. - это чертовски важно, - сказал он.
- Висент - первоклассный маг. Он дал тебе что-то посадить, потому что у
него были на это свои причины. И если ты встретил трех человек, которые,
казалось, выскочили из ниоткуда, сразу после того, как ты посадил это, то
этому также была своя причина. Но только такой дурак, как ты, не обратит
на инцидент внимания и будет считать, что ничего важного не было.
Он захотел узнать точно, что именно имело место, когда я навестил
Висента.
Я рассказал ему, что я ехал через город и проезжал базар. Мне пришла
в голову мысль взглянуть на дона Висента. Я прошел на базар и подошел к
ряду, где торговали лекарственными растениями. Там было три стола в ряд,
но торговали там три толстые женщины. Я прошел до конца прохода и
обнаружил еще одну стойку за углом. Там я увидел тощего тонкокостного
седого мужчину. В этот момент он продавал женщине птичью клетку.
Я подождал, пока он не освободился и затем спросил, не знает ли он
дона Висента Медрано. Он смотрел на меня, не отвечая.
- Что вы хотите от этого Висента Медрано? - спросил он наконец.
Я сказал, что я пришел навестить его от его друга и назвал ему имя
дона Хуана. Старик секунду смотрел на меня, а затем он сказал, что он и
есть Висент Медрано и что он к моим услугам. Он попросил меня сесть. Он,
казалось, был доволен, очень расслаблен и искренне дружественен. Я сказал
ему о моей дружбе с доном Хуаном. Я почувствовал, что между нами тут же
возникли узы симпатии. Он сказал, что знает дона Хуана с тех пор, как им
обоим было по 20 лет. У дона Висента были только слова похвалы о доне
Хуане. К концу нашего разговора он сказал с дрожью в голосе:
- Дон Хуан - истинный человек знания. Сам я лишь немного занимался
силами растений. Я всегда интересовался их лечебными свойствами. Я даже
собирал ботанические книги, которые продал лишь недавно.
Минуту он молчал. Он пару раз потер свой подбородок. Казалось, он
подыскивает нужное слово.
- Можно сказать, что я всего лишь человек лирического знания, -
сказал он. - Я не как дон Хуан, мой индейский брат.
Дон Висент молчал еще минуту. Его глаза блестели и смотрели на землю
слева от меня. Затем он повернулся ко мне и сказал почти шепотом:
- О, как высоко парит мой индейский собрат.
Дон Висент поднялся. Казалось, наш разговор закончен. Если бы
кто-нибудь другой делал утверждения насчет индейского брата, то я принял
бы это просто за дешевое клише. Однако, тон дона Висента был столь
искренен, и глаза его были столь ясны, что он захватил меня картиной его
индейского брата, парящего столь высоко. И я поверил, что он сказал именно
то, что имел в виду.
- Лирическое знание, - воскликнул дон Хуан, когда я рассказал ему
все. - Висент - брухо. Зачем ты пошел навещать его?
Я напомнил ему его слова, что мне надо навестить дона Висента.
- Это абсурд, - воскликнул он драматически, - я сказал тебе -
когда-нибудь, когда ты будешь знать, как _в_и_д_е_т_ь_, ты навестишь моего
друга Висента. Вот, что я сказал. Очевидно, что ты не слушал.
Я возразил, что не вижу вреда в том, что навестил дона Висента, что я
был очарован его манерами и его добротой. Дон Хуан потряс головой из
стороны в сторону, и полуребяческим тоном выразил свое удивление тому, что
он назвал моей "слепой удачей". Он сказал, что мой визит к дону Висенту
сравним с вхождением в львиную клетку, вооруженному прутиком. Дон Хуан
казался возбужденным и, однако же, я никак не видел тому причин. Дон
Висент был прекрасный человек. Он казался таким хрупким. Его странно
охотящиеся глаза, казалось, делали его почти эфемерным. Я спросил дона
Хуана, каким образом такой прекрасный человек может быть опасным.
- Ты неизлечимый дурак, - сказал он и взглянул жестко на секунду. -
Сам по себе он не станет причинять тебе никакого вреда. Но знание - это
сила. И если человек встал на дорогу знания, то он больше не ответственен
за то, что может случиться с теми, кто входит с ним в контакт. Ты должен
был навестить его тогда, когда узнаешь достаточно, чтобы защитить себя; не
от него, но от той силы, которую он сконцентрировал и которая, кстати, не
принадлежит ни ему и никому другому. Услышав, что ты мой друг, Висент
заключил, что ты можешь защитить себя и сделал тебе подарок. Вероятно, ты
ему понравился, и он сделал тебе великий подарок, а ты не воспользовался
им. Какая жалость.

24 мая 1968 г.
Я надоедал дону Хуану почти весь день, прося, чтобы он рассказал мне
о подарке дона Висента. Я самыми различными способами показывал ему, что
он должен учесть различия между нами; то, что само собой понятно для него,
может быть совершенно невоспринимаемым для меня.
- Сколько растений он тебе дал? - спросил он меня наконец. Я сказал -
четыре, но в действительности я не запомнил. Тогда дон Хуан захотел узнать
точно, что произошло после того, как я покинул дона Висента и до того, как
я остановился у дороги.
- Важно количество растений, а также порядок событий, - сказал он. -
как я могу тебе сказать, что это был за подарок, если ты не помнишь того,
что случилось.
Я безуспешно пытался визуализировать последовательность событий.
- Если бы ты помнил все, что случилось, - сказал он, - то я, по
крайней мере, мог бы тебе сказать, как ты отбросил свой подарок.
Дон Хуан, казалось, был очень расстроен. Он нетерпеливо торопил меня
вспомнить, но память моя была совершенно пуста.
- Как ты думаешь, что я сделал неправильно, дон Хуан? - сказал я
просто для того, чтобы продолжить разговор.
- Все.
- Но я следовал инструкциям дона Висента буквально.
- Что ж из этого? Разве ты не понимаешь, что следовать его
инструкциям было бессмысленно?
- Почему?
- Потому что эти инструкции были для того, что умеет _в_и_д_е_т_ь_, а
не для идиота, который вырвался из ситуации, не потеряв свою жизнь только
благодаря везению. Ты приехал повидать Висента без подготовки. Ты ему
понравился, и он сделал тебе подарок. И этот подарок легко мог стоить тебе
жизни.
- Но зачем же он дал мне что-то столь серьезное? Если он маг, то он
должен был бы знать, что я ничего не знаю.
- Нет, он не мог этого увидеть. Ты выглядишь так, как будто ты
знаешь, но в действительности ты знаешь не много.
Я сказал, что искренне убежден, что нигде ничего не строил из себя,
по крайней мере, сознательно.
- Я не это имею в виду, - сказал он. - если бы ты что-то из себя
строил, то Висент увидел бы это. Когда я _в_и_ж_у_ тебя, то ты выглядишь
для меня так, как если бы ты знал очень многое, и, однако, я сам знаю, что
это не так.
- Что я казалось бы знаю, дон Хуан?
- Секреты силы, конечно; знание брухо. Поэтому, когда Висент
у_в_и_д_е_л_ тебя, то он сделал тебе подарок, а ты действовал с этим
подарком, как собака действует с пищей, когда брюхо ее полно. Собака ссыт
на пищу, когда она не хочет больше есть, для того, чтобы другие собаки не
съели ее. Так и ты поссал на подарок. Теперь мы никогда не узнаем, что
имело место в действительности. Ты многое потерял. Какая жалость.
Некоторое время он был спокоен. Затем передернул плечами и улыбнулся.
- Нет пользы от жалости, - сказал он. - Подарки силы встречаются в
жизни так редко; они уникальны и драгоценны. Возьми, например меня; никто
никогда не давал мне таких подарков. И я знаю очень немного людей, которые
когда-либо получали такой подарок. Бросаться чем-то столь уникальным -
стыдно.
- Я вижу, что ты хочешь сказать, дон Хуан, - сказал я. - Есть ли
что-либо, что я могу сделать, чтобы выручить подарок?
Он засмеялся и несколько раз повторял: "вернуть подарок".
- Это звучит здорово, - сказал он. - мне это нравится. Однако, нет
ничего, что бы можно было сделать, чтобы вернуть твой подарок.

25 мая 1968г.
Сегодня дон Хуан потратил почти все время на то, чтобы показать мне,
как собирать простые ловушки для маленьких животных. Почти все утро мы
срезали и очищали ветки. У меня в голове вертелось множество вопросов. Я
пытался говорить с ним, пока мы работали, но он пошутил, сказав, что из
нас двоих только я могу одновременно двигать и руками, и ртом. Наконец, мы
сели отдохнуть, и я взорвался вопросами:
- Что это такое значит _в_и_д_е_т_ь_, дон Хуан?
Он стал говорить о _в_и_д_е_н_ь_и_, как о процессе, независимом от
олли и от техники магии. Маг было лицо, которое могло командовать олли и,
таким образом, манипулировать олли себе на пользу. Но тот факт, что маг
командует олли, не означал, что он может _в_и_д_е_т_ь_. Я напомнил ему,
что он говорил раньше, что невозможно _в_и_д_е_т_ь_, если не имеешь олли.
Дон Хуан спокойно заметил, что он пришел к выводу, что возможно
_в_и_д_е_т_ь_ и не командовать олли. Он чувствовал, что нет никакой
причины, почему бы не так; потому что _в_и_д_е_н_ь_е_ не имеет ничего
общего с манипуляционной техникой магии, которая служит лишь для того,
чтобы воздействовать на окружающих людей.
- Как это так, что техника виденья не воздействует на окружающих
людей, дон Хуан?
- Я уже говорил тебе, что _в_и_д_е_н_ь_е_ - это не магия. И однако
же, их легко спутать, потому что человек, который _в_и_д_и_т_, может
научиться управлять олли и стать магом практически сразу, не затратив
нисколько времени. С другой стороны, человек может научиться определенной
технике для того, чтобы командовать олли и таким образом стать магом, и
все же он может никогда не научиться _в_и_д_е_т_ь_. К тому же
_в_и_д_е_н_ь_е противоположно магии. _В_и_д_е_н_ь_е_ дает понять
неважность всего этого.
- Неважность чего, дон Хуан?
- Неважность всего.
Дон Хуан бросил весь этот разговор, сказав, что _в_и_д_е_н_ь_е_, о
котором он говорит, - это не простое смотрение на вещи и что мое
непонимание произрастает из моей настойчивости говорить.
Несколько часов спустя дон Хуан опять вернулся к теме олли. Я
чувствовал, что его каким-то образом раздражают мои вопросы, поэтому я
больше не нажимал на него. Он тогда показывал мне, как делать ловушку для
кроликов; мне надо было держать длинную палку и сгибать ее насколько можно
сильнее, так, чтобы он мог привязать к концам палки шнур. Палка была
довольно тонкой, но все же требовалась значительная сила, чтобы согнуть
ее. Мои руки и голова дрожали от напряжения, и я почти выдохся к тому
времени, как он привязал, наконец, шнур.
Мы уселись, и он начал говорить. Он сказал, что ему ясно, что я
ничего не могу уразуметь до тех пор, пока не обговорю это, и поэтому он не
возражает против моих вопросов и собирается рассказать мне об олли.
- Олли не в дымке, - сказал он. - дымок берет тебя туда, где
находится олли, а когда ты станешь с олли одним целым, то тебе больше не
понадобится курить. С этих пор ты сможешь призывать своего олли по желанию
и заставлять его делать все, что пожелаешь. Олли не плохие и не хорошие,
но используются магами для той цели, для какой они найдут их пригодными.
Мне нравится дымок, как олли, потому что он не требует от меня многого. Он
постоянен и честен.
- Каким ты видишь олли, дон Хуан? Те трое людей, которых я, например,
видел, выглядели для меня обычными людьми; как бы они выглядели для тебя?
- Они выглядели бы обычными людьми.
- Но тогда как же ты можешь отличить их от обычных людей?
- Обычные люди выглядят светящимися яйцами, когда ты _в_и_д_и_ш_ь_
их. Не люди всегда выглядят, как люди. Вот что я имел в виду, когда
сказал, что ты не можешь _у_в_и_д_е_т_ь_ олли. Олли принимают разную
форму. Они выглядят, как собаки, койоты, птицы, даже как репейники или что
угодно другое. Единственное различие в том, что когда ты _в_и_д_и_ш_ь_ их,
то они выглядят совершенно так, как то, форму чего они принимают. Все
имеет свою собственную форму бытия, когда ты _в_и_д_и_ш_ь_. Точно также,
как люди выглядят яйцами, другие вещи выглядят, как что-либо еще, но олли
можно видеть только в той форме, которую они изображают. Эта форма
достаточно хороша, чтобы обмануть глаза, наши глаза то есть. Собака
никогда не обманется и точно также ворона.
- Но зачем они хотят нас обманывать?
- Я считаю нас шутами. Мы обманываем сами себя. Олли просто принимают
внешнюю форму того, что есть вокруг, а затем мы принимаем их за то, чем
они не являются. Не их вина, что мы приучили наши глаза только смотреть на
вещи.
- Мне не ясна их функция, дон Хуан. Что делают олли в мире?
- Это все равно, что спросить меня, что мы, люди, делаем в мире. Я
действительно не знаю. Мы здесь, и это все. И олли здесь также, как мы; и,
может быть, были здесь и до нас.
- Что ты хочешь этим сказать, дон Хуан: "до нас"?
- Мы, люди, не всегда были здесь.
- Ты имеешь в виду здесь в стране или здесь в мире?
Мы вошли в длительный спор. Дон Хуан сказал, что для него существует
только один мир - то место, куда он ставит свои ноги. Я спросил его,
откуда он знает, что мы не всегда были в мире.
- Очень просто, - сказал он. - мы, люди, очень мало знаем о мире.
Койот знает намного больше нас. Койот едва ли когда-нибудь обманывается
внешним видом мира.
- Как же мы тогда ухитряемся их ловить и убивать? - спросил я. - Если
они не обманываются внешним видом, то как же они так легко умирают?
Дон Хуан смотрел на меня до тех пор, пока я не почувствовал
замешательства.
- Мы можем поймать или отравить, или застрелить койота, - Сказал он,
- он для нас легкая жертва, потому что он не знаком с манипуляциями
человека. Однако, если койот выживет, то можешь быть уверен, что мы его не
поймаем во второй раз. Хороший охотник знает это и никогда не ставит свои
ловушки дважды на одно и то же место. Потому что, если койот умер в
ловушке, то каждый койот может _в_и_д_е_т_ь_ его смерть, которая остается
там и далее, и, таким образом, они будут избегать ловушки или даже всего
того места, где она была поставлена. Мы, с другой стороны, никогда _н_е
в_и_д_и_м_ смерти, которая остается на том месте, где умер один из
окружающих нас людей; мы можем догадываться о ней, но мы никогда ее не
видим.
- Может ли койот видеть олли?
- Конечно.
- Как выглядит олли для койота?
- Мне нужно было бы быть койотом, чтобы знать это. Я могу сказать
тебе, однако, что вороне это видится подобно остроконечной шапке. Круглая
и широкая внизу, оканчивающаяся острым концом. Некоторые из них светятся,
но большинство тусклые и кажутся мрачными. Они походят на мокрый кусок
ткани. Они являются предвещающими призраками.
- Как они выглядят, когда вы _в_и_д_и_т_е_ их, дон Хуан?
- Я сказал тебе уже; они выглядят, как будто притворяются. Они
принимают любой размер или форму, которые подходят им. Они могут принять
форму камня или горы.
- Разговаривают ли они, слышат ли, или производят ли они какой-нибудь
шум?
- В обществе людей они ведут себя, как люди. В обществе животных они
ведут себя подобно животным. Животные обычно боятся их; однако, если они
привыкают к виду олли, они оставляют их одних. Мы сами делаем нечто
подобное. Мы имеем множество олли среди нас, но мы не беспокоим их. Так
как наши глаза могут только видеть вещи, мы не замечаем их.
- Это значит, что некоторые из людей, которых я вижу на улице, на
самом деле не являются людьми? - спросил я, поистине сбитый с толку его
утверждением.
- Да, некоторые не являются, - сказал он выразительно.
Его утверждение показалось мне несообразным, и я все еще не мог
принять всерьез слова дона Хуана, полагая, что они рассчитаны на эффект. Я
сказал ему, что это звучит, как научно-фантастический рассказ о существах
с других планет. Он ответил мне, что он не беспокоится о том, как это
звучит, но некоторые люди на улице не являются людьми.
- Почему ты должен думать, что каждое лицо в движущейся толпе
является человеческим существом? - спросил он с самым серьезным видом.
Я в самом деле не мог объяснить почему, за исключением того, что
привык верить в это, как в акт непреложной веры с моей стороны.
Он продолжал дальше, что часто он охотно наблюдал в оживленных местах
скопления людей, и мог _в_и_д_е_т_ь_ иногда толпу людей, которые выглядели
наподобие яиц, и среди массы яйцеподобных существ он мог заметить только
одного, который выглядел, как человек.
- Очень приятно заниматься этим, - сказал он, смеясь, - или, по
крайней мере, приятно для меня. Я люблю сидеть в парках и на автостанциях
и наблюдать. Иногда я могу сразу же заметить олли, в другое время я
в_и_ж_у_ только настоящих людей. Однажды я увидел двух олли, сидящих в
автобусе бок о бок. Только один раз в жизни я видел двух олли вместе.
- Это имело для тебя особое значение, увидеть двух?
- Конечно. Все, что они делают, имеет значение. Из их действий брухо
может иногда извлечь свою силу. Даже если брухо не имеет своего
собственного олли, коль скоро он знает, как _в_и_д_е_т_ь_, он может
получить силу, наблюдая действия олли. Мой бенефактор научил меня этому, и
за несколько лет до того, как я стал иметь своего собственного олли, я
отыскивал олли в толпах людей и каждый раз _в_и_д_е_л_ одного, который
учил меня чему-нибудь. Ты нашел трех вместе. Какой великолепный урок ты
прозевал.
Больше он ничего не говорил, пока мы не кончили собирать кроличьи
ловушки. Потом он повернулся ко мне и сказал вдруг, как будто бы он только
что вспомнил, что другая важная вещь, относящаяся к олли, это то, что если
он видел двух олли, это всегда были два одного и того же вида. Два олли,
которых видел он, были мужчинами, сказал он; и из того, что я видел двух
мужчин и одну женщину, он заключил, что мой опыт был особенно необычным.
Я спросил его, могут ли олли принимать вид детей; могут ли дети быть
одного или разных полов; могут ли олли изображать людей различных рас;
могут ли они иметь вид семьи, состоящей из мужчины, женщины и ребенка; и,
наконец, я спросил его, может ли олли иметь вид человека, управляющего
автомобилем или автобусом.
Дон Хуан ничего не отвечал на это. Он улыбался, пока я говорил все
это. Когда он услышал мой последний вопрос, то он расхохотался и сказал,
что я неосторожен со своими вопросами, что более уместным было бы
спросить, _в_и_д_е_л_ ли он когда-нибудь олли, управляющего автомобилем.
- Ты не забыл про мотоциклы, да? - спросил он с предательским блеском
в глазах. Я нашел его насмешки над моими вопросами забавными и не обидными
и засмеялся вместе с ним.
Затем он объяснил, что олли не могут принимать руководство действиями
или воздействовать на что-либо прямо; однако они могут воздействовать на
человека косвенно. Дон Хуан сказал, что приходить в контакт с олли опасно,
так как олли могут вывести наружу самое худшее, что есть в человеке.
Ученичество здесь бывает долгим и трудным, сказал он, потому что
необходимо свести к минимуму все, что не является необходимым в жизни для
того, чтобы выдержать нагрузку такой встречи. Дон Хуан сказал, что его
бенефактор, когда он впервые пришел в контакт с олли, был вынужден
обжечься и получил такие шрамы, как будто горный лев нападал на него. Что
касается его самого, сказал дон Хуан, так олли толкнул его в кучу горящих
углей, и он немного обжег колено и лопатку, но шрамы исчезли со временем,
когда он стал с олли одним целым.



3

10 июня 1968 г.
Я отправился с доном Хуаном в дальнее путешествие, чтобы участвовать
в митоте. Я несколько месяцев уже ждал такой возможности, однако я не был
окончательно уверен, что я хочу ехать. Я думал, что мои колебания были
вызваны страхом, что на митоте я буду вынужден глотать пейот, а у меня
совсем не было такого намерения. Я неоднократно разъяснял свои чувства
дону Хуану. Сначала он терпеливо смеялся, но, наконец, он твердо заявил,
что не желает слушать больше ни одного слова о моих страхах.
Настолько, насколько я знал, митот был идеальным полигоном для того,
чтобы я мог проверить ту свою схему, которую я составил. Я все-таки так и
не бросил полностью свою идею о скрытом лидере на таких сборищах. Каким-то
образом у меня была мысль, что дон Хуан отбросил мою идею из каких-то
своих собственных соображений, поскольку он стремился объяснить все, что
имеет место на митотах, в терминах _в_и_д_е_н_ь_я_. Я думал, что мой
интерес в том, чтобы найти подходящее объяснение в своих собственных
терминах, не соответствовал тому, что он хотел от меня, поэтому ему и
пришлось отбросить мои выводы, как он привык делать со всем тем, что не
подтверждало его систему.
Как раз перед тем, как мы отправились в путешествие, дон Хуан
облегчил мои сомнения относительно поедания пейота, сказав, что я буду
присутствовать на встрече только для того, чтобы наблюдать. Я почувствовал
подъем. В то время я был почти уверен, что раскрою скрытую процедуру, при
помощи которой участники приходят к согласию.
Время шло уже к вечеру, когда мы отправились. Солнце почти коснулось
горизонта; я чувствовал его на своей шее и жалел, что у меня нет
венецианской шторки на заднем стекле машины. С вершины холма я мог
смотреть вниз на огромную равнину; дорога была похожа на черную ленту,
расстеленную на земле, вверх и вниз по бесчисленным холмам. Я за секунду
проследил ее глазами прежде, чем мы начали спускаться, она бежала прямо на
юг и исчезала за рядом низких гор на горизонте.
Дон Хуан сидел спокойно, глядя прямо вперед. Долгое время мы не
проронили ни слова. Мне было неудобно от жары в автомобиле. Я открыл все
окна, но это не помогло, потому что день был исключительно жарким. Я
чувствовал себя исключительно раздраженным и беспокойным. Я стал
жаловаться на жару.
Дон Хуан сделал гримасу и взглянул на меня испытующе.
- В это время года повсюду в Мексике жарко, - сказал он, - с этим
ничего нельзя поделать.
Я не смотрел на него, но знал, что он следит за мной. Машина набрала
скорость, скользя вниз по склону. Я смутно увидел дорожный знак "vаdо" -
выбоина. Когда я действительно увидел ухаб, я ехал слишком быстро и, хотя
я сбросил скорость, мы все же ощутили его и подскочили на сиденьях. Я
значительно уменьшил скорость; мы ехали через местность, где скот свободно
пасется по сторонам дороги, местность, где труп лошади или коровы, сбитой
автомобилем, был обычным явлением. В одном месте мне пришлось остановиться
совсем, чтобы позволить лошади перейти дорогу.
Я стал еще более беспокоен и раздражителен. Я сказал дону Хуану, что
это жара; я сказал ему, что мне всегда не нравилась жара, с самого
детства, потому что каждое лето я чувствовал духоту и едва мог дышать.
- Но теперь ты не ребенок, - сказал он.
- Жара все еще удушает меня.
- Что ж, голод обычно душил меня, когда я был ребенком, - сказал он
мягко. - Быть очень голодным - это единственное, что я знал, будучи
ребенком, или же мне случалось наедаться так, что я раздувался и не мог
дышать. Но это было, когда я был ребенком. Теперь я не могу задыхаться и
не могу раздуваться, как головастик, когда я голоден.
Я не знал, что сказать. Я забирался в неверную позицию. Итак, вскоре
мне придется отстаивать такие точки зрения, до которых мне в
действительности нет никакого дела. Жара была не настолько уж нестерпима.
Что меня удручало на самом деле, так это перспектива вести машину
несколько тысяч миль до цели нашего путешествия. Я чувствовал раздражение
при мысли, что придется утомляться.
- Давай остановимся и купим что-нибудь поесть, - сказал я. - Может
быть, когда солнце сядет, такой жары не будет.
Дон Хуан взглянул на меня, улыбаясь, и сказал, что в течение
длительного отрезка времени не будет ни одного городка и что он понимает
мою политику, которая состоит в том, чтобы не есть ничего в придорожных
буфетах.
- Разве ты больше не боишься дизентерии? - спросил он.
Я знал, что это его сарказм, однако, он сохранял вопросительный и в
то же время серьезный взгляд.
То, как ты поступаешь, - сказал он, - наводит на мысль, что
дизентерия так и рыскает вокруг, ожидая, когда ты выйдешь из машины, чтобы
наброситься на тебя. Ты в ужасном положении: если тебе удастся убежать от
жары, то тебя наверняка поймает дизентерия.
Тон дона Хуана был настолько серьезен, что я начал смеяться. Затем мы
долгое время ехали молча. Когда мы прибыли на стоянку автомашин под
названием Лос Видриос - стекло, - было уже темно.
Дон Хуан закричал из машины:
- Что у вас есть сегодня на ужин?
- Свинина, - крикнула женщина изнутри.
- Ради тебя я надеюсь, что свинья попала под машину сегодня, - смеясь
сказал мне дон Хуан.
Мы вышли из машины. Дорога с обеих сторон была ограждена цепями
низких гор, которые казались застывшей лавой какого-то гигантского
вулканического извержения. В темноте черные, зубчатые силуэты пиков на
фоне неба казались огромными угрожающими осколками стекла.
Пока мы ели, я сказал дону Хуану, что увидел причину того, что это
место называется "стекло". Я сказал, что мне ясно, что это название
обязано форме гор, похожих на огромное стекло.
Дон Хуан сказал убежденно, что место называется Лос Видриос, потому
что грузовик со стеклом перевернулся на этом месте, и битое стекло долгие
годы оставалось здесь валяться.
Я чувствовал, что он шутит, и попросил его сказать мне, действительно
ли причина названия была в этом.
- Почему ты не спросишь кого-нибудь из местных? - спросил он.
Я спросил человека, который сидел за соседним столиком.
Он извиняющимся тоном сказал, что не знает. Я пошел на кухню и
спросил женщин, бывших там, знают ли они, но все они не знали; просто это
место, мол, называется "стекло".
- Я полагаю, что я прав, - сказал дон Хуан. - мексиканцы не одарены
способностью замечать вещи вокруг себя. Я уверен, что они не могли
заметить стеклянных гор, но они наверняка могли оставить гору битого
стекла валяться несколько лет.
Оба мы нашли картину забавной и рассмеялись. Когда мы кончили есть,
дон Хуан спросил меня, как я себя чувствую. Я сказал, хорошо, но на самом

<<

стр. 41
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>