<<

стр. 42
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

деле я чувствовал какую-то неловкость. Дон Хуан пристально посмотрел на
меня и, казалось, заметил мое чувство неудобства.
- Раз ты приехал в Мексику, ты должен отложить все свои любимые
страхи прочь, - сказал он очень жестко. - твое решение приехать должно
было развеять их. Ты приехал потому, что ты хотел приехать. Это путь
воина. Я говорю тебе вновь и вновь: самый эффективный способ жить - это
жить, как воин. Горюй и думай прежде, чем ты сделаешь какое-либо решение,
но если ты его сделал, то будь на своем пути свободным от забот и мыслей.
Будет миллион других решений еще ожидать тебя. В этом путь воина.
- Я думаю, что так и делаю, дон Хуан; хотя бы временами. Это очень
трудно все-таки - продолжать помнить себя.
- Когда вещи становятся неясными, воин думает о своей смерти.
- Это еще труднее, дон Хуан. Для большинства людей смерть - это
что-то очень неясное и далекое. Мы никогда о ней не думаем.
- Почему же не думаете?
- Но зачем это нужно?
- Очень просто, - сказал он, - потому что идея смерти - это
единственная вещь, которая укрощает наш дух.
К тому времени, как мы покинули лос видриос, было так темно, что
зубчатые силуэты гор растворились в небе. Больше часа мы ехали в молчании.
Я почувствовал усталость. Казалось, что я не хочу говорить, потому что не
о чем разговаривать. Движение было минимальным. Несколько машин прошло нам
навстречу. Казалось, что мы были единственными людьми, едущими по шоссе на
юг. Мне подумалось, что это странно, и я продолжал поглядывать в зеркало
заднего обзора, чтобы увидеть, нет ли других машин, идущих сзади, но их не
было.
Через некоторое время я перестал выискивать машины и вновь стал
думать о перспективах нашей поездки. Затем я заметил, что свет моих фар
слишком яркий по сравнению с темнотой вокруг, и я опять взглянул в
зеркало. Сначала я увидел яркое сияние, а затем две иглы света вырвались
как бы из-под земли. Это были фары машины на вершине холма позади нас.

Некоторое время они были видны, затем исчезли в темноте, как если бы они
были выключены; через секунду они появились на другом бугре, а затем
исчезли вновь. Я долгое время следил за их появлениями и исчезновениями.
Раз мне стало видно, что машина нагоняет нас. Она определенно
приближалась. Огни были больше и ярче. Я стал нажимать сильнее на педаль
газа. У меня было чувство неловкости. Дон Хуан, казалось, заметил, на что
я обращаю внимание, а, может, он заметил только то, что я увеличиваю
скорость. Сначала он взглянул на меня, затем он повернулся и посмотрел на
огни фар в отдалении.
Он спросил, все ли со мной в порядке. Я сказал ему, что я долгое
время не замечал позади нас никаких машин, и внезапно заметил фары машины,
которая нагоняет нас. Он хмыкнул и спросил меня, действительно ли я думаю,
что это машина. Я ответил, что это должна быть машина; и он сказал, что
мое отношение к этому свету показывает ему, что я, должно быть, как-то
почувствовал, что что бы там ни было позади нас, но это больше, чем просто
машина. Я настаивал, что, мне кажется, это просто другая машина на шоссе
или, может, грузовик.
- Что же еще это может быть? - громко сказал я.
Намеки дона Хуана привели меня на грань срыва.
Он повернулся и посмотрел прямо на меня, затем он медленно кивнул,
как если бы измерял то, что собирается сказать.
- Это огни на голове смерти, - сказал он мягко. - смерть надевает их,
как шляпу, а затем бросается в галоп. Это огни смерти, несущейся галопом,
настигающей нас и становящейся все ближе и ближе.
У меня по спине побежали мурашки. Через некоторое время я вновь
взглянул в зеркало заднего обзора, но огней больше не было. Я сказал дону
Хуану, что машина, должно быть, остановилась или свернула с дороги. Он не
стал смотреть назад, он просто вытянул руки и зевнул.
- Нет, - скащал он, - смерть никогда не останавливается. Иногда она
выключает свои огни, только и всего.
Мы приехали в северо-восточную Мексику 13 июня. Две похожие друг на
друга женщины, казавшиеся сестрами, и четыре девочки собрались у дверей
небольшого саманного дома. Позади дома были пристройка и сарай с
двускатной крышей, от которого остались лишь часть крыши и одна стена.
Женщины, очевидно, ждали нас; они, видимо, заметили машину по столбу пыли,
который она поднимала на грунтовой дороге после того, как несколько миль
ранее я свернул с шоссе. Дом находился в глубокой долине, и, если смотреть
от него, дорога казалась длинным шрамом, поднимавшимся высоко вверх по
склону зеленых холмов.
Дон Хуан вышел из машины и с минуту разговаривал со старыми
женщинами. Они показали на деревянные стулья перед дверью. Дон Хуан сделал
мне знак подойти и сесть. Одна из старых женщин села с нами; остальные
вошли в дом. Две девушки остановились около двери, с любопытством
разглядывая меня. Я помахал им. Они хихикнули и убежали внутрь. Через
некоторое время вышли двое молодых людей и поздоровались с доном Хуаном.
Они не говорили со мной и даже не смотрели на меня. Они коротко что-то
рассказали дону Хуану; затем он поднялся, и все мы, включая женщин, пошли
к другому дому, вероятно в полумиле от этого.
Там мы встретились с другой группой людей. Дон Хуан вошел внутрь, но
мне велел остаться у двери. Я заглянул внутрь и увидел старого индейца
примерно в возрасте дона Хуана, который сидел на деревянном стуле.
Было еще не совсем темно. Группа молодых индейцев и индеанок спокойно
стояла вокруг старого грузовика около дома. Я заговорил с ними
по-испански, но они намеренно избегали отвечать мне; женщины хихикали
каждый раз, когда я что-либо говорил, а мужчины вежливо улыбались и
отводили глаза. Казалось, они меня не понимали, и все же я был уверен, что
некоторые из них говорят по-испански, так как я слышал их разговор между
собой.
Через некоторое время дон Хуан и другой старик вышли наружу,
забрались в грузовик и сели рядом с шофером. Это оказалось знаком для всех
остальных забраться в кузов. Там не было бокового ограждения, и когда
грузовик тронулся, мы все уцепились за длинную веревку, привязанную к
крючкам вокруг платформы.
Грузовик медленно двигался по грунтовой дороге. В одном месте на
очень крутом склоне он остановился, и все соскочили и пошли за ним; затем
двое молодых людей вскочили на платформу и сели на краю, держась за
веревку. Женщины смеялись и подбадривали их, чтоб те удерживали свое
неустойчивое равновесие.
Дон Хуан и старик, к которому обращались, как к дону Сильвио, шли
тоже позади, и им, казалось, не было дела до выкрутасов молодых. Когда
дорога выровнялась, все снова забрались на грузовик.
Мы ехали около часа. Пол был исключительно твердым и неудобным,
поэтому я стоял и держался за крышу кабинки и ехал таким образом до тех
пор, пока мы не остановились перед группой хижин. Там были еще люди. К
этому времени стало довольно темно, и я мог разглядеть только нескольких
из них в тусклом желтоватом свете керосиновой лампы, которая висела у
открытой двери.
Все сошли с машины и смешались с людьми в домах. Дон Хуан опять велел
мне оставаться снаружи. Я облокотился о переднее крыло грузовика, и через
одну-две минуты ко мне присоединились еще трое молодых людей. Одного из
них я встречал четыре года назад на предыдущем митоте. Он обнял меня, взяв
за плечи.
- Ты молодец, - прошептал он мне по-испански.
Мы очень тихо стояли около грузовика. Я мог слышать мягкое бульканье
ручья поблизости. Мой приятель спросил меня шепотом, нет ли у меня
сигарет. Я предложил окружающим пачку. При свете сигареты я взглянул на
свои часы. Было 9 часов.
Группа людей вышла из дома вскоре после этого, и трое молодых людей
ушли. Дон Хуан подошел ко мне и сказал, что он объяснил мое присутствие
здесь к общему удивлению, и что меня приглашают обслуживать водой
участников митота. Он сказал, что мы сейчас выходим.
Группа из 10 женщин и 11 мужчин вышла из дома. Их предводитель был
довольно кряжистый, лет 45 мужчина. Они называли его "мочо" - прозвище,
которое означает - усеченный. Он двигался стремительными твердыми шагами.
Он нес керосиновый фонарь и помахивал им из стороны в сторону на ходу.
Сначала я думал, что он машет фонарем просто так, затем заметил, что
взмахом фонаря он указывает на какое-нибудь препятствие или трудное место
на дороге. Мы шли больше часа. Женщины болтали и время от времени
смеялись. Дон Хуан и второй старик были во главе процессии, я же был в
самом конце ее. Я не спускал глаз с дороги, пытаясь увидеть, куда ступаю.
Прошло уже 4 года с тех пор, как дон Хуан и я были в горах ночью, и я
потерял очень много физической выносливости. Я непрерывно спотыкался, и
из-под ног у меня летели камни. Мои колени совсем потеряли гибкость;
дорога, казалось бросалась на меня, когда я упирался в бугорок, или
проваливалась подо мной, когда я наступал в выбоину. Я был самым шумным
пешеходом, и это невольно делало из меня клоуна. Кто-нибудь в группе
обязательно говорил "ух", когда я спотыкался, и все смеялись. Один раз
камень, который я нечаянно пнул ногой, попал в пятку женщине, и она громко
сказала ко всеобщему удовольствию: "дайте свечку бедному мальчику". Но
последним испытанием для меня было, когда я оступился и вынужден был
схватиться за идущего впереди; он чуть не потерял равновесие под моей
тяжестью и издал совершенно неадекватный нарочитый визг. Все так смеялись,
что группа должна была на время остановиться.
Наконец человек, который был ведущим, махнул своей лампой вверх и
вниз. Это, казалось, был знак, что мы прибыли к месту назначения. Справа
от меня, неподалеку был темный силуэт низкого дома. Все пришедшие
разошлись в разных направлениях. Я поискал дона Хуана. Его было трудно
найти в темноте. Я некоторое время бродил, шумно натыкаясь на все, пока не
заметил, что он сидит на камне. Он опять сказал мне, что мой долг будет в
том, чтобы подносить воду тем, кто участвует в митоте. Этой процедуре он
обучил меня уже несколько лет назад. Я помнил каждую деталь, но он
настаивал на том, чтоб освежить память и вновь показал мне, как это
делается.
Затем мы прошли в заднюю часть дома, где собрались все. Они развели
костер. Примерно в 5 метрах от костра был чистый участок, покрытый
соломенными циновками. Мочо - человек, который нас вел, сел на циновку
первым; я заметил, что у него отсутствует верхняя половина левого уха, что
объясняло причину появления его прозвища. Дон Сильвио сел справа от него,
а дон Хуан - слева.
Мочо сидел лицом к огню. Молодой человек приблизился к нему и положил
перед ним плоскую корзину с батончиками пейота; затем этот молодой человек
сел между мочо и доном Сильвио. Другой молодой человек принес две большие
корзинки, поставил их рядом с пейотными батончиками и сел между мочо и
доном Хуаном. Затем еще двое молодых людей сели по бокам дона Сильвио и
дона Хуана, образовав кружок из семи человек. Женщины остались внутри
дома. Обязанностью двоих молодых людей было поддерживать огонь костра всю
ночь, а один подросток и я должны были хранить воду, которая должна быть
дана семи участникам после их ночного ритуала. Мы с мальчиком сели у
камня. Огонь и сосуд с водой находились на равном расстоянии от круга
участников.
Мочо - ведущий - запел свою пейотную песню; его глаза были закрыты;
его тело покачивалось вверх и вниз. Это была очень длинная песня. Языка я
не понимал. Затем все остальные пропели свои пейотные песни. Они,
очевидно, не следовали никакому предустановленному порядку. Они явно пели,
каждый тогда, когда он чувствовал к этому потребность.
Затем мочо взял корзину с пейотными батончиками, взял два из них и
положил ее опять в центре круга. Следующим был дон Сильвио, а затем дон
Хуан. Четверо молодых людей, которые, казалось, были отдельной группой,
взяли каждый по два батончика по очереди против часовой стрелки.
Каждый из семи участников спел и съел по 2 батончика пейота
последовательно 4 раза. Затем они пустили по кругу другие две маленькие
корзинки с сухими фруктами и сушеным мясом.
Этот цикл они повторяли в различное время ночи, однако я не смог
усмотреть какого-нибудь скрытого порядка в их индивидуальных движениях.
Они не разговаривали друг с другом; они скорее были сами по себе и сами
для себя. Я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из них хотя бы один раз
обратил внимание на то, что делают остальные.
Перед рассветом они поднялись, и мы с молодым парнем дали им воду.
После этого я вышел пройтись вокруг, чтобы сориентироваться. Дом был
однокомнатной хижиной, низким саманным сооружением с крышей из хвороста.
Окружающий пейзаж был очень подавляющим. Хижина была расположена в
холмистой равнине со смешанной растительностью. Кустарники и кактусы росли
вперемежку, но деревьев не было совершенно. Я не испытывал желания
удаляться от дома.
Утром женщины ушли. Мужчины в молчании передвигались вблизи дома.
Около полудня все мы опять сели в том же порядке, как и предыдущей ночью.
Корзина с сушеным мясом, нарезанным на куски такой же величины, что и
батончики пейота, пошла по кругу. Некоторые из мужчин пели свои пейотные
песни. Через час или около того все они поднялись и разошлись в разные
стороны.
Женщины оставили горшок каши для тех, кто следит за огнем и водой. Я
немного поел, а затем проспал большую часть второй половины дня.
После того, как стемнело, молодые люди, ответственные за огонь,
развели опять костер, и цикл поедания пейота начался вновь. Он примерно
шел по тому же порядку, что и предыдущей ночью, и кончился на рассвете.
В течение всей ночи я старался наблюдать и записывать каждое
отдельное движение каждого из семи учатсников в надежде раскрыть малейшую
форму видимой системы словесной или бессловесной связи между ними. Однако,
в их действиях не было ничего, что указывало бы на скрытую систему.
В начале вечера цикл поедания пейота возобновился опять. К утру я
знал, что потерпел полную неудачу в попытках найти ключи, указывающие на
скрытого лидера, или раскрыть хоть какую-нибудь форму скрытой коммуникации
между ними или какие-либо следы их системы соглашения. Весь остаток дня я
сидел, приводя в порядок свои записи.
Когда мужчины собрались опять для четвертой ночи, то я каким-то
образом знал, что эта встреча будет последней. Никто ничего об этом не
говорил мне, однако я знал, что на следующий день они все разъедутся. Я
вновь сел у воды, и каждый занял свое место в том порядке, какой был
установлен ранее.
Поведение семи человек в кругу было повторением того, что я видел три
предыдущие ночи. Я ушел в наблюдение за их движениями, также, как я делал
ранее. Я хотел записать все, что они делали, каждое движение, каждый жест,
каждый звук...
В какой-то момент я услышал своего рода гудение в ушах. Это было
обычным звоном в ушах, и я не придал ему значения. Гудение стало громче,
однако оно все еще было в границах моих телесных ощущений. Я помню, что
стал делить свое внимание между людьми, за которыми я наблюдал, и звуком,
который я слышал. Затем в определенный момент лица людей стали, казалось,
ярче; как будто бы включили свет. Но это было не совсем так, как если бы
включили электрический свет или зажгли лампу, или как если бы их лица
освещал свет костра. Это скорее было похоже на люминисценцию, розовое
свечение, очень размытое, но заметное с того места, где я сидел. Гул,
казалось, увеличился. Я взглянул на подростка, который был со мной, но тот
спал.
К тому времени розовое свечение стало еще более заметным. Я взглянул
на дона Хуана. Его глаза были закрыты; так же были закрыты глаза у дона
Сильвио и у мочо. Я не мог видеть глаза четырех молодых людей, потому что
двое из них склонились вперед, а двое сидели спиной ко мне.
Я еще больше ушел в наблюдение. Однако, я еще полностью не понял, что
я действительно слышу гудение и действительно вижу розовое свечение,
охватывающее людей. Через минуту я сообразил, что размытый розовый свет и
гудение были очень постоянны. Я пережил момент сильнейшего замешательства,
а затем мне пришла в голову мысль, ничего общего не имеющая с окружающим и
происходящим, как и с той целью, которую я поставил себе, находясь тут. Я
вспомнил одну вещь, которую моя мать сказала мне, когда я был ребенком.
Мысль была отвлекающей и очень неуместной; я попытался отогнать ее и
вновь заняться наблюдением, но не мог этого сделать. Мысль возвращалась.
Она становилась сильнее и более требовательной, и затем я явно услышал
голос моей матери, которая позвала меня. Я услышал шлепанье ее тапочек и
затем ее смех. Я оглянулся, ища ее. Мне представилось, что благодаря
какому-то миражу или галлюцинации я понесусь сейчас во времени и
пространстве и увижу ее, но я увидел только сидящего подростка. То, что я
увидел его рядом с собой, встряхнуло меня, и я испытал короткий момент
легкости и трезвости.
Я опять посмотрел на группу мужчин. Они совсем не изменили своего
положения. Однако свет пропал и также пропало гудение у меня в ушах. Я
почувствовал облегчение. Я подумал, что галлюцинация, в которой я слышал
голос своей матери, прошла. Ее голос был таким ясным и живым. Я вновь и
вновь думал, что на мгновение этот голос чуть не поймал меня. Я мельком
заметил, что дон Хуан смотрит на меня, но это не имело значения.
Меня гипнотизировало воспоминание о голосе моей матери, позвавшем
меня. Я отчаянно старался думать о чем-либо другом. И потом я вновь
услышал ее голос так ясно, как если бы она стояла у меня за спиной. Она
позвала меня по имени. Я быстро повернулся, но все, что я увидел, так это
силуэт хижины и кустов за ней.
То, что я услышал свое имя, привело меня в глубокое замешательство. Я
невольно застонал. Я почувствовал себя холодно и очень одиноко и начал
плакать. В этот момент у меня появилось ощущение, что я нуждаюсь в ком-то,
кто бы обо мне заботился. Я повернул голову, чтобы посмотреть на дона
Хуана; он смотрел на меня. Я не хотел его видеть и поэтому закрыл глаза. И
тогда я увидел свою мать. Это не был мысленный образ моей матери так, как
я обычно о ней думал. Это было ясное видение ее, стоящей рядом. Я
почувствовал отчаянье. Я дрожал и хотел убежать. Виденье моей матери было
слишком беспокоящим, слишком чуждым тому, что я искал на этом пейотном
собрании. Однако не было, пожалуй, способа избежать этого.
Вероятно, я мог бы открыть глаза, если б действительно хотел, чтоб
видение исчезло, но вместо этого я стал его детально рассматривать. Мое
рассматривание было больше, чем простое смотрение на нее; это была
подсознательная скурпулезность и тщательность. Очень любопытное чувство
охватило меня, как если б это было внешней силой, и я внезапно
почувствовал ужасающую тяжесть любви моей матери. Когда я услышал свое
имя, я как бы разорвался; память о моей матери наполнила меня нервозностью
и меланхолией, но когда я рассмотрел ее, то я понял, что никогда не любил
ее. Это было шокирующее открытие. Мысли и видения хлынули на меня, как
обвал. Видение моей матери должно быть тем временем исчезло. Оно более не
было важным. Я не был более заинтересован в том, что там делали индейцы.
Фактически, я забыл о митоте. Я был погружен в серию необычных мыслей;
необычных, потому что это было больше, чем просто мысли; это были
законченные единицы ощущений, являвшихся эмоциональными определенными и
бесспорными доказательствами истинной природы моих взаимоотношений с моей
матерью.
В определенный момент приток этих необычных мыслей прекратился. Я
заметил, что они потеряли свою текучесть и свое качество целостных единиц
ощущения. Я начал думать о других вещах. Мой мозг запинался. Я подумал о
других членах моей семьи, но эти мысли не сопровождались уже видениями.
Тогда я взглянул на дона Хуана. Он стоял. Остальные мужчины тоже стояли, и
затем они все пошли к воде. Я подвинулся и толкнул паренька, который все
еще спал.
Я рассказал дону Хуану всю последовательность моих поразительных
видений почти сразу же, как только мы сели в мою машину. Он засмеялся с
большим удовольствием и сказал, что мое видение было знаком, указанием
таким же важным, как и мой первый опыт с мескалито. Я вспомнил, что дон
Хуан истолковал те реакции, которые я имел, когда впервые попробал пейот,
как первостепенной важности указания; фактически, благодаря этому он и
решил учить меня.
Дон Хуан сказал, что в течение последней ночи митота, мескалито так
явно указал на меня, что все были вынуждены повернуться ко мне и
поэтому-то он и смотрел на меня, когда я взглянул в его сторону.
Я захотел узнать его истолкование моих видений, но он об этом не
хотел говорить. Он сказал, что что бы там я ни увидел - это чепуха по
сравнению с указанием.
Дон Хуан продолжал говорить о том, как свет мескалито покрыл меня и
как все это увидели.
- Это действительно было кое-что, - сказал он. - я, пожалуй, не мог
бы потребовать лучшего знака.
Мы с доном Хуаном явно шли по двум разным проспектам мысли. Он был
занят важностью тех событий, которые он истолковывал, как указание, а меня
занимали детали того, что я увидел.
- Мне нет дела до указаний, - сказал я, - я хочу знать, что такое
случилось со мной.
Он сделал гримасу, как если бы был огорчен, и оставался минуту очень
неподвижным и окаменевшим. Затем он взглянул на меня. Его тон был очень
полон силы. Он сказал, что единственно важным моментом было то, что
мескалито был так благосклонен ко мне и покрыл меня своим светом, и дал
мне урок, хотя я не сделал со своей стороны для этого никаких усилий, а
просто находился поблизости.



4

4 сентября 1968 года я поехал в Сонору навестить дона Хуана. Выполняя
его просьбу, которую он сделал в мой предыдущий визит к нему, я по пути
остановился в Ермосильо, чтобы купить ему самогонку из листьев агавы под
названием баканора. В этот раз его просьба показалась мне очень странной,
поскольку я знал, что он не любит пить, однако я купил четыре бутылки и
сунул их в ящик вместе с другими вещами, которые я вез ему.
- Зачем ты купил четыре бутылки? - сказал он, смеясь, когда я открыл
ящик. - я просил тебя купить мне одну. Наверно, ты подумал, что баканора
для меня, но это для моего внука Люсио, и тебе нужно будет дать это ему,
как если б это был твой собственный подарок.
Я встречался с внуком дона Хуана двумя годами раньше; ему было тогда
28 лет. Он был очень высокий - выше 180 см, и всегда был экстравагантно
хорошо одет для своих средств и по сравнению с окружающими его. В то
время, как большинство индейцев яки носили джинсы, соломенные шляпы и
домашнего изготовления сандалии - гарачес, - одежду Люсио составляли
дорогой черной кожи жилет со множеством черепаховых пуговиц, техасская
ковбойская шляпа и пара сапог с монограммами и ручной отделкой.
Люсио был обрадован получением самогонки и немедленно утащил бутылки
в дом, очевидно, чтобы их убрать. Дон Хуан значительно заметил, что
никогда не следует прятать напитки и пить их одному. Люсио ответил, что не
прячет их, а убирает до того вечера, когда он пригласит своих друзей и
выпьет с ними.
Тем же вечером, около семи часов, я вернулся к дому Люсио. Было
темно. Я смутно разглядел силуэты двух людей, стоящих под деревом. Это был
Люсио и один из его друзей, которые ждали меня и провели в дом при свете
карманного фонарика.
Дом Люсио представлял собой саманное неуклюжее сооружение с земляным
полом и двумя комнатами. Длиной он был около 12 метров и поддерживался
довольно тонкими деревянными стойками из мескайтового дерева. Он имел, как
и дома всех индейцев яки, плоскую покатую крышу и рамаду, которая
представляет собой своего рода веранду вдоль всей фронтальной части дома.
Крыша рамады никогда не бывает покатой; она делается из прутьев, уложенных
с промежутками так, что крыша дает достаточно тени и в то же время
позволяет воздуху свободно циркулировать.
Когда я вошел в дом, то я включил свой магнитофон, который был у меня
в портфеле. Люсио представил меня своим друзьям. Включая дона Хуана, в
доме было восемь мужчин. Они сидели кто где в центре комнаты под ярким
светом бензиновой лампы, свисавшей с перекладины потолка. Дон Хуан сидел
на ящике. Я сел лицом к нему на краю трехметровой скамьи, сделанной из
толстой доски, прибитой к двум чурбакам, вкопанным в землю.
Дон Хуан положил свою шляпу на землю рядом с собой. Свет бензиновой
лампы делал его короткие седые волосы сверкающе белыми. Я взглянул ему в
лицо. Свет также подчеркнул глубокие морщины на его шее и лбу и заставил
его выглядеть темнее и старше.
Я взглянул на остальных мужчин. При зеленовато-белом свете бензиновой
лампы все они выглядели усталыми и старыми.
Люсио обратился ко всем по-испански и сказал громким голосом, что мы
сейчас разопьем бутылку баканоры, которую я привез ему из Ермосильо. Он
пошел в другую комнату, принес бутылку, открыл ее и передал ее мне вместе
с маленькой жестяной чашкой. Я налил очень немного в чашку и выпил.
Баканора оказалась много более густой, чем обычный самогон, да и крепче
тоже. Я закашлялся. Я передал бутылку и каждый налил себе небольшую дозу,
каждый, за исключением дона Хуана. Он просто взял бутылку и поставил ее
перед Люсио, который был последним по кругу.
Все обменялись замечаниями о богатом букете и вкусе содержимого этой
бутылки, и все согласились, что напиток, должно быть, приготовлялся высоко
в горах Чихуахуа.
Бутылка прошла по кругу еще раз. Мужчины облизали губы, повторили
свои похвалы и начали живой разговор о заметной разнице между самогоном,
изготовляемым около Гуадалахара и тем, что приходит с высот Чихуахуа.
Во время второго круга дон Хуан опять не пил, и я налил себе лишь на
глоток, но все остальные наполнили чашку до краев. Бутылка прошла третий
круг и опустела.
- Принеси остальные бутылки, Люсио, - сказал дон Хуан.
Люсио, казалось, колебался, и дон Хуан, как бы невзначай, объяснил
остальным, что я привез четыре бутылки для Люсио.
Бениньо, молодой человек в возрасте Люсио, посмотрел на портфель,
который я бессознательно поставил позади себя, и спросил, не являюсь ли я
продавцом самогона. Дон Хуан сказал, что это не так и что я приехал
навестить его.
- Карлос изучает мескалито, и я его учу, - сказал дон Хуан. Все
взглянули на меня и вежливо улыбнулись.
Бахеа, дровосек, небольшого роста тощий человек с острыми чертами
лица, пристально смотрел на меня секунду, а затем сказал, что кладовщик
обвинял меня в том, что я шпион американской компании, которая собирается
открыть рудники на земле яки. Все реагировали, как будто не причастны к
подобному обвинению. Кроме того, они все недолюбливали кладовщика, который
был мексиканцем или, как говорят яки, йори.
Люсио прошел в другую комнату и вернулся с другой бутылкой баканоры.
Он открыл ее, налил себе побольше, а затем передал ее по кругу. Разговор
перешел на вероятность того, что американская компания обоснуется в
Соноре, и о возможных последствиях этого для яки.
Бутылка вернулась к Люсио. Он поднял ее и посмотрел на содержимое:
сколько там еще осталось.
- Скажи ему, пусть не горюет, - прошептал мне дон Хуан. - скажи ему,
что ты привезешь в следующий раз еще.
Я наклонился к Люсио и заверил его, что в следующий раз я собираюсь
привезти ему не менее полудюжины бутылок.
Наконец, разговор, казалось бы, выдохся.
- Почему бы тебе не рассказать ребятам о своей встрече с мескалито? Я
думаю, что это будет намного интересней, чем этот никчемный разговор о
том, что случится, если американцы придут в Сонору.
- Мескалито - это пейот, дед? - спросил Люсио с любопытством.
- Некоторые зовут его так, - сухо сказал дон Хуан. - я предпочитаю
называть его мескалито.
- Эта проклятая штука вызывает сумасшествие, - сказал Хенаро, высокий
угловатый мужчина среднего возраста.
- Я полагаю, глупо говорить, что мескалито вызывает сумасшествие, -
мягко сказал дон Хуан. - потому что, если бы это было так, то Карлос не
говорил бы сейчас с вами тут, а был бы уже в смирительной рубашке. Он
принимал его, и взгляните-ка - он здоров. - бахеа улыбнулся и смущенно
сказал: "кто может знать?" - и все рассмеялись.
- Тогда взгляните на меня, - сказал дон Хуан. - я знал мескалито
почти всю жизнь, и он никогда не повредил мне ни в чем. - Мужчины не
смеялись, но было очевидно, что они не принимают его всерьез.
- С другой стороны, - продолжал дон Хуан, - справедливо то, что
мескалито сводит людей с ума, как ты сказал, но лишь тогда, когда они
приходят к нему, не зная, что они делают.
Эскуере, старик, приблизительно в возрасте дона Хуана, слегка
хмыкнул, покачав головой.
- Что ты хочешь, Хуан, сказать этим "зная"? - спросил он. - Прошлый
раз, когда я тебя видел, ты говорил то же самое.
- Люди сходят с ума, когда наглотаются этого пейотного снадобья, -
продолжал Хенаро. - Я видел, как индейцы Уичол ели его. Они действовали
так, как будто бы у них была горячка. Они дергались, и пердели, и ссали
повсюду. Употребляя это проклятое снадобье, можно получить эпилепсию.
Именно так сказал мне однажды мистер салас, правительственный инженер. А
ведь эпилепсия - это на всю жизнь, заметьте.
- Это значит быть хуже животных, - мрачно добавил Бахеа.
- Ты видел только то у индейцев Уичол, что хотел видеть, Хенаро, -
сказал дон Хуан. - например, ты совсем не дал себе труда выяснить у них,
что это значит быть знакомым с мескалито. Насколько я знаю, мескалито
никогда никого не сделал эпилептиком. Правительственный инженер - йори, и
я сомневаюсь, чтобы йори знал что-либо об этом. Ты, верно, не думаешь, что
все те тысячи людей, которые знают мескалито, - сумасшедшие, или не так?
- Они должны быть сумасшедшими или очень близко к тому, чтоб делать
подобные вещи, - ответил Хенаро.
- Но если все эти тысячи людей сумасшедшие в одно и то же время, то
кто будет делать их работу? Как они ухитряются выжить? - спросил дон Хуан.
- Макарио, который приехал с той стороны - из США - рассказывал мне,
что всякий, кто принимает пейотль, отмечен на всю жизнь, - сказал Эскуере.
- Макарио лжет, если он так говорит, - сказал дон Хуан. - я уверен,
что он не знает того, о чем говорит.
- Он действительно говорит очень много лжи, - сказал Бениньо.
- Кто такой Макарио? - спросил я.
- Он индеец яки, который живет здесь, - сказал Люсио. - он говорит,
что он из Аризоны и что во время войны он был в Европе. Он рассказывает
всякое.
- Он говорит, что был полковником, - сказал Бениньо.
Все рассмеялись, и разговор ненадолго перешел на невероятные рассазы
Макарио, но дон Хуан вновь вернул его к теме мескалито.
- Если все вы знаете, что Макарио лжец, то как же вы можете верить
ему, когда он говорит о мескалито?
- Ты имеешь в виду пейот, дед? - спросил Люсио, как если бы он
действительно пытался определить смысл термина.
- Да. Черт возьми.
Тон дона Хуана был острым и резким. Люсио невольно распрямился, и на
секунду я почувствовал, что все они испугались.
Затем дон Хуан улыбнулся и продолжал спокойным голосом:
- Разве вы - друзья, - не видите, что Макарио не знает того, о чем
говорит? Разве вы не видите, что для того, чтоб говорить о мескалито,
нужно знать?
- Опять ты пришел туда же, - сказал Эскуере. - что, черт возьми,
значит это знание. Ты хуже, чем Макарио. Тот, по крайней мере, говорит то,
что у него на уме, знает он это или не знает. Уже много лет я слышал, как
ты говорил, что нам нужно знать. Что нам нужно знать?
- Дон Хуан говорил, что в пейоте есть дух, - сказал Бениньо.
- Я видел пейот в поле, но я никогда не видел ни духов, ни что-либо
вроде того, - добавил Бахеа.
- Мескалито похож на дух, пожалуй, - объяснил дон Хуан, - Но чем бы
он ни был, это не становится ясно до тех пор, пока не узнаешь о нем.
Эскуере жалуется, что я говорю это уже много лет. Что ж, действительно это
так. Но не моя вина в том, что вы не понимаете. Бахеа говорил, что тот,
кто примет его, становится похож на животное. Что ж, я так не думаю. Для
меня те, кто думают, что они выше животных, живут хуже, чем животные.
Взгляни на моего внука здесь. Он работает без отдыха. Я бы сказал, что он
живет для того, чтобы работать, как мул. И все, что он делает не животного
- так это напивается.
Все рассмеялись. Виктор, очень молодой человек, который, казалось,
еще не вышел из подросткового возраста, смеялся звонче всех. Элихио,
молодой фермер, до сих пор не произнес ни слова. Он сидел на полу справа
от меня, опершись спиной на мешки с химическими удобрениями, сложенными
внутри дома от дождя. Он был одним из друзей детства Люсио, выглядел
сильным и, хотя был ниже Люсио ростом, был более подтянут и лучше сложен.
Элихио, казалось, интересовали слова дона Хуана. Бахеа пытался опять
бросить замечание, но Элихио его перебил.
- Каким образом пейот изменил бы все это? - спросил он. - Мне
кажется, что человек рожден работать всю свою жизнь, как работают мулы.
- Мескалито меняет все, - сказал дон Хуан. - и, однако же, нам все
равно придется работать как и всем остальным, как мулам. Я сказал, что
внутри мескалито есть дух, потому что это что-то вроде духа, что вносит
изменения в людей. Дух, который мы можем увидеть и потрогать, дух, который
меняет нас, иногда даже против нашей воли.
- Пейот сводит тебя с ума, - сказал Хенаро, - а затем ты, конечно,
веришь, что изменился. Верно?
- Как он может изменить нас? - настаивал Элихио.
- Он обучает нас правильному образу жизни, - сказал дон Хуан, - он
помогает и защищает тех, кто его знает. Та жизнь, которую вы, ребята,
ведете - не жизнь совсем, вы не знаете того счастья, которое проистекает
из деланья вещей осознанно. У вас нет защитника.
- Что ты подразумеваешь? - спросил Хенаро обиженно. - у нас есть наш
господь Иисус Христос и наша мать Дева, и маленькая дева Гваделупская.
Разве они не наши защитники?
- Хорошая куча защитников, - сказал дон Хуан насмешливо. - разве они
научили тебя лучшему образу жизни?
- Это потому, что люди их не слушают, - запротестовал Хенаро. - они
обращают свое внимание только к дьяволу.
- Если бы они были настоящими защитниками, они бы заставили тебя
слушать, - сказал дон Хуан. - если мескалито станет твоим защитником, то
тебе придется слушать его, понравится тебе это или нет, потому что ты
можешь его видеть, и ты должен следовать тому, что он скажет. Он заставит
тебя подходить к нему с уважением. А не так, как вы, ребята, привыкли
приближаться к своим защитникам.
- Что ты имеешь в виду, Хуан? - спросил эскуере.
- Я имею в виду, что для вас прийти к вашим защитникам означает, что

одному из вас нужно играть на скрипке в то время, как танцор должен надеть
свою маску и наколенники и греметь и танцевать в то время, как остальные
из вас пьянствуют <среди индейцев Центральной и Южной Америки католические
праздники протекают, как карнавалы с обязательными костюмированными
танцами, длящимися иногда несколько дней; танцоры предварительно, как
правило, проходят курс обучения в монастырях>. Вот ты, Бениньо, ты был
танцором когда-то, расскажи нам об этом.
- Я бросил это через три года, - сказал Бениньо. - это тяжелая
работа.
- Спроси Люсио, - сказал Эскуере с сарказмом. - он бросил это дело
через неделю.
Все рассмеялись. Все, кроме дона Хуана. Люсио засмеялся явно
раздраженно и выпил два огромных глотка баканоры.
- Это не трудно, это глупо, - сказал дон Хуан. - спроси Валенсио,
танцора, нравится ли ему танцевать. Ему не нравится. Он привык к этому, и
все. Я много лет видел, как он танцует, и каждый раз я видел одни и те же
плохо выполняемые движения. Он не гордится своим искусством за исключением
тех случаев, когда он говорит о нем. Он не любит его, поэтому год за годом
он повторяет одни и те же движения. То, что было плохого в его танцах в
самом начале, стало фиксированным. Он не может больше видеть этого.
- Его научили так танцевать, - сказал Элихио. - я тоже был танцором в
городе Торим. Я знаю, что танцевать надо так, как тебя учат.
- Во всяком случае Валенсио - это не лучший танцор, - сказал Эскуере.
- есть и другие. Как насчет Сакатеки?
- Сакатека - человек знания. Он не относится к тому же классу, что и
вы, ребята, - сказал дон Хуан резко. - он танцует, потому что такова
склонность его натуры. Все, что я хотел сказать, так это то, что вы,
которые не являетесь танцорами, не наслаждаетесь танцем. Может быть, если
танец хорошо выполнен, то некоторые из вас получат удовольствие. Однако
мало кто из вас настолько знает танец. Поэтому вам остается весьма
иллюзорная крошка радости. Вот почему, друзья, все вы пьяницы. Взгляните
сюда на моего внука.
- Брось это, дед, - запротестовал Люсио.
- Он не ленив и не глуп, - продолжал дон Хуан, - но что еще он
делает, кроме как пьет?
- Он покупает кожаные жилеты, - заметил Хенаро, и все слушатели
захохотали.
Люсио выпил еще баканары.
- И как же может пейот изменить все это? - спросил Элихио.
- Если б Люсио стал искать защитника, - сказал дон Хуан, - то его
жизнь изменилась бы. Я не знаю в точности, как именно, но я уверен, что
она стала бы иной.
- Он бросит пить, это ты хочешь сказать? - настаивал Элихио.
- Может быть, он бросил бы. Ему нужно что-то еще помимо самогона,
чтобы его жизнь стала удовлетворительной. И это что-то, чем бы оно ни
было, может быть предоставлено защитником.
- Тогда пейот должен быть очень вкусным, - сказал Элихио.
- Я бы этого не сказал, - сказал дон Хуан.
- Но как же, черт возьми, можно наслаждаться тем, что невкусно? -
спросил Элихио.
- Он дает возможность лучше наслаждаться жизнью, - сказал дон Хуан.
- Но если он невкусный, то как же он может заставить нас лучше
наслаждаться жизнью? - настаивал Элихио. - это не имеет смысла.
- Смысл, конечно, есть, - сказал Хенаро с убеждением. - пейот делает
тебя сумасшедшим, и, естественно, что ты думаешь, что имеешь лучшее время
своей жизни, что бы ты ни делал.
Опять все засмеялись.
- Смысл есть, - продолжал дон Хуан, как ни в чем не бывало, - если вы
подумаете о том, как мало мы знаем и как много есть чего видеть. Это брага
делает людей безумными. Она подогревает воображение. Мескалито, напртив,
обостряет все. Он дает вам возможность видеть все так хорошо. Так хорошо.

Люсио и Бениньо взглянули друг на друга и улыбнулись, как если б они
все это уже слышали раньше. Хенаро и Эскуере стали более беспокойными и
стали говорить одновременно. Виктор смеялся, покрывая все остальные
голоса. Казалось, единственным заинтересованным был Элихио.
- Как может пейот все это сделать? - спросил он.
- В первую очередь, - объяснил дон Хуан, - ты должен захотеть
познакомиться с ним. И я думаю, что это самый важный момент. Затем ты
должен быть представлен ему, и ты должен встречать его много раз прежде,
чем ты сможешь сказать, что знаешь его.
- И что случиться тогда? - спросил Элихио.
Хенаро вмешался:
- Ты будешь лазать по крыше, а жопа останется на земле.
Присутствующие покатились от смеха.
- Что случится потом, полностью зависит от тебя самого, - Продолжал
дон Хуан, не теряя контроля над собой. - Ты должен приходить к нему без
страха, и мало-по-малу он научит тебя, как жить лучшей жизнью.
Наступила длинная пауза. Мужчины, казалось, устали. Бутылка была
пуста. Люсио с явным внутренним сожалением принес и открыл другую.
- У Карлоса пейот тоже является защитником? - спросил Элихио шутливым
тоном. - я не узнал бы этого, - сказал дон Хуан. - Он принимал его три
раза, попроси его рассказать тебе об этом.
Все с любопытством повернулись ко мне, и Элихио спросил:
- Ты действительно принимал его?
- Да. Принимал.
Казалось, дон Хуан выиграл раунд у своих слушателей: они были или
заинтересованы в моем рассказе или слишком вежливы, чтобы рассмеяться мне
в лицо.
- Он скривил тебе рот? - спросил Люсио.
- Да. У него ужасный вкус.
- Зачем же ты тогда его принимал? - спросил Бениньо.
Я начал рассказывать им, подбирая слова, что для западного человека
знание дона Хуана о пейоте является одной из самых захватывающих вещей,
какие только можно найти. Я сказал, что все, рассказанное им об этом,
верно и что каждый из нас может проверить истину сказанного на самом себе.
Я заметил, что все они улыбаются, как бы скрывая свое отношение. Я
пришел в сильное раздражение. Я сознавал свою неуклюжесть в передаче того,
что я в действительности имел на уме. Я поговорил еще, но потерял нить и
повторял то, что уже сказал дон Хуан. Дон Хуан пришел мне на помощь и
спросил ободряюще:
- Ты ведь не искал защитника, когда впервые пришел к мескалито, не
так ли?
- Я сказал им, что я не знал, что мескалито может быть защитником и
что мною двигало только любопытство и большое желание знать его. Дон Хуан
подтвердил, что мои намеренья были безукоризненны и сказал, что из-за
этого мескалито оказал благоприятный эффект на меня.
- Но он заставлял тебя пукать и писать по всему помещению, не так ли?
- настаивал Хенаро.
Я сказал, что он действительно воздействовал на меня таким образом.
Все рассмеялись с облегчением. Я почувствовал, что они стали еще более
предубеждены ко мне. Они не казались заинтересованными, кроме Элихио,
который смотрел на меня.
- Что ты видел? - спросил он.
Дон Хуан велел пересказать им все или почти все детали моего опыта,
поэтому я рассказал последовательность и форму того, что ощутил. Когда я
кончил говорить, Люсио сделал замечание:
- Если пейот такой дьявол, то я рад, что никогда не ел его.
- Все так, как я сказал, - сказал Хенаро бахеа. - эта штука делает
тебя ненормальным.
- Но Карлос сейчас нормальный, как ты объяснишь это? - спросил дон
Хуан у Хенаро.
- Откуда мы знаем, что он нормальный? - ответил Хенаро.
Все рассмеялись, включая дона Хуана.
- Ты боялся? - спросил Бениньо.
- Я, определенно, боялся.
- Тогда зачем ты делал это? - спросил Элихио.
- Он сказал, что хотел знать, - ответил за меня Люсио. - Я думаю, что
Карлос собирается стать таким же, как мой дед. Оба говорили, что они хотят
знать, но никто не знает, что, черт возьми, они хотят знать.
- Невозможно объяснить это знание, - сказал дон Хуан Элихио, -
потому, что оно разное для разных людей. Единственно общим для всех
является то, что мескалито раскрывает свои секреты частным образом каждому
отдельному человеку. Зная, как чувствует Хенаро, я не рекомендовал бы ему
встречаться с мескалито. И все же, несмотря на мои слова или его чувства,
мескалито может оказать полностью благоприятный эффект на него. Но только
о н может это узнать, и _э_т_о_ и есть то знание, о котором я говорю.
Дон Хуан поднялся.
- Время идти домой, - сказал он. - Люсио пьян, а Виктор спит.
Двумя днями позже, 6 сентября, Люсио, Бениньо и Элихио пришли к дому,
где я остановился, чтобы пойти со мной на охоту. Некоторое время, пока я
продолжал делать свои записи, они хранили молчание. Затем Бениньо вежливо
засмеялся, как бы предупреждая, что он собирается сказать нечто важное.
После предварительно нарушенной тишины он засмеялся опять и сказал:
- Вот Люсио говорит, что стал бы глотать пейот.
- Это правда? - спросил я.
- Да, я не возражаю.
Смех Бениньо опять стал спазматическим.
- Люсио говорит, что он будет есть пейот, если ты купишь ему
мотоцикл.
Люсио и Бениньо взглянули друг на друга и зашлись смехом.
- Сколько стоит мотоцикл в Соединенных Штатах? - спросил Люсио.
- Вероятно, можно за сто долларов найти, - сказал я.
- Это ведь там не очень много, верно? Ты легко можешь достать один
для него, разве не так? - спросил Бениньо.
- Хорошо, но сначала я спрошу у твоего деда, - сказал я Люсио.
- Нет. Нет, - запротестовал он, - ему ты ничего об этом не говори. Он
все испортит. Он чудак. И, кроме того, слабоумный и не знает, что делает.
- Он когда-то был настоящим магом, - добавил Бениньо. - Я хочу
сказать, действительно магом. Народ говорит, что он был лучшим. Но он
пристрастился к пейоту и стал никто. Теперь он слишком стар.
- И он вновь и вновь повторяет те же крапленые истории о пейоте, -
сказал Люсио.
- Этот пейот - чистое жульничество, - сказал Бениньо. - знаешь, мы
однажды его попробовали. Люсио утащил целый мешок его у своего деда.
Однажды ночью по пути в город мы попробовали его жевать. Сукин сын, он
разорвал мне рот на части. По вкусу это прямо ад.
- Вы проглотили его? - спросил я.
- Мы выплюнули его, - сказал Люсио, - и выбросили весь проклятый
мешок.
Им обоим случай показался очень забавным. Элихио тем временем не
сказал ни слова. У него был отсутствующий, как обычно, вид. Он даже не
смеялся.
- Хотел бы ты попробовать его, Элихио? - спросил я.
- Нет. Только не я. Даже за мотоцикл.
Люсио и Бениньо нашли утверждение чрезвычайно забавным и вновь
захохотали.
- Тем не менее, - продолжал Элихио, - я должен сказать, что дон Хуан
озадачил меня.
- Мой дед слишком стар, чтобы что-либо знать, - сказал Люсио с
большим убеждением.
- Да, он очень стар, - эхом отозвался Бениньо.
Я подумал, что мнение, высказанное о доне Хуане молодыми людьми было
ребяческим и необоснованным. Я чувствовал своим долгом защитить его, и
сказал им, что, на мой взгляд, дон Хуан является также, как и в прошлом,
великим магом, может быть, даже величайшим из всех. Я сказал, что чувствую
- есть в нем что-то такое действительно необычное. Я напомнил им, что ему
уже за 70, и, тем не менее, он более энергичен и более силен, чем все мы
вместе взятые. Я вызывал молодых людей проверить это самим и попробовать
следить за доном Хуаном.
- Ты просто не сможешь следить за моим дедом, - сказал Люсио с
гордостью. - Он - брухо.
Я напомнил им, что по их же словам, он слишком стар и слабоумен и что
слабоумный человек не знает, что происходит вокруг него. Я сказал им, что
еще с давних пор я не перестаю поражаться алертностью дона Хуана.
- Никто не может следить за брухо, даже если он стар, - авторитетно
сказал Бениньо. - На него все же можно наброситься толпой, когда он спит.
Именно это произошло с человеком по имени Севикас, люди устали от его злой
магии и убили его.
Я попросил их рассказать все подробности этого случая, но они
сказали, что это произошло еще до них или же тогда, когда они были еще
совсем маленькими. Элихио добавил, что тайно люди верят, что Севикас был
просто дурак и что настоящему магу никто не может причинить вред. Я
попробовал расспрашивать дальше об их мнениях по поводу магов, однако,
казалось, они не очень-то интересовались этим предметом, к тому же им не
терпелось отправиться пострелять из ружья, которое я купил.
Некоторое время по пути к зарослям чаппараля мы молчали. Затем
Элихио, который шел первым, повернулся и сказал мне:
- Может быть, это мы сумасшедшие. Может быть, дон Хуан прав?
Посмотри, как мы живем.
Люсио и Бениньо запротестовали. Я пытался вмешаться. Я соглашался с
Элихио и сказал им, что я сам чувствовал, что образ жизни, который я веду,
в чем-то неправилен. Бениньо сказал, что мне нечего жаловаться на свою
жизнь, так как у меня есть деньги и есть машина. Я ответил, что легко могу
сказать, что это они лучше живут, так как у них есть по участку земли. Они
хором возразили, что хозяином земли является федеральный банк. Я ответил
им, что я тоже не владею машиной, что ею владеет банк в Калифорнии, что
моя жизнь другая, но не лучше, чем их. К тому времени мы уже были в густых
зарослях.
Мы не нашли ни оленя, ни диких свиней, но убили трех кроликов.
На обратном пути мы остановились у дома Люсио, и он провозгласил, что
его жена собирается приготовить жаркое из кроликов. Бениньо отправился в
магазин, чтобы купить бутылку текилы и содовой воды. Когда он вернулся, то
с ним был дон Хуан.
- Уж не нашел ли ты моего деда в магазине, покупающим пиво, - смеясь,
спросил Люсио.
- Я не был приглашен на эту встречу, - сказал дон Хуан. - Я просто
зашел спросить Карлоса, не едет ли он в Ермосильо?
Я сказал ему, что собирался уехать на следующий день, и пока мы
разговаривали, Бениньо роздал бутылки. Элихио дал свою дону Хуану и,
поскольку среди яки отказаться даже из вежливости значит нанести
смертельную обиду, то дон Хуан спокойно взял ее. Я отдал свою бутылку
Элихио, и он вынужден был ее взять. Поэтому Бениньо, в свою очередь, дал
мен свою бутылку. Но Люсио, который, очевидно, заранее визуализировал всю
схему хороших манер яки, уже закончить пить свою содовую. Он повернулся к
Бениньо, у которого на лице застыло патетическое выражение, и сказал,
смеясь:
- Они надули тебя на бутылку.
- Дон Хуан сказал, что никогда не пил содовую и передал свою бутылку
в руки Бениньо. Мы сидели под рамадой в молчании.
Элихио казался нервным. Он теребил края своей шляпы.
- Я думал о том, что ты сказал прошлой ночью, - сказал он дону Хуану.
- как может пейот изменить нашу жизнь? Как?
Дон Хуан не отвечал. Он некоторое время пристально смотрел на Элихио,
а затем начал петь на языке яки. Скорее, это была не песня даже, а
короткое декламирование. Мы долгое время молча. Затем я попросил дона
Хуана перевести для меня слова с языка яки.
- Это было только для яки, - сказал он, как само собой разумеющееся.
Я почувствовал себя отвергнутым. Я был уверен, что он сказал что-то
очень важное.
- Элихио - индеец, - наконец, сказал мне дон Хуан. - и, как индеец,
Элихио не имеет ничего. Мы, индейцы, ничего не имеем. Все, что ты видишь
вокруг, принадлежит йори. Яки имеют только свою ярость и то, что земля

дает им бесплатно.
Долгое время нико не произнес ни слова, затем дон Хуан поднялся,
попрощался и вышел. Мы смотрели на него, пока он не скрылся за поворотом
дороги. Все мы, казалось, нервничали. Люсио неуверенным тоном сказал, что
его дед ушел, так как ему не нравится жаркое из кролика. Элихио казался
погруженным в свои мысли, Бениньо повернулся ко мне и громко сказал:
- Я думаю, что господь накажет тебя и дона Хуана за то, что вы
делаете.
Люсио начал хохотать, и Бениньо к нему присоединился.
- Ты паясничаешь, Бениньо, - спокойно сказал Элихио. - то, что ты
только что сказал, не стоит и гроша.

15 сентября 1968 г.
Было 9 часов вечера субботы. Дон Хуан сидел перед Элихио на рамаде
Люсио. Дон Хуан поставил между собой и им корзину с пейотными батончиками
и пел, слегка раскачиваясь вперед и назад.
Люсио, Бениньо и я сидели в полутора - двух метрах позади Элихио,
опершись головой о стену.
Сначала было совсем темно. Мы сидели внутри дома под лампой, ожидая
дона Хуана. Он вызвал нас на рамаду, когда пришел; и показал, где кому
сесть. Через некоторое время мои глаза привыкли к темноте. Я мог ясно
видеть каждого. Я увидел, что Элихио казался скованным ужасом. Все его
тело тряслось, его зубы непроизвольно стучали. Его тело сотрясалось
спазматическими подергиваниями головы и спины.
Дон Хуан обратился к нему, уговаривая его не бояться и довериться
защитнику, и не думать ни о чем другом. Он взял пейотный батончик,
преподнес его Элихио и велел ему жевать очень медленно. Элихио взвизгнул,
как щенок, и распрямился; дыхание его было очень быстрым, оно звучало, как
вздохи кузнечных мехов. Он снял шляпу и вытер ею лоб. Он закрыл лицо
руками. Я думал, что он плачет. Это был очень долгий напряженный момент
прежде, чем он восстановил какой-то контроль над собой.
Он сел прямо, все еще покрывая лицо одной рукой, взял пейотный
батончик и начал его жевать. Я почувствовал огромное облегчение. До этого
я не отдавал себе отчета в том, что я боялся, пожалуй, также, как Элихио.
У меня во рту появилась сухость вроде той, что дает пейот. Элихио жевал
батончик долго. Мое напряжение возрастало. Я начал невольно покачиваться,
когда мое дыхание убыстрилось.
Дон Хуан начал петь громче, затем он поднес Элихио другой батончик и
после того, как Элихио окончил его жевать, дал ему сухих фруктов и велел
жевать очень медленно.
Несколько раз Элихио поднимался и уходил в кусты. Один раз он
попросил воды. Дон Хуан велел ему не глотать воду, но только прополоскать
ею рот. Элихио разжевал еще два батончика, а дон Хуан дал ему сушеного
мяса.
К тому времени, как он разжевал десятый батончик, я уже был почти
болен от нетерпения. Внезапно Элихио упал вперед, и его лоб коснулся
земли, он перекатился на левый бок и конвульсивно дернулся. Я взглянул на
часы. Было 23 часа 20 минут. Элихио катался, качался и постанывал на полу
более часа.
Дон Хуан все в том же положении сидел перед ним. Его пейотные песни
пелись почти шепотом. Бениньо, сидевший слева от меня, смотрел без
внимания. Люсио рядом со мной склонился на бок и храпел.
Тело Элихио свернулось в калачик. Он лежал на правом боку лицом ко
мне, зажав руки между коленей. Его тело сильно подпрыгивало, и он
перевернулся на спину, слегка согнув ноги. Его левая рука помахивала от
себя и вверх исключительно свободными и элегантными движениями. Его правая
рука стала повторять те же движения, и затем обе руки стали чередовать
одинаковые медленные помахивающие движения вроде тех, что выполняет игрок
на арфе. Постепенно движения стали более быстрыми. Его кисти ощутимо
вибрировали и двигались вверх и вниз, как поршни. В то же самое время его
предплечья совершали круговые движения на себя, и его пальцы поочередно
сгибались и разгибались. Это было прекрасное гармоничное гипнотизирующее
зрелище. Я думаю, что его ритм и мускульный контроль были несравненными.
Затем Элихио медленно поднялся, как если бы опираясь на
обволакивающую силу. Его тело дрожало. Он качнулся, а затем толчком
выпрямился. Его руки, туловище и голова тряслись, как если бы через них
пропускали прерывистый электрический ток. Казалось, сила, вне его
контроля, сжала его и подымала.
Пение дона Хуана стало очень громким. Люсио и Бениньо проснулись,
некоторое время без интереса смотрели на происходящее и заснули снова.
Элихио, казалось, двигался куда-то вверх и вверх. Он явно карабкался. Он
вытягивал руки и хватался за что-то, мне не видимое. Он подтягивался и
замирал, чтобы перевести дыхание.
Я хотел увидеть его глаза и двинулся ближе к нему, но дон Хуан
свирепо посмотрел на меня, и я вернулся на свое место.
Затем Элихио прыгнул. Это был последний ужасный прыжок. Он, очевидно,
достиг своей цели. Он отдувался и всхлипывал от перенапряжения. Он,
казалось, держался за какой-то выступ. Но что-то его пересиливало. Он
вскрикнул в отчаянии. Его хватка соскользнула, и он начал падать. Его тело
выгнулось назад и сотрясалось с головы до пальцев ног исключительно
красивой координированной дрожью. Волна дрожи прошла через него не менее
ста раз прежде, чем тело рухнуло на землю, как безжизненный мешок.
Через некоторое время он вытянул руки перед собой, как если бы он
защищал свое лицо. Его ноги были вытянуты назад, в то время, как он лежал
на груди. Они были слегка подняты над землей, придавая телу такой вид, как
будто оно скользило или летело с невероятной скоростью. Его голова была до
предела откинута назад. Его руки были сцеплены перед глазами, защищая их.
Я мог чувствовать, как ветер свистит вокруг него. Я ахнул и издал
невольный вскрик. Люсио и Бениньо проснулись и с любопытством взглянули на
Элихио.
- Если ты обещаешь купить мне мотоцикл, я буду сейчас жевать это, -
громко сказал Люсио.
Я взглянул на дона Хуана. Он сделал головой повелительный знак.
- Сукин сын, - пробормотал Люсио и опять заснул.
Элихио встал и начал ходить. Он сделал пару шагов и остановился. Я
мог видеть, что он улыбается со счастливым выражением. Он попытался
свистеть. Чистого звука не получилось, но гармония была. Это была какая-то
мелодия. Она имела лишь пару переходов, которые он повторял вновь и вновь.
Через некоторое время отчетливо стало слышно насвистывание, и затем оно
стало ясной мелодией. Элихио бормотал невнятные слова. Эти слова были
словами песни. Он повторял их часами. Очень простая песня с повторами,
монотонная, и все же странно красивая.
Элихио, казалось, смотрел на что-то пока пел. Один раз он подошел
очень близко ко мне. Я видел в полутьме его глаза. Они были стеклянными
остановившимися. Он улыбался и посмеивался. Он походил и сел, и походил
еще, и пел, и стонал.
Внезапно что-то, казалось, толкнуло его сзади. Его тело выгнулось
посредине, как если бы его двигала прямая сила. Какое-то время Элихио
удерживал равновесие на носках ног, образовав из своего тела почти полный
круг. Его руки касались земли. Затем он вновь упал на пол, мягко, на
спину, вытянулся во всю длину и застыл в странном оцепенении.
Некоторое время он бормотал и стонал, затем начал храпеть. Дон Хуан
покрыл его пустыми мешками. Было 5 часов 35 минут утра.
Люсио и Бениньо спали плечо к плечу, прислонившись к стене. Мы с
доном Хуаном очень долго сидели молча. Он, казалось, устал.
Я нарушил тишину и спросил его об Элихио. Он сказал мне, что встреча
Элихио с мескалито была исключительно успешной. Мескалито научил его песне
уже при первой встрече, а это действительно необычно.
Я спросил его, почему он не разрешил Люсио принять пейот за мотоцикл.
Он сказал, что мескалито убил бы Люсио, если б тот приблизился к нему на
таких условиях. Дон Хуан признал, что он приготовил все очень тщательно
для того, чтобы привлечь своего внука. Он сказал мне, что рассчитывал на
мою дружбу с Люсио, как на центральный момент стратегии. Он сказал, что
Люсио всегда был его большой заботой и что когда-то они жили вместе и были
очень близки, но Люсио в возрасте семи лет очень серьезно заболел, и сын
дона Хуана, набожный католик, дал обет гваделупской богоматери, что Люсио
поступит в школу священных танцев, если его жизнь будет спасена. Люсио
поправился и вынужден был исполнить обещание. Он одну неделю пробыл
учеником и затем решил нарушить клятву. Он думал, что в результате этого
ему придется умереть и целый день ждал прихода смерти. Все смеялись над
мальчиком, и случай этот не забылся.
Дон Хуан долгое время не говорил. Он, казалось, был погружен в свои
мысли.
- Моя ставка была на Люсио, - сказал он, - и вместо него я нашел
Элихио. Я знал, что это бесполезно, но когда нам кто-то нравится, мы
должны должным образом настаивать, как если б было возможным переделывать
людей. У Люсио было мужество, когда он был маленьким мальчиком, а затем он
порастерял его по дороге.
- Можешь ли ты околдовать его, дон Хуан?
- Околдовать его? Зачем?
- Чтобы он вновь изменился и обрел свое мужество.
- Нельзя околдовать человека, чтоб он нашел мужество. Околдовывают
для того, чтобы сделать людей безвредными или больными, или немыми. Нельзя
околдовать так, чтобы получить воина. Для того, чтобы быть воином, надо
быть хрустально чистым, как Элихио. Вот тебе человек мужества.
Элихио мирно храпел под пустыми мешками. Было уже светло. Небо было
незапятнанной синевы. Не было видно ни одного облачка.
- Я отдал бы что угодно в этом мире, чтобы узнать о том путешествии,
которое проделал Элихио. Ты не возражаешь, если я попрошу его рассказать
мне об этом?
- Ни при каких обстоятельствах ты не должен просить его об этом.
- Но почему же? Я ведь рассказываю тебе все о своем опыте.
- Это совсем другое. Нет в тебе наклонности держать все при себе.
Элихио - индеец. Его путешествие - это все, что он имеет. Хотел бы я,
чтобы это был Люсио.
- Разве нет ничего, что ты можешь сделать для Люсио, дон Хуан?
- Нет. К несчастью нет такого способа, чтобы сделать кости для
медузы. Это была только моя глупость.
- Ты много раз говорил мне, дон Хуан, что маг не может иметь
глупость. Я никогда не думал, что ты можешь ее иметь.
- ...Возможно настаивать должным образом; настаивать, даже несмотря
на то, что мы знаем, что то, что мы делаем - бесполезно. Но прежде мы
должны знать, что наши бействия бесполезны, и все же мы должны их
продолжать, как если бы этого не знали. Это _к_о_н_т_р_о_л_и_р_у_е_м_а_я
г_л_у_п_о_с_т_ь_ м_а_г_а_.



5

Я вернулся в дом дона Хуана 3 октября 1968 г. С единственной целью
расспросить его о различных моментах, сопутствовавших посвящению Элихио.
Почти бесконечный поток вопросов возник у меня, когда я перечитывал
описание того, что тогда произошло. Я хотел получить очень точные
объяснения, поэтому я заранее составил список вопросов, тщательно подбирая
наиболее подходящие слова.
Я начал с того, что спросил его:
- Дон Хуан, я _в_и_д_е_л_ той ночью?
- Ты почти _в_и_д_е_л_.
- А ты _в_и_д_е_л_, что я _в_и_ж_у_ движения Элихио?
- Да, я _в_и_д_е_л_, что мескалито позволил тебе _в_и_д_е_т_ь_ часть
урока Элихио, иначе ты смотрел бы на человека, который сидит или лежит. Во
время последнего митота ты не заметил, чтобы люди там что-либо делали, не
так ли?
На последнем митоте я не заметил, чтоб кто-нибудь из мужчин выполнял
что-либо необычное. Я сказал ему, что могу прямо признаться: все, что я
записал в своих заметках, так это то, что некоторые из них ходили в кусты
чаще других.
- Но ты почти _у_в_и_д_е_л_ весь урок Элихио, - продолжал дон Хуан. -
подумай об этом. Понимаешь теперь, как искренен мескалито с тобой?
Мескалито никогда не был так мягок ни с кем, насколько я знаю. Ни с одним.
И все же ты не благодарен ему за его искренность. Как можешь ты так тупо
поворачиваться к нему спиной? Или, может, мне следует сказать, в отместку
за что ты поворачиваешься спиной к мескалито?
Я почувствовал, что дон Хуан опять загоняет меня в угол. Я не мог
ответить на его вопрос. Я всегда считал, что я покончил с ученичеством для
того, чтобы спасти себя, однако я не имею представления, от чего я спасаю
себя или зачем. Я захотел побыстрее изменить направление нашего разговора,
и поэтому я оставилсвое намеренье по порядку задавать составленные мною
заранее вопросы и выдвинул самый важный вопрос.
- Не можешь ли ты рассказать мне о своей контролируемой глупости? -
сказал я.
- Что ты хочешь знать о ней?
- Пожалуйста, скажи мне, дон Хуан, что же в точности представляет из
себя контролируемая глупость.
Дон Хуан громко расхохотался и громко хлопнул себя по ляжке ладонью.
- Это контролируемая глупость, - и засмеялся, и хлопнул себя по ляжке
опять.
Что ты имеешь в виду?..
- Я рад, что ты, наконец, спросил меня о моей контролируемой глупости
после стольких лет, и все же мне не было бы ровным счетом никакого дела до
этого, если б ты не спросил никогда. Все же, я избрал быть счастливым от
этого, как если б мне до этого было дело, чтобы ты спросил, как если б
имело значение то, что мне было до этого дело. Это и есть контролируемая
глупость.
Мы оба громко засмеялись. Я обнял его. Я нашел его объяснение
превосходным, хотя я и не понял его полностью.
Мы сидели, как обычно, перед дверьми его дома. Было позднее утро.
Перед доном Хуаном была куча семян, и он выбирал из них мусор. Я предложил
ему свою помощь, но он отстранил меня; он сказал, что семена - это подарок
одному из его друзей в центральной Мексике, и у меня нет достаточной силы,
чтобы прикасаться к ним.
- С кем ты применяешь контролируемую глупость, дон Хуан? - спросил я
после долгого молчания.
- Со всеми, - воскликнул он, улыбаясь.
Я чувствовал, что должен остановиться на этом моменте, и спросил его,
означает ли его контролируемая глупость, что его поступки никогда не
бывают искренними, а лишь действия актера?
- Мои поступки искренни, но они лишь действия актера.
- Но тогда все, что ты делаешь, должно быть контролируемой глупостью,
- сказал я, поистине удивленный.
- Да, все.
- Но это не может быть правдой, что каждый отдельный из твоих
поступков, есть только контролируемая глупость.
- Но почему нет?
- Это означало бы, что для тебя, в действительности, никто и ничто
ничего не значат. Возьми, например, меня. Ты имеешь в виду, что для тебя
не имеет значения, буду я человеком знания или нет, живу я или умру, или
делаю что-либо?
- Верно, мне нет до этого дела. Ты, как Люсио или кто-либо еще в моей
жизни - моя контролируемая глупость.
Я испытал редкое чувство пустоты. Очевидно, не было такой причины в
мире, почему бы дон Хуан должен был заботиться обо мне, но, с другой
стороны, я был почти уверен, что ему есть дело до меня лично; я дуал, что
иначе и быть не может, поскольку он всегда уделял мне свое неразделенное
внимание в любой момент, который я проводил с ним. Мне подумалось, что,
может быть, дон Хуан так говорит просто потому, что я ему надоел. В конце
концов, ведь я отказался от его учения.
- Я чувствую, что мы говорим о разных вещах, - сказал я. - Мне не
следовало приводить в пример самого себя. Я имел в виду, что должно быть в
мире что-нибудь, до чего тебе есть дело, в том смысле, что это не
контролируемая глупость. Я не думаю, чтоб можно было продолжать жить, если
нам, действительно, ни до чего не будет дела.
- Это относится к _т_е_б_е_. Вещи имеют значения _д_л_я_ т_е_б_я_. Ты
спросил меня о моей контролируемой глупости, и я сказал тебе, что все, что
я делаю по отношению к себе и к другим людям, - есть глупость, потому что
ничего не имеет значения.
- Я хочу сказать, дон Хуан, что если для тебя ничего не имеет
значения, то как ты можешь продолжать жить... Я, действительно, хочу
знать; та должен объяснить мне, что ты имеешь в виду.
- Может быть, это и невозможно объяснить. Некоторые вещи в твоей
жизни имеют для тебя значение, потому что они важны. Твои поступки,
определенно, важны для тебя; но для меня ни единая вещь не является более
важной и ни один из моих поступков, и ни один из поступков людей. Тем не
менее, я продолжаю жить, так как я имею свою волю, потому что я настроил
свою волю, проходя через жизнь, до таких пор, что она стала отточенной и
цельной, и теперь для меня ничего не значит то, что ничего не имеет
значения. Моя воля контролирует глупость моей жизни.
Я сказал ему, что, по-моему, некоторые поступки людей были очень
важны; я сказал, что ядерная война, определенно, была самым драматическим
примером таких поступков. Я сказал, что для меня уничтожение жизни на
замле было бы поступком чрезвычайно ненормальным.
- Ты веришь этому, потому что думаешь. Ты думаешь о жизни. _Т_ы _н_е
в_и_д_и_ш_ь_.
- Разве я чувствовал бы иначе, если бы я мог _в_и_д_е_т_ь_?
- Как только человек научится _в_и_д_е_т_ь_, он окажется один в мире,
где есть только глупость. Твои поступки, точно также, как поступки других
людей, в общем кажется важными для тебя, потому что ты научился думать,
что они важны. Мы выучиваемся думать обо всем, и затем приучаем наши глаза
видеть так, как мы думаем о вещах, на которые смотрим. Мы смотрим на себя,
уже думая, что мы важны. И так оказывается, что мы чувствуем себя важными.
Но тогда, когда человек научится _в_и_д_е_т_ь_, он поймет, что он не может
больше думать о вещах, на которые смотрит; а если он не может думать о
вещах, на которые смотрит, то все становится неважным.
Дон Хуан, должно быть, заметил мой удивленный взгляд и повторил свое
утверждение три раза, как бы стараясь заставить меня понять. То, что он
сказал, сначала звучало для меня, как ерунда, но поразмыслив об этом, я
увидел, что его слова скорее напоминают мудреное утверждение о какой-то из
сторон восприятия.
Я попытался придумать хороший вопрос, который заставил бы его
прояснить свою точку зрения, но ничего не придумал. Внезапно я
почувствовал сильную усталось и не мог ясно формулировать свои мысли. Дон
Хуан, казалось, заметил мое утомление и мягко похлопал меня по спине.
- Почисти вот эти растения, - сказал он, - а затем покроши их в этот
горшок. - он вручил мне большой горшок и вышел.
Он вернулся домой через несколько часов, когда уже близился вечер. Я
окончил крошить его растения и имел достаточно времени, чтобы записать
свои заметки. Я хотел сразу же задать ему несколько вопросов, но был не в
настроении отвечать мне. Он сказал, что голоден и хочет сначала проглотить
пищу.
Он разжег огонь в своей глиняной печурке и поставил горшок с
бульоном, приготовленным на костях. Он заглянул в пакеты с провизией, и
выбрал некоторые овощи, нарезал их на мелкие кусочки и бросил в котел.
Затем он лег на циновку, сбросил сандалии и велел мне сесть поближе к
печке, чтобы я мог поддерживать огонь.
Было очень темно; с того места, где я сидел, я мог видеть небо на
западе. Края некоторых толстых облаков были изрезаны глубокими морщинами,
в то время, как центр облаков был почти черным. Я собирался сделать
замечание о том, какие красивые облака, но он заговорил первым.
- Рыхлые края и плотный центр, - сказал он, указывая на облака.
Его замечание было столь совпадающим с тем, что я собирался сказать,
что я подскочил.
- Я только что собирался сказать тебе об облаках, - сказал я.
- Значит, тут я побил тебя, - сказал он и засмеялся с детской
непосредственностью.
Я спросил его, не в настроении ли он ответить мне на несколько
вопросов.
- Что ты хочешь знать? - ответил он.
- То, что ты сказал мне сегодня днем о контролируемой глупости, очень
сильно взволновало меня. Я, действительно, не могу понять, что ты имеешь в
виду.
- Конечно, ты не можешь понять. Ты пытаешься думать об этом, а то,
что я сказал, не совпадает с твоими мыслями.
- Я пытаюсь думать об этом, потому что лично для меня это
единственный способ что-либо понять. Например, дон Хуан, ты имеешь в виду,
что как только человек научится _в_и_д_е_т_ь_, так сразу же в целом мире
все потеряет свою ценность?
- Я не сказал, что потеряет ценность. Я сказал: станет неважным. Все
равно и поэтому неважно. Так, например, никаким образом я не могу сказать,
что мои поступки более важны, чем твои, или что одна вещь более
существенна, чем другая, и поэтому все вещи равны; и оттого, что они
равны, ни одна из них не важна.
Я спросил его, не являлись ли его положения провозглашением того, что
то, что он называет _в_и_д_е_н_ь_е_м_, было, фактически, более "хорошим
способом", чем просто "смотрение на вещи". Он сказал, что глаза человека
могут выполнять обе функции, но ни одна из них не является лучше другой;
однако, прицчать свои глаза только смотреть, по его мнению, было потерей
необходимой.
- Например, нам нужно _с_м_о_т_р_е_т_ь_ глазами для того, чтобы
смеяться. Потому что только когда мы смотрим на вещи, мы можем схватить
забавные грани мира. С другой стороны, когда наши глаза _в_и_д_я_т_, тогда
все равно и ничего не забавно.
- Ты имеешь в виду, дон Хуан, что человек, который _в_и_д_и_т_, даже
не может смеяться?
- Возможно, есть люди знания, которые никогда не смеются, хотя я не
знаю ни одного из них. Те, кого я знаю, _в_и_д_я_т_, но также и
с_м_о_т_р_я_т_, поэтому они смеются.
- Может ли человек знания плакать?
- Я полагаю так. Наши глаза смотрят, поэтому мы можем смеяться или
плакать, веселиться или печалиться. Лично я не люблю быть печальным,
поэтому, когда я наблюдаю что-либо, что в обычном порядке заставило бы
меня опечалиться, я просто смещаю свои глаза и _в_и_ж_у_ это вместо того,
чтобы _с_м_о_т_р_е_т_ь_ на это. Но когда я встречаюсь с чем-либо забавным,
я с_м_о_т_р_ю_ на это, и я смеюсь.
- Но тогда, дон Хуан, твой смех действителен, а не контролируемая
глупость.
Дон Хуан некоторое время смотрел на меня.
- Я говорю с тобой, потому что ты меня смешишь, - сказал он. - ты
напоминаешь мне тех пустынных крыс с пушистыми хвостами, которые
попадаются, когда засовывают свои хвосты в норы других крыс, чтобы
испугать их и украсть их пищу. Ты попался в свои собственные вопросы.
Берегись. Иногда эти крысы обрывают себе хвосты, чтобы вырваться на
свободу.
Я нашел его сравнение забавным и рассмеялся. Дон Хуан однажды
показывал мне небольших грузунов с пушистыми хвостами, которые были похожи
на толстых белок; картина, где одна из этих жирных крыс откручивает свой
хвост, чтобы вырваться на свободу, была печальной и в то же время ужасно
смешной.
- Мой смех, как и все вообще, что я делаю, реален, - сказал дон Хуан,
- и в то же время это контролируемая глупость, потому что он бесполезен.
Он ничего не меняет, и все же я смеюсь.
- Но, как я понял, дон Хуан, твой смех не бесполезен, так как он
делает тебя счастливым.
- Нет. Я счастлив, потому что предпочел смотреть на вещи, которые

делают меня счастливым, и тогда мои глаза схватывают их забавные грани, и
я смеюсь. Я говорил тебе это уже бессчетное число раз. Всегда следует
выбирать тропу с сердцем для того, чтобы быть в лучшем для самого себя
положении; может быть, тогда можно будет всегда смеяться.
Я истолковал сказанное, как то, что плач ниже, чем смех, или,
вохможно, действие, которое нас ослабляет. Он сказал, что тут нет
внутренней разницы и что как то, так и другое неважно. Он сказал, однако,
что его предпочтение смеху вызвано тем, что смех позволяет его телу
чувствовать себя лучше, в отличие от плача. На это я заетил, что если есть
предпочтение, то нет равенства: если плачу он предпочел смех, значит
последний действительно более важен. Он упрямо поддержал свое
высказывание, что его предпочтение не означает того, что плач и смех не
равны; а я настаивал, что наш спор может быть логически продлен до того,
чтоб сказать, что если все вещи так равны, то почему бы тогда не выбрать
смерть.
- Многие люди знания делают это. Однажды они могут просто исчезнуть.
Люди могут думать, что они были подкараулены и убиты за их деяния. Они
избирают смерть, потому что для них это не имеет никакого значения. Я
другой стороны, я выбрал жить и смеяться не потому, что это имеет
какое-либо значение, а потому, что такова склонность моей натуры. Причина,
по которой я говорю, что я выбрал это, в том, что я _в_и_ж_у_, но это не
значит, что я выбираю жить, несмотря ни на что из того, что я _в_и_ж_у_.
Ты сейчас не понимаешь меня из-за своей привычки думать так, как смотришь,
и думать так, как думаещь.
Его заявление очень меня заинтересовало. Я попросил его объяснить,
что он имеет в виду. Он повторил ту же самую конструкцию несколько раз,
как бы давая себе время, чтобы построить ее другими словами, и затем
выразил свою точку зрения, сказав, что под _д_у_м_а_н_ь_е_м_ он имеет в
виду ту постоянную идею, которую мы имеем обо всем в мире. Он сказал, что
в_и_д_е_н_ь_е_ разгоняет эту привычку, и до тех пор, пока я не научусь
в_и_д_е_т_ь_, я не смогу, в действительности, понять то, что он имеет в
виду.
- Но если ничего не имеет значения, дон Хуан, то почему бы иметь
значение тому, научусь я видеть или нет?
- Однажды я уже сказал тебе, что наша судьба, как людей, состоит в
том, чтобы учиться для добра или для зла. Я научился _в_и_д_е_т_ь_ и
говорю тебе, что ничего в действительности не имеет значения. Теперь твой
черед; может, однажды ты будешь _в_и_д_е_т_ь_, и ты узнаешь тогда, имеют
вещи значение или нет. Для меня ничего не имеет значения, но, может быть,
для тебя все будет его иметь.
К настоящему времени ты должен уже знать, что человек знания живет
действиями, а не думаньем о действиях и не думаньем о том, что он будет
делать после того, как выполнит действие. Человек знания выбирает тропу с
сердцем и следует по ней. И потом он _с_м_о_т_р_и_т_ - и веселится и
смеется, и потом он _в_и_д_и_т_ - и знает. Он знает, что его жизнь будет
закончена, в конечном счете, очень быстро. Он знает, что он также, как кто
бы то ни было еще, не идет никуда. Он знает, потому что _в_и_д_и_т_, что
ничего нет более важного, чем что-либо еще.
Другими словами, человек знания не имеет ни чести, ни величия, ни
семьи, ни имени, ни страны, - а только жизнь, чтобы ее прожить. И при
таких обстоятельствах единственное, что связывает его с людьми, - это его
контролируемая глупость. И, таким образом, человек знания предпринимает
усилия и потеет, и отдувается; и если взглянуть на него, то он точно такой
же, как и любой обычный человек, за исключением того, что глупость его
жизни находится под контролем.
При том, что ничего не является более важным, чем что-либо еще,
человек знания выбирает поступок и совершает его так, как если бы
последний имел для него значение. Его контролируемая глупость заставляет
его говорить, что то, что он делает, имеет значение, и делает его
действующим так, как если б такое значение действительно было; и в то же
время он знает, что это не так, поэтому, когда он выполнит свой поступок,
он отходит в сторону в мире, и то, были ли его поступки хорошими или
плохими, принесли они результаты или нет, ни в коей мере не является его
заботой. С другой стороны, человек знания может избрать то, что он будет
совершенно пассивен и никогда не будет действовать, и будет вести себя
так, как будто быть пассивным, действительно, имеет для него значение. И
он будет совершенно искренен и в этом также, поскольку это также будет его
контролируемой глупостью.
Я вовлек себя в этом месте в очень путанные попытки объяснить дон
Хуану, что я интересуюсь тем, что же будет мотивировать человека знания
поступать каким-то определенным образом, несмотря на то, что он знает, что
ничего не имеет значения. Он мягко засмеялся прежде, чем ответить.
- Ты думаешь о своих поступках, поэтому ты веришь в то, что твои
поступки настолько важны, насколько ты думаешь они важны. Тогда как в
действительности ничего из того не важно, что кто-либо делает.
Н_и_ч_е_г_о_. Но тогда, если в действительности ничего не имеет значения,
то как, ты спрашиваешь меня, я продолжаю жить? Бало ба проще умереть,
именно так ты говоришь и веришь, потому что ты думаешь о жизни точно
также, как ты думаешь обо всем остальном, как ты теперь думаешь, на что же
похоже в_и_д_е_н_ь_е_. Ты хотел, чтобы я тебе его описал для того, чтоб ты
мог начать думать об этом точно также, как ты думаешь обо всем остальном.
В случае в_и_д_е_н_ь_я_, однако, думанье не является составной частью,
поэтому я не могу рассказать тебе, что это такое - _в_и_д_е_т_ь_. Теперь
ты хочешь, чтоб я описал тебе причины моей контролируемой глупости, и я
могу тебе только сказать, что контролируемая глупость очень похожа на
_в_и_д_е_н_ь_е_. Это нечто такое, о чем нельзя думать. (он зевнул...) Ты
слишком долго отсутствовал. Ты думаешь слишком много.
Он поднялся и прошел в заросли чаппараля у дома. Я поддерживал огонь,
чтобы горшок кипел. Я собрался было зажечь керосиновую лампу, но полутьма
была очень уютной. Огонь из печи давал достаточно света, чтобы можно было
писать, и создавал розовое сияние повсюду вокруг меня. Я положил свои
записи на землю и лег. Я чувствовал себя усталым. Из всего разговора с
доном Хуаном единственная ясная мысль осталась у меня в мозгу, что ему до
меня нет никакого дела; это бесконечно беспокоило меня. За долгие годы я
доверился ему. Если бы я не имел полного доверия к нему, то я был бы
парализован страхом уже при одной только мысли, чтобы изучать его учение
на практике. То, на чем я основывал свое доверие к нему, была идея, что он
заботится обо мне лично; фактически, я всегда боялся его, но я всегда
удерживал свой страх в узде, потому что я верил ему. Когда он убрал эту
основу, то у меня не осталось ничего, на что бы можно было опираться
дальше, и я почувствовал себя беспомощным.
Очень странное нетерпение охватило меня. Я стал очень возбужденным и
начал шагать взад-вперед перед печкой. Дон Хуан задерживался. Я с
нетерпением ждал его.
Он вернулся немного позднее, сел опять перед печкой, и я выложил ему
свои страхи. Я сказал ему, что я озабочен, потому что не могу менять
направление посреди потока. Я объяснил ему, что помимо доверия, которое я
имел к нему, я научился также уважать его образ жизни, как существенно
более рациональный или, по крайней мере, более действенный, чем мой. Я
сказал, что его слова ввергли меня в ужасный конфликт, потому что они
толкают на то, чтоб я сменил свои чувства. Для того, чтобы
проиллюстрировать мою точку зрения, я рассказал дон Хуану историю одного
старика из моего круга, очень богатого консервативного юриста, который
прожил всю свою жизнь, будучи убежден, что поддерживает правду.
В начале 30-х годов он оказался страстно вовлеченным в политическую
драму того времени. Он был категорически убежден, что политическое
изменение будет гибельным для страны, и из преданности своему образу жизни
он голосовал и боролся против того, что рассматривал, как политическое
зло. Но прилив времени был слишком силен, он осилил его. Свыше 10-ти лет
он боролся против этого на арене и в своей личной жизни; затем вторая
мировая война обратила все его усилия в полное поражение. Глубокая горечь
явилась следствием его политического и идеологического падения; на 25 лет
он стал самоизгнанником. Когда я встретил его, то ему было уже 84 года, и
он вернулся в свой родной город, чтобы провести свои последние годы в доме
для престарелых. Для меня казалось непонятным, что он так много жил,
учитывая то, как он топил свою жизнь в горечи и жалости к самому себе.
Каким-то образом он нашел мое общество приятным, и мы подолгу с ним
разговаривали. В последний раз, когда я его встретил, он заключил наш
разговор следующим: "у меня было время, чтобы обернуться и проверить свою
жизнь. Возможно, что я выбросил годы жизни на преследование того, что
никогда не существовало. В последнее время у меня было чувство, что я
верил в какой-то фарс. Это не стоило моих усилий. Я считаю, что я знаю
это. Однако, я не могу вернуть 40 потерянных лет".
Я сказал дону Хуану, что мой конфликт возник из тех сомнений, в
которые меня бросили его слова о контролируемой глупости.
- Если ничего в действительности не имеет значения, - сказал я, - то
став человеком знания, невольно окажешься таким же пустым, как мой друг, и
не в лучшем положении, чем он.
- Это не так, - сказал дон Хуан отрывисто. - твой друг одинок, потому
что умрет без _в_и_д_е_н_ь_я_. В его жизни он просто состарился и теперь у
него должно быть еще больше жалости к самому себе, чем когда-либо ранее.
Он чувствует, что выбросил 40 лет, потому что гнался за победами, а
находил поражения. Он никогда не узнает, что быть победителем или быть
побежденным - одно и то же. Значит, теперь ты боишься меня, так как я
сказал тебе, что ты равнозначен всему остальному. Ты впадаешь в детство.
Наша судьба, как людей - учиться, и идти к знанию следует также, как идти
на войну. Я говорил тебе это бессчетное число раз. К знанию или на войну
идут со страхом, с уважением, с сознанием того, что идут на войну. И с
абсолютной уверенностью в себе. Вложи свою веру (доверие) в себя, а не в
меня...
И поэтому ты теперь испуган пустотой жизни твоего друга. Но нет
пустоты в жизни человека знания - я говорю тебе. Все наполнено до краев.
Все наполнено до краев, и все равно, не как для твоего друга, который
просто состарился. Когда я говорю тебе, что ничего не имеет значения, я
имею в виду не то, что имеет он. Для него его битва жизни не стоила
усилий, потому что он побежден. Для меня не существует ни победы, ни
поражения, ни пустоты. Все наполнено до краев, и все равно, и моя битва
стоила моих усилий. Для того, чтобы стать человеком знания, надо быть
воином, а не хныкающим ребенком. Нужно биться и не сдаваться до тех пор,
пока не станешь _в_и_д_е_т_ь_ лишь для того, чтобы понять тогда, что
ничего не имеет значения.
Дон Хуан помешал в горшке деревянной ложкой. Еда была готова. Он снял
горшок с огня и поставил его на четырехугольное кирпичное сооружение,
которое он возвысил у стены и которое служило, как полка или как стол.
Ногой он подтолкнул два небольших ящика, служивших удобными стульями,
особенно, если прислониться к стене спиной. Он знаком пригласил меня
садиться и затем налил миску супу. Он улыбался. Его глаза сияли, как если
бы ему в самом деле нравилось мое присутствие.
Он мягко пододвинул миску ко мне. В его жесте бвло столько тепла и
доброты, что это, казалось, было просьбой восстановить к нему мое доверие.
Я чувствовал себя идиотски. Я попытался сменить свое настроение,
разыскивая свою ложку, и не мог ее найти. Суп был слишком горячим, чтобы
пить его прямо из миски, и пока он остывал, я спросил дона Хуана, означает
ли его контролируемая глупость, что человеку знания никто больше не может
нравиться. Он перестал есть и засмеялся.
- Ты слишком заботишься о том, чтобы нравиться людям или чтобы любить
их самому, - сказал он. - человек знания любит и все. Он любит что хочет
или кого хочет, но он использует свою контролируемую глупость для того,
чтобы не заботиться об этом. Противоположность тому, что ты делаешь
теперь. Любить людей или быть любимым людьми - это далеко не все, что
можно делать, как человек.
Он некоторое время смотрел на меня, склонив голову на бок.
- Думай над этим, - сказал он.
- Есть еще одна вещь, о которой я хочу спросить тебя, дон Хуан. Ты
говорил, чтобы смеяться, надо _с_м_о_т_р_е_т_ь_ глазами, но я считаю, что
мы смеемся потому, что мы думаем. Возьми слепого человека - он тоже
смеется.
- Нет, слепые не смеются, их тела сотрясаются немного с треском
смеха. Они никогда не смотрели на смешные грани мира и должны воображать
их себе. Их смех - это не хохот.
Больше мы не говорили. У меня было хорошее самочувствие о ощущение
счастья. Мы ели в молчании; затем дон Хуан начал смеяться. Я использовал
сухой прутик, чтобы подносить овощи ко рту.

4 октября 1968 г.
Сегодня я выбрал время и спросил дона Хуана, не возражает ли он
поговорить еще о _в_и_д_е_н_ь_и_. Он, казалось, секунду размышлял, затем
улыбнулся и сказал, что я опять втянулся в свою рутину: говорить вместо
того, чтобы делать.
- Если ты хочешь _в_и_д_е_т_ь_, тебе следует дать дымку унести тебя,
- сказал он с ударением. - я больше не хочу говорить об этом.
Я помогал ему чистить сухие растения. Долгое премя мы работали в
полном молчании. Когда я вынужден долго молчать, я всегда чувствую себя
очень восприимчивым, особенно в присутствии дона Хуана. Наконец, я не
выдержал и задал ему вопрос, который, казалось, сам вырвался из меня.
- Как человек знания применяет контролируемую глупость, если
случиться, что умрет человек, которого он любит? - спросил я.
Дон Хуан посмотрел на меня вопросительно - он, казалось, опешил при
моем вопросе.
- Возьмем твоего внука Люсио, - сказал я. - Будут ли твои действия
контролируемой глупостью во время его смерти?
- Возьмем моего сына эулалио - это более хороший пример, - спокойно
ответил дон Хуан. - он был раздавлен камнями, когда работал на
строительстве панамериканской дороги. Мои поступки по отношению к нему во
время его смерти были контролируемой глупостью. Когда я прибыл к месту
взрыва, он был почти мертв, но его тело было настолько сильным, что оно
продолжало двигаться и дергаться. Я остановился перед ним и сказал парням
из дорожной команды не трогать его больше - они послушались и стояли,
окружив моего сына, глядя на его изуродованное тело. Я тоже стоял там, но
я не смотрел. Я изменил свои глаза так, чтобы я видел, как распадается его
личная жизнь, неконтролируемо расширяясь за свои пределы, подобно туману
кристаллов, потому что именно так жизнь и смерть смешиваются и
расширяются. Вот что я делал во время смерти моего сына. Это все, что
можно было делать, и это контролируемая глупость. Если бы я смотрел на
него, то я наблюдал бы за тем, как он становится неподвижным, и я
почувствовал бы плач внутри себя, потому что никогда больше мне не
придется смотреть на его красивую фигуру, идущую по земле. Вместо этого я
в_и_д_е_л_ его смерть, и там не было печали и не было никакого чувства.
Его смерть была равнозначна всему остальному.
Дон Хуан секунду молчал. Казалось, он был печален, но затем он
улыбнулся и погладил меня по голове.
- Так что можешь сказать, что, когда происходит смерть людей, которых
я люблю, то моя неконтролируемая глупость состоит в том, чтобы изменить
свои глаза.
Я подумал о людях, которых я сам люблю, и ужасная давящая волна
жалости к самому себе охватила меня.
- Счастливый ты, дон Хуан, - сказал я. - ты можешь изменить свои
глаза, тогда как я могу только смотреть.
Он нашел мое высказывание забавным и засмеялся.
- Счастливый. Осел, - сказал он, - это трудная работа. - Мы опять
рассмеялись. После догого молчания я опять стал пытать его, может быть
лишь для того, чтоб развеять свою собственную печаль.
- Если я тебя понял тогда правильно, дон Хуан, то единственные
поступки в жизни человека знания, которые не являются контролируемой
глупостью, - это те, что он выполняет со своим олли или мескалито. Не так
ли?
- Верно, мои олли и мескалито не на одной доске с нами, людьми. Моя
контролируемая глупость приложима только ко мне самому и к поступкам,
которые я выполняю, находясь в обществе людей.
- Однако, логически, возможно думать, что человек знания может так же
рассматривать свои поступки со своим олли или с мескалито, как
контролируемую глупость, верно?
- Ты снова думаешь. Человек знания не размышляет, поэтому он не может
встретиться с такой возможностью. Возьми, например, меня. Я говорю, что
моя контролируемая глупость приложима к поступкам, которые я совершаю,
находясь в обществе людей. Я говорю, что моя контролируемая глупость
приложима к поступкам, которые я совершаю, находясь в обществе людей. Я
говорю это, потому что я могу _в_и_д_е_т_ь_ людей. Однако, я не могу
в_и_д_е_т_ь_ н_а_с_к_в_о_з_ь_ своего олли, и это делает его
невоспринимаемым для меня. Поэтому, как же я могу контролировать свою
глупость, если я не вижу сквозь нее. Со своим олли или мескалито я всего
лишь человек, который знает, как _в_и_д_е_т_ь_, и находит, что он оглушен
тем, что он в_и_д_и_т_; человек, который знает, что он никогда не поймет
всего, что есть вокруг него.
Возьми, например, тебя. Для меня не имеет значения, станешь ты
человеком знания или нет. Однако, это имеет какое-то значение для
мескалито. Совершенно очевидно, что для него это имеет значение, иначе бы
он не сделал так много шагов, чтобы показать свою заботу о тебе. Я могу
заметить его заботу, и я действую соответственно этому; и тем не менее,
его забота непонятна для меня.



6

Как раз когда мы уже собирались сесть в мою машину, чтоб начать
путешествие в центральную Мексику, 5 октября 1968 г., дон Хуан остановил
меня.
- Я говорил тебе раньше, - сказал он с серьезным выражением, - что
никогда нельзя раскрывать ни имени, ни местонахождения мага. Я полагаю, ты
понимаешь, что ты не должен открывать ни моего имени, ни места, где
находится мое тело. Сейчас я собираюсь попросить тебя сделать то же самое
по отношению к моему другу, которого ты будешь звать Хенаро. Мы едем к его
дому. Там мы проведем некоторое время.
Я заверил дона Хуана, что я никогда не обманывал его доверия.
- Я знаю это, - сказал он, не меняя своего выражения. - И все же меня
заботит то, что ты становишься таким рассеянным.
Я запротестовал, и дон Хуан сказал, что его целью было только
напомнить мне, что каждый раз, когда становишься рассеянным в делах магии,
то играешь с бесчувственной смертью, которую можно отвратить, будучи
внимательным и осознавая свои поступки.
- Мы больше не будем касаться этого вопроса. Как только мы отъедем
отсюда, мы не будем упоминать о Хенаро и не будем думать о нем. Я хочу,
чтобы сейчас ты привел в порядок свои мысли. Когда мы встретим его, ты
должен быть ясным и не иметь сомнений в уме.
- О какого рода сомнениях ты говоришь, дон Хуан?
- Любого рода сомнениях вообще. Когда ты встретишь его, ты должен
быть хрустально чистым. Он будет _в_и_д_е_т_ь_ тебя.
Его странные предупреждения сделали меня очень возбудимым. Я заметил,
что может быть, мне лучше вообще не встречаться с его другом, но лишь
подъехать к его дому и оставить дона Хуана там.
- То, что я сказал тебе, было всего лишь предостережением, - сказал
он. - ты уже встретил одного мага, Висента, и он чуть не убил тебя.
Берегись на этот раз.
После того, как мы приехали в центральную Мексику, у нас ушло еще два
дня, чтоб пройти пешком от того места, где я оставил свою машину, до дома
его друга - маленькой хижины, прилепившейся к склону горы. Друг дона Хуана
стоял у дверей, как бы ожидая нас. Я тут же узнал его. Я уже был с ним
знаком, хотя и очень поверхностно, когда я привез свою книгу дону Хуану. В
тот раз я, фактически, и не смотрел на него, кроме как мельком, поэтому у
меня было ощущение, что он того же возраста, что и дон Хуан. Однако, когда
он стоял у дверей своего дома, я заметил, что он был значительно моложе.
Ему, вероятно, только перевалило за пятьдесят. Он был ниже дона Хуана и
тоньше его. Он был очень темен и жилист. Его волосы были густыми и
седоватыми и несколько длинными, они нависали у него над ушами и лбом. Его
лицо было круглым и твердым. Очень выступающий нос придавал ему вид хищной
птицы с маленькими темными глазами.
Он сначала заговорил с доном Хуаном. Дон Хуан подтверждающе кивнул.
Они кратко поговорили. Они говорили не по-испански, поэтому я не понимал,
о чем идет речь. Затем дон Хенаро повернулся ко мне.
- Добро пожаловать в мою маленькую развалюху-хижину, - извиняющимся
тоном сказал он по-испански.
Его слова были вежливой формулой, которую я слышал ранее в разных
сельских районах Мексики. Однако, когда он сказал эти слова, он рассмеялся
радостно, без всяких к тому причин, и я знал, что он применяет свою
контролируемую глупость. Ему дела не было ни в малейшей степени, что его
дом был развалюхой-хижиной. Мне очень понравился дон Хенаро.
В течение двух следующих дней мы ходили в горы собирать растения. Дон
Хуан, дон Хенаро и я отправлялись каждый день на рассвете. Старики уходили
вместе в какой-то специальный, но не определенный район гор и оставляли
меня одного в зоне лесов. У меня там было особое состояние старательности
и внимания. Я не замечал хода времени, я не ощущал никакого неудобства от

<<

стр. 42
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>