<<

стр. 45
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

повел меня, все еще с закрытыми глазами, в дом. Он велел мне сменить
одежду, а затем провел меня в свою комнату, посадил на мой мат, расположил
направление моего тела и затем сказал мне открыть глаза. Я открыл их, и
то, что я увидел, заставило меня отпрыгнуть и схватиться за его ногу. Я
пережил чрезвычайно конфузный момент. Дон Хуан слегка постучал меня своими
пальцами по макушке моей головы. Это был быстрый удар, который не был
сильным или болезненным, но почему-то шокирующим.
- Что с тобой? Что ты увидел? - спросил он.
При открытых глазах я видел ту же самую сцену, которую я наблюдал
прежде. Я видел того же человека. На этот раз, однако, он почти касался
меня. Я видел его лицо. Оно было хорошо знакомо мне. Я почти знал, кто он
был. Сцена пропала, когда дон Хуан стукнул меня по голове. Я поднял глаза
на дона Хуана. Он был готов стукнуть меня снова. Он засмеялся и спросил,
хочется ли мне получить удар еще. Я оторвался от его ноги и расслабился на
циновке. Он приказал мне посмотреть прямо вперед и не поворачиваться ни по
какой причине в направлении воды позади его дома.
Тогда я в первый раз заметил, что в комнате было очень темно.
Некоторое время я не был уверен, что мои глаза были открыты. Я потрогал их
своими руками и убедился. Я громко позвал дона Хуана и сказал ему, что с
моими глазами что-то не то; я совсем не мог видеть, хотя перед этим я
видел его, готовым ударить меня. Я услышал его смех над моей головой
справа, а затем он зажег свою керосиновую лампу. Мои глаза привыкли к
свету через несколько секунд. Все было как обычно: плетеные и
оштукатуренные стены его комнаты и необычно искривленные сушеные
лекарственные корни, развешенные на них; связки трав; тростниковая крыша;
керосиновая лампа, прикрепленная на балке. Я видел комнату сотни раз,
однако, в этот раз я почувствовал, что там было что-то необычайное в ней и
во мне. В первый раз я не верил в окончательную "реальность" моего
восприятия. Я был острым к этому чувству и, возможно, интеллектуализировал
им в разное время, но когда я не был на краю серьезного сомнения. На этот
раз, однако, я не верил, что комната была "реальной", и некоторое время у
меня было странное ощущение, что это было сценой, которая пропадет, если
дон Хуан стукнет по макушке моей головы своими пальцами.
Я начал дрожать, хотя не было холодно. Нервные спазмы пробежали по
моей спине. В голове почувствовалась тяжесть, особенно в области справа
над шеей.
Я объяснил, что я не чувствовал себя хорошо, и сказал ему, что я
вижу. Он рассмеялся на это, сказав, что уступать испугу было жалким
потаканием себе.
- Ты пугаешься, не будучи испуганным, - сказал он. - Ты видел олли,
пристально смотревшего на тебя, большое дело. Жди, пока ты имеешь его
лицом к лицу, прежде чем наложить в свои штаны.
Он велел мне встать и идти к моей машине, не поворачиваясь в
направлении воды, и ждать его, пока он возьмет веревку и лопату. Он велел
мне ехать к месту, где мы нашли пень дерева. Мы продолжали выкапывать его
в темноте. Я ужасно трудно работал в течение часов. Мы не достали пень, но
я почувствовал себя много лучше. Мы вернулись к его дому, поели, и вещи
стали снова совершенно "реальными" и банальными.
- Что происходило со мной? - спросил я. - Что я делал вчера?
- Ты курил меня, а затем ты курил олли, - сказал он.
- Извини?
Дон Хуан рассмеялся и сказал, что теперь я собираюсь потребовать,
чтобы он начал рассказывать мне все с самого начала.
- Ты курил меня, - повторил он. - Ты пристально смотрел в мое лицо, в
мои глаза. Ты видел огни, которые характеризуют лицо человека. Я - маг, ты
видел это в моих глазах. Ты, однако, не знал этого, потому что ты делал
это в первый раз. Глаза людей не является все одинаковыми. Ты скоро
узнаешь это. Затем ты курил олли.
- Ты имеешь в виду человека в поле?
- Это был не человек, это был олли, делавший тебе знак.
- Где мы ходили? Где мы были, когда я видел этого человека, я имею в
виду этого олли?
Дон Хуан сделал жест своим подбородком, указав на пространство перед
его домом, и сказал, что он брал меня на вершину небольшого холма. Я
сказал, что сцена, которую я наблюдал, не имела никакого отношения к
пустынному чаппаралю вокруг его дома, и он ответил, что олли, который
"делал знак" мне, не был из окрестности.
- Откуда он?
- Я возьму тебя туда очень скоро.
- В чем смысл того, что я видел?
- Ты учился "видеть", это было все; но теперь ты собираешься потерять
свои штаны, потому что ты потакаешь себе; ты покинул себя ради своего
испуга. Может быть, ты опишешь все, что ты видел?
Когда я начал описывать, каким образом его лицо показалось мне, он
заставил меня остановиться и сказал, что все это не было важным. Я сказал
ему, что почти "видел" его как "светящееся яйцо". Он сказал, что "почти"
было недостаточно и что "виденье" потребует от меня много времени и
работы.
Он интересовался сценой вспаханного поля и каждой деталью, которую я
мог вспомнить о человеке.
- Этот олли делал тебе знак, - сказал он. - Я двигал твою голову,
когда он шел к тебе, не потому, что он подвергал тебя опасности, но
потому, что лучше ждать. Ты не торопишься. Воин никогда не бездельничает и
никогда не торопится. Встретиться с олли, не будучи подготовленным,
подобно встрече нападающего льва своим пуканьем.
Мне понравилась метафора. Мы с наслаждением рассмеялись.
- Что случилось бы, если бы ты не отвел мою голову?
- Ты должен был бы передвинуть свою голову сам.
- А если нет?
- Олли подошел бы к тебе и до смерти напугал бы тебя. Если бы ты был
один, он мог бы убить тебя. Неблагоразумно тебе быть одному в горах или
пустыне, пока ты не можешь защитить себя. Олли может схватить тебя одного
там и сделать из тебя котлету.
- Каково значение действий, которые он выполнял?
- Смотря на тебя, он имел в виду, что он приветствует тебя. Он
показывал тебе, что тебе нужен ловитель духов и сумка, но не из этого
района; его сумка была из другой части страны. Ты имеешь три камня
преткновения на своем пути, которые заставляют тебя останавливаться, - те
валуны. И ты определенно собираешься приобрести свои лучшие силы в водных
каньонах и оврагах; олли указал овраг тебе. Остальная сцена означала:
помочь тебе определить точное место, чтобы найти его. Я знаю теперь, где
это место. Я возьму тебя туда очень скоро.
- Ты имеешь в виду, что пейзаж, который я видел, действительно
существует?
- Конечно.
- Где?
- Я не могу сказать тебе это также, и не потому, что я не хочу, но
потому, что я просто не знаю, как сказать тебе.
Я хотел знать значение вида той же самой сцены, когда я был в его
комнате. Дон Хуан рассмеялся и изобразил меня, как я держался за его ногу.
- Это было новым подтверждением, что олли желает тебя, - Сказал он. -
Он обеспечивал, чтобы ты и я знали, что он приветствовал тебя.
- Что за лицо я видел?
- Оно знакомо тебе потому, что ты знаешь его. Ты видел его прежде.
Может быть, это лицо твоей смерти. Ты испугался, но это была твоя
небрежность. Он ждал тебя, и ты, когда он неожиданно появился, поддался
испугу. К счастью, я был здесь, чтобы стукнуть тебя иначе он обернулся бы
против тебя, что было бы только правильно. Чтобы встретиться с олли,
человек должен быть безупречным воином, иначе олли может обернуться против
него и уничтожить его.
Дон Хуан посоветовал мне возвращаться в лос-анжелес на следующее
утро. Очевидно, он думал, что я еще не вполне оправился. Он настоял, чтобы
я сел в его комнате лицом на юго-восток, для того, чтобы сохранить свою
силу. Он сел слева от меня, вручил мне мою записную книжку и сказал, что
на этот раз я связал его: он не только должен был оставаться со мной, он
также должен был рассказывать мне.
- Я должен взять тебя к воде снова в сумерках, - сказал он. - ты еще
не тверд и не должен быть один сегодня. Я составлю тебе компанию на все
утро; после обеда ты будешь в лучшей форме.
Его отношение заставило меня почувствовать себя очень тревожно.
- Что неправильно со мной? - просил я.
- Ты постучался к олли.
- Что ты имеешь в виду под этим?
- Мы не должны говорить об олли сегодня. Поговорим о чем-нибудь еще.
В действиетльности, я не хотел говорить совсем. Я начал чувствовать
себя тревожно и беспокойно. Дон Хуан, очевидно, нашел ситуацию крайне
смешной; он рассмеялся до слез.
- Не говори мне, что в то же время, когда ты заговоришь, ты не
собираешься находить ничего, что сказать, - сказал он, и его глаза
заблестели озорным блеском.
Его настроение очень успокаивало меня.
Был только один предмет, который интересовал меня в этот момент:
олли. Его лицо было таким знакомым; но оно не было, как будто я знал его
или как будто я видел его прежде. Это было что-то еще. Всякий раз, когда я
начинал думать о его лице, мой ум переживал бомбардировку других мыслей,
как будто какая-то часть меня знала тайну, но не позволяла остальному во
мне подойти к ней. Ощущение лица олли, которое было знакомым, было таким
жутким, что привело меня в состояние ужасной меланхолии. Дон Хуан сказал,
что это могло быть лицо моей смерти. Я думаю, что это утверждение
окончательно прибило меня. Я хотел в отчаянии спросить его об этом, но у
меня было ясное ощущение, что дон Хуан сдерживал меня. Я сделал пару
глубоких вдохов и выпалил вопрос:
- Что является смертью, дон Хуан?
- Я не знаю, - сказал он, улыбаясь.
- Я имел в виду, как бы ты описал смерть? Я хочу знать твое мнение. Я
думаю, что каждый имеет определенное мнение о смерти.
- Я не знаю, о чем ты говоришь.
Я имел "тибетскую книгу мертвых" у себя в машине. Мне случилось
использовать ее в качестве темы для разговора, так как она имела дело со
смертью. Я сказал, что собираюсь прочитать ее ему, и начал вставать. Дон
Хуан заставил меня сесть и вышел и принес книгу сам.
- Утро - плохое время для магов, - сказал он, объясняя мне то, что я
остался сидеть. - ты еще слаб, чтобы выходить из моей комнаты. Здесь
внутри ты защищен. Если ты выйдешь отсюда теперь, есть шанс, что ты
найдешь ужасное несчастье. Олли может убить тебя по дороге или в кустах, а
позже, когда они найдут твое тело, они скажут, что ты или таинственно
умер, или произошел несчастный случай.
Я не был в должном состоянии или настроении, чтобы спрашивать его
решений, поэтому я сидел все утро почти, читая и объясняя ему некоторые
части книги. Он внимательно слушал и совсем не перебивал меня. Дважды я
останавливался на короткое время, когда он приносил воду или еду, но как
только он снова освобождался, он побуждал меня продолжать чтение. Он,
казалось, был очень заинтересован.
Когда я кончил, он посмотрел на меня.
- Я не понимаю, почему те люди говорят о смерти, как будто смерть
подобна жизни, - сказал он мягко.
- Может быть, это способ, каким они понимают ее. Как ты думаешь,
тибетцы "видят"?
- Едва ли. Когда человек научился "видеть", то нет ни одной вещи,
которую он знает, которая существует. Нет ни одной. Если б тибетцы могли
"видеть", они могли бы сразу же сказать, что ни одна вещь не является
вообще больше той же самой. Стоит нам "увидеть" - и ничто не является
известным, ничто не остается таким, каким мы привыкли знать это, когда мы
не "видели".
- Может быть, дон Хуан, "виденье" не одинаково для каждого?
- Верно. Оно не то же самое. Однако, это не означает, что смыслы
жизни существуют. Когда человек научился "видеть", ни одна вещь не
является той же самой.
- Тибетцы, очевидно, думают, что смерть подобна жизни. Что думаешь ты
сам, чему подобна смерть? - спросил я.
- Я не думаю, что смерть подобна чему-нибудь, и я думаю, что тибетцы,
должно быть, говорили о чем-нибудь еще. Во всяком случае, то, о чем они
говорят, - это не смерть.
- Как ты думаешь, о чем они говорят?
- Может быть, ты можешь сказать мне это? Только ты читаешь.
Я пытался сказать что-нибудь еще, но он засмеялся.
- Может быть, тибетцы действительно "видят", - продолжал дон Хуан, -
и в таком случае они должны были понять, что в том, что они "видят", вовсе
нет смысла, и они написали эту кучу чепухи потому, что это не имеет
никакой разницы для них; в таком случае, то, что они написали, - вовсе не
чепуха.
- Я действительно не забочусь о том, что тибетцы намеревались
сказать, - сказал я, - но я несомненно забочусь о том, что говоришь ты. Я
хочу услышать, что ты думаешь о смерти.
Он пристально смотрел на меня мгновение, а затем захихикал. Он
раскрыл свои глаза и поднял брови в комическом удивлении.
- Смерть - это кольцо листьев, - сказал он. - Смерть - это лицо олли;
смерть - это блестящее облако над горизонтом; смерть - это шепот мескалито
в твои уши; смерть - это беззубый рот стража; смерть - это Хенаро, стоящий
на своей голове; смерть - это мой разговор; смерть - это ты и твой
блокнот; смерть - это пустяки, мелочи! Она здесь, и, все же, она совсем не
здесь.
Дон Хуан рассмеялся с большим наслаждением. Его смех был подобен
пению, это был вид танцевального ритма.
- Я говорю бессмыслицу? - сказал дон Хуан. - я не могу сказать тебе,
на что похожа смерть. Но, возможно, я могу сказать тебе о твоей
собственной смерти. Нет способа узнать, чему она будет подобна в
действительности; однако, я могу сказать тебе, на что она может быть
похожа.
Я испугался этому и возразил, что я хотел только знать, на что смерть
ему казалась похожей; я подчеркнул, что интересовался его мнением о смерти
в обычном смысле, но не стремился знать о подробностях чьей-нибудь личной
смерти, особенно моей собственной.
- Я не могу говорить о смерти без личных терминов, - сказал он. - Ты
хотел, чтобы я рассказал тебе о смерти. Хорошо! Тогда не бойся услышать о
своей собственной смерти.
Я признался, что я был слишком нервным, чтобы говорить об этом. Я
сказал, что я хотел поговорить о смерти в обычных выражениях, в которых он
говорил сам, когда рассказывал мне однажды о смерти своего сына евлалио,
говоря, что жизнь и смерть смешиваются подобно туману в кристаллах.
- Я говорил, что жизнь моего сына расширилась во время его личной
смерти, - сказал он. - Я не говорил о смерти вообще, но о смерти моего
сына. Смерть, чем бы она ни была, заставила его жизнь расшириться.
Я определенно хотел направить разговор вне области подробностей и
упомянул, что я прочитал мнения людей, которые были мертвыми несколько
минут и оживлены благодаря медицинской технике. Во всех случаях люди
утверждали, что не могли припомнить ничего вообще; что умирание было
просто ощущением затемнения сознания.
- Это вполне понятно, - сказал он. - Смерть имеет две стадии. Первая
- это затемнение. Это бессмысленная стадия, очень похожая на первое
действие мескалито, в которой переживается легкость, заставляющая
чувствовать счастье, полное, и то, что все в мире спокойно. Но это только
поверхностное состояние; оно вскоре исчезает, и человек входит в новую
область, область жестокости и силы. Эта вторая стадия является
действительной встречей с мескалито. Смерть очень сильно походит на это.
Первая стадия является поверхностным затемнением сознания. Вторая, однако,
- это действительно стадия, где каждый встречается со смертью; это
недолгий момент, после первого затемнения, когда мы находим, что мы
являемся, как-то, снова сами собой. И тогда смерть разбивает нас со
спокойной яростью, пока она не растворяет нашу жизнь в ничто.
- Как ты можешь быть уверен, что говоришь о смерти?
- Я имею своего олли. Дымок показал мне безошибочно мою смерть с
большой ясностью. Вот почему я могу говорить только о личной смерти.
Слова дона Хуана вызвали во мне глубокое опасение и драматическую
двойственность. У меня было чувство, что он собирался описать неприкрытые,
банальные детали моей смерти и сказать мне, как или когда я должен
умереть. Простая мысль узнать это вызвала во мне отчаяние и в то же время
возбудила мое любопытство. Конечно, я мог спросить его описать его
собственную смерть, но я чувствовал, что такая просьба была бы несколько
грубой, и я автоматически исключил ее.
Дон Хуан, казалось, наслаждался моим конфликтом. Его тело содрогалось
от смеха.
- Хочешь ли ты знать, на что может быть похожа твоя смерть? - спросил
он меня с невинным удовольствием на лице.
Я нашел его озорное удовольствие в поддразнивании меня несколько
успокаивающим. Оно почти подстрекало мое опасение.
- Хорошо, скажи мне, - сказал я, и мой голос дрогнул.
Последовал внушительный взрыв смеха. Он держался за живот, повернулся
на бок и, передразнивая, повторял "хорошо, скажи мне" ломающимся голосом.
Затем он выпрямился и сел, напустив на себя притворную сторогость, и с
дрожью в голосе сказал:
- Вторая стадия твоей смерти может, самое лучшее, быть следующей.
Его глаза изучали меня с явно искренним любопытством. Я засмеялся. Я
понял, что его вышучивание было только средством, которое могло притупить
остроту мысли о собственной смерти.
- Ты сильно гонишь, - продолжал он говорить, - поэтому ты можешь
найти себя, в данный момент, снова за рулем. Это будет очень короткое
ощущение, которое не даст тебе времени думать. Неожиданно, скажем, ты
обнаружишь себя едущим, как ты делал тасячи раз. Но прежде, чем ты сможешь
удивиться себе, ты замечаешь необычное образование перед ветровым стеклом.
Если ты посмотришь ближе, ты поймешь, что это облако, которое выглядит
подобно блестящему кольцу листьев. Оно походит, скажем, на лицо прямо
посреди неба перед тобой. Когда ты наблюдаешь его, ты увидишь, что оно
движется назад, пока не становится только сверкающей точкой на расстоянии,
а затем ты заметишь, что оно начало двигаться к тебе снова; оно
приобретает скорость и в мгновение ока вдребезги разбивает стекло твоей
машины. Ты сильный, и я уверен, что смерти потребуется два удара, чтобы
добраться до тебя.
К тому времени ты узнаешь, где ты и что случилось с тобой; лицо
отступит снова до горизонта, наберет скорость и сокрушит тебя. Лицо войдет
внутрь тебя, и тогда ты узнаешь - оно было лицом олли, или оно было мной
говорящим, или тобой пищущим. Смерть была пустяком все время. Мелочью. Она
была крошечной точкой, затерявшейся на листах твоего блокнота. И все же,
она вошла внутрь тебя с неудержимой силой и заставила тебя расшириться;
она заставит тебя сделаться ровным и распространиться по небу и земле и за
ними. И ты будешь подобен туману в мельчайших кристаллах, движущихся,
удаляющихся.
Меня очень захватило описание моей смерти. Я ожидал услышать нечто
такое отличное. Я не мог говорить ничего долгое время.
- Смерть входит через живот, - продолжал он. - Прямо через окно воли.
Это место является наиболее важной и чувствительной частью человека. Это
область воли и также область, через которую все мы умираем. Я знаю это,
потому что мой олли приводил меня к этой стадии. Маг приспосабливает свою
волю, позволяя своей смерти овладеть им, а когда он становится плоским и
начинает расширяться, его непогрешимая воля берет верх и собирает туман в
другого человека снова.
Дон Хуан сделал странный жест. Он раскрыл свои руки подобно двум
веерам, поднял из на уровень своих локтей, повернул их, пока его большие
пальцы не коснулись боков, а затем перенес их медленно вместе к центру
тела над своим пупком. Он держал их там некоторое время. Его руки дрожали
от напряжения. Затем он поднял их и кончиками средних пальцев коснулся
лба, а затем опустил их в то же положение к центру своего тела.
Это был страшный жест. Дон Хуан выполнил его с такой силой и
красотой, что я был очарован.
- Это маг собирает свою волю, - сказал он, - но когда старость делает
его слабым, его воля слабеет и приходит неизбежный момент, когда он не
может больше управлять своей волей. Тогда он не имеет ничего, чтобы
противиться безмолвной силе его смерти, и его жизнь становится подобна
жизни всех окружающих его людей, - расширяющимся туманом, движущимся за
его пределы.
Дон Хуан пристально посмотрел на меня и остановился. Он дрожал.
- Ты можешь идти к кустам теперь, - сказал он. - уже послеполуденное
время.
Мне нужно было идти, но я не отваживался. Я чувствовал себя,
возможно, скорее нервно, чем испуганно. Однако, у меня не было больше
мрачного предчувствия об олли.
Дон Хуан сказал, что это не имело значения, как я чувствую себя, если
я был "тверд". Он заверил меня, что я был в полной форме и мог безопасно
идти в кусты, пока я не приближался к воде.
- Это другое дело, - сказал он. - Мне нужно искупать тебя еще раз,
поэтому держись подальше от воды.
Позднее он пожелал, чтобы я отвез его в соседний город. Я упомянул,
что поездка будет приятной переменой для меня, потому что я был все еще
слаб; мысль, что маг действительно играл со своей смертью, была совершенно
ужасной для меня.
- Быть магом - это ужасный груз, - сказал он убежденным тоном. - Я
говорил тебе, что намного лучше научиться "видеть". Человек, который
"видит", - это все; в сравнении с ним маг - это бедный человек.
- Что такое магия, дон Хуан?
Он смотрел на меня долгое время и почти незаметно потряс головой.
- Магия - это значит приложить свою волю к ключевому звену, - сказал
он. - магия - это вмешательство. Маг ищет и находит ключевое звено во
всем, на что он хочет воздействовать, и затем он прилагает туда свою волю.
Магу не надо "видеть", чтобы быть магом. Все, что ему надо знать, - это
как пользоваться своей волей.
Я попросил его объяснить, что он имеет в виду под ключевым звеном. Он
задумался на мгновение, а затем сказал, что он знал, чем была моя машина.
- Это явно машина, - сказал я.
- Я имею в виду, что твоя машина - это запальные свечи. Это ключевое
звено для меня. Я могу приложить к нему мою волю, и твоя машина не будет
работать.
Дон Хуан сел в мою машину. Он показал мне сделать так же, как он сам,
и удобно сесть.
- Наблюдай за тем, что я делаю, - сказал он. - Я - ворона, поэтому, в
первую очередь я распущу свои перья.
Он задрожал всем своим телом. Его движения напомнили мне воробья,
смачивающего свои перья в луже. Он опустил свою голову, подобно птице,
макающей свой клюв в воду.
- Это действительно хорошо чувствуется, - сказал он и засмеялся.
Его смех был странным. Он имел очень необычное гипнотическое
воздействие на меня. Я вспомнил, что слышал такой же его смех много раз
прежде. Возможно, что причиной, почему я никогда открыто не сознавал его,
было то, что он никогда не смеялся подобно этому в моем присутствии.
- Затем ворона расслабляет свою шею, - сказал он и начал крутить
своей шеей и тереться щеками о свои плечи. - Затем она смотрит на мир
одним глазом, а потом другим.
Его голова встряхивалась, когда он утвердительно перекладывал свой
взгляд на мир с одного глаза на другой. Звук его смеха повысился. У меня
было нелепое чувство, что он собирается превратиться в ворону прямо на
моих глазах. Я хотел отделаться смехом, но я был почти парализован. Я
действительно чувствовал какую-то охватывающую силу вокруг меня. Я не
чувствовал ни страха, ни головокружения, ни сонливости. Мои способности не
были затронуты, по моему мнению.
- Заводи свою машину теперь, - сказал дон Хуан.
Я включил стартер и автоматически нажал на педаль газа. Стартер
завращался, но зажигания мотора не было. Дон Хуан засмеялся тихим,
ритмичным хихиканьем. Я попробовал включить снова: было то же снова. Я
потратил, возможно, десять минут, вращая стартер моей машины. Дон Хуан
хихикал все это время. Тогда я отказался и сидел там с тяжелой головой.
Он кончил смеяться и рассматривал меня, и я "знал" тогда, что его
смех вводил меня в гипнотический транс. Хотя я вполне сознавал то, что
происходило, я чувствовал, что я не был самим собой. В течение времени,
когда я не мог завести свою машину, я был очень послушным, почти онемел.
Дон Хуан как будто сделал что-то не только с моей машиной, но и со мной
тоже. Когда он кончил хихикать, я был убежден, что колдовство кончилось, и
стремительно нажал на стартер снова. Я был уверен, что дон Хуан только
гипнотизировал меня своим смехом и заставлял меня поверить, что я не мог
завести машину. Уголком глаза я видел, что он с любопытством наблюдал за
мной, когда я включал мотор и неистово накачивал газ.
Дон Хуан мягко похлопал меня и сказал, что неистовство сделает меня
"твердым" и, возможно, мне не нужно будет купаться в воде снова. Чем более
неистовым я буду, тем скорее я смогу оправиться от моей встречи с олли.
- Не смущайся, - сказал дон Хуан. - Дави ногой машину.
Он разразился естественным обычным смехом, и я почувствовал себя
смешно и глуповато засмеялся.
Через некоторое время дон Хуан сказал, что он освободил машину. И она
завелась!



14

28 сентября 1969 года.
Вокруг дома дона Хуана было что-то жуткое. В этот момент я думал, что
он спрятался где-то поблизости и наблюдал за мной. Я покричал ему, а затем
собрал достаточно мужества, чтобы войти внутрь. Дона Хуана там не было. Я
поставил две сумки бакалейных товаров, которые я привез, на кучу дров и
сел дожидаться его, как делал много раз раньше. Но в первый раз за все
годы моей связи с доном Хуаном я испугался оставаться один в его доме. Я
чувствовал присутствие кого-то невидимого здесь со мной. Тогда я вспомнил,
что несколько лет назад у меня было то же самое неясное чувство, что
что-то неизвестное бродило вокруг меня, когда я был один. Я вскочил и
выбежал из дома.
Я приехал, чтобы увидеть дона Хуана и рассказать ему, что накопленные
эффекты задачи "виденья" наложили свою дань на меня. Я начал чувствовать
беспокойство, неясно воспринимаемое без какой-либо очевидной причины,
усталость, не будучи утомленным. Затем моя реакция на присутствие одному в
доме дона Хуана вызвала во мне общую память о том, как строился мой страх
в прошлом.
Страх перенес меня на несколько лет назад, когда дон Хуан навязал мне
очень необычное сравнение между женщиной-магом, которую он называл "ла
Каталина", и мной. Это началось 23 ноября 1961 года, когда я нашел его в
доме с вывихнутой лодыжкой. Он объяснил, что у него был враг - ведьма,
которая могла обернуться черным дроздом и которая пыталась убить его.
- Как только я смогу ходить, я покажу тебе, кто эта женщина, - сказал
дон Хуан. - Ты должен знать, кто она есть.
- Почему она хочет убить тебя?
Он нетерпеливо пожал плечами и отказался отвечать что-нибудь еще.
Я вернулся увидеть его десять дней спустя и нашел его соверщенно
здоровым. Он покрутил своей лодыжкой, чтобы продемонстрировать мне, что
она в прекрасном состоянии, и приписал свое быстрое выздоровление природе
гипсовой повязки, которую он сам сделал.
- Хорошо, что ты здесь, - сказал он. - Сегодня я собираюсь взять тебя
в небольшое путешествие.
Затем он направил меня ехать в безлюдное место. Мы остановились там;
дон Хуан вытянул свои ноги и удобно устроился на виденьи, как будто
собираясь вздремнуть. Он велел мне расслабиться и оставаться совершенно
спокойным; он сказал, что мы должны быть как можно незаметнее до
наступления сумерек, потому что поздний вечер был очень опасным временем
для дела, которым мы занимаемся.
- Каким делом мы занимаемся? - спросил я.
- Мы здесь для того, чтобы отметить ла Каталину, - сказал он.
Когда стало значительно темно, мы незаметно, мы незаметно вышли из
машины и очень медленно и бесшумно вошли в пустынный чаппараль.
С места, где мы остановились, я мог разглядеть темные силуэты холмов
по обеим сторонам. Мы были в плоском, красивом, широком каньоне. Дон Хуан
дал мне подробную инструкцию о том, как оставаться слитым с чапаралем, и
научил меня способу сидеть "в бодрствовании", как он называл это. Он велел
мне подогнуть мою правую ногу под мое левое бедро и сохранять мою левую
ногу в сложенном положении. Он объяснил, что подогнутая нога
использовалась в качестве пружины для того, чтобы встать с большой
скоростью, если это будет необходимым. Затем он велел мне сидеть лицом на
запад, потому что это было направление дома женщины. Он сел рядом со мной,
справа, и шепотом сказал мне держать мои глаза сфокусированными на землю,
ища, или, скорее, ожидая волну ветра, которая произведет волнение в
кустах. Когда волнение коснется кустов, на которые я фокусировал мой
пристальный взгляд, я должен был взглянуть вверх и увидеть колдунью во
всем ее "великолепном зловещем блеске". Дон Хуан действительно использовал
эти слова. Когда я попросил его объяснить, что он имеет в виду, он сказал,
что, если я обнаружу волнение в кустах, я просто должен посмотреть вверх и
увидеть сам, потому что "колдунья в полете" имела такой необыкновенный
вид, что это не поддавалось объяснениям.
Дул чистый спокойный ветер, и я думал, что я обнаружил волнение в
кустах много раз. Я поднимал глаза каждый раз, готовясь к
трансцендентальному переживанию, но я ничего не видел. Каждый раз, когда
ветер раздувал кусты, дон Хуан энергично ударял ногой по земле,
поворачиваясь кругом и двигая руками, как будто они били. Сила его
движений была чрезвычайной.
После нескольких неудач увидеть колдунью "в полете" я уверился, что
не буду свидетелем никакого трансцендентального события, однако, дон Хуан
показывал "силу" так остро, что я не помнил, как провел ночь.
На рассвете дон Хуан подсел ко мне. Он, казалось, был совершенно
изнурен. Он едва мог двигаться. Он лег на спину и пробормотал, что ему не
удалось "пронзить женщину". Я был сильно заинтригован этим заявлением; он
повторил его несколько раз, и каждый раз его тон становился все более
унылым, более отчаянным. Я начал переживать необычное беспокойство. Мне
было очень легко проецировать мои чувства на настроение дона Хуана.
Дон Хуан ничего не упоминал об этом случае или о женщине несколько
месяцев. Я думал, что он или забыл или решил все дело. Однако, однажды я
нашел его в очень взволнованном настроении, и в манере, которая была
совершенно несвойственна его естественному спокойствию, он сказал мне, что
"черный дрозд" сидел перед ним предыдущей ночью, и что он даже не заснул.
Искусство женщины было таким большим, что он совсем не чувствовал ее
присутствия. Он сказал, что, к счастью, он проснулся в определенный
момент, чтобы подготовиться к самому ужасному бою за свою жизнь. Тон дона
Хуана был взволнованный, почти патетический. Я почувствовал непреодолимую
волну жалости и беспокойства.
В мрачном и драматическом тоне он вновь подтвердил, что у него не
было способа остановить ее и что в следующий раз, когда она придет к нему,
это будет его последний день на земле. Я стал унылым и был едва не в
слезах. Дон Хуан, казалось, заметил мое глубокое беспокойство и засмеялся,
как я подумал, храбро. Он похлопал меня по спине и сказал, чтобы я не
терзался, что он еще не вполне потерян, потому что имел одну последнюю
карту, козырную карту.
- Воин живет стратегически, - сказал он, улыбаясь. - Воин никогда не
берется за груз, который он не может удержать в руках.
Улыбка дона Хуана имела силу разогнать зловещие тучи судьбы. Я
внезапно почувствовал приподнятое настроение, и мы оба засмеялись. Он
похлопал меня по голове.
- Ты знаешь, из всех вещей на земле, ты - это моя последняя карта, -
сказал он отрывисто, взглянув мне прямо в глаза.
- Что?
- Ты являешься моей козырной картой в моем бою против этой ведьмы.
Я не понял, что он имеет в виду, и он объяснил, что женщина не знала
меня и что, если я сыграю своей рукой так, как он укажет мне, у меня будет
более, чем хороший, шанс "пронзить ее".
- Что ты имеешь в виду под этим "пронзить ее"?
- Ты не можешь убить ее, но ты должен пронзить ее, как воздушный шар.
Если ты сделаешь это, она оставит меня одного. Но не думай об этом теперь.
Я скажу тебе, что делать, когда придет время.
Прошли месяцы. Я забыл случай и был удивлен, когда я прибыл однажды в
его дом: дон Хуан выбежал и не дал мне выйти из машины.
- Ты должен уехать немедленно, - прошептал он со страшной
безотлагательностью. - Слушай внимательно. Купи ружье, или достань его
любым возможным путем; не приноси мне свое собственное ружье, ты
понимаешь? Принеси любое ружье, за исключением своего собственного, и
принеси его сюда немедленно.
- Зачем тебе ружье?
- Отправляйся сейчас же!
Я вернулся с ружьем. У меня не было достаточно денег, чтобы купить
его, но мой друг дал мне свое старое ружье. Дон Хуан не посмотрел на него;
он объяснил, смеясь, что он был резок со мной, потому что черный дрозд был
на крыше его дома и он не хотел, чтобы она видела меня.
- Обнаружив черного дрозда на крыше, у меня возникла мысль, что ты
мог принести ружье и пронзить ее из него, - сказал дон Хуан выразительно.
- Я не хочу, тобы с тобой что-нибудь случилось, поэтому я посоветовал,
чтобы ты купил ружье или достал его каким-нибудь другим путем. Видишь ли,
ты должен уничтожить ружье после выполнения задачи.
- О какой задаче ты говоришь?
- Ты должен попытаться пронзить женщину из своего ружья.
Он заставил меня начистить ружье, натерев его свежими листьями и
стеблями особо пахнущего растения. Он сам протер оба патрона и вложил их в
стволы. Затем он сказал, что я должен спрятаться за его домом и ждать до
тех пор, пока черный дрозд не сядет на крышу, и затем, тщательно
прицелившись, я должен был выпалить из обеих стволов. Эффект удивления,
больше, чем дробь, пронзит женщину, и, если я был сильным и решительным, я
мог заставить ее оставить его в покое. Таким образом, моя рука должна быть
безупречной и таким же - мое решение пронзить ее.
- Ты должен пронзительно закричать в момент выстрела, - сказал он. -
Это должен быть убедительный и пронзительный выкрик.
Затем он сложил кучу из пучков бамбука и дров в десяти футах от
рамада его дома. Он велел мне опереться на эту кучу. Положение было очень
удобным. Я полусидел; моя спина была хорошо подперта, и у меня был хороший
обзор крыши.
Он сказал, что ведьме было еще слишком рано появиться и что до
темноты мы сможем сделать все приготовления; затем он притворится, что он
заперся в доме, для того, чтобы привлечь ее и вызвать еще одно нападение
на свою личность. Он велел мне расслабиться и найти удобное положение,
чтобы я мог выстрелить без движения. Он заставил меня прицелиться на крышу
пару раз и заключил, что действие - поднимание ружья к моему плечу и
прицеливание были слишком медленными и нескладными. Затем он построил
подпорку для ружья. Он сделал два глубоких отверстия железным бруском,
поместил в них две рогульки и привязал длинную жердь между их развилинами.
Конструкция давала мне упор для стрельбы и позволяла держать ружье
нацеленным на крышу.
Дон Хуан посмотрел на небо и сказал, что ему было время идти в дом.
Он встал и медленно и спокойно пошел внутрь, дав мне последнее
предостережение, что мое старание не было шуткой и что я должен был
поразить птицу с первого выстрела.
После того, как дон Хуан ушел, всего лишь несколько минут были
сумерки, а затем стало совершенно темно. Казалось, как будто темнота ждала
до тех пор, пока я останусь один, и внезапно спустилась на меня. Я пытался
сфокусировать мои глаза на крыше, которая вырисовывалась на фоне неба; на
время на горизонте было достаточно света, поэтому очертания крыши были еще
видимы, но затем небо стало черным, и я едва мог видеть дом. Я сохранял
свои глаза сфокусированными на крыше часы, не замечая совсем ничего. Я
видел пару сов, пролетевших к северу; размах их крыльев был совершенно
удивительным, и их нельзя было принять за черных дроздов. В определенный
момент, однако, я отчетливо заметил черную тень маленькой птицы, севшей на
крышу. Это определенно птица! Мое сердце начало сильно стучать; я
почувствовал гул в моих ушах. Я прицелился в птицу и спустил оба курка.
Раздался очень громкий выстрел. Я почувствовал сильную отдачу ружейного
приклада в мое плечо, и в тот же самый момент я услышал очень
пронзительный и ужасающий человеческий крик. Он был громкий и жуткий и,
казалось, шел с крыши. У меня был момент полного замешательства. Затем я
вспомнил, что дон Хуан указывал мне закричать в момент выстрела, а я забыл
это сделать. Я подумал перезарядить мое ружье, когда дон Хуан открыл дверь
и выбежал. Он держал керосиновую лампу. Он казался очень взволнованным.
- Я думаю, ты попал в нее, - сказал он. - мы должны теперь найти
мертвую птицу.
Он принес лестницу и велел мне залезть и посмотреть на рамада, но я
ничего не нашел там. Он влез и посмотрел сам, с равно отрицательными
результатами.
- Может быть, ты разнес птицу на куски, - сказал дон Хуан, - в таком
случае, мы должны найти, по крайней мере, перья.
Сначала мы начали осматривать вокруг рамада, а затем - вокруг дома.
Мы осматривали при свете лампы до утра. Затем мы снова начали осматривать
всю площадь, которую мы покрыли в течение ночи. Около 11.00 дон Хуан
прекратил наши поиски. Он сел удрученный, глуповато улыбнулся мне и
сказал, что мне не удалось прикончить его врага и что теперь, более, чем
когда-либо прежде, его жизнь не стоила крика совы, потому что женщина была
несомненно раздражена и жаждала отомстить.
- Ты в безопасности, однако, - сказал дон Хуан уверенно, - женщина не
знает тебя.
Когда я шел к своей машине, чтобы вернуться домой, я спросил его,
должен ли я уничтожать ружье. Он сказал, что ружье не сделало ничего и что
я мог вернуть его владельцу. Я заметил глубокое отчаяние в глазах дона
Хуана. При этом я почувствовал такое волнение, что я собирался заплакать.
- Чем я могу помочь тебе? - спросил я.
- Ты ничего не можешь сделать, - сказал дон Хуан.
Мы молчали некоторое время. Я хотел уехать немедленно. Я чувствовал
гнетущую муку. Мне было не по себе.
- Хотел бы ты действительно попытаться помочь мне? - спросил дон Хуан
простодушным тоном.
Я снова сказал ему, что я весь целиком в его распоряжении, что моя
привязанность к нему была такой глубокой, что я мог бы предпринять любой
вид действия, чтобы помочь ему.
Дон Хуан улыбнулся и вновь спросил, действительно ли я имею такое
намерение, и я страстно вновь подтвердил свое желание помочь ему.
- Если ты действительно намерен, - сказал он, - у меня есть еще один
шанс.
Он, казалось, был удовлетворен. Он широко улыбнулся и похлопал своими
руками несколько раз - это было то, что он всегда делал, когда хотел
выразить чувство удовольствия. Изменение его настроения было таким
удивительным, что оно также захватило меня. Я внезапно почувствовал, что
гнетущее настроение, страдание, было преодолено, и жизнь была снова
необъяснимо пробуждена. Дон Хуан сел, и я сделал то же самое. Он смотрел
на меня долгое время и затем продолжал говорить мне очень спокойно и
осторожно, что я был, в действительности, единственным человеком, который
мог помочь ему в этот момент, и поэтому он собирался попросить меня
сделать нечто очень опасное и очень особенное.
Он прервался на момент, как будто хотел нового подтверждения с моей
стороны, я вновь подтвердил мое твердое желание сделать что-нибудь для
него.
- Я собираюсь дать тебе оружие, чтобы пронзить ее, - сказал он.
Он взял длинный предмет из своей сумки и вручил его мне. Я взял его и
осмотрел. Я почти отбросил его.
- Это кабан, - продолжал он. - Ты должен пронзить ее этим.
Предмет, который я держал, был сухой передней ногой кабана. Шкура
была отталкивающей, а щетина была отвратительной на ощупь. Копыто было
целым, и его две половины были развернуты, как будто нога была напряжена.
Это была ужасно выглядевшая вещь. Она почти заставила меня испытывать
тошноту. Он быстро взял ее назад.
- Ты должен забить кабана прямо в ее пупок, - сказал дон Хуан.
- Что? - спросил я слабым голосом.
- Ты должен взять кабана в свою левую руку и заколоть ее им. Она -
колдунья, и кабан войдет ей в живот, и никто на свете, за исключением
другого мага, не увидит его воткнутым там. Это не обычная битва, но дело
магов. Ты должен избежать той опасности, что, если тебе не удастся
пронзить ее, она может без промедления смертельно ударить тебя, или ее
компаньоны или родственники застрелят или зарежут тебя. С другой стороны,
ты можешь уйти без царапины.
Если тебе удастся это, у нее будет ужасное время с кабаном в своем
теле, и она оставит меня в покое.
Гнетущая боль охватила меня снова. Я был глубоко привязан к дону
Хуану. Я восхищался им. Во время этой ужасающей просьбы я уже научился
смотреть на его способ жизни и на его знание, как на высшее достижение.
Как мог кто-то позволить умереть человеку, подобному этому? И все же, как
кто-либо мог умышленно рисковать его жизнью? Я так погрузился в свои
размышления, что не заметил, что дон Хуан встал и стоял около меня, пока
он не похлопал меня по плечу. Я поднял глаза: он благожелательно улыбался.
- Когда ты почувствуешь, что действительно хочешь помочь мне, ты
вернешься, - сказал он, - но не раньше. Если ты вернешься, я знаю, что мы
будем делать. Теперь отправляйся! Если ты не захочешь вернуться, я пойму
это также.
Я автоматически поднялся, сел в свою машину и поехал. Дон Хуан
действительно запустил в меня дальний крючок. Я мог уехать и никогда не
возвращаться, но почему-то мысль свободно уехать не успокаивала меня. Я
ехал долгое время, а затем импульсивно повернул и поехал назад к дому дона
Хуана.
Он все еще сидел под своим рамада и не казался удивленным, увидев
меня.
- Садись, - сказал он. - На западе прекрасные тучи. Вскоре будет
темно. Сиди спокойно и позволь сумеркам охватить тебя. Сейчас делай все,
что хочешь, но, когда я скажу тебе, посмотри прямо на те блестящие облака
и попроси сумерки дать тебе силу и спокойствие.
Я сидел лицом к западным облакам пару часов. Дон Хуан вошел в дом и
остался изнутри. Когда стало темно, он вернулся.
- Сумерки пришли, - сказал он. - Встань! Не закрывай свои глаза,
смотри прямо на облака; подними свои руки и с поднятыми руками и
растопыренными пальцами беги на месте.
Я последовал его инструкциям; я поднял руки над головой и начал
бежать. Дон Хуан подошел сбоку и корректировал мои движения. Он вложил
ногу кабана в ладонь моей левой руки и велел мне схватить ее пальцами.
Затем он опустил мои руки вниз, пока они не стали указывать на оранжевые и
черные мрачные тучи над горизонтом на западе. Он растопырил мои пальцы
подобно вееру и велел мне не сгибать их. Это было рещающей важностью,
чтобы я сохранял свои пальцы растопыренными, потому что, если я закрою их,
я не смогу попросить сумерки о силе и спокойствии, но буду угрожать им. Он
также корректировал мой бег. Он сказал, что он должен быть спокойным и
однообразным, как будто бы я действительно бежал к сумеркам с протянутыми
руками.
Я не мог заснуть в течение этой ночи. Несмотря на успокаивание меня,
сумерки, как будто, возбудили во мне бешенство.
- У меня так много еще незаконченных вещей в моей жизни, - сказал я.
- Так много неразрешенных вещей.
Дон Хуан хихикнул мягко.
- Ничто в мире не закончено, - сказал он. - ничто не кончено, однако
ничто не является неразрешенным. Иди спать.
Слова дона Хуана были успокаивающими.
Около десяти часов на следующее утро дон Хуан дал мне что-то поесть,
и затем мы отправились в путь. Он прошептал, что мы должны подойти к
женщине около полудня, или перед полуднем, если возможно. Он сказал, что
идеальным временем были ранние часы дня, потому что ведьма всегда имеет
меньше силы и меньше знает утром, но она всегда охраняет свой дом в эти
часы. Я не задавал никаких вопросов. Он направил меня к шоссе, и в
определенном месте он велел мне остановить и поставить машину сбоку от
дороги. Он сказал, что мы должны ждать здесь.
Я посмотрел на свои часы - было пять минут одиннадцатого. Я
непрерывно зевал. Я был в действительности сонный; мой ум бесцельно
блуждал.
Внезапно дон Хуан выпрямился и толкнул меня. Я вскочил на своем
сиденьи.
- Она здесь! - сказал он.
Я увидел женщину, идущую к шоссе по краю вспаханного поля. Она несла
корзину, закрепленную петлей в своей правой руке. До этого времени я не
замечал, что мы остановились поблизости от перекрестка. Две узкие тропинки
проходили параллельно обеим сторонам шоссе; очевидно, люди, которые
использовали эту тропу, должны были пересекать мощеную дорогу.
Когда женщина была еще на грунтовой дороге, дон Хуан велел мне выйти
из машины.
- Теперь делай это, - сказал он твердо.
Я повиновался ему. Женщина была почти на шоссе. Я побежал и догнал
ее. Я был так близко к ней, что я чувствовал ее одежду на своем лице. Я
вынул кабанье копыто из-под своей рубашки и поразил ее им. Я не
почувствовал никакого сопротивления к тупому предмету, который я держал в
своей руке. Я видел быстро мелькнувшую тень перед собой, подобно портьере;
моя голова повернулась направо, и я увидел женщину, стоявшую в пятидесяти
футах от меня на противоположной стороне дороги. Она была красивой,
молодой и темной, с сильным приземистым телом. Она улыбнулась мне. Ее зубы
были белыми и крупными, а ее улыбка была спокойной. Она полузакрыла свои
глаза, как будто чтобы предохранить их от ветра. Она все еще держала свою
корзину, закрепленную петлей на своей правой руке.
Тогда у меня наступил момент полного замешательства. Я обернулся и
посмотрел на дона Хуана. Он делал неистовые жесты, чтобы позвать меня
назад. Я побежал. Трое или четверо мужчин второпях приблизились ко мне. Я
вскочил в свою машину и дал скорость в противоположном направлении.
Я пытался спросить дона Хуана о том, что случилось, но я не мог
говорить; мои уши лопались от потрясающего напряжения; я чувствовал, что
задыхался. Он, казалось, был удовлетворен и начал смеяться. Моя неудача
как будто не беспокоила его. Мои руки на рулевом колесе были такими
тяжелыми, что я не мог двинуть ими; они были застывшими; мои руки были
негнущимися и такими же были мои ноги. Фактически, я не мог оторвать свою
ногу от педали газа.
Дон Хуан похлопал меня по спине и селел мне расслабиться. Мало-помалу
давление в моих ушах ослабло.
- Что случилосб там? - наконец спросил я.
Он захохотал, как ребенок, не отвечая. Затем он спросил меня, не
заметил ли я способ, которым женщина перемахнула дорогу. Он восхищался ее
превосходной скоростью. Разговор дона Хуана казался таким неуместным, что
я не мог в действительности следовать ему. Он восхищался женщиной! Он
сказал, что ее сила была безупречной и что она была безжалостным врагом.
Я спросил дона Хуана, помнил ли он о моей неудаче. Я был искренне
удивлен и раздосадован переменой его настроения. Он, казалось, был
действительно рад.
Он велел мне остановиться. Я остановился на обочине дороги. Он
положил свою руку на мое плечо и проницательно посмотрел в мои глаза.
- Все, что я делал сегодня с тобой, было хитростью, - сказал он
прямо. - Существует правило, что человек знания должен обманывать своего
ученика. Сегодня я обманул тебя и обманом заставил учиться.
Я был ошеломлен. Я не мог собрать свои мысли. Дон Хуан объяснил, что
все затруднительное положение с женщиной было хитростью; что она никогда
не была угрозой ему; и что его задачей было ввести меня в испытание с ней
при специфических условиях непринужденности и силы, которые я переживал,
когда пытался пронзить ее. Он похвалил мою решимость и назвал ее актом
силы, который продемонстрировал женщине, что я был способен на большое
усилие. Дон Хуан сказал, что, даже хотя я и не сознавал этого, все, что я
делал, должно было показать меня в выгодном свете перед ней.
- Ты никогда не мог коснуться ее, - сказал он. - но ты показал ей
свои когти. Теперь она знает, что ты не боишься. Ты бросил вызов ей. Я
использовал ее, чтобы перехитрить тебя, потому что она сильна и
безжалостна и никогда не забывает. Люди обычно слишком заняты, чтобы быть
безжалостными врагами.
Я почувствовал ужасный гнев. Я сказал ему, что никто не должен играть
с глубокими чувствами и преданностью других.
Дон Хуан смеялся до тех пор, пока слезы не покатились у него по
щекам, а я ненавидел его. Я был переполнен желанием ударить его и уехать;
однако, в его смехе был такой необычный ритм, что он почти парализовал
меня.
- Не надо быть таким сердитым, - сказал он успокаивающе.
Затем дон Хуан сказал, что его действия никогда не были фарсом, что
он также отбрасывал свою жизнь долгое время прежде, когда его собственный
бенефактор обманывал его, точно так же, как он обманул меня. Дон Хуан
сказал, что его бенефактор был безжалостным человеком, который не думал о
нем таким же образом, как он, дон Хуан, думает обо мне. Он добавил очень
сурово, что женщина испытывала свою силу против него и действительно
пыталась убить его.
- Теперь она знает, что я играл с ней, - сказал он, смеясь, - и она
возненавидит _т_е_б_я_ за это. Она ничего не может сделать мне, но она
выместит это на тебе. Она не знает еще, сколько у тебя силы, поэтому она
будет приходить испытывать тебя мало-помалу. Теперь у тебя нет выбора, и
ты должен учиться, чтобы защитить себя, или ты сделаешься жертвой этой
леди. Она не шутит.
Дон Хуан напомнил мне способ, которым она перелетела.
- Не надо сердиться, - сказал он. - это не обычная хитрость. Это
правило.
В способе, которым женщина отпрыгнула от меня, было что-то, поистине
сводящее с ума. Я был сам этому свидетелем: она перепрыгнула ширину шоссе
в мгновение ока. Я не имел способа избежать этой несомненности. С этого
момента я сконцентрировал все мое внимание на этом случае и, мало-помалу,
накопил "доказательства", что она действительно преследовала меня.
Окончательный результат был тот, что я должен был отказаться от
ученичества под давлением моего иррационального страха.
Я вернулся к дому дона Хуана несколько часов спустя, рано после
полудня. Он, очевидно, ожидал меня. Он подошел ко мне, когда я вышел из
моей машины, и осмотрел меня с любопытством в глазах, обойдя вокруг меня
пару раз.
- Почему взволнованность? - спросил он, прежде чем я имел время
сказать что-нибудь.
Я объяснил, что что-то испугало меня этим утром и что я начал
чувствовать что-то крадущееся вокруг меня, как в прошлом. Дон Хуан сел и,
казалось, был поглощен мыслями. Его лицо имело необычно серьезное
выражение. Он, казалось, был уставшим. Я сел около него и приводил в
порядок свои записи.
После очень долгой паузы его лицо прояснилось, и он улыбнулся.
- То, что ты чувствовал этим утром, был дух водяной дыры, - сказал
он. - Я скажу тебе, что ты должен подготовиться для неожиданной встречи с
этими силами. Я думаю, ты понял.
- Да.
- Тогда почему страх?
Я не мог ответить.
- Этот дух на твоей тропе, - сказал он. - он уже похлопал тебя в
воде. Я уверяю тебя, что он постучит тебе снова, и, вероятно, ты не будешь
подготовлен, и эта встреча будет твоим концом.
Слова дона Хуана заставили меня почувствовать искреннее беспокойство.
Однако, мои чувства были необычными; я был обеспокоен, но не боялся. Что
бы ни случилось со мной, это не могло вызвать во мне старых чувств слепого
страха.
- Что я должен делать? - спросил я.
- Ты слишком легко забываешь, - сказал он. - тропа знания - это тропа
силы. Для того, чтобы учиться, мы должны спешить. На тропе знания мы
всегда боремся с чем-то, избегаем чего-то, готовимся к чему-то; и это
что-то всегда является необъяснимым, великим, более сильным, чем мы.
Необъяснимые силы будут приходить к тебе. Теперь это дух водной дыры,
позднее это будет твой собственный олли, поэтому ты ничего не можешь
делать теперь, кроме как готовиться к борьбе. Много лет назад ла Каталина
торопила тебя, она была только колдуньей, однако, и это была хитрость для
новичка.
Мир действительно полон пугающих вещей, и мы - беспомощные создания,
окруженные силами, которые необъяснимы и непреклонны. Обычный человек, в
незнании, верит, что эти силы могут быть объяснены или изменены; он в
действительности не знает, как это сделать, но он ожидает, что действия
человечества объяснят их или изменят их раньше или позже. Маг, с другой
стороны, не думает об объяснении или об изменении их; вместо этого, он
учится использовать такие силы, перенаправляя себя самого и
приспосабливаясь к их направлению. Это его хитрость. Очень мало остается
от магии, если ты узнал ее хитрость. Маг только немного лучше выделен, чем
обычный человек. Магия не помогает ему жить лучшей жизнью; в
действительности, я бы сказал, что магия мешает ему; она делает его жизнь
сложной, опасной. Открывая себя знанию, маг становится более уязвимым, чем
обычный человек. С одной стороны, окружающие его люди ненавидят и боятся
его и будут стараться кончить его жизнь; с другой стороны, необъяснимые и
непреклонные силы, которые окружают каждого из нас, по праву того, что мы
живем, являются для мага источником еще большей опасности. Быть пронзенным
собратом - действительно больно, но это ничто по сравнению с тем, чтобы
быть тронутым олли. Маг, открывая себя знанию, падает жертвой таких сил и
имеет только единственное средство уравновесить себя - свою волю; таким
образом, он должен чувствовать и действовать, как воин. Я повторю это еще
раз: только как воин можно выжить на пути знания. То, что помогает магу
жить лучшей жизнью, - это сила жизни воина.
Это мое обязательство - научить тебя "видеть". Не потому, что я лично
хочу сделать так, но потому, что ты был выбран; ты был указан мне
мескалито. Однако, мое личное желание заставляет меня научить тебя
чувствовать и действовать, как воин. Лично я верю, что быть воином - более
подходящее, чем что-либо еще. Поэтому я старался показать тебе эти силы,
как маг воспринимает их, потому что только под их устрашающим воздействием
можно стать воином. "Видеть", прежде чем быть воином, - это сделает тебя
слабым; это даст тебе ложную слабость, желание отступить; твое тело будет
разрушаться, потому что ты станешь безразличным. Это мое личное намерение
- сделать тебя воином, таким образом ты не сломаешься.
Я слышал, что ты говорил уже много раз, что ты всегда готов умереть.
Я не рассматриваю это чувство, как необходимое. Я думаю, что оно является
бесполезным потаканием себе. Воин должен быть готов только к битве. Я
слышал также, что ты говорил о том, что твои родители поранили твой дух. Я
думаю, что дух человека является чем-то, что может быть легко ранено, хотя
не теми средствами, которые ты сам называешь ранящими. Я полагаю, что твои
родители искалечили тебя тем, что сделали тебя потакающим себе, мягким и
предающимся прозябанию.
Дух воина не связывается ни потаканием себе и жалобами, не
связывается он победами или поражениями. Дух воина связывается только с
борьбой, и каждое усилие - это последняя битва воина на земле. Таким
образом, результат имеет очень мало значения для него. В своей последней
битве на земле воин позволяет своему духу течь свободно и ясно. И когда он
проводит свою битву, зная, что его воля безупречна, воин смеется и
смеется.
Я кончил писать и поднял глаза. Дон Хуан пристально смотрел на меня.
Он покачал головой из стороны в сторону и улыбнулся.
- Ты действиетльно все записываешь? - спросил он с недоверием. -
Хенаро говорил, что он никогда не может быть серьезным с тобой, потому что
ты всегда пишешь. Он прав: как может кто-нибудь быть серьезным, если ты
всегда пишешь?
Он усмехнулся и я попытался отстоять свою позицию.
- Это не имеет значения, - сказал он. - Если ты когда-либо научишься
в_и_д_е_т_ь_, то, я полагаю, ты должен делать это твоим собственным путем
судьбы.
Он встал и посмотрел на небо. Было около полудня. Он сказал, что еще
было время поехать поохотиться в горах.
- На кого мы собираемся охотиться? - спросил я.
- На особое животное, или на оленя, или на кабана, или даже на
горного льва.
Он остановился на момент, а затем добавил: "даже на орла".
Я встал и последовал за ним к моей машине. Он сказал, что на этот раз
мы собирались только наблюдать и узнать, на каких животных мы должны
охотиться. Он собирался сесть в мою машину, когда, казалось, вспомнил
что-то. Он улыбнулся и сказал, что путешествие должно быть отложено, пока
я не узнаю нечто, без чего наша охота будет невозможна.
Мы вернулись и сели снова под его рамада. Я хотел многое спросить, но
он не дал мне время ничего сказать и заговорил снова.
- Это приводит нас к последнему моменту, который ты должен знать о
воине, - сказал он. - Воин отбирает отдельные предметы, которые создают
его мир.
В тот день, когда ты встретился с олли, и я был вынужден дважды
полоскать тебя в воде, ты знаешь, что было с тобой не так?
- Нет.
- Ты потерял свои щиты.
- Какие щиты? О чем ты говоришь?
- Я сказал, что воин отбирает вещи, которые создают его мир. Он
отбирает намеренно, так как каждая вещь, которую он выбирает, является
щитом, который защищает его от нападений сил, которые он стремится
использовать. Воин будет использовать свои щиты, чтобы защититься от олли,
например.
Обычный человек, который в равной мере окружен этими необъяснимыми
силами, недоступен для них, потому что он имеет другие виды особых щитов
для защиты себя.
Он сделал паузу и посмотрел на меня с вопросом в глазах. Я не
понимал, что он имеет в виду.
- Что это за щиты? - настаивал я.
- То, что делают люди, - повторил он.
- Что же они делают?
- Хорошо, посмотри вокруг. Люди заняты деланьем того, что делают
люди. Это и есть их щиты. Когда бы маг ни имел столкновения с любыми из
этих необъяснимых и непреклонных сил, о которых мы говорим, его просвет
открывается, делая его более доступным смерти, чем обычно; я говорил тебе,
что мы умираем через тот просвет, поэтому, если он открывается, необходимо
иметь свою волю готовой заполнить его; это в том случае, если человек -
воин. Если человек не является воином, как ты, тогда у него нет иного пути
отступления, кроме как воспользоваться деятельностью повседневной жизни,
чтобы удалить из своего ума страх встречи и, таким образом, позволить
своему просвету закрыться. Ты рассердился на меня в тот день, когда
встретился с олли. Я рассердил тебя, когда остановил твою машину, и я
остудил тебя, когда я опускал тебя в воду. То, что ты был в мокрой одежде,
еще более остудило тебя. То, что ты был сердит и замерз, позволило твоему
просвету закрыться, и ты был защищен. В это время твоей жизни, однако, ты
не можешь больше использовать эти щиты столь же эффективно, как обычный
человек. Ты слишком много знаешь об этих силах, и теперь, наконец, ты на
грани того, чтобы чувствовать и действовать, как воин. Твои старые нити не
являются больше надежными.
- Что же от меня ожидается?
- Действуй, как воин, и отбирай частицы своего мира. Ты не можешь
больше окружать себя вещами, как попало. Я говорю тебе это самым серьезным
образом. Теперь ты впервые не в безопасности при твоем старом образе
жизни.
- Что ты имеешь в виду под отбором частиц моего мира?
- Воин встречает эти необъяснимые и непреклонные силы, потому что он
намеренно ищет их, поэтому он всегда готов к встрече. Ты, напртив, никогда
не готов к ней. Фактически, если эти силы явятся к тебе, они захватят тебя
врасплох; испуг откроет твой просвет, и твоя жизнь беспрепятственно
ускользнет сквозь него. Первой вещью, которую ты, затем, должен делать, -
это быть готовым. Думай, что олли собирается выскочить перед твоими
глазами в любую минуту и ты должен быть готов к этому. Встреча с олли -
это не вечеринка на воскресном пикнике, и воин берет на себя
ответственность по защите своей жизни. Поэтому, если какая-либо из этих
сил стучится к тебе и открывает твой просвет, ты должен намеренно бороться
за то, чтобы закрыть его самому. Для этой цели ты должен иметь избранный
ряд вещей, которые дают тебе большое спокойствие и удовольствие, вещей,
которые ты можешь намеренно использовать для того, чтобы убрать свои мысли
от испуга и закрыть свой просвет и сделать себя цельным.
- Что это за вещи?
- Несколько лет назад я говорил тебе, что в своей повседневной жизни
воин выбирает себе дорогу с сердцем. Именно последовательный выбор пути с
сердцем делает воина отличным от среднего человека. Он знает, что путь
имеет сердце, когда он един с этим путем, когда он переживает огромное
спокойствие и удовольствие, идя по нему. Вещи, которые воин отбирает,
чтобы сделать свои щиты, - это частицы пути с сердцем.
- Но ты сказал, что я не воин, поэтому, как же я могу выбрать путь с
сердцем?
- Это твоя поворотная точка. Можно сказать, что раньше тебе не было
действительной необходимости жить, как воин. Теперь иначе, теперь ты
должен окружить себя предметами пути с сердцем и должен отказаться от
остального, или же ты погибнешь при следующей встрече. Я могу добавить,
что ты можешь не просить о встрече больше. Теперь олли может прийти к тебе
во сне, во время твоего разговора с друзьями, когда ты пишешь.
- Я уже годами искренне старался жить в согласии с твоими поучениями,
- сказал я. - Очевидно, я не делал этого достаточно хорошо. Как я могу
делать лучше теперь?
- Ты думаешь и разговариваешь слишком много. Ты должен прекратить
разговор с самим собой.
- Что ты имеешь в виду?
- Ты слишком много разговариваешь с собой. Ты в этом не исключение.
Каждый из нас делает это. Мы ведем внутренний разговор. Подумай об этом.
Когда ты один, что ты делаешь?
- Я разговариваю с самим собой.
- О чем ты разговариваешь с собой?
- Я не знаю; о чем угодно, я полагаю.
- Я скажу тебе, о чем мы разговариваем сами с собой. Мы разговариваем
о нашем мире. Фактически, мы создаем наш мир своим внутренним разговором.
- Как мы это делаем?
- Когда мы разговариваем с собой, мир всегда такой, каким он должен
быть. Мы обновляем его, мы начиняем его жизнью, мы поддерживаем его своим
внутренни разговором. Не только это, но мы также выбираем свои пути так
же, как мы говорим себе. Такми образом, мы повторяем тот же самый выбор
еще и еще до тех пор, пока не умираем, потому что мы продолжаем повторение
того же самого внутреннего разговора еще и еще до тех пор, пока не
умираем.
Воин сознает это и стремится остановить этот разговор. Это последняя
точка, которую ты должен знать, если ты хочешь жить, как воин.
- Как я могу перестать говорить с самим собой?
- Прежде всего ты должен использовать свои уши, чтобы снять часть
нагрузки со своих глаз. Мы с самого рождения использовали свои глаза для
того, чтобы судить о мире. Мы говорим с другими и с собой, главным
образом, о том, что мы видим. Воин сознает это и прислушивается к миру; он
прислушивается к звукам мира.
Я отложил свои записи. Дон Хуан засмеялся и сказал, что он не имел в
виду навязать мне результат, что прислушивание к звукам мира должно быть
гармоничным и с большим терпением.
- Воин сознает, что мир изменится, как только он перестанет говорить
с самим собой, - сказал он, - и он должен быть готов к этому необычайному
толчку.
- Что ты имеешь в виду, дон Хуан?
- Мир такой-то или такой-то только потому, что мы сказали себе, что
он такой. Если мы перестанем говорить себе, что мир такой-то, то мир
перестанет быть таким. В этот момент я не думаю, что ты готов к такому
моментальному удару, поэтому ты должен медленно начать уничтожать
/открывать/ мир.
- Я, в действительности, не понимаю тебя!
- Твоя беда в том, что ты смешиваешь мир с тем, что делают люди; и
опять же, ты не одинок в этом. Каждый из нас делает это. Вещи, которые
делают люди, являются щитами против сил, которые нас окружают; то, что мы
делаем, как люди, дает нам удобство и чувство безопасности; то, что делают
люди, по праву, очень важно, но только, как щит. Мы никогда не знаем, что
все, что мы делаем, как люди, это только щиты, и мы позволяем им
господствовать и попирать наши жизни. Фактически, я должен сказать, что
для человечества то, что делают люди, более велико и более важно, чем сам
мир.
- Что ты называешь миром?
- Мир - это все, что заключено здесь, - сказал он и топнул по земле.
- жизнь, смерть, люди, олли и все остальное, что окружает нас. Мир
необъятен. Мы никогда не сможем понять понять его; мы никогда не разгадаем
его тайн. Поэтому, мы должны относиться к нему, как к тому, что он есть,
как к чудесной загадке!
Однако, обычный человек не делает этого. Мир никогда не является
загадкой для него, и, когда он приближается к старости, он убеждается, что
он не имеет больше ничего, для чего жить. Старик не исчерпал мира. Он
исчерпал только то, что делают люди. Но в своем глупом замешательстве он
верит, что мир не имеет больше загадок для него. Вот ужасная цена, которую
приходится платить за наши щиты!
Воин осознает эту путаницу и учится относиться к вещам правильно.
Вещи, которые делают люди, ни при каких условиях не могут быть более
важны, чем мир. И, таким образом, воин относится к миру, как к бесконечной
тайне, а к тому, что делают люди, как к бесконечной глупости.



15

Я начал упражняться в прислушивании к "звукам мира" и продолжал это в
течение двух месяцев, как точно указал дон Хуан. Сначала было мучительно
слышать и не видеть, но еще более мучительным было не разговаривать с
самим собой. К концу двух месяцев я был способен выключать свой внутренний
диалог на короткие периоды периоды времени и мог обращать внимание на
звуки.
Я прибыл к дому дона Хуана к 9 часам 10 ноября 1969 года.
- Мы начнем поездку прямо сейчас, - сказал он, как только я подъехал
к его дому.
Я отдохнул в течение часа, а затем мы поехали к низким склонам гор на
востоке. Мы оставили мою машину на попечение одного из его друзей, который
жил в этом месте, а сами пошли пешком в горы. Дон Хуан положил сухое
печенье и сладкие булочки в рюкзак для меня. Провизии было достаточно на
день или на два. Я спросил дона Хуана, не взять ли нам больше, но он
отрицательно потряс головой.
Мы шли пешком все утро. Был довольно теплый день. Я нес одну флягу с
водой, из которой большей частью пил я сам. Дон Хуан пил только дважды.
Когда вода кончилась, он заверил меня, что было бы очень хорошо напиться
из потока, который мы найдем на нашем пути. Он рассмеялся на мое
нежелание. Через короткое время моя жажда вынудила меня побороть мои
страхи.
Рано после полудня мы остановились в небольшой долине у подножья
каких-то сочных зеленых холмов. Позади холмов, на востоке, на облачном
небе вырисовывались высокие горы.
- Ты можешь думать, что ты можешь написать о том, что мы говорим, или
о том, что ты воспринимаешь, но ты ничего не можешь написать о том, где мы
находимся, - сказал он.
Мы остановились на время, и затем он вынул узелок из-под своей
рубашки. Он развязал его и показал мне свою трубку. Он наполнил ее чашечку
курительной смесью, зажег спичку и поджег небольшую сухую ветку, положил
горящую веточку внутрь чашки и велел мне курить. Не имея кусочка угля
внутри чашки, было трудно разжечь трубку; мы должны были держать горящие
ветки до тех пор, пока смесь не разгорелась.
Когда я кончил курить, он сказал, что мы были здесь для того, чтобы я
мог разыскать тот вид дичи, на которую я предполагал охотиться. Он
заботливо повторил мне три или четыре раза, что наиболее важным аспектом
моей попытки было найти какие-нибудь ямы. Он подчеркнул слово "ямы" и
сказал, что внутри их маг мог найти все виды сообщений и указаний. Я хотел
спросить, какого рода ямы это были; дон Хуан, казалось, отгадал мой вопрос
и сказал, что их было невозможно описать и что они были в области
"виденья". Он повторил несколько раз, что я должен сосредоточить все свое
внимание на слушаньи звуков и сделать все возможное, чтобы найти дыры
между звуками. Он сказал, что он собирался играть на своем ловителе духов
четыре раза. Я должен был использовать эти жуткие зовы в качестве
проводников к олли, который приветствовал меня; этот олли тогда даст мне
сообщение, которое я искал. Дон Хуан велел мне находиться в полной
бдительности, так как он не знал, каким образом олли проявит себя по
отношению ко мне.
Я внимательно прислушивался. Я сидел спиной к каменистой стороне
холма. Я испытывал умеренное онемение. Дон Хуан предупредил меня не
закрывать глаза. Я начал слушать и мог различить посвистывание птиц,
шелест листьев от ветра, жужжание насекомых. Когда я поместил все свое
внимание в эти звуки, я мог действительно разобрать четыре разных типа
посвистывания птиц. Я мог различить медленные или быстрые скорости ветра;
я мог также слышать различный шелест трех типов листьев. Жужжание
насекомых было поразительным. Их было так много, что я не мог сосчитать их
или правильно разделить их.
Я был погружен в необычный мир звуков, которого никогда не было в
моей жизни. Я начал скользить вправо. Дон Хуан сделал движение, чтобы
остановить меня, но я сам уже сдержал себя. Я выпрямился и сел прямо
снова. Дон Хуан передвинул мое тело, пока не подпер меня в щели каменной
стены. Он расчистил мелкие камни из-под моих ног и уложил затылок моей
головы на камень.
Он повелительно сказал мне, чтобы я смотрел на горы к юго-востоку. Я
сосредоточил мой пристальный взгляд вдаль, но он исправил меня и сказал,
что я не должен смотреть пристально, но разглядывать холмы передо мной и
растительность на них. Он повторил снова и снова, что я должен
сосредоточить все свое внимание на слушаньи.
Звуки начали проступать снова. Их не было настолько много, чтобы я
хотел слушать их; скорее, они каким-то способом заставляли меня
концентрироваться на них. Ветер шелестел листьями. Ветер прошел вверху над
деревьями и затем втянулся в долину, где мы были. Опускаясь, он коснулся
сначала листьев на верхушках деревьев - они издали особый звук, который,
как я представил, был низким, дребезжащим, сочным звуком. Затем ветер
толкнул кусты, и их листья зазвучали подобно множеству мелких предметов;
это был почти мелодичный звук, очень поглощающий и весьма требовательный;
он, казалось, мог заглушить все остальное. Я нашел его неприятным. Я
почувствовал себя в затруднении, потому что мне пришло на ум, что я был
подобен шуршанию кустов, раздражающему и требующему. Звук был так близок
ко мне, что я испытывал неловкость. Затем я услышал, что ветер прошелся по
земле. Это не был больше шелестящий звук, но больше посвистывание, почти
низкое или однообразное жужжание. Прислушиваясь к звукам ветра, я понял,

что все три из них случились сразу. Я был удивлен тем, что я был способен
отличить их один от другого, когда я снова начал сознавать посвистывание
птиц и жужжание насекомых. В один момент были только звуки ветра, а в
следующий момент гигантский поток других звуков сразу возник в сфере моего
сознания. Логически, все существовавшие звуки должны были постоянно
издаваться в течение времени, когда я слышал только ветер.
Я не мог сосчитать всех посвитываний птиц или жужжаний насекомых,
однако, я был убежден, что я слышал каждый отдельный звук, когда он
производился. Все вместе они создавали очень необычный порядок. Я не мог
назвать это иначе, чем "порядок". Это был порядок звуков, которые имели
строй; то есть каждый звук происходил в последовательности.
Затем я услышал исключительно долгий вой. Он заставил меня задрожать.
Все другие звуки в мгновение прекратились, и долина была мертвой, пока
отражение воя не достигло другой стороны долины; затем шумы возникли
опять. Я сразу же поймал их строй. Через момент напряженного слушания я
подумал, что я понял рекомендацию дона Хуана наблюдать за дырами между
звуками. Строй шумов имел интервалы между звуками! Например, особые
посвистывания птиц были рассчитаны по времени и имели паузы между собой, и
то же имели все другие звуки, которые я воспринимал. Шелест листьев был
подобен вязкому клею, что составляло их однородное жужжание. Дело было в
том, что синхронность каждого звука была целой в общем строе звуков. Таким
образом, интервалы или паузы между звуками, если я обращал внимание на
них, были дырами в структуре. Я снова услышал пронзительный вой ловителя
духов дона Хуана. Он не потряс меня, но звуки снова прекратились в
мгновение, и я воспринял такой перерыв, как дыру, очень большую дыру. В
этот самый момент я переместил свое внимание от слушанья к смотрению. Я
смотрел на скопление низких холмов с пышной зеленой растительностью.
Силуэты холмов были расположены таким образом, что с места, откуда я
смотрел, на склоне одного из холмов, казалось, была видна дыра.
Это было место между двумя холмами, и благодаря этому я мог видеть
низкие, черные, с серым оттенком горы вдали. В этот момент я не знал, что
это было. Было так, как будто дыра, которую я видел, была "дырой" в звуке.
Затем шумы начались снова, но визуальное изображение огромной дыры
оставалось. Короткое время спустя я стал еще более остро осознавать строй
звуков и их порядок и распределение их пауз. Мой ум был способен различать
и выделять огромное количество отдельных звуков. Я мог действительно
следить за всеми звуками, поэтому каждая пауза между звуками была
определенной дырой. В определенный момент паузы скристаллизовались в моем
уме и образовали твердую решетку, структуру. Я не видел и не слышал их. Я
чувствовал структуру какой-то неизвестной частью себя.
Дон Хуан заиграл на своей бечевке еще раз; звуки прекратились, как и
прежде, создав огромную дыру в звуковой структуре. Однако, на этот раз эта
большая пауза гармонировала с дырой в холмах, которую я видел; они
наложились друг на друга. Эффект восприятия двух дыр длился такое долгое
время, что я мог видеть и слышать их контуры, так как они соответствовали
друг другу. Затем снова начались другие звуки, и структура пауз их стала
отчетливым, почти видимым ощущением. Я стал видеть звуки, так как они
создавали строй, и затем весь этот строй стал накладываться на окружающее
тем же самым путем, каким я воспринимал наложение двух больших дыр. Я не
смотрел и не слушал, как я привык это делать. Я делал что-то, что было
совершенно отличным, - я составлял свойства обоих. По какой-то причине мое
внимание было сосредоточено на большой дыре в холмах. Я чувствовал, что я
слышал ее, и в то же самое время я видел ее. В ней было что-то
соблазняющее. Она всецело поглотила мое поле восприятия, и каждый
отдельный звуковой строй, который совпадал с особенностями окружения,
зависел от этой дыры.
Я еще раз услышал жуткий вой ловителя духов дона Хуана; все звуки
прекратились; две большие дыры, казалось, светились, и тогда я снова
увидел вспаханное поле; там стоял олли, как я видел его прежде. Вид всей
сцены стал очень ясным. Я мог видеть его прямо, как будто он был в
пятидесяти ярдах. Я не мог видеть его лицо - шляпа скрывала его. Затем он
начал приближаться ко мне, медленно поднимая на ходу свою голову; я мог
почти видеть его лицо, и это ужаснуло меня. Я знал, что я должен был
остановить его без промедления. Необычайная волна прошла по моему телу; я
чувствовал истечение "силы". Я хотел отвести глаза в сторону, чтобы
остановить зрелище, но я не мог сделать этого. В этот критический момент
мне в голову пришла мысль. Я знал то, что имел в виду дон Хуан, когда
говорил о частицах "пути с сердцем", которые были щитами. Было что-то, что
я хотел следать в своей жизни, что-то очень поглощающее и интригующее,
что-то, что наполняло меня огромным спокойствием и удовольствием. Я знал,
что олли не мог победить меня. Я повернул голову безо всякого
беспокойства, прежде чем я мог увидеть все его лицо.
Я начал слушать все другие звуки; они внезапно стали очень громкими и
настойчивыми, как будто они действительно сердились на меня. Они потеряли
свой строй и оказались аморфным конгломератом резких, болезненных криков.
Мои уши начали гудеть под их давлением. Я чувствовал, что моя голова
разрывается. Я встал и закрыл уши ладонями.
Дон Хуан помог мне дойти до небольшого ручейка, заставил меня снять
одежду и окунул меня в воду. Он заставил меня лечь на почти сухое русло
ручья, а затем собрал воду в свою шляпу и плеснул на меня ей.
Давление в моих ушах спало очень быстро, и "купание" отняло только
несколько минут. Дон Хуан посмотрел на меня, одобрительно потряс головой и
сказал, что я сделал себя "твердым" необыкновенно быстро.
Он одел меня и отвел меня назад к месту, где я сидел. Я чувствовал
себя необыкновенно сильным, бодрым и ясным.
Он хотел знать все подробности моего зрелища. Он сказал, что "дыры" в
звуках использовались магами, чтобы узнать особые вещи. Олли мага
показывает сложные дела через эти дыры в звуках. Он отказался более
подробно рассказать о "дырах" и отбросил мои вопросы, сказав, что, т.к. я
не имел олли, такая информация будет только вредна мне.
- Все имеет значение для мага, - сказал он. - Звуки имеют дыры в
себе, и так же делают все вокруг себя. Делая обычным путем, человек не
имеет скорости, чтобы схватить дыры, и поэтому он идет сквозь жизнь без
защиты. Черви, птицы, деревья - все они могут говорить нам невообразимые
вещи, если только имеешь скорость, чтобы схватить их сообщения. Дымок
может дать нам эту схватывающую скорость. Но мы должны быть в хороших
отношениях со всем живым в этом мире. В этом причина того, почему мы
должны разговаривать с растениями, когда мы соберемся срезать их, и
извиняться, причиняя им вред; то же самое мы должны делать по отношению к
животным, которых мы собираемся убить. Мы должны брать только то, что
достаточно для наших нужд, иначе растения и животные, и черви, которых мы
убили, обернутся против нас и будут причиной нашей болезни и несчастья.
Воин осознает это и старается успокоить их, тогда, когда он всматривается
через дыры, деревья, птицы и черви дают ему верные сообщения.
Но все это теперь неважно. Важно то, что ты видел олли. Вот твоя
дичь! Я говорил тебе, что мы собирались на что-то охотиться. Я думал, что
это будет животное. Я рассчитывал, что ты увидишь животное, на которое мы
собираемся охотиться. Сам я видел кабана; мой ловитель духов - это кабан.
- Почему мы пришли сюда охотиться?
- Олли показал тебе ловитель духов, который он достал из своей сумки.
Тебе нужно приобрести его, если ты собираешься вызывать олли.
- Что такое ловитель духов?
- Это нить. Ею я могу вызывать олли, моего собственного олли, или я
могу вызывать духов водных дыр, духов рек, духов гор. Мой - это кабан, и
звучит подобно кабану. Я использовал его дважды для тебя, чтобы вызвать
духа водной дыры, чтобы помочь тебе. Дух приходил к тебе, как олли
приходил к тебе сегодня. Однако, та не мог видеть его, потому что у тебя
нет скорости; однако, в тот день, когда я взял тебя в водный каньон и
положил тебя на камень, ты знал, что дух был почти над тобой, и ты в
действительности не видел его. Эти духи - помощники. Они твердые, чтобы их
держать руками и как бы опасны. Нужна безупречная воля, чтобы держать их в
безвыходном положении.
- На что они похожи?
Они различны для каждого человека и также олли. Для тебя олли,
очевидно, выглядит подобно человеку, которого ты прежде знал, или подобно
человеку, которого ты всегда стараешься узнать; это склонность твоей
натуры. Ты склонен к тайнам и секретам. Я не похож на тебя, потому что
олли для меня - это что-то очень ясное.
Духи водных дыр - владельцы особых мест. Тот, которого я вызывал,
чтобы помочь тебе, известен мне самому. Он помогал мне много раз. Он
обитает в этом каньоне. В тот раз, когда я вызывал его, чтобы помочь тебе,
ты не был сильным, и дух принял тебя сурово. Это не было его намерение - у
них нет этого - но ты лежал там очень слабый, слабее, чем я подозревал.
Позже дух едва не навлек на тебя твою смерть; в воде оросительного канала
ты фосфорецировал. Дух взял тебя удивлением, и ты едва не умер. Раз дух
делает это, он всегда возвращается за своей жертвой. Я был уверен, что он
вернется за тобой. К несчастью, ты нуждаешься в воде, чтобы стать крепким
снова, когда ты используешь дымок; это загоняет тебя в ужасно невыгодное
положение. Если ты не используешь воду, то ты, вероятно, умрешь, но если
ты используешь меня, то дух возьмет тебя.
- Могу ли я использовать воду в другом месте?
- Это не имеет никакой разницы. Дух водной дыры вблизи моего дома
может преследовать тебя где угодно, если ты не имеешь ловителя духов. Вот
почему олли показал это тебе. Он сказал тебе, что ты нуждаешься в нем. Он
обернул его вокруг своей левой руки и пошел к тебе, указав на водный
каньон. Сегодня он снова хотел показать тебе ловитель духов, как и в
первый раз, когда ты встретился с ним. И то, что ты прекратил, было
благоразумно; олли шел слишком твердо для твоей силы, и прямое
столкновение с ним было бы очень вредным для тебя.
- Как я могу достать ловитель духов теперь?
- Очевидно, олли собирается дать тебе его сам.
- Как?
- Я не знаю. Ты должен будешь пойти к нему, он уже сказал тебе, где
смотреть его.
- Где?
- Там, наверху, на тех холмах, где ты видел дыру.
- Должен ли я увидеть самого олли?
- Нет. Но он уже приветствует тебя. Дымок открыл тебе путь к нему.
Затем, позже, ты встретишься с ним лицом к лицу, но это произойдет только
после того, как ты узнаешь его очень хорошо.



16

Мы прибыли в ту же самую долину поздно после полудня 15 декабря 1969
года. Дон Хуан повторно напомнил мне, когда мы двигались сквозь кустарник,
что направления или точки ориентации были решающе важными в попытке,
которую я собирался предпринять.
- Ты должен определить верное направление немедленно по прибытии на
вершину холма, - сказал дон Хуан. - Как только ты будешь на вершине холма,
- сказал дон Хуан, - обратись лицом в этом направлении, - он указал на
юго-восток. - Это твое благоприятное направление, и ты всегда должен быть
обращен лицом к нему, особенно, когда ты в беспокойстве. Помни это.
Мы остановились у основания холмов, где я воспринимал дыру. Он указал
на особое место, где я должен был сидеть; он сел рядом со мной и очень
спокойным голосом дал мне подробные инструкции. Он сказал, что, как только
я достигну вершины холма, я должен протянуть перед собой свою правую руку
ладонью вниз и растопырив пальцы подобно вееру, за исключением большого
пальца, который должен быть подогнут к ладони. Затем я должен повернуть
голову к северу и прижать руку к груди, указывая рукой также на север;
затем я должен танцевать, поставив мою левую ногу позади правой и ударяя в
землю носком левой ноги. Он сказал, что, когда я почувствую тепло,
поднимающееся по моей левой ноге, я должен начать медленно переносить мою
руку с севера на юг, а затем снова к северу.
- Место, над которым ладонь твоей руки почувствует тепло, когда ты
проносишь руку, - это место, где ты должен сидеть, и это является также
направлением, в котором ты должен смотреть, - сказал он. - Если место к
юго-востоку или если оно в этом направлении, - он снова указал на
юго-восток, - результаты будут превосходными. Если место, где твоя рука
становится теплой, к северу, то ты получишь сильное поражение, но ты
можешь повернуть течение в свою пользу. Если место к югу, ты будешь иметь
тяжелую борьбу.
Тебе нужно будет провести руку сначала четыре раза, но когда ты
станешь более знаком с движением, тебе надо будет провести только раз,
чтобы знать, собирается или нет твоя рука стать теплой.
Раз ты установил место, где твоя рука становится теплой, садись там;
это твоя первая точка. Если ты обращен лицом на юг или на север, ты должен
решить, чувствуешь ли ты достаточно силы, чтобы остаться. Если ты имеешь
сомнения в себе, то встань и уйди. Нет необходимости оставаться, если ты
не уверен. Если ты решил не уходить, очисть достаточно большое место,
чтобы развести огонь, примерно в пяти футах от твоей первой точки. Огонь
должен быть на прямой линии с направлением, в котором ты смотришь. Место,
где ты разводишь огонь, - это твоя вторая точка. Затем собери все ветки,
какие сможешь, между этими двумя точками и разведи огонь. Сядь на твою
первую точку и смотри на огонь. Рано или поздно дух придет, и ты увидишь
его.
Если твоя рука совсем не получает тепло после четырех движений,
медленно проведи своей рукой с севера на юг, а затем повернись кругом и
проведи ее на запад. Если твоя рука получает тепло в любом месте к западу,
брось все и беги. Беги вниз на ровное место и не оборачивайся, что бы ты
ни услышал или ни почувствовал позади себя. Как только ты достигнешь
ровного места, как бы ты ни был испуган, прекрати бежать, падай на землю,
снимай свою куртку, подбери ее к животу, и скрутись, как мяч, подогнув
колени к животу. Ты должен также закрыть глаза руками, а руки плотно
прижать к бедрам. Ты должен оставаться в этом положении до утра. Если ты
последуешь этим простым мерам, с тобой не случится никакого вреда.
В случае, если ты не сможешь достичь ровного места вовремя, падай на
землю прямо там, где находишься. У тебя будет ужасное время там. Тебя
будут изводить, но, если ты сохранишь спокойствие и не будешь двигаться
или смотреть, ты выйдешь из этого без единой царапины.
Теперь, если твоя рука не получит тепла совсем, когда ты проводишь ее
к западу, снова повернись лицом к востоку и беги в восточном направлении
до тех пор, пока хватит дыхания. Остановись там и повтори те же движения.
Ты должен продолжать бежать к востоку; повторяй эти движения до тех пор,
пока твоя рука не получил тепло.
Дав мне эти инструкции, он заставил повторять меня их до тех пор,
пока я не заучил их наизусть. Затем мы сидели в молчании долгое время. Я
попытался возобновить разговор пару раз, но он каждый раз заставлял меня
молчать повелительным жестом.
Стало темно, когда дон Хуан встал и начал взбираться на холм. Я
последовал за ним. На вершине холма я исполнил все движения, которые он
описал. Дон Хуан стоял недалеко от меня и сохранял на мне острый взгляд. Я
был очень старателен и умышленно медлителен. Я пытался почувствовать
какое-либо ощущаемое изменение температуры, но я не мог обнаружить, чтобы
ладонь моей руки стала теплой. К этому времени стало совершенно темно,
однако, я все же мог бежать в восточном направлении, не натыкаясь на
кусты. Я остановился, когда запыхался, и был не слишком далеко от моей
точки отправления. Я чувствовал чрезвычайную усталость и напряжение. Мои
предплечья и икры болели.
Я повторил там все требуемые движения и снова получил тот же
отрицательный результат. Я бегал в темноте еще два раза, и затем, когда я
проводил своей рукой в третий раз, рука стала теплой над точкой к востоку.
Это было такое определенное изменение температуры, что я испугался. Я сел
и дождался дона Хуана. Я сказал ему, что обнаружил изменение температуры в
моей руке. Он велел мне продолжать, и я подобрал все сухие ветки, какие
мог найти, и разжег огонь. Он сел в паре футов от меня, слева.
Пламя рисовало необычные танцующие силуэты. Временами пламя
становилось радужным; оно вырастало красным, а затем становилось сверкающе
белым. Я объяснял эту необычную игру цветов тем, что это производилось
какими-то химическими свойствами особых сухих ветвей и веточек, которые я
собрал. Другой очень необычной особенностью огня были искры. Новые ветки,
которые я продолжал добавлять, создавали чрезвычайно большие искры. Я
подумал, что они были подобны теннисным мячам, которые, казалось,
взрывались высоко в воздухе.
Я пристально и сосредоточенно смотрел на огонь, таким способом,
каким, как я полагал, дон Хуан советовал мне смотреть, и у меня
закружилась голова. Он вручил мне свою бутыль из тыквы с водой и показал
мне выпить. Вода расслабила меня и придала мне восхитительное чувство
бодрости.
Дон Хуан наклонился вперед и прошептал мне на ухо, что я не должен
пристально смотреть на пламя, а только наблюдать в направлении огня. Мне

стало очень холодно и сыро после того, как я наблюдал почти час. В момент,
когда я собирался наклониться и подобрать ветки, что-то, подобное мотыльку
или пятнышку в моей сетчатке, пронеслось передо мной справа налево между
мной и огнем. Я немедленно отшатнулся. Я взглянул на дона Хуана, и он
показал мне движением своего подбородка опять смотреть на пламя. Момент
спустя та же тень пронеслась в противоположном направлении.
Дон Хуан поспешно встал и начал накладывать мусор на вершину горящих
веток, пока совершенно не погасил пламя. Он выполнил тушение костра с
громадной скоростью. Ко времени, когда я двинулся, чтобы помочь ему, он
уже кончил. Он набросал грязь на верх тлеющих веток, а затем потащил меня
вниз к выходу из долины. Мы шли очень быстро. Он не оборачивался и не
позволял мне заговорить вовсе.
Когда мы добрались до моей машины часы спустя, я спросил его, что это
была за вещь, которую я видел. Он повелительно потряс головой, и мы
поехали в полном молчании.
Когда мы подъехали к его дому рано утром, он пошел прямо внутрь и
снова не позволил мне говорить.
Дон Хуан сидел снаружи возле своего дома. Он, казалось, ждал, когда я
проснусь, потому что он заговорил, как только я вышел из дома. Он сказал,
что тень, которую я видел предыдущей ночью, был дух, силы которого
принадлежит особому месту, где я видел его. Он сказал, что это особое
существо бесполезно.
- Оно только живет там, - сказал он. - оно не имеет секретов силы,
поэтому не было смысла оставаться там. Ты видел только быстро мелькнувшую
тень, проходящую взад и вперед всю ночь. Однако, есть другие виды существ,
которые могут дать тебе секреты силы, если тебе посчастливится найти их.
Затем мы съели утренний завтрак и совсем не говорили. После еды мы
сели перед его домом.
- Есть три вида существ, - сказал он внезапно, - те, которые не могут
дать ничего, потому что они не имеют ничего, что бы они могли дать, те,
которые могут только вызывать страх, и те, которые имеют способности. То,
что ты видел прошлой ночью, было молчаливо; оно не может ничего дать, это
только тень. Большую часть времени, однако, другой тип существ связывается
с молчаливым существом - отвратительный дух, чье единственное качество -
вызывать страх и который всегда болтается вокруг жилища молчаливого
существа. Вот почему я решил быстрее уйти оттуда. Этот злобный тип
преследует людей прямо в их домах, и делает жизнь невозможной для них. Я
знаю людей, которые были вынуждены съезжать со своих мест из-за них. Но
всегда есть люди, которые верят, что они могут многое получить от такого
существа, и простой факт, что дух присутствует около дома, не имеет
никакого значения. Люди пытаются соблазнить его, или они могут следовать
за ним вокруг дома под впечатлением, что он может открыть тайны им. Но
единственная вещь, которую получают люди, это пугающее переживание. Я знаю
людей, которые поочередно наблюдали одного из этих отвратительных существ,
которые преследовали их в их доме. Они наблюдали за духом месяцами; в
конце концов кто-нибудь другой должен был вмешаться и вытаскивать людей из
их дома; они становились слабыми и истощенными. Поэтому, единственная
благоразумная вещь, которую можно сделать по отношению к этому злобному
типу, - забыть о нем и оставить его одного.
Я спросил его, как люди соблазняют духа. Он сказал, что люди
стараются разгадать сначала, где дух наиболее вероятно появится, а затем
они кладут оружие на его пути, в надежде, что он может коснуться оружия,
потому что духи любили принадлежности войны. Дон Хуан сказал, что любое
существо или любой предмет, которого коснулся дух, по праву становится
предметом силы. Однако, злобное существо никогда ничего не касалось, а
только производило слуховую иллюзию шума.
Затем я спросил дона Хуана о способе, которым эти духи вызывают
страх. Он сказал, что их наиболее простым способом пугать людей было
показываться темной тенью в виде человека, который бродит вокруг дома,
производя пугающий стук или звуки голосов, или темной тенью, которая
неожиданно шатаясь выходит из темного угла.
Дон Хуан сказал, что третий тип духа был настоящим олли, который
открывает тайны; этот особый тип живет в уединении, в заброшенных местах,
в местах, которые почти недоступны. Он сказал, что человек, который хочет
найти одного из этих существ, должен путешествовать далеко и идти к нему
сам. В отдаленном и уединенном месте человек должен предпринимать все
необходимые меры один. Он должен сидеть у своего костра, и, если увидит
тень, он должен немедленно уйти. Однако, он должен остаться, если он
неожиданно встретился с другими условиями, такими, как сильный ветер,
который гасит его костер и не дает ему возможности разжечь его снова в
течение четырех попыток, или если на ближайшем дереве сломается ветка.
Ветка должна действительно сломаться и человек должен быть уверен, что это
не просто звук ломающейся ветки.
Другими условиями было то, что он должен сознавать о покатившихся
камнях или о булыжниках, которые брошены в его огонь, или о каком-нибудь
постоянном шуме, и тогда он должен идти в направлении, в котором произошел
любой из этих феноменов, пока дух не покажется сам.
Было много способов, которыми такое существо подвергает воина
испытанию. Оно могло внезапно выпрыгнуть перед ним в очень угрожающем
виде, или оно могло схватить человека сзади и, не давая ему повернуться,
держать его связанным часами. Оно могло также свалить дерево на него. Дон
Хуан сказал, что это были действительно опасные силы, и, хотя они не могли
убить человека лично, они могли вызвать его смерть, напугав его, или
действительно позволив предметам упасть на него, или, появившись
неожиданно и заставив его споткнуться, сорваться с обрыва.
Он сказал мне, что, если я найду одного из этих существ при
неподходящих обстоятельствах, я никогда не должен пытаться бороться с ним,
потому что он убьет меня. Он отнимет мою душу. Поэтому я должен броситься
на землю и терпеть его до утра.
- Когда человек сталкивается с олли, дарителем тайн, он должен
собрать все свое мужество и схватить его, прежде чем тот схватит его, или
преследовать его, прежде чем тот начнет преследовать его. Преследование
должно быть неотступным, и тогда происходит борьба. Человек должен прижать
духа к земле и держать его до тех пор, пока тот не даст ему силу.
Я спросил его, были ли эти силы материальны, если их можно было
действительно коснуться. Он сказал, что сама идея о "духе" означала что-то
эфемерное для меня.
- Не называй их духами, - сказал он. - называй их олли; называй их
необъяснимыми силами.
Он молчал некоторое время, затем лег на спину и подпер голову
сложенными руками. Я настаивал и желал узнать, материальны ли эти
существа.
- Будь ты проклят, они материальны, - сказал он, помолчав немного. -

Когда кто-нибудь борется с ними, они твердые, но это чувство длится только
момент. Эти существа полагаются на человеческий страх; поэтому, если
человек борется с одним из них, как воин, существо теряет свое напряжение
очень быстро, в то время, как человек становится более сильным. Можно
действительно поглотить силу духа.

<<

стр. 45
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>