<<

стр. 47
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

паники и старался не убежать прочь. Думая, что дон Хуан, возможно,
наблюдает за мной, я медленно отполз на второе место и прислонился спиной
к камню. Я хотел немного отдохнуть и привести в порядок свои мысли, но
заснул.
Я услышал, как дон Хуан разговаривает и смеется, стоя над моей
головой. Я проснулся.
- Ты нашел точку, - сказал он.
Сначала я не понял его, но он вновь сказал, что то место, где я
заснул, и было лучшим местом. Он опять меня спросил, как я чувствовал
себя, лежа там. Я сказал, что действительно не вижу никакой разницы.
Он попросил меня сравнить свое ощущение в этот момент с теми, которые
были у меня на втором месте. В первый раз мне пришло в голову, что,
пожалуй, я не смогу объяснить мои ощущения предыдущей ночью. Но по
какой-то необъяснимой причине я действительно боялся второго места и не
сел на него. Он заметил, что только дурак может не заметить разницы.
Я спросил, имеет ли каждое из этих двух мест свое название. Он
сказал, что хорошее место называется "сиденье", а плохое зовут "врагом".
Он сказал, что эти два места были ключом к самочувствию человека, особенно
такого человека, который ищет знания. Простой акт сидения на своем месте
создает высшую силу, с другой стороны - "враг" ослабляет человека и даже
может вызвать его смерть. Он сказал, что я восполнил свою энергию, обильно
растраченную минувшей ночью тем, что прикорнул на своем месте.
Он сказал, что окраски, которые я видел в связи с каждым из этих
мест, имеют то же общее действие, придавая силы или уменьшая их.
Я спросил его, есть ли для меня другие места, подобные тем двум, что
я нашел, и как мне следует искать их. Он сказал, что в мире есть очень
много мест, не похожих на эти два, и что лучший способ находить их - это
замечая их соответствующие цвета.
Для меня осталось неясно, решил я задачу или нет в действительности,
и я даже не был убежден, что проблема вообще была, я не мог избавиться от
ощущения, что все это было натянуто и спорно. Я был уверен, что дон Хуан
всю ночь следил за мной и затем стал шутить надо мной, говоря, что то
место, где я заснул, было тем местом, которое я искал. И, однако же, я не
мог найти логической причины для такого поступка, и когда он приказал мне
сесть на второе место, я не смог этого сделать. Имелся странный пробел
между моим прагматическим опытом боязни "второго места" и моими
рациональными рассуждениями обо всем этом в целом.
Дон Хуан, с другой стороны, был очень убежден, что я добился успеха
и, поступая согласно своему условию, уверил, что станет учить меня о
пейоте.
- Ты просил учить тебя о мескалито, - сказал он. - Я хотел узнать,
есть ли у тебя достаточно сил, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.
Мескалито - это нечто такое, над чем нельзя шутить. Ты должен уметь
владеть своими ресурсами. Сейчас я знаю, что могу принять одно твое
желание, как достаточную причину, чтобы тебя учить.
- Ты действительно собираешься учить меня о пейоте?
- Я предпочитаю называть его мескалито. Делай и ты так же.
- Когда ты собираешься начать?
- Это не так просто. Сначала ты должен быть готов.
- Я думаю, что готов.
- Это не шутка. Ты должен подождать, пока не останется сомнений, и

тогда ты встретишься с ним.
- Мне следует подготовиться?
- Нет, тебе просто следует ждать. Ты сможешь отказаться от всей этой
идеи через некоторое время. Ты легко устаешь. Прошлой ночью ты был готов
сдаться, как только почувствовал трудность. Мескалито требует очень
серьезного намерения.



2

Понедельник, 7 августа 1961 года.
Я приехал к дому дона Хуана в Аризоне примерно в 7 часов вечера в
пятницу. На веранде вместе с ним сидели еще пять индейцев. Я поздоровался
с ними и сел, ожидая, что они что-нибудь скажут. После формального
молчания один из мужчин поднялся, подошел ко мне и сказал:
- Добрый вечер.
Я поднялся и ответил:
- Добрый вечер.
Затем все остальные мужчины поднялись и подошли ко мне, и все мы
пробормотали "добрый вечер" и пожали друг другу руки или просто трогая
кончиками пальцев один другого, или подержав руку секунду и затем резко
опуская ее.
Мы снова уселись. Они казались довольно застенчивыми из-за
молчаливости, хотя все говорили по-испански.
Должно быть, около половины восьмого они все внезапно поднялись и
пошли к задней половине дома. Никто не произнес ни слова в течение долгого
времени. Дон Хуан сделал мне знак следовать за всеми, и мы забрались на
старенький грузовичок, стоявший там. Я сел рядом с доном Хуаном и двумя
другими молодыми мужчинами. Там не было ни сидений, ни скамеек, и железный
пол был болезненно твердым, особенно, когда мы свернули с шоссе и поехали
по грунтовой дороге. Дон Хуан прошептал, что мы едем к дому одного из его
друзей, у которого есть для меня семь мескалито. Я спросил:
- Разве у тебя самого ни одного нет?
- У меня есть, но я не могу предложить их тебе. Видишь ли, это должен
сделать кто-либо другой.
- Скажи мне, почему?
- Может быть, ты неприемлем для "него" и "ему" ты не понравишься, и
тогда ты никогда не сможешь узнать "его" с тем почтением, какое нужно, и
наша дружба будет разрушена.
- Почему я мог бы не понравиться "ему", ведь я никогда "ему" ничего
не сделал?
- Тебе и не нужно что-либо делать, чтобы ты понравился или не
понравился. "Он" или принимает тебя, или отбрасывает прочь.
- Но если я не нравлюсь "ему", то могу я что-либо сделать, чтобы "он"
меня полюбил?
Двое других мужчин, казалось, услышали мой вопрос и засмеялись.
- Нет. Я ничего не могу придумать, что тут можно сделать, - сказал
дон Хуан. Он наполовину отвернулся от меня, и я больше не мог с ним
разговаривать.
Мы ехали, должно быть, по меньшей мере, час, прежде, чем остановились
перед маленьким домом. Было совсем темно, и после того, как водитель
выключил фары, я мог разобрать лишь смутные контуры строения. Молодая
женщина, судя по акценту, мексиканка, кричала на собаку, чтобы та
перестала лаять. Мы вылезли из грузовика и вошли в дом.
Мужчины пробормотали "буэнос ночес", проходя мимо нее. Она ответила
им тем же и продолжала кричать на собаку.
Комната была большая и забитая множеством вещей. Слабый свет от очень
маленькой электрической лампочки освещал окружающее очень тускло. Тут было
несколько стульев, со сломанными ножками и просиженными сиденьями,
прислоненных к стене. Трое мужчин сели на диван, который был самым большим
из всей мебели в комнате. Он был очень стар и продавлен с самого пола. В
тусклом свете он казался красным и грязным. В течение долгого времени мы
сидели молча.
Один из мужчин внезапно поднялся и вышел в другую комнату. Он был лет
пятидесяти, темный, высокий. Момент спустя он вернулся с кофейником. Он
открыл крышку и вручил кофейник мне; внутри было семь странно выглядевших
предметов. Они различались по размеру и форме. Некоторые были почти
круглыми, другие - продолговатыми. Наощупь они походили на пасту из
земляного ореха (национальное лакомство в США) или на поверхность пробки.
Коричневая окраска заставляла их выглядеть наподобие твердой сухой
ореховой скорлупы. Я вертел их в руках, щупал их поверхность в течение
некоторого времени.
- Это надо жевать, - сказал дон Хуан шепотом.
Пока он не заговорил, я не замечал, что он сел рядом со мной. Я
взглянул на других мужчин, но никто не смотрел на меня. Они разговаривали
между собой очень тихими голосами. Это был момент острой нерешительности и
страха. Я чувствовал, что почти не могу собой владеть.
- Мне нужно выйти в туалет, - сказал я дону Хуану. - я выйду и
пройдусь.
Он вручил мне кофейник, и я положил туда таблетки пейота. Когда я
выходил из комнаты, мужчина, давший мне кофейник, встал, подошел ко мне и
сказал, что туалет в соседней комнате. Туалет был почти напротив двери.
Рядом с ним и почти касаясь его, стояла большая кровать, занимавшая чуть
ли не полкомнаты. На ней спала женщина. Я некоторое время стоял неподвижно
у двери, а затем вернулся в комнату, где были остальные мужчины. Человек -
владелец дома, заговорил со мной по-английски.
- Дон Хуан сказал, что вы из Южной Америки. Есть ли там мескалито?
Я сказал ему, что даже не слышал об этом. Они, казалось,
интересовались Южной Америкой, и мы некоторое время говорили об индейцах.
Затем один из них спросил меня, почему я хочу принимать пейот. Я сказал,
что хочу узнать, что это такое. Они все застенчиво засмеялись.
Дон Хуан мягко подтолкнул меня: "жуй, жуй". Мои ладони были влажными
и живот напряжен. Кофейник с таблетками пейота был на полу около стула. Я
наклонился, взял одну наугад и положил ее в рот.
Она имела затхлый привкус. Я раскусил ее пополам и начал жевать один
из кусочков. Я почувствовал сильную вяжущую горечь: через момент весь рот
у меня онемел. Горечь усиливалась по мере того, как я продолжал жевать,
борясь с невероятным потоком слюны. Мои десны и внутренняя поверхность рта
чувствовали, как будто я ем соленое сухое мясо или рыбу, которая,
казалось, вынуждает жевать еще больше. Спустя немного времени, я разжевал
вторую половину, и мой рот так онемел, что я перестал чувствовать горечь.
Таблетка пейота была куском волокон, подобно волокнистой части апельсина,
или вроде сахарного тростника, и я не знал, проглотить ли эти волокна или
выплюнуть их.

В этот момент хозяин дома поднялся и пригласил всех выйти на веранду.
Мы вышли и сели в темноте. Снаружи было очень удобно, и хозяин принес
бутылку текильи. Мужчины сидели в ряд, спиной к спине. Я был крайним
справа. Дон Хуан, который был рядом со мной, поместил кофейник с
таблетками пейота у меня между ног. Затем он дал мне бутылку, которая
передавадась по кругу, и сказал, чтобы я отхлебнул немного текильи, чтобы
смыть горечь.
Я выплюнул остатки первой таблетки и взял в рот немного напитка. Он
сказал, чтобы я не глотал его, но только пополоскал во рту, чтобы оставить
слюну. Со слюной это помогло мало, но горечь действительно уменьшилась.
Дон Хуан дал мне кусочек сухого абрикоса, а, может, это была сухая
фига - я не мог разглядеть в темноте и не мог разобрать вкус, - и велел
разжевать ее основательно и медленно, не торопясь. Я имел затруднения в
глотании. Казалось, что проглоченное не пойдет вниз.
Через некоторое время бутылка снова пошла по кругу. Дон Хуан дал мне
кусок волокнистого сухого мяса. Я сказал, что не хочу есть.
- Это не еда, - сказал он твердо.
Процедура повторялась шесть раз. Я помню, что разжевал уже шесть
таблеток пейота, когда разговор стал очень оживленным, хотя я не мог
понять, на каком языке говорят, тема разговора, в котором все участвовали,
была очень интересной, и я старался слушать внимательно, чтобы самому
принять участие. Но когда я попытался говорить, то понял, что не могу.
Слова бесцельно крутились у меня во рту.
Я сидел, опершись спиной о стену, и слушал то, что говорилось. Они
разговаривали по-итальянски и вновь и вновь повторяли одну и ту же фразу о
глупости акул. Я думал, что это была логически стройная тема. Я уже раньше
говорил дону Хуану, что река Колорадо в Аризоне ранними испанцами была
названа "эль рио де лас тисонес" (река затопленного леса), но кто-то
прочитал или произнес неправильно "тисонес", и река была названа "эль рио
де лас тибуронес" (река акул). Я был уверен, что все обсуждали эту
историю, и мне не приходило в голову подумать, что никто из них не говорит
по-итальянски.
Я очень хотел подняться, но не помню, сделал ли я это. Я попросил
кого-то дать мне воды. Я испытывал невыносимую жажду.
Дон Хуан принес мне большую соусницу. Он поставил ее на землю у
стены. Он также принес маленькую чашку или банку. Он зачерпнул ею из
соусницы и вручил мне, сказав, что я не могу пить, но должен лишь

прополоскать во рту, чтобы освежить его.
Вода выглядела странно сверкающей, стеклянистой, как тонкая слюда. Я
хотел спросить дона Хуана об этом, и старательно пытался выразить свои
мысли на английском, когда вспомнил, что он не говорит по-английски.
Я испытал очень затруднительный момент, когда понял, что в голове
совершенно ясные мысли, но говорить я не могу. Я хотел высказаться о
странном качестве воды, но то, что последовало, совершенно не было речью.
Я ощущал, что мои невысказанные мысли выходили у меня изо рта в жидком
виде. Было ощущение рвоты без усилий и без сокращения диафрагмы. Это был
приятный поток жидких слов.
Я попил, и чувство, что меня рвет, исчезло. К тому времени все звуки
исчезли, и я обнаружил, что мне трудно фокусировать свои глаза. Я взглянул
на дона Хуана и, когда повернул голову, то увидел, что мое поле зрения
уменьшилось до круглого участка прямо перед моими глазами. Чувство не было
пугающим и не было неприятным, наоборот - это была новость. Я мог
буквально сканировать землю, остановив свой взгляд на любой точке и
поворачивая затем голову, в любом направлении. Когда я впервые вышел на
веранду, то заметил, что было совсем темно, за исключением далекого зарева
огней города. И, однако, в круге моего зрения все было ясно видно. Я забыл
о доне Хуане и о других людях и полностью отдался обследованию земли лучом
моего зрения. Я увидел соединение поля веранды со стеной. Я медленно
повернул голову правее, следуя за стеной, и увидел дона Хуана, сидевшего
около нее. Я сместил голову влево, чтобы посмотреть на воду. Я увидел дно
соусницы; я медленно приподнял голову и увидел среднего размера собаку,
черную, приближавшуюся к воде. Собака начала пить. Я поднял руку, чтобы
прогнать ее от моей воды. Чтобы выполнить это движение, я сфокусировал
взгляд на собаке и внезапно увидел, что собака стала прозрачной. Вода была
сияющей прозрачной жидкостью. Я видел, как она идет по горлу собаки в ее
тело; я видел, как затем вода равномерно растекается по всему ее телу и
затем изливается через каждый из волосков. Я видел, как светящаяся
жидкость движется по каждому из волосков и затем выходит из волосков,
образуя длинный шелковистый ореол.
В этот момент я ощутил сильные конвульсии, и через пару секунд вокруг
меня сформировался очень низкий и узкий туннель, твердый и странно
холодный. На ощупь, он был как бы из листовой жести. Я оказался сидящем на
полу туннеля. Я попытался встать, но ушиб голову об железный потолок, а
туннель сжался до того, что я стал задыхаться. Я помню, как пополз к
круглому отверстию, где туннель кончался; когда я до него добрался (если
добрался), я уже совсем забыл о собаке, о доне Хуане и о себе самом, я был
измучен, моя одежда была мокрой от холодной липкой жидкости... Я метался
взад и вперед, пытаясь найти положение, в котором можно отдохнуть, в
котором у меня перестанет так быстро биться сердце. При одном из этих
передвижений я вновь увидел собаку.
Моя память тут же вернулась ко мне, и внезапно в мозгу у меня
прояснилось. Я оглянулся, чтобы увидеть дона Хуана, но не мог различить
никого и ничего. Все, что я мог видеть, так это собаку, которая
становилась светящейся. Сильный свет исходил из ее тела. Я опять увидел,
как вода текла по нему, освещая все, как костер. Я добрался до воды,
опустил лицо в соусницу и пил вместе с собакой. Мои руки упирались в землю
передо мной, и когда я пил, я видел, как жидкость течет по венам, испуская
красные, желтые и зеленые оттенки. Я пил еще и еще. Я пил, пока весь не
начал полыхать. Я пил, пока жидкость не начала изливаться из моего тела
через каждую пору и не стала выливаться наружу, подобно шелковым волокнам,
и я также обрел длинный, светящийся переливающийся ореол. Я посмотрел на
собаку, и ее ореол был таким же, как и мой. Большая радость наполнила мое
тело, и мы вместе побежали в направлении какого-то желтого тепла,
исходившего из какого-то неопределенного места. И там мы стали играть. Мы
играли с псом и боролись, пока я не стал знать все его желания, а он все
мои. Мы по очереди управляли друг другом, как в театре марионеток. Я мог
заставить его двигать ногами тем, что покручивал своей ступней, а каждый
раз, когда он кивал головой, я чувствовал неодолимое желание прыгать. Но
его коронным номером было заставлять меня чесать голову себе ногой, когда
я сидел, он добивался этого, хлопая ушами сбоку набок. Это действие было
для меня совершенно невыносимо забавным. Такой штрих грации и иронии,
такое мастерство, - думал я. Веселость, которая мной овладела, была
неописуемой. Я смеялся до тех пор, пока становилось совсем невозможно
дышать.
Я имел ясное ощущение того, что не могу открыть глаза. Я глядел через
толщу воды. Это было длительное и очень болезненное состояние, будто уже
проснулся, но не можешь никак пробудиться. Мое поле зрения стало снова
очень круглым и широким, и вместе с тем пришло первое обычное сознательное
действие, состоящее в том, что я оглянулся и взглянул на это чудесное
существо. Я тут я столкнулся с очень трудным переходом. Переход от моего
нормального состояния прошел для меня почти незаметно; я был в сознании,
мои мысли и чувства были критериями этого: переход был гладок и ясен.
Но эта вторая фаза, пробуждение к серьезному, трезвому состоянию,
была поистине потрясающей. Я забыл, что я был человек. Печаль от такого
неповторимого состояния была столь велика, что я заплакал.

Суббота, 5 августа 1961 года.
Позднее, тем утром, после завтрака, хозяин дома, дон Хуан и я поехали
к дому дона Хуана. Я был очень усталым, но не мог заснуть в грузовике.
Лишь когда тот человек уехал, я заснул на веранде дона Хуана.
Когда я проснулся, было темно, дон Хуан накрыл меня одеялом. Я
поискал его, но в доме его не было. Дон пришел позднее с котелком жареных
бобов и стопкой лепешек. Я был исключительно голоден. После того, как мы
кончили есть и отдыхали, он попросил меня рассказать ему все, что со мной
случилось предыдущей ночью. Я пересказал ему испытанное мной с подробными
деталями и так аккуратно, как только было возможно. Когда я закончил, он
кивнул головой и сказал:
- Я думаю, с тобой все хорошо. Мне сейчас трудно объяснить, как и
почему. Но я думаю, что для тебя все прошло в порядке. Видишь, иногда он
игрив, как ребенок, в другое время он ужасен, устрашающ. Он или шутит, или
же предельно серьезен. Невозможно сказать заранее, каким он будет с другим
человеком. И, однако, когда его знаешь хорошо - то иногда можно. Ты играл
с ним этой ночью. Ты единственный из тех, кого я знаю, у кого была такая
встреча.
- В чем же испытанное мною отличается от того, что испытали другие?
- Ты не индеец, поэтому мне трудно описать, что есть что, и, однако
же, он или принимает людей, или отталкивает их, независимо от того,
индейцы они или нет. Это я знаю. Я видел много таких. Я знаю также, что он
шутит и заставляет многих смеяться, но никогда я не видел, чтобы он играл
с кем-нибудь.
- Ты мне теперь не скажешь, дон Хуан, как пейот защищает?
Он не дал мне закончить. Он живо тронул меня за плечо.
- Никогда не называй его так. Ты еще недостаточно видел его, чтобы
его знать.
- Как мескалито защищает людей?
- Он советует. Он отвечает на все вопросы, какие ему заданы.
- Значит, мескалито реален? Я имею в виду, что он что-то такое, что
можно видеть?
Он, казалось, был ошарашен моим вопросом. Он взглянул на меня с
каким-то вопрошающим выражением.
- Я хочу знать, что мескалито...
- Я слышал, что ты сказал. Разве ты не видел его прошлой ночью?
Я хотел сказать, что видел лишь собаку, но заметил его озадаченный
взгляд.
- Так ты думаешь, что то, что я видел прошлой ночью, было им?
Он взглянул на меня с участием. Он усмехнулся, покачал головой, как
если бы я не мог поверить этому, и очень проникновенным тоном сказал:
- Не говори мне, что ты считаешь, что это была твоя... мама?
Он приостановился, говоря "мама", так как то, что он хотел сказать,
было "ту чиндара мадрэ" - идиома, используемая, как неуважительный намек
на мать другого. Слово "мама" было так неподходяще, что мы оба долго
смеялись. Потом я понял, что он заснул и не ответил на мой вопрос.

Воскресенье, 6 августа 1961 года.
Я отвез дона Хуана к дому, где я принимал пейот. По дороге он сказал
мне, что имя человека, "который представил меня мескалито" - Джон. Когда
мы подъехали к дому, мы обнаружили Джона сидящим на веранде с двумя
молодыми людьми. Все они были в исключительно хорошем настроении. Они
смеялись и разговаривали очень непринужденно. Трое говорили по-английски в
совершенстве. Я сказал Джону, что приехал поблагодарить его за оказанную
мне помощь.
Я хотел узнать их мнение о своем поведении во время галлюциногенного
опыта, и сказал им, что я пытался думать о том, что я делал предыдущей
ночью, но не мог вспомнить. Они смеялись и были нерасположены говорить об
этом. Они, казалось, сдерживались из-за присутствия дона Хуана. Они все
поглядывали на него, как бы ожидая утвердительного знака, чтобы
поговорить. Дон Хуан, видимо, дал им такой знак, хотя я ничего не заметил,
потому что Джон начал внезапно рассказывать о том, что я делал прошлой
ночью.
Он сказал, что знал о том, что я был "взят", когда услышал, что я
стал пукать. Он утверждал, что я пукнул 30 раз. Дон Хуан поправил его, что
не 30, а только десять.
Джон продолжал:
- Когда мы все подвинулись к тебе, ты был застывшим и у тебя была
конвульсия. Очень долгое время, лежа на спине, ты двигал ртом, как будто
говоришь. Затем ты начал стучать головой об пол, и дон Хуан надел тебе на
голову старую шляпу. И ты это прекратил: ты дрожал и вздрагивал, часами
лежа на полу. Я думал, что тогда все заснули. Но я слышал сквозь сон, как
ты пыхтел и стонал. Затем я слышал, как ты вскрикнул, и проснулся. Увидел,
как ты, вскрикивая, подпрыгиваешь в воздух. Ты сделал бросок к воде,
перевернул посудину и стал барахтаться в луже.
Дон Хуан принес тебе еще воды. Ты сидел спокойно перед соусницей.
Затем ты подпрыгнул и снял с себя всю одежду. Ты встал на колени перед
водой и начал пить большими глотками. Затем ты просто сидел и смотрел в
пространство.
Мы думали, что ты будешь сидеть так все остальное время. Почти все,
включая дона Хуана, заснули, когда ты с воем вскочил и погнался за
собакой. Собака испугалась и завыла тоже, и побежала к задней половине
дома. Тогда все проснулись.
Мы все поднялись. Ты вернулся с другой стороны дома, все еще
преследуя собаку. Собака бежала перед тобой, лая и завывая. Я думаю, ты
вероятно, двадцать раз обежал дом кругами, лая, как собака. Я боялся, что
соседи заинтересуются. Здесь близко нет соседей, но твои завывания были
так громки, что их можно было слышать за версту.
- Ты поймал собаку и принес ее на веранду на руках.
Джон продолжал:
- Затем ты стал играть с собакой. Ты боролся с ней и вы кусали друг
друга и играли. Мне кажется, было забавно. Моя собака обычно не играет. Но
на этот раз ты и собака катались друг через друга и друг на друге.
- затем ты побежал к воде, и собака пила вместе с тобой, - сказал
молодой человек.
- Ты пять или шесть раз бегал к воде с собакой.
- Как долго это продолжалось? - спросил я.
- Часы, - ответил Джон. - один раз мы потеряли обоих из виду. Я
думал, что ты побежал за дом. Мы только слышали, как ты лаял и визжал. Ты
лаял так похоже на собаку, что мы не могли вас отличить.
- Может, это была одна лишь собака, - сказал я.
Они засмеялись, и Джон сказал.
- Нет, парень, лаял ты.
- А что было потом?
Все трое смотрели друг на друга и, казалось, были в затруднении,
вспоминая, что было потом. Наконец, молодой человек, который до этого
молчал, сказал:
- Он поперхнулся, - и посмотрел на дона Хуана.
- Да, ты, наверное, поперхнулся. Ты начал очень странно плакать и
затем упал на пол. Мы думали, что ты откусываешь себе язык. Дон Хуан
разжал тебе челюсти и плеснул на лицо воды. Тогда ты начал дрожать, и по
всему телу у тебя опять пошла конвульсия. Затем ты долгое время оставался
неподвижным. Дон Хуан сказал, что все закончилось. Но к этому времени уже
настало утро, и мы, укрыв тебя одеялом, оставили спать на веранде.
Тут он остановился и взглянул на остальных, которые, казалось,
сдерживают смех. Он повернулся к дону Хуану и спросил его о чем-то. Дон
Хуан улыбнулся и ответил на вопрос.
- Дон Хуан повернулся ко мне и сказал:
- Мы оставили тебя на веранде, так как опасались, что ты начнешь
писать по всем комнатам.
Все они громко рассмеялись.
- Что со мной было? - спросил я. - разве я...
- Разве ты? - Джон передразнил меня. - мы не собирались об этом
говорить, но дон Хуан сказал, что все в порядке. Ты описал мою собаку.
- Что я делал?
- Ты ж не думаешь, что собака бегала от тебя потому, что боялась
тебя? Собака убегала, потому что ты ссал на нее.
Все захохотали. Я пытался спросить одного из молодых людей, но все
они смеялись, и он не слышал меня. Джон продолжал:
- Мой пес также не остался в долгу. Он тоже ссал на тебя.
Это заявление, видимо, было соверщенно смешным, так как все так и
покатились со смеху, включая дона Хуана. Когда они успокоились, я спросил
со всей серьезностью:
- Это правда? Это действительно было?
Все еще смеясь, Джон ответил:
- Клянусь тебе, моя собака действительно на тебя ссала.
По дороге обратно к дому дона Хуана я спросил его:
- Это действительно все случилось, дон Хуан?
- Да, - сказал он, - но они не знают того, что ты видел. Они не
понимают, что ты играл с ним. Вот почему я не беспокоил тебя.
- Но разве все это дело со мной и собакой, писающими друг на друга -
правда?
- Да это была не собака. Сколько раз мне нужно говорить тебе это? Это
единственный способ понять. Единственный способ. Это был _"о_н"_, тот, кто
играл с тобой.
- знал ли ты, что все это происходит, прежде, чем я сказал тебе об
этом?
Он запнулся на момент, прежде чем ответить.
- Нет, я вспомнил после того, как ты мне все рассказал, страшный вид,
который ты имел. Я просто подозревал, что с тобой все хорошо, потому что
ты не был испуган.
- Собака действительно играла со мной так, как говорят?
- Проклятье! Это была не собака.

Четверг, 17 августа 1961 года.
Я рассказал дону Хуану, что я чувствую по поводу моего опыта. С точки
зрения той работы, которую я планировал, это было катастрофическое
событие. Я сказал, что и думать не хочу о повторной встрече с "мескалито".
Я согласился, что все, что произошло, уже произошло, но добавил, что это
не может меня подтолкнуть к тому, чтобы искать новую встречу. Я серьезно
считал, что непригоден для предприятий такого рода.
Пейот создал во мне, как постреакцию, странного рода физическое
неудобство. Это был неопределенный страх или беспокойство, какую-то
меланхолию, качества которой я не мог точно определить. Я ни в коем случае
не находил такое состояние благородным.
Дон Хуан засмеялся и сказал:
- Ты начинаешь учиться.
- Учение такого рода не для меня. Я не создан для него, дон Хуан.
- Ты всегда преувеличиваешь.
- Это не преувеличение.
- Нет, это так. Единственный плохой момент это то, что ты
преувеличиваешь лишь худые стороны.
- Тут нет хороших сторон, насколько это касается меня. Все, что я
знаю, так это то, что это меня пугает.
Я еще немного протестовал, пытаясь разубедить его. Но он, казалось,
был убежден, что мне больше ничего не осталось делать, как учиться.
- Ты не в том порядке думаешь, - сказал он. - мескалито действительно
играл с тобой. Об этом следует подумать. Почему ты не кайфуешь на этом
вместо того, чтобы кайфовать на собственном страхе.
- Разве это было так уж необычно?
- Ты единственный человек, которого я видел играющим с мескалито. Ты
не привык к жизни такого рода. Поэтому знаки прошли мимо тебя. И, однако
же, ты серьезный человек, но твоя серьезность прикреплена к тому, что ты
думаешь, а не к тому, что происходит вне тебя. Ты слишком много кайфуешь
на самом себе. В этом беда. И это делает ужасную усталость.
- Но что еще можно делать, дон Хуан?
- Ищи и смотри на чудеса повсюду вокруг тебя. Ты устаешь от глядения
на самого себя, и эта усталость делает тебя глухим и слепым повсюду ко
всему остальному.
- Ты попал в точку, дон Хуан. Но как мне перемениться?
- Думай о чуде мескалито, играющего с тобой. Не думай ни о чем
другом. Остальное придет к тебе само.

Воскресенье, 20 августа 1961 года.
Прошлой ночью дон Хуан начал проталкивать меня в царство своего
знания. Мы сидели перед его домом в темноте. Внезапно после долгого
молчания он начал говорить. Он сказал, что собирается дать мне совет теми
же словами, которыми воспользовался его бенефактор в первый день, когда он
стал его учеником. Дон Хуан, видимо, запомнил наизусть эти слова, так как
он повторил по нескольку раз их, чтобы быть уверенным, что я не пропущу ни
одного слова из них:
- Человек идет к знанию так же, как он идет на войну, полностью
проснувшись, со страхом, с уважением и с абсолютной уверенностью. Идти к
знанию или идти на войну как бы то ни было иначе - является ошибкой. И
тот, кто совершает ее, доживет до того, чтобы сожалеть о содеянных шагах.
Я спросил его, почему это так, и он ответил, что, когда человек
выполняет эти условия, то для него не существует ошибок, с которыми ему
придется считаться: при всех условиях его действия теряют бестолковый
(мечущийся) характер действия дурака. Если такой человек терпит поражение,
проигрывает, то он проигрывает только битву, и по этому поводу у него не
будет начальных сожалений.
Затем он сказал, что собирается учить меня об о_л_л_и тем самым
способом, каким его учил учитель.
- О_л_л_и, - сказал он, - есть энергия, которую человек может внести
в свою жизнь, чтобы она помогала ему, советовала ему и давала ему силы,
необходимые для выполнения действий, будь они большие или малые, плохие
или хорошие. О_л_л_и необходим для того, чтобы укрепить жизнь человека,
направлять его поступки и укреплять его знание. Фактически, о_л_л_и есть
неоценимая помощь в познании. О_л_л_и позволит тебе видеть и понимать о
вещах, о которых ни одно человеческое существо, вероятно, не просветит
тебя.
- О_л_л_и - это что-то вроде сторожевого духа?
- Нет, это не сторож и не дух.
- Мескалито - это твой о_л_л_и?
- Нет, мескалито - это энергия другого рода. Уникальная сила,
защитник, учитель.
- Что делает мескалито отличным от о_л_л_и?
- Его нельзя приручить и использовать, как приручают и используют
о_л_л_и. Мескалито вне тебя. Он показывается во многих формах тому, кто
стоит перед ним, будь это колдун или деревенский мальчик. С другой
стороны, для того, чтобы заполучить _о_л_л_и_, требуется точнейшее учение
и последовательность стадий или шагов, без малейшего отклонения. В мире
много таких сил _о_л_л_и_, но сам я знаком лишь с двумя из них, с тем, что
в траве дьявола (местный вид дурмана) и с тем, что в "дымке" (особая
курительная галлюциногенная смесь).
- Какого типа силой является о_л_л_и?
- Это помощь. Я уже говорил тебе.
- Как она помогает?
- О_л_л_и - есть сила, способная вывести человека за границы его
самого. Именно таким образом о_л_л_и может осветить те вопросы, которые не
может осветить никто из людей.
- Но мескалито также выводит тебя за границы самого себя, разве это
не делает его о_л_л_и?
- Нет, мескалито берет тебя из тебя самого для того, чтобы учить, о л
л и выносит тебя, чтобы дать силу.
Я попросил объяснить этот момент более детально или описать разницу в
действиях того и другого. Он долго смотрел на меня и расхохотался. Он
сказал, что учение через разговор не только никчемность, но и идиотизм,
потому что учение является наиболее трудной задачей, какую может взять на
себя человек.
Дон Хуан говорил с глубоким уважением о том, что мескалито является
учителем правильного образа жизни. Я спросил его, как мескалито учит
"правильному образу жизни", и дон Хуан ответил, что мескалито
п_о_к_а_з_ы_в_а_е_т_, как жить.
- Как это он показывает? - спросил я.
- у него много способов показать это. Иногда он показывает это на
своей руке или на камнях, или на деревьях, или прямо перед тобой.
- Это как картинки перед тобой?
- Нет. Это как учение перед тобой.
- Говорит ли мескалито с людьми?
- Да, но не словами.
- Как же тогда он говорит?
- Он с каждым говорит по-разному.
Я чувствовал, что мои вопросы надоедают ему, и больше не спрашивал.
Он продолжал объяснять, что нет точных щагов к мескалито, к тому, чтобы
узнать его. Поэтому никто не может учить о нем, кроме самого мескалито.
Это качество делает его уникальной силой. Он не был одним и тем же для
каждого человека. Достижение же о_л_л_и, напротив, требует точного учения
и следования стадиям без малейшего отклонения. Его собственный о_л_л_и был
в "дымке", сказал он, но не стал распространяться о природе дыма. Я
спросил его об этом. Он промолчал.
Он попросил меня вспомнить время, когда я пытался найти мое место, и
как я хотел это сделать, не выполняя никакой работы, потому что я ожидал,
что он вручит мне эти сведения. Если бы он так поступил, сказал он, то я
бы никогда не научился. Но осознание того, как трудно было найти свое
место и, главное, осознание того, что оно существует, дает мне уникальное
чувство уверенности. Он сказал, что пока я "привязан" к своему месту,
ничего не может мне нанести физический вред потому, что я имею
уверенность, что именно на этом месте мне лучше всего. Я имел силу
отбросить прочь все, что могло бы быть вредным для меня. Если же,
допустим, он рассказал бы мне, где это место находится, то я бы никогда не
имел той уверенности, которая необходима для того, чтобы провозгласить это
истинным знанием. Таким образом, знание действительно явилось силой.
Затем дон Хуан сказал, что каждый раз, когда человек отдается учению,
ему приходится работать так же усердно, как работал я, чтобы найти свое
место, и границы его учения определяются его собственной натурой. Таким
образом, он не видел смысла в разговоре об учении. Он сказал, что
некоторые виды учения были слишком могущественны для той силы, которую я
имел, и говорить о них будет только вредно для меня. Он явно чувствовал,
что больше тут нет ничего, что бы он готов сказать. Он поднялся и пошел к
дому. Я сказал ему, что ситуация подавила меня. Это было не тем, что я
воспринимал или, что я хотел в ней видеть.
Он сказал, что страхи естественны. Все мы испытываем их, и с этим
ничего не поделаешь. Но, с другой стороны, вне зависимости от того, каким
устрашающим покажется учение, еще более страшно думать о человеке без
о_л_л_и_ и без знания.



3

За более, чем два года, прошедшие с тех пор, как дон Хуан решил учить
меня о силах о_л_л_и, тогда, когда он решил, что я готов учиться о них в
прагматической форме, которую он назвал учением, он постепенно обрисовал
мне общие черты двух о_л_л_и, о которых раньше шла речь.
Сначала он говорил о силах о_л_л_и очень уклончиво. Первые замечания
о них, которые я нашел в своих записях, перемежаются с другими темами
разговора.

Пятница, 23 августа 1961 года.
- Трава дьявола была о_л_л_и моего бенефактора, она могла бы быть и
моим о_л_л_и также, но я не любил ее.
- Почему тебе не нравилась "трава дьявола", дон Хуан?
- у нее есть серьезный недостаток.
- Она что, слабее, чем другие силы о_л_л_и ?
- Нет. Не понимай меня неверно. Она так же могущественна, как и
лучшие из о_л_л_и_. Но в ней есть нечто, что мне лично не нравится.
- Можешь ты сказать мне, что это?
- Она сбивает (заслоняет) людей. Она дает им чувство силы слишком
рано, не укрепив их сердце, и делает их доминирующими и непредсказуемыми.
Она делает их слабыми в самом центре их великой силы.
- Есть ли какой-нибудь способ избежать этого?
- Есть способ преодолеть это, но не избежать. Всякий, чьим становится
о_л_л_и дурмана, должен заплатить эту цену.
- Как можно преодолеть этот эффект, дон Хуан?
- "Трава дьявола" имеет четыре головы: корень, стебель с листьями,
цветы и семена. Каждая из них различна, и всякий, чьим становится ее
о_л_л_и_, должен учить о ней в этом порядке. Самая важная голова в корнях.
Сила травы дьявола покоряется через корень. Стебель и листья - это голова,
которая лечит болезни; если ее правильно использовать, то эта голова может
быть подарком для человечества. Третья голова - в цветах, и она
используется для того, чтобы сводить людей с ума, или делать их
послушными, или убивать их. Человек, у которого о_л_л_и дурмана, никогда
не принимает сам цветов, поэтому же он не принимает стебель и листья, за
исключением тех случаев, когда у него самого есть болезнь, но корни и
семена всегда принимаются, особенно семена, они являются четвертой головой
"травы дьявола" и наиболее могущественной из всех четырех.
Мой бенефактор говорил, что семена - это "трезвая голова",
единственная часть, которая может укреплять сердца людей. "Трава дьявола"
сурова со своими протеже, говорил он обычно, потому что она стремится
быстро убивать их, что она обычно и делает прежде, чем они доберутся до
секретов "трезвой головы". Имеются, однако, рассказы о людях, которые
распутали все секреты "трезвой головы". Что за вызов для человека знания?
- Твой бенефактор распутал все секреты?
- Нет, не распутал.
- Встречал ли ты кого-нибудь, кто это сделал?
- Нет. Но они жили в такое время, когда это знание было важно.
- Знаешь ли ты кого-нибудь, кто встречал таких людей?
- Нет, не знаю.
- Знал ли твой бенефактор кого-нибудь из них?
- Он знал.
- Почему он не добрался до секретов "трезвой головы"?
- Приручить "траву дьявола" в свое о_л_л_и - одна из самых трудных
задач, какие я знаю. Например, она никогда не становилась со мной одним
целым, может быть, поэтому я никогда не любил ее.
- Можешь ли ты все еще использовать ее, как о_л_л_и_, несмотря на то,
что она тебе не нравится?
- Я могу. Тем не менее, я предпочитаю не делать этого. Может, для
тебя все будет иначе.
- Почему ее называют "травой дьявола"?
Дон Хуан сделал жест безразличия, пожал плечами и некоторое время
молчал. Наконец, он сказал, что "трава дьявола" имеет и другие названия,
но их нельзя использовать, потому что произнесение имени - дело серьезное,
особенно, если учиться использовать силы о_л_л_и_.
Я спросил, почему назвать имя есть такое уж серьезное дело. Он
сказал, что имена оставляют про запас, чтобы использовать их только, когда
зовешь на помощь, в момент большого стресса и нужды, и он заверил меня,
что раньше или позже такие моменты случаются в жизни любого, кто ищет
знания.

Воскресенье, 3 сентября 1961 года.
Сегодня, после обеда дон Хуан принес с поля два растения дурмана.
Совершенно неожиданно он ввел в наш разговор тему о "траве дьявола" и
затем позвал меня пойти с ним в поле вместе, чтобы поискать ее.
Мы доехали до ближайших гор. Я достал из багажника лопату и пошел в
один из каньонов.
Некоторое время мы шли, прибираясь сквозь чапараль, который густо
разросся на мягкой песчаной почве. Дон Хуан остановился рядом с небольшим
растением с темно-зелеными листьями и большими беловатыми цветами.
- Это, - сказал он.
Он сразу же начал копать. Я попытался помочь ему, но он отказался
энергичным движением головы, продолжая копать яму по кругу вокруг
растения, яму в виде конуса, глубокую с внешнего края и горкой
поднимающуюся в центре круга. Перестав копать, он опустился перед стеблем
на колени, пальцами расчистил вокруг него мягкую землю, открыв примерно 10
см большого трубчатого раздвоенного корневища, чья толщина заметно
отличалась от толщины стебля, который был сравнительно тонким.
Дон Хуан взглянул на меня и сказал, что растение - "самец", так как
корень раздваивается как раз в той точке, где он соединяется со стеблем.
Затем он поднялся и пошел прочь, ища чего-то.
- Что ты ищешь, дон Хуан?
- Я хочу найти палку.
Я начал смотреть вокруг, но он остановил меня.
- Не ты. Ты садись вон там, - он указал на кучу камней, метров шесть
в стороне. - я сам найду.
Через некоторое время он вернулся с длинной сухой веткой. Используя
ее, как копалку, он остородно расчистил землю вокруг двух ветвей корня. Он
обнажил их на глубину примерно 60 см. Когда он стал копать глубже, почва
стала такой плотной, что было практически невозможно пробить ее палкой.
Он остановился и сел передохнуть. Я подсел к нему. Долгое время он
молчал.
- Почему ты не выкопаешь его лопатой?
- Она может порезать и поранить растение. Я должен был найти палкую
принадлежащу, этому месту, затем, чтобы, если я ударю корень, растение не
было бы таким плохим, как от лопаты или от постороннего предмета.
- Что за палку ты нашел?
- Подходит любая палка дерева паловерде. Если нет сухой, приходится
срезать свежую.
- Можно ли пользоваться веткой какого-нибудь другого дерева?
- Я сказал тебе - только паловерде и никакое другое.
- Почему это, дон Хуан?
- Потому что у "травы дьявола" очень мало друзей, и паловерде
единственное дерево в этой местности, которое соглашается с ней.
Единственная вещь, которая хватается или цепляется за нее. Если ты
поранишь корень лопатой, то "трава дьявола" не вырастет для тебя, когда ты
ее пересадишь, но если ты поранишь корень такой палкой, то возможно, что
растение даже не почувствует этого
- Что ты будешь делать с корнем?
- Я собираюсь срезать его. Ты должен отойти. Пойди и найди другое
растение и жди, пока я тебя не позову.
- Ты не хочешь, чтобы я тебе помог?
- Ты можешь мне помочь, только если я попрошу тебя об этом.
Я пошел прочь и стал высматривать другое такое растение для того,
чтобы преодолеть сильное желание подкрасться и подсмотреть за ним. Через
некоторое время он присоединился ко мне.
- Теперь поищем "самку", - сказал он.
- Как ты их различаешь?
- Самка выше и растет вверх, от земли, поэтому она выглядит, как
маленькое деревце. Самец широкий, разрастается из земли и выглядит более,
как густой куст (куст коки). Когда мы выкопаем самку, то ты увидишь, что
она имеет единое корневище, которое идет довольно глубоко, прежде чем

раздвоится. Самец, напротив, имеет раздвоенное корневище прямо от самого
стебля.
Мы вместе осмотрели поле дурмана. Затем, указав на одно растение, он
сказал:
- Это самка.
И он начал выкапывать ее так же, как и первое растение. Как только он
очистил корень, я смог увидеть, что он соответствует его предсказанию. Я
опять покинул его, когда он был готов срезать корень.
Когда мы пришли к нему домой, он развязал узел, в который положил
растения дурмана. Он взял более крупное, самца, первым и обмыл его в
большом металлическом тазу. Очень осторожно он очистил почву с корня,
стебля и листьев. После этой кропотливой чистки он отрезал корень от
стебля, сделав поверхностный надрез по окружности в месте их соединения,
используя короткий, зазубренный нож, и затем разломил их.
Он взял стебель и разложил все его части на отдельные кучки листьев,
цветов и колючих семенных коробочек. Он отбрасывал все, что было сухим или
испорченным червями, оставляя лишь целые части. Он связал вместе две ветви
корня двумя бечевками, сломал их пополам, сделав поверхностный разрез в
месте их соединения, и получил два куска корня нужного размера.
Затем он взял кусок грубой материи и поместил в нее сначала два куска

корня, связанные вместе. На них он положил листья аккуратной пачкой, затем
цветы, семена и стебель. Он сложил материал и связал в узел концы.
Он повторил все то же самое со вторым растением, самкой, за
исключением того, что, дойдя до корня не разрезал ее, а оставил развилку
целой, как перевернутую букву игрек. Затем он положил все части растения в
другой матерчатый узел.
Когда он все это закончил, было уже темно.

Среда, 6 сентября 1961 года.
Сегодня, в конце дня мы вернулись к разговору о "траве дьявола".
- Я думаю, мы должны опять заняться этой травой, - внезапно сказал
дон Хуан.
После вежливого молчания я спросил его:
- Что ты собираешься делать с растениями?
- Растения, которые я выкопал и срезал - мои, - сказал он. - Это все
равно, как если бы они были мной. С их помощью я собираюсь учить тебя пути
приручения "травы дьявола".
- Как ты собираешься это делать?
- "Траву дьявола" делят на порции. Каждая из этих порций различна.
Каждая имеет свою уникальную службу и предназначение.
Он открыл свою левую руку и отмерил на полу расстояние от конца
большого пальца до конца безымянного.
- Это моя порция. Ты будешь отмерять своей рукой. Теперь, чтобы
установить доминирование над травой, ты должен начать с первой порции. Но,
поскольку я привел тебя к ней, ты должен будешь принять первую порцию от м
о е г о растения. Я отмерил ее для тебя, поэтому это порция, которую ты
должен принять вначале, в действительности - моя.
Он вошел внутрь дома и вынес матерчатый сверток. Он сел и открыл его.
Я заметил, что это было мужское растение. Я заметил также, что там был
лишь один кусок корня. Он взял эитот кусок, который остался от
первоначальных двух и подержал его перед моим лицом.
- Это твоя порция, - сказал он. - Я дам ее тебе. Я отрезал ее сам для
тебя. Я отмерил ее, как свою собственную: теперь я даю ее тебе.
На секунду у меня мелькнула мысль, что я должен буду грызть ее, как
морковку, но он положил ее внутрь маленького хлопчатобумажного мешка.
Он пошел к задней половине дома, сел там, скрестив ноги, и круглым
пестом стал раздавливать корень внутри мешка. Плоский камень служил ему
ступой. Время от времени он мыл оба камня и воду сохранял в небольшом
плоском деревянном сосуде, долбленом. Работая, он пел неразборчивую песню
очень мягко и монотонно. Когда он размозжил корень в мягкую кашу внутри
мешка, он положил мешок в деревянный сосуд. Туда же он положил каменные
ступу и пестик, наполнил сосуд водой и отнес его к забору, поставив внутрь
какой-то сараюшки, вроде свиного хлева.
Он сказал, что корень должен мокнуть всю ночь и должен быть оставлен
вне дома, чтобы он схватил ночной ветер.
- Если завтра будет солнечный жаркий день, то это будет отличным
знаком, - сказал он.

Воскреченье, 10 сентября 1961 года.
Четверг, 7 сентября, был очень ясным и жарким. Дон Хуан казался очень
доволен хорошим знаком и несколько раз повторил, что "траве дьявола" я,
видимо, нравлюсь. Корень мок всю ночь, и около десяти часов утра мы пошли
к задней половине дома. Он взял сосуд из хлева, поставил его на землю и
сел рядом с ним. Он взял мешок и потер его о дно сосуда. Он поднял его
немного над водой и отжал вместе с содержимым, затем бросил мешок в воду.
Он повторил эту процедуру три раза. Затем отжал мешок и бросил его в
хлеву, оставив сосуд на жарком солнце.
Спустя два часа мы опять пришли туда. Он принес с собой среднего
размера чайник с кипящей желтоватой водой. Он очень осторожно наклонил
сосуд и слил верхнюю воду, оставив густой осадок накопившийся на дне. Он
вылил кипящую воду на осадок и опять поставил сосуд на солнце. Такая
процедура повторялась три раза с интервалами более часа.
Наконец, он вылил большую часть воды, наклонил сосуд под таким углом,
чтобы он освещался изнутри вечерним солнцем, и покинул его.
Когда через несколько часов мы вернулись, было уже темно, на дне
сосуда был слой каучуковой субстанции. Она напоминала слой недоваренного
крахмала, беловатый или светло-серый. Пожалуй, там была полная чайная
ложка его. Я вынул кусочек почвы, который ветер набрасывал на осадок. Он
засмеялся надо мной.
- Эти маленькие кусочки никому не могут повредить.
Когда закипела вода, он налил около чашки ее в сосуд. Это была та же
самая вода, желтоватая, которой он пользовался раньше. Она растворила
осадок, образовав раствор, похожий на молоко.
- Что это за вода, дон Хуан?
- Вода из фруктов и цветов того каньона.
Он вылил содержимое деревянного сосуда в старую глиняную чашку,
похожую на цветочный горшок. Оно все еще было горячим, ноэтому он дул,
чтобы остудить его. Он попробовал его сам и затем протянул кружку мне.
- Пей теперь, - сказал он.
Я автоматически взял кружку и без размышления выпил всю воду. На вкус
она была горьковата, хотя горечь была едва заметная. Что было очень
заметно, так это пикантный вкус воды. Она пахла тараканами.
Почти тотчас я начал потеть. Я очень разогрелся, и кровь прилила у
меня к голове. Я увидел перед глазами красное пятно и мышцы живота начали
сокращаться у меня болезненными спазмами. Через некоторое время, хотя я
уже совсем не чувствовал болей, мне стало холодно, и я буквально обливался
потом.
Дон Хуан спросил, не вижу ли я черноты или черного пятна перед
глазами. Я сказал ему, что вижу все в красном цвете.
Мои зубы стучали из-за неконтролируемой нервозности, которая
накатывалась на меня волнами, как бы излучаясь из середины моей груди.
Затем он спросил, не боюсь ли я. Его вопросы казались мне не имеющими
никакого значения. Я сказал ему, что я, очевидно, боюсь. Но он спросил
меня опять, не боюсь ли я ее. Я не понимал, о чем он говорит, и сказал
"да". Он засмеялся и сказал, что в действительности я не боюсь. Он
спросил, продолжаю ли я видеть красное. Все, что я видел, так это
громадное красное пятно перед моими глазами.
Через некоторое время я почувствал себя лучше. Нервные спазмы
постепенно прекратились, оставив лишь приятную усталость и сильное желание
спать. Я не мог держать глаза открытыми, хотя все еще слышал голос дона
Хуана. Я заснул. Мое ощущение погруженности в глубокий красный цвет
оставалось всю ночь. Я даже видел сны красного цвета. Я проснулся в
воскресенье около трех часов дня. Я проспал почти двое суток. У меня
слегка болела голова, был неспокоен желудок, и были очень острые,
перемещающиеся боли в кишечнике. За исключением этого, все остальное было
как при обычном пробуждении. Я нашел дона Хуана, дремлющего перед своим
домом. Он улыбнулся мне.
- Все прошло хорошо позапрошлым вечером, - сказал он. - Ты видел
красный цвет, а это все, что было важно.
- Что было бы, если бы я не видел красного?
- Ты бы видел черное, а это плохой знак.
- Почему это плохо?
- Когда человек видит черное, то это значит, что он не создан для
"травы дьявола". Его будет рвать черным и зеленым.
- Он умрет?
- Я не думаю, чтоб кто-либо умер, но он будет долгое время болеть.
- Что случиться с теми, кто видит красное?
- Их не рвет, и корень дает им эффект приятного, и это значит, что
они сильны и имеют насильственную натуру, то, что любит "трава дьявола".
Таким образом, она принимает. Единственный плохой момент в том, что люди
кончают тем, что становятся рабами "травы дьявола", в обмен на силу,
которую она дает им. Но это вопросы, над которыми мы не имеем контроля.
Человек живет только для того, чтобы учиться. И если он учится, так это
потому, что такова природа его судьбы для хорошего или для плохого.
- Что мне надо делать дальше, дон Хуан?
- Теперь ты должен посадить отросток, который я отрезал от второй
половины первой порции корня. Ты принял половину его позапрошлой ночью, и
теперь вторая половина должна быть посажена в землю. Она должна вырасти и
принести плоды прежде, чем ты сможешь предпринять действительные шаги к
приручению ее.
- Как я буду приручать ее?
- "Трава дьявола" приручается только через корень. Шаг за шагом ты
должен изучить все секреты корня каждой порции. Ты должен принимать их для
того, чтобы изучить секреты и завоевать силу.
- Всякая порция приготавливается так же, как ты приготовил первую?
- Нет, каждая порция различна.
- Каков специфический эффект каждой порции?
- Я уже сказал, каждая порция учит разным формам силы. То, что ты
принял позапрошлой ночью, было ничто. Каждый может это сделать. Но только
брухо может принимать более глубокие порции. Я не могу сказать тебе, что
они делают, так как я еще не знаю, примет ли она тебя. Мы должны
подождать.
- Когда же ты расскажешь мне?
- Как только первое растение вырастет и принесет плоды.
- Если первая порция может приниматься всеми, то для чего же она
используется?
- В разведенном виде она хороша для любых дел человечества. Для
стариков, которые потеряли жизненную силу, или для молодых людей, которые
ищут приключения, или даже для женщин, которые хотят страсти.
- Ты сказал, что корень используется только для достижения силы, но я
вижу, что он используется и для других целей, помимо силы. Прав ли я?
Он очень долго смотрел на меня проницательным взглядом, который
раздражал меня. Я чувствовал, что мой вопрос его рассердил, но не мог
понять, почему.
- "Трава дьявола" используется только для достижения силы, - сказал
он, наконец, сухим жестким тоном. - Человек, который хочет вернуть свою
жизненную силу, молодые люди, которые ищут испытаний, голода и усталости,
человек, который хочет убить другого человека, женщина, которая хочет
разгореться страстью, - все они желают силу. И "трава дьявола" даст им ее.
Ты чувствуешь, что она тебе нравится? - спросил он после паузы.
- Я чувствую странный подъем сил, - сказал я, и это было правдой. Я
заметил это еще при пробуждении, и это чувство сохранилось и потом. Это
было очень выраженное ощущение неудобства и неусидчивости, все мое тело
двигалось и вытягивалось с необычайной легкостью. Мои руки и ноги зудели,
мои плечи, казалось, раздались, мышцы моей спины и шеи вызывали желание
потереться о деревья или потолкать их. Я чувствовал, что могу разрушить
стену, если бодну ее.
Мы больше не разговаривали. Некоторое время мы сидели на веранде. Я
заметил, что дон Хуан засыпает. Он несколько раз "клюнул носом", затем
просто вытянул ноги, лег на пол, положил руки за голову и заснул.
Я поднялся и пошел за дом, где и сжег избыток энергии, очистив двор
от мусора. Я запомнил, что когда-то он сказал мне, что был бы рад, если бы
я помог ему убрать мусор.
Позднее, когда он проснулся и пришел за дом, я был более расслаблен.
Мы сели за еду, и в процессе еды он три раза спрашивал меня, как я себя
чувствую. Поскольку это было редкостью, я, наконец, спросил:
- Почему тебя заботит мое самочувствие, дон Хуан? Уж не ожидаешь ли
ты, что у меня будет плохая реакция на то, что я выпил сок?
Он засмеялся. Я думал, что он действует, как проказливый мальчишка,
который подстроил какую-то каверзу и время от времени проверяет, нет ли
уже результата. Все еще смеясь, он сказал:
- Ты не выглядишь больным. Совсем недавно ты даже говорил грубо со
мной.
- Я не делал этого, - запротестовал я. - Я вообще не помню случая,
чтобы я с тобой так разговаривал.
Я был очень уверен на этот счет, так как вообще не помнил, чтобы я
когда-нибудь был раздражен доном Хуаном.
- Ты выступил в ее защиту, - сказал он.
- В чью защиту?
- Ты защищал "траву дьявола". Ты уже говорил, как влюбленный.
Я собирался еще более энергично протестовать против этого, но
остановился.
- Я действительно не отдавал себе отчета, что защищаю ее.
- Конечно, не отдавал. Ты даже не помнишь того, что говорил, так?
- Нет, не помню. Признаю это.
- Вот видишь, "трава дьявола" такая. Она подбирается к тебе, как
женщина, ты даже не замечаешь этого. Все, чему ты уделяешь внимание, так
это тому, что дает хорошее самочувствие и силу: мышцы надуваются жизненной
силой, кулаки чешутся, подошвы ног горят желанием затоптать кого-нибудь.
Когда человек знает ее, то он действительно становится полон ухищрений.
Мой бенефактор обычно говорил, что "трава дьявола" держит людей, которые
хотят силы, и избавляется от тех, кто не умеет ею владеть. Но тогда сила
была более обычна, ее искали более активно. Мой бенефактор был
могущественным человеком и согласно тому, что он мне рассказывал, мой
бенефактор был еще более одарен, в смысле преследования силы. Но в те дни
было больше причин быть могущественным.
- Ты думешь, что в наши дни нет причин для приобретения силы?
- Для тебя сейчас сила хороша. Ты молод. Ты не индеец. Возможно,
трава дьявола будет доброй. Тебе она, как будто нравится. Она заставляет
тебя чувствовать себя сильным. Я все это чувствовал и сам. И все же она
мне не понравилась.
- Можеть ты сказать, почему, дон Хуан?
- Мне не нравится ее сила. Для нее больше нет применения. В другие
времена, вроде тех, о которых рассказывал мне мой бенефактор, был смысл
искать могущества. Люди делали феноменальные дела, их почитали за их силу,
их боялись и уважали за их знание. Мой бенефактор рассказывал мне о
поистине феноменальных делах, которые выполнялись давным-давно. Но теперь
мы, индейцы, не ищем более этой силы. В наше время индейцы используют
листья и цветы для других дел. Они даже говорят, что это лечит их нарывы.
Но они не ищут больше ее силы, силы, которая действует, как магнит, все
более мощный и все более опасный для обращения, по мере того, как корень
уводит нас все глубже в землю. Когда доходишь до глубины 4-х ярдов а
говорят, некоторые люди это делают, то находишь трон постоянной силы, силы
без конца. Очень редкие люди делали это в прошлом, и никто не делает этого
теперь. Я говорю тебе, что сила "травы дьявола" мало по малу утратила
интерес к себе. Я сам не ищу ее, и все ж, одно время, когда я был твоего
возраста, я тоже чувствовал, как она разбухала внутри меня. Я чувствовал
себя, как ты сегодня, но только в пятьсот раз сильнее. Я убил человека
одним ударом руки. Я мог бросать валуны, огромные валуны, которые даже
двадцать человек не могли поднять. Раз я подпрыгнул так высоко, что сорвал
верхние листья с верхушек самых высоких деревьев. Но все это было не
нужно. Все, что я делал - это пугало индейцев, только остальные, кто
ничего не знал об этом, не верили этому. Они видели или сумасшедшего
индейца, или что-то движущееся у вершин деревьев.
Мы долгое время молчали. Мне нужно было что-то сказать.
- Было совсем по-другому, когда были люди в мире, - продолжал он, -
люди, которые знали, что человек может быть горным львом или птицей, или,
что человек может просто летать. Так что я больше не использую "траву
дьявола". Для чего? Чтобы пугать индейцев?
Я видел его печальным и глубокое сочувствие наполнило меня. Я хотел
что-то сказать ему, даже если бы это была банальность.
- Дон Хуан, может быть, это судьба всех людей, которые хотят знать?
- Может быть, - сказал он спокойно.

23 нояюря 1961 года.
Я не увидел дона Хуана сидящим на своей веранде, когда я подъехал. Я
подумал, что это странно. Я громко позвал его, и его невестка вышла из
дома.
- Он внутри, - сказала она.
Оказалось, что он несколько недель тому назад вывихнул себе
щиколотку. Он сделал себе сам "гипсовую повязку", смочив полосы материи в
кашице, изготовленной из кактуса и толченой кости. Материя, туго обернутая
вокруг щиколотки, высохла в легкий и гладкий панцирь. Повязка имела
твердость гипсовой, но не имела ее громоздкости.
- Как это случилось? - спросил я.
Его невестка, мексиканка из Юкатана, которая за ним ухаживала,
ответила мне:
- Это был несчастный случай. Он упал и чуть не сломал себе ногу.
Дон Хуан засмеялся и подождал, пока женщина вышла из дома, прежде чем
ответить.
- Несчастный случай, как бы не так. У меня есть враг поблизости.
Женщина, "Ла Каталина". Она толкнула меня в момент слабости, и я упал.
- Зачем она это сделала?
- Она хотела таким образом убить меня, вот зачем.
- Она была здесь, с тобой?
- Да.
- Но зачем ты позволил ей войти?
- Я не позволял. Она влетела.
- Извини, я не понял.
- Она - черный дрозд. И очень успешно. Я был застигнут врасплох. Она
пыталась покончить со мной в течение долгого времени. В этот момент она
действительно близко подошла.
- Ты сказал, что он - черный дрозд? Я имею в виду, что она, птица?
- Ну вот. Ты опять со своими вопросами. Она - черный дрозд. Точно так
же, как я ворона. Кто я, человек или птица? Я человек, который знает, как
становиться птицей. Но возвращаясь к "ла каталине", она - враждебная
ведьма. Ее намерение - убить меня, столь сильно, что я еле мог от нее
отбиться. Черный дрозд ворвался прямо в мой дом, и я не смог остановить
ее.
- Ты можешь стать птицей, дон Хуан?
- Да, но это нечто такое, к чему мы подойдем с тобой позднее.
- Почему она хочет убить тебя?
- О, это старые раздоры между нами. Она вышла из рамок, и теперь дело
обстоит так, что мне следует покончить с ней прежде, чем она покончит со
мной.
- Ты собираешься пользоваться колдовством? - спросил я с большой
надеждой.
- Не будь глупым. Никакое колдовство на нее не подействует. У меня
есть другие планы. Как-нибудь я расскажу тебе о них.
- Может ли твой о_л_л_и защитить тебя от нее.
- Нет, дымок только говорит мне, что делать. А защищить себя должен я
сам.
- А как насчет мескалито? Может он защитить тебя от нее?
- Нет, мескалито - учитель, а не сила, которую можно было бы
использовать в личных целях.
- А как насчет "травы дьявола"?
- Я уже сказал, что должен защищаться, следуя указаниям своего
о_л_л_и - дымка. И настолько, насколько я знаю, дымок может сделать все.
Если ты хочешь узнать что бы то ни было в возникшем вопросе, то дымок тебе
скажет. И он даст тебе не только знания, но и средства для проведения его
в жизнь. Это самый чудесный о_л_л_и_, какого только может иметь человек.
- Является ли дымок более лучшим о_л_л_и для каждого?
- Он не одинаков для каждого. Многие его боятся и не станут касаться
его, даже приближаться к нему. Дымок, как и все остальное, не создан для
всех нас.
- Какого рода дымок он собой представляет?
- Дымок волшебников.
В его голосе было заметное преклонение. То, чего я ни разу в нем не
замечал.
- Я начну с того, что мой бенефактор сказал мне, когда начал учить
меня об этом. Хотя в то время, так же, как и ты, я, пожалуй, не мог понять
этого.
"Трава дьявола" - для тех, кто ищет силу. Дымок для тех, кто хочет
наблюдать и видеть. И, по-моему, дымок не имеет равных. Если однажды
человек вступил в его владения, то любая другая сила оказывается под его
командой. Это чудесно. Конечно, это потребует всей жизни. Уходят годы
только на знакомство с его двумя жизненными частями: трубкой и курительной
смесью. Трубка была дана мне моим бенефактором, и после столь долгого
обращения с ней, она стала моей. Она вросла в мои руки. Передать ее в твои
руки, например, будет действительно задачей для меня и большим достижением
для тебя, если ты добьешься успеха. Трубка будет чувствовать напряжение от
того, что ее держит кто-то другой; если один из нас сделает ошибку, то не
будет никакого способа предотвратить то, что трубка сама по себе
расколется или выскользнет своей силой из наших рук и разобьется, даже,
если она упадет на кучу соломы. Если это когда-нибудь случится, это будет
означать конец для нас обоих. В особенности для меня. Невероятными путями
дымок обратится против меня.
- Как он может обратиться против тебя, если это твой о_л_л_и ?
Мой вопрос, казалось, прервал поток его мыслей. Долгое время он не
отвечал.
- Трудность составных частей, - внезапно продолжил он, - делает
курительную смесь одной из самых опасных субстанций, какие я знаю. Никто
не может приготовить ее без того, чтобы не быть пораженным. Она смертельно
ядовита для каждого, кроме протеже дымка. Трубка и смесь требуют самой
интимной заботы. И человек, пытающийся учиться, должен подготовить себя,
ведя усердную, спокойную жизнь. Его действия столь ужасающи, что лишь
очень сильный человек может выдержать даже небольшую затяжку. Все пугает и
запутывает сначала, но каждая следующая затяжка проясняет вещи. И внезапно
мир открывается заново. Невообразимо. Когда это случится, то дымок
оказывается о_л_л_и этого человека. Он открывает любые секреты, позволяя
ему входить в неощутимые миры.
Это величайшее качество дымка. Это его величайший дар. Он выполняет
такую функцию, не причиняя ни малейшего вреда. Я называю дымок истинным
о_л_л_и_.
Как обычно, мы сидели перед его домом, где земляной пол всегда чист и
хорошо утоптан, внезапно он поднялся и вошел в дом. Через несколько минут
он вернулся с узким свертком и снова уселся.
- Это моя трубка, - сказал он.
Он наклонился ко мне и показал мне трубку, которую было он вытащил из
чехла, сделанного из зеленой парусины. Она была, пожалуй, 22-25 см длиной.
Чубук был из красного дерева. Он был гладким, без украшений. Чашечка
трубки тоже, казалось, сделана была из дерева, но она была довольно
громоздка по сравнению с тонким чубуком. Она была гладкая до блеска,
темно-серого цвета, почти как каменный уголь.
Он подержал трубку перед моим лицом. Я думал, что он подает ее мне. Я
протянул руку, чтобы взять ее, но он быстро отдернул свою руку обратно.
- Эта трубка была дана мне моим бенефактором, - сказал он, - в свою
очередь я передам ее тебе. Но сначала ты должен знать ее. Каждый раз,
когда ты будешь приезжать сюда, я буду давать ее тебе. Начнешь с
прикосновения к ней. Держи ее очень немного сначала, пока ты и трубка не
привыкнете друг к другу. Затем положи ее в свой карман или, может, за
пазуху и, наконец, медленно и осторожно поднеси ее ко рту. Все это должно
делаться мало-помалу. Когда связь установится, ты будешь курить из нее.
Если ты последуешь моему совету и не будешь спешить, то дымок может стать
и твоим предпочитаемым о_л_л_и_.
Он вручил мне трубку, но не выпускал ее из своих рук. Я протянул
правую руку.
- Обеими руками.
Я коснулся трубки на очень короткий момент обеими руками. Он не
полностью протянул ее мне, так, что я не мог ее взять, а мог лишь
коснуться ее. Затем он спрятал ее обратно.
- Первый шаг в том, чтобы полюбить трубку. Это требует времени.
- Может трубка невзлюбить меня?
- Нет. Трубка не может невзлюбить тебя, но ты должен научиться любить
ее, чтобы к тому времени, когда ты будешь курить, трубка помогла бы тебе
не бояться.
- Что ты куришь, дон Хуан?
- Это.
Он расстегнул воротник и показал скрытый под рубашкой небольшой
мешочек, который висел у него на шее наподобие медальона. Он вынул его,
развязал и очень осторожно отсыпал на ладонь немного содержимого.
Настолько, касколько я мог судить, смесь выглядела, как тонко
натертые чайные листья, варьирующие по окраске от темно-коричневого до
светло-зеленого с несколькими пятнышками ярко-желтого.
Он возвратил смесь в мешочек обратно, закрыл его, завязал ремнем и
опять спрятал под рубашкой.
- Что это за смесь?
- Там масса вещей. Добыча всех составных частей - очень трудное
предприятие. Нужно далеко путешествовать. Маленькие грибы, необходимые для
приготовления смеси, растут только в определенное время года и только в
определенных местах.
- У тебя есть разные виды смеси для разных видов помощи, в которой у
тебя может быть нужда?
- Нет. Есть только дымок один, и нет другого, подобного ему. - он
показал на мешочек, висевший на его груди, и поднял трубку, которая у него
была зажата между колен.
- Эти двое - одно. Одно не может быть без другого. Эта трубка и
секрет этой смеси принадлежали моему бенефактору. Они были переданы ему
точно так же, как мой бенефактор передал их мне. Эта смесь, хотя ее и
трудно приготовить, восполнима. Ее секрет лежит в ее составных частях и в
способе их сбора и обработки. Трубка же - предмет на всю жизнь. За ней
следует следить с бесконечной заботой. Она прочна и крепка. Но ее никогда
не следует ни обо что ударять. Ее надо держать сухими руками. Никогда не
браться за нее, если руки потные и пользоваться ею лишь находясь в

одиночестве. И никто, абсолютно никто не должен видеть ее, разве что ты
намерен ее передать этому человеку. Вот чему мой бенефактор учил меня. И
именно так я обращался со своей трубкой всю мою жизнь.
- Что случится, если ты утеряешь или сломаешь трубку?
- Я умру.
- Все трубки магов такие, как твоя?
- Не все имеют трубки, подобные моей, но я знаю некоторых, у кого они
есть.
- Можешь ли ты сам сделать трубку, такую, как эта, дон Хуан? -
настаивал я. - Предположим, что ты не имел бы ее. Как бы ты передал мне
трубку, если бы ты хотел это сделать?
- Если бы у меня не было трубки, то я бы не мог; да и не захотел бы
тебе ее передать. Я бы дал тебе взамен что-нибудь еще.
Казалось, что он почему-то мною недоволен. Он положил свою трубку
очень осторожно в чехол, который, должно быть, имел вкладыш из мягкого
материала, потому что трубка, которая входила в чехол, скользнула внутрь
очень мягко. Он пошел в дом убирать трубку.
- Ты не сердишься на меня, дон Хуан? - спросил я, когда он вернулся.
Он, казалось, удивился моему вопросу.
- Нет. Я никогда ни на кого не сержусь. Никто из людей не может
сделать ничего достаточного и важного для этого. На людей сердишься, когда
чувствуешь, что их поступки важны. Ничего подобного я больше не чувствую.

26 декабря 1961 года.
Специальное время для пересадки "саженца", как дон Хуан называл
корень, не было установлено, хотя предполагалось, что это будет следующий
шаг в приручении силы растения.
Я прибыл в дом дона Хуана в субботу, 23 декабря, сразу после обеда.
Как обычно, мы некоторое время сидели в молчании. День был теплый и
облачный. Прошли уже месяцы с тех пор, как он дал мне первую порцию.
- Время вернуть траву земле, - сказал он внезапно. - но сначала я
собираюсь устроить защиту для тебя. Ты будешь держать ее и охранять ее, и
никто, кроме тебя одного, не должен ее видеть. Поскольку я собираюсь
устанавливать ее, то я тоже увижу ее. Это нехорошо, потому что, как я уже
говорил тебе, я не поклонник "травы дьявола", мы с тобой не одно и то же.
Но моя память долго не проживет, я слишком стар. Ты должен охранять ее от
глаза других, на то время, пока длится их память об увиденном, сила защиты
подпорчена. - Он пошел в свою комнату и вытащил три узла из-под старой
соломенной циновки. Он вернулся на веранду и уселся.
После долгого молчания он открыл один узел. Это было женское растение
дурмана, которое он нашел вместе со мной. Все листья, цветы и семенные
коробочки, которые он сложил ранее, были сухими. Он взял длинный кусок
корня в форме игрек и вновь завязал узел.
Корень высох и сморщился, и складки коры широко отставали и
топорщились. Он положил корень к себе на колени, открыл свою кожаную сумку
и вынул нож. Он держал корень сухой передо мной.
- Эта часть для головы, - сказал он и сделал первый надрез на хвосте
игрека, который в перевернутом виде напоминал человека с расставленными
ногами.
- Это для сердца, - сказал он и надрезал вблизи соединения игрека.
Затем он обрезал концы корня, оставил примерно по 7-8 см на каждом
отростке. Затем медленно и терпеливо он вырезал фигурку человека.
Корень был сухой и волокнистый. Для того, чтобы вырезать из него, дон
Хуан сделал два надреза, он разворошил и уложил волокна на глубину
надрезов. Тем не менее, когда он перешел к деталям, то он придал форму и
кистям рук. Окончательным продуктом была вытянутая фигура человека со
сложенными на груди руками и кистями рук, сплетенными в замок.
Дон Хуан поднялся и прошел в голубой агаве, которая росла перед домом
рядом с верандой. Он взял твердый шип одного из центральных мясистых
листьев, нагнул его и повернул 3-4 раза. Круговое движение почти отделило
шип от листа. Он повис. Дон Хуан взял между зубами и выдернул. Шип вышел
из мякоти листа, таща за собой хвост белых нитевидных волокон, сросшихся с
деревянным шипом длиной около 60 см. Все еще держа шип между зубами, дон
Хуан скрутил волокна вместе между ладонями и сделал шнур, который он
обернул вокруг ног фигурки, чтобы свести их вместе. Он обматывал нижнюю
часть фигурки, пока шнур весь не кончился. Затем очень ловко он приделал
шип, как копье, к передней части фигурки, под сложенными руками так, что
острый конец выступил из сцепленных ладоней. Он вновь использовал зубы и,
осторожно потянув, вытащил почти весь шип. Он выглядел, как длинное копье,
выступающее из груди фигурки. Не глядя больше на фигурку, дон Хуан положил
ее в свою кожаную сумку. Казалось, усилия измуччили его. Он растянулся на
веранде и заснул.
Было уже темно, когда я проснулся. Мы поели из припасов, что я привез
ему, и еще немного посидели на веранде. Затем дон Хуан пошел за дом, взяв
с собой три узла. Он нарубил веток и сухих сучьев и развел костер. Мы
удобно уселись перед огнем, и он открыл все свои три узла. Кроме того, в
котором были сухие части женского растения, там был другой, содержащий
все, что осталось от мужского растения, и третий толстый узел с зелеными
свежесрезанными листьями дурмана.
Дон Хуан пошел в свинарник и вернулся с каменной ступкой, очень
глубокой, похожей скорее на горшок, с мягко закругленным дном. Он сделал
небольшое углубление и твердо установил ступку на земле. Он подбросил
сучьев в костер, затем взял два узла с сухими частями мужского и женского
растений и все сразу высыпал в ступку. Он встряхнул материю, чтобы
убедиться, что все остатки растений упали в ступку. Из третьего узла он
извлек два свежих куска дурмана.
- Я хочу приготовить их специально для тебя, - сказал он.
- Что это за приготовления, дон Хуан?
Одна из этих частей происходит от женского растения, другая - от
мужского. Это единственный случай, когда эти два растения должны быть
положены вместе. Это части корня с глубины один ярд.
Он растирал их в ступке равномерными ударами пестика. Делая это, он
пел тихим голосом, который звучал, как безритменный монотонный гул. Слов я
не мог разобрать. Он был полностью погружен в работу.
Когда корни были окончательно раздроблены, он вынул из свертка
немного листьев дурмана. Они были чистыми и свежесрезанными, без единой
дырочки или щербинки, проеденной гусеницами. Он бросал их в ступку по
одному. Он взял горсть цветов дурмана и также бросил их в ступку по
одному. Я насчитал 14 каждого; затем он достал свежие зеленые семенные
коробочки, еще не раскрывшиеся и со всеми своими шипами. Я не мог
сосчитать их, так как он бросал их в ступку все сразу, но я считаю, что их
тоже было 14. Он добавил три стебля дурмана без листьев. Они были
темно-красными и чистыми, и, казалось, принадлежали большим растениям,
судя по их многочисленным ответвлениям.
После того, как все было положено в ступку, он растер все это в кашу
равномерными ударами. В определенный момент он наклонил ступку и рукой
переложил всю смесь в старый горшок.
Он протянул руку мне, и я решил, что он просит ее вытереть. Вместо
этого он взял мою левую руку и очень быстрым движением разделил средний и
безымянный пальцы настолько широко, насколько мог. Затем концом своего
ножа он уколол меня как раз между пальцами и порезал кожу вниз по
безымянному пальцу. Он действовал с такой легкостью и скоростью, что,
когда я отдернул руку, она уже была глубоко порезана и кровь обильно
лилась.
Он опять схватил мою руку, положил ее над горшком и помассировал ее,
чтобы вылить побольше крови.
Моя рука онемела. Я был в состоянии шока: странно холодный и
напряженный, с давящим ощущением в груди и в ушах. Я почувствовал, что
соскальзываю с места, где сидел. Я падал в обморок.
Он опустил мою руку и перемешал содержимое горшка. Когда я очнулся от
шока, я был действительно сердит на него. Мне понадобилось довольно много
времени, чтобы прийти в себя полностью.
Он положил вокруг костра три камня и поместил на них горшок. Ко всей
этой смеси он добавил что-то, что я принял за большой кусок столярного
клея, и большой ковш воды, затем оставил все это кипеть.
Растени дурмана имеют сами по себе специфический запах. В объединении
со столярным клеем, который начал издавать большую вонь, когда смесь
закипела, они создали столь насыщенные испарения, что я с трудом сдерживал
рвоту.
Смесь кипела долго в то время, как мы сидели неподвижно перед ней.
Временами, когда ветер гнал испарения в мою сторону, вонь обволакивала
меня, и я задерживал дыхание, чтобы избежать ее. Дон Хуан открыл свою
кожаную сумку и вытащил фигурку. Он осторожно передал ее мне и велел
положить в горшок, но не обжечь пальцев. Я дал ей мягко соскользнуть в
кипящую воду. Он вынул свой нож и какую-то секунду я думал, что он опять
собирается меня резать; вместо этого он концом своего ножа подтолкнул
фигурку и утопил ее.
Он еще некоторое время наблюдал, как кипит вода, а затем начал
чистить ступку. Я помогал ему. Когда мы закончили, он прислонил ступку и
пестик к ограде. Мы вошли в дом, а горшок оставался на камнях всю ночь.
На следующее утро, на рассвете, дон Хуан велел мне вытащить фигурку
из клея и повесить ее на крыше, лицом к востоку, чтобы она сохла на
солнце. К полудню она стала твердой, как проволока. Жара высушила клей, и
зеленый цвет листьев смешался с ним. Фигурка имела стеклянный голубой
блеск.
Дон Хуан попросил меня снять фигурку. Затем он вручил мне кожаную
сумку, которую он сделал из старой кожаной куртки, которую я когда-то
привез ему. Сумка выглядела точно так же, как и его собственная.
Едиственное различие было в том, что его сумка была из мягкой желтой кожи.
- Положи свое "изображение" в сумку и закрой ее, - сказал он. Он не
смотрел на меня и намеренно отвернул голову. Когда я спрятал фигурку в
сумку, он дал мне авоську и велел положить в нее глиняный горшок. Он
подошел к моей машине, взял ветку у меня из рук и прикрепил ее к машине в
висячем положении.
- Пойдем со мной, - сказал он.
Я последовал за ним. Он обошел вокруг дома, сделав полный оборот. Он
постоял у веранды и еще раз обошел дом, на этот раз в обратную сторону,
против часовой стрелки, и снова вернулся на веранду. Некоторое время он
стоял неподвижно и затем сел.
Я уже привык верить, что все, что он делает, имеет значение. Я гадал
о том, какое имеет значение кружение вокруг дома, когда он сказал:
- Хей! Я забыл, куда я ее поставил.
Я спросил его, что он ищет. Он сказал, что забыл, куда положил
саженец, который я должен пересадить. Мы еще раз обошли вокруг дома,
прежде чем он вспомнил, куда он положил саженец. Он показал мне маленькую
стеклянную кружку на дощечке, прибитой под крышей. В кружке была вторая
половина порции корня дурмана. Саженец пустил отростки листьев на своем
верхнем конце. В кружке было немного воды, но земли не было.
- Почему там совсем не положено земли? - спросил я.
- Не все почвы одинаковы, а "трава дьявола" должна знать только ту
землю, на которой она будет расти. А сейчас время вернуть ее земле прежде,
чем ее успеют испортить гусеницы.
- Может, посадим ее здесь перед домом? - спросил я.
- Нет, нет! Не тут поблизости. Она должна быть возвращена на то
место, которое тебе нравится.
Но где же я смогу найти место, которое мне нравится?
- Я этого не знаю. Ты можешь посадить ее всюду, где захочешь. Но за
ней надо смотреть и ухаживать, потому что она должна жить, чтобы ты имел
ту силу, в которой ты нуждаешься. Если она погибнет, то это будет значить,
что она тебя не хочет и ты не должен ее больше беспокоить. Это значит, что
ты не будешь иметь над ней власти. Поэтому ты должен ухаживать за ней и
смотреть за ней, чтобы она росла. Однако, ты не должен ей надоедать.
- Почему?
- Потому что, если она не захочет расти, то бесполезно с ней делать
что-либо. Но с другой стороны, ты должен доказать, что ты заботишься о
ней. Это следует делать регулярно, пока не появятся семена. После того,
как первые семена опадут, мы будем уверены, что она хочет тебя.
- Но, дон Хуан, это же невозможно для меня, смотреть за корнем так,
как ты хочешь.
- Если ты хочешь силы, то тебе придется это сделать. Другого выхода
нет.
- Может быть, ты посмотришь за ней, пока я отсутствую, дон Хуан?
- Нет! Нет! Я не могу этого сделать. Каждый должен сам выращивать
свой корень. У меня есть свой. Теперь ты должен иметь свой. И не раньше,
чем он даст семена, можешь себя считать готовым к учению.
- Как ты думаешь, где я смогу посадить ее?
- Это уж тебе одному решать. Никто не должен знать это место, даже я.
Только так можно делать посадку. Никто, совершенно никто не должен знать,
где ты его посадишь. Если незнакомец пойдет за тобой и увидит тебя, бери
росток и беги на другое место. Он может причинить тебе невообразимый вред,
манипулируя ростком. Он может искалечить или убить тебя. Вот почему даже я
не должен знать, где находится твое растение.
Он вручил мне кружку с ростком.
- Бери его теперь.
Я взял кружку, и потом он почти потащил меня к машине.
- Теперь тебе надо уезжать. Поезжай и выбери место, где ты посадишь
росток. Выкопай глубокую яму в почве, неподалеку от воды. Помни, что она
должна быть неподалеку от воды, чтобы расти. Копай яму только руками,
пусть хоть до крови их раздерешь. Помести росток в центр ямы и сделай
вокруг него пирамидку. Затем полей его водой. Когда вода впитается, засыпь
яму мягкой землей. Следующее выбери место в двух шагах от ростка в
юго-восточном направлении. Выкопай там вторую глубокую яму, также руками и
вылей в нее все, что есть в горшке. Затем разбей горшок и глубоко закопай
его в другом месте, далеко от своего ростка. Похоронив горшок, возвращайся
к своему ростку и еще раз полей его. Затем вынь свое изображение и, держа
его между пальцами там, где у тебя свежая рана и стоя на том месте, где ты
похоронил клей, слегка тронь росток острой иглой фигурки. Четыре раза
обойди росток, каждый раз останавливаясь на том месте, чтобы коснуться
головы.
- Следует ли мне придерживаться какого-то определенного направления?
- Любой направление годится. Но ты должен _в_с_е _в_р_е_м_я
п_о_м_н_и_т_ь_, в каком направлении ты закопал клей и в каком направлении
ты пошел вокруг ростка. Касайся ростка острием слегка каждый раз, кроме
последнего, когда ты должен уколоть его глубоко. Но делай это осторожно.
Встань на колени, чтобы рука не дрогнула, потому что ты должен не сломать
острие и не оставить его в ростке. Если ты сломаешь острие - с тобой
покончено. Корень тебе не годится.
- Надо ли мне говорить какие-нибудь слова, когда буду ходить вокруг
ростка?
- Нет. Я сделаю это за тебя.

27 января 1962 года.
Этим утром, как только я вошел в его дом, дон Хуан сказал мне, что он
собирается показать мне, как готовить курительную смесь.
Мы пошли в холмы и далеко углубились в один из каньонов. Он
остановился возле высокого тонкого куста, чей цвет заметно контрастировал
с окружающей растительностью. Чапараль вокруг куста был желтоватым, тогда
как куст был ярко-зеленым.
- С этого деревца ты должен собрать листья и цветы, - сказал он. -
время нужное для этого: день всех душ.
Он вынул нож и срезал конец тонкой ветви. Он выбрал другую подобную
же веточку и тоже срезал у нее верхушку. Он повторил это действие, пока у
него в руках не оказалась горсть верхушек тонких веточек. Затем он сел на
землю.
- Смотри сюда, - сказал он. - я срезал все эти ветки выше развилки,
созданной двумя или более стеблями с листьями. Видишь? Они все одинаковы.
Я использовал только верхушку каждой ветви, где листья свежие и нежные.
Теперь нам надо найти тенистое место.
Мы шли, пока он не нашел то, что искал. Он вытащил тонкий длинный
шнурок из своего кармана и привязал его к стволу и нижним ветвям двух
кустов, сделав наподобие бельевой веревки, на которую повесил веточки,
срезами вверх. Он расположил их вдоль шнурка равномерно: подвешенные за
развилки между листьями и стеблем, они напоминали длинный ряд всадников в
зеленой одежде.
- Следует смотреть, чтобы листья сохли в тени, - сказал он. - место
должно быть потайным и труднодоступным. Таким образом листья защищены. Их
следует ставить сушить в таком месте, где их почти невозможно найти. После
того, как они высохнут, их следует положить в кувшин и запечатать.
Он снял листья со шнурка и забросил их в ближайший куст. Очевидно, он
хотел мне показать лишь процедуру.
Мы продолжали идти, и он сорвал три различных цветка, сказав, что они
также являются составными частями и должны собираться в то же самое время.
Но цветы должны быть положены в разные глиняные горшки и сохнуть в
темноте. Каждый горшок должен быть запечатанным. Он сказал, что функция
листьев и цветов в том, чтобы смягчить (подсластить) курительную смесь.
Мы вышли из каньона и пошли к руслу реки. После длинного обхода мы
вернулись к его дому. Поздно вечером мы сели в его собственной комнате,
что он редко разрешал мне делать, и он рассказал о последней составной
части - грибах.
- Действительный секрет смеси лежит в грибах, - сказал он.
- Это самый трудный для сбора ингредиент. Путешествие к местам, где
они растут - трудное и опасное. А собрать именно те грибы, какие нужно -
еще более трудно. Там есть другие виды грибов, растущие вокруг, от которых
пользы нет. Они испортят хорошие грибы, если будут сохнуть вместе с ними.
Нужно время, чтобы научиться хорошо распознавать грибы и не делать ошибок.
Серьезный вред будет результатом использования не тех грибов, какие нужны:
вред для человека и вред для трубки. Я знал людей, которые умерли на месте
от того, что использовали не ту смесь.
Как только грибы собраны, они складываются в кувшин, поэтому уже нет
способа перепроверить их. Видишь ли, следует искрошить их для того, чтобы
протолкнуть через узкое горлышко кувшина.
- Как можно избежать ошибки?
- Надо быть осторожным и знать, как выбирать. Я говорил тебе, что это
трудно. Не каждый может приручить дымок. Большинство людей даже не делают
попыток.
- Сколько времени ты держишь грибы в кувшине?
- В течение года. Все остальные ингредиенты тоже запечатываются на
год. Затем их поровну отмеряют и по отдельности размалывают в очень мелкий
порошок. Грибки не нуждаются в размалывании, потому что они уже сами собой
превращаются за это время в очень мелкую пыль. Все, что остается с ними
делать, так это размять комки. Четыре части грибков смешиваются с одной
частью всех инградиентов, смешанных вместе. Все это хорошо перемешивается
и складывается в мешочек, подобный моему, - он показал на мешочек, висящий
у него под рубашкой. - затем все ингредиенты собираются вновь и после
того, как они убраны сушиться, ты готов курить смесь, которую только что
приготовил. В твоем случае ты будешь курить в следующем году. А через год
после этого смесь будет полностью твоя, потому что ты соберешь ее сам.
Первый раз, когда ты будешь курить, я зажгу для тебя трубку. Ты выкуришь
всю смесь в мешочке и будешь ждать. Дымок придет, ты почувствуешь его. Он
освободит тебя, чтобы ты мог видеть все, что захочешь увидеть. Прямо
говоря, это несравненный о_л_л_и_. Но кто бы ни искал его, должен иметь
намерение и волю недоступные. Они нужны ему, во-первых, потому, что он
должен намереваться и хотеть своего возвращения, иначе дымок не отпустит
его обратно, во-вторых, он должен иметь намерение и волю, чтобы запомнить
все, что бы дымок ни позволил ему увидеть. Иначе не выйдет ничего другого,
как обрывки тумана в голове.
В наших разговорах дон Хуан постоянно возвращался к выражению
"человек знания", но ни разу не объяснил, что это значит. Я попросил его
сделать это.
- Человек знания - это тот человек, что правдиво пошел по пути
учения. Человек, который без спешки и без мешканья пришел к раскрытию
секретов знания и силы настолько далеко, насколько смог.
- Может ли любой быть человеком знания?
- Нет, не любой.
- Но тогда, что надо сделать, чтобы стать человеком знания?
- Человек должен вызвать на бой и победить своих четырех природных
врагов.
- Будет ли он человеком знания после победы над этими врагами?
- Да, человек может назвать себя человеком знания лишь, если он
способен победить всех четырех.
- Но тогда может ли любой, кто победит этих врагов, быть человеком
знания?
- Любой, кто победит их, становится человеком знания.
- Есть какие-либо специальные требования, которые человек должен
выполнить прежде, чем сражаться с этими врагами?
- Нет, любой может пытаться стать человеком знания: очень мало людей
преуспевают тут, но это естественно. Враги, которых человек встречает на
пути учения, чтобы стать человеком знания - поистине ужасны. Большинство
людей сдаются перед ними.
- Что это за враги, дон Хуан?
Он отказался говорить о врагах. Он сказал, что должно пройти много
времени прежде, чем этот предмет будет иметь для меня какой-то смысл.
Я попытался удержать эту тему разговора и спросил его, могу ли я
стать человеком знания. Он сказал, что, пожалуй, никто не может знать это
наверняка. Но я настаивал на том, чтобы узнать, нет ли какого-нибудь
другого способа, который он мог бы применить, чтоб определить, имею ли я
шанс стать человеком знания или нет. Он сказал, что это будет зависеть от
моей битвы против четырех врагов: или я одержу победу, или они победят
меня, но невозможно предсказать исход битвы.
- Ты должен рассказать мне, что это за враги, дон Хуан.
Он не ответил, я вновь настаивал, но он перевел разговор на что-то
другое.

15 апреля 1962 года.
Когда я собирался уезжать, я решил еще раз спросить его о врагах
человека знания. Я доказывал, что в течение какого-то времени я не смогу
вернуться и что мне кажется неплохой идеей записать все, что он сможет мне
сказать, а потом подумать над этим, пока я буду в отсутствии.
Он некоторое время колебался, а потом начал говорить:
- Когда человек начинает учиться - сначала понемногу, он никогда не
знает своих препятствий. Его цель расплывчата. Его намерение не
направлено. Он надеется на награды, которые никогда не материализуются,
потому что он ничего не знает о трудностях учения.
Он медленно начинает учиться - сначала понемногу, потом - большими
шагами. И скоро его мысли смешиваются. То, что он узнает, никогда не
оказывается тем, что он себе рисовал или вообразил, и потому он начинает
пугаться. Учение всегда несет не то, что от него ожидают. Каждый шаг
ученика - это новая задача, и страх, который человек испытывает, начинает
безжалостно и неуклонно расти. Его цель оказывается полем битвы.
И, таким образом, он натыкается на своего первого природного врага -
страх! - ужасный враг, предательский и трудноодолимый. Он остается скрытым
на каждом повороте пути, маскируясь, выжидая. И если человек, испугавшись
в его присутствии, побежит прочь, то враг положит конец его притязаниям.
- Что случится с человеком, если он в страхе убежит?
- Ничего с ним не случится, кроме того, что он никогда не научится.
Он никогда не станет человеком знания. Он, может быть, станет упрямцем, не
желающим ничего видеть, или безвредным испуганным человеком, во всяком

<<

стр. 47
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>