<<

стр. 49
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

В этой точке мы вступили в большой спор. Я неправильно выразил свой
вопрос, и его ответы казались неясными. Я хотел знать, потеряет ли смесь
свои галлюциногенные свойства или силу через год, делая таким образом
годовой цикл необходимостью, но он настаивал, что смесь через любое время
не теряет свои свойства. Единственное, что происходит, - сказал он, - что
человеку она больше не нужна, так как он сделал новый запас. Ему нужно
избавиться от неиспользованной старой смеси особым образом, который в
данный момент дон Хуан не хотел мне открыть.

24 декабря 1963 года.
- Ты сказал, дон Хуан, что тебе более не нужно курить?
- Да, потому что дымок - мой о_л_л_и_, мне не нужно больше курить. Я
могу вызвать его в любое время и в любом месте.
- Ты хочешь сказать, что он приходит к тебе даже, если ты не куришь?
- Я имею в виду, что я прихожу к нему свободно.
- Смогу ли я тоже делать это?
- Да, если тебе удастся сделать его своим о_л_л_и_.

31 декабря 1963 года.
Во вторник, 25 декабря, я имел первый опыт встречи с о_л_л_и дона
Хуана, дымком. Весь день я крутился вокруг него и угождал ему. Мы
вернулись в его дом к концу дня. Я заметил, что мы ничего не ели весь
день. Но ему совершенно не было дела до всего этого.
Вместо этого он начал говорить мне, что совершенно необходимо для
меня познакомиться с дымком. Он сказал, что я сам должен испытать это,
чтобы понять, насколько он важен, как о_л_л_и_.
Не давая мне возможности что-либо сказать, дон Хуан сообщил мне, что
он собирается зажечь свою трубку для меня прямо сейчас. Я попытался
разубедить его, утверждая, что я не считаю себя готовым. Я сказал ему,
что, мне кажется, я еще недостаточно долго держал трубку просто в руках.
Но он сказал, что мне осталось мало времени учиться и мне придется
пользоваться трубкой вскоре.
Он вынул трубку из ее футляра и погладил ее. Я сел на пол рядом с ним
и отчаянно пытался заболеть и спасовать, сделать все, что угодно, чтобы
избежать этого неизбежного круга.
В комнате было почти темно. Дон Хуан зажег керосиновую лампу и
поставил ее в угол. Обычно лампа поддерживала в комнате относительную
полутьму, и ее желтоватый свет всегда успокаивал.
На этот раз, однако, свет казался тусклым и необычайно красным, он
нервировал. Дон Хуан развязал свой мешок со смесью, не снимая его с
тесьмы, накинутой на шею. Он поднес трубку к себе вплотную, взял ее внутрь
рубашки и положил немного смеси в чашечку трубки. Он велел мне наблюдать,
указав, что, если сколько-то смеси просыплется, то она попадет к нему за
рубашку.
Дон Хуан наполнил чашечку, затем завязал мешочек одной рукой, держа
трубку в другой. Он поднес небольшое глиняное блюдо, дал его мне и
попросил принести угольков снаружи. Я пошел за дом и, взяв несколько углей
из печки, вернулся назад. Я чувствовал глубокое любопытство.
Я сел рядом с доном Хуаном и подал ему блюдо. Он взглянул на него и
заметил, что угли слишком большие. Он хотел поменьше, которые войдут
внутрь чашечки трубки. Я пошел назад к печке и взял то, что требовалось.
Он взял новое блюдо углей и поставил его перед собой.
Он сидел со скрещенными ногами. Взглянув на меня уголком глаза, он
наклонился вперед так, что его подбородок почти коснулся углей. Он держал
трубку в левой руке и исключительно быстрым движением правой руки схватил
пылающий уголек и положил его в чашечку трубки. Затем он снова сел прямо.
Держа трубку обеими руками, он поднес ее к губам и три раза пыхнул дымом.
Он протянул руки ко мне и повелительным шепотом сказал, чтоб я взял трубку
в руки и курил.
На секунду мне пришла мысль отказаться от трубки и убежать, но дон
Хуан вновь потребовал, все еще шепотом, чтобы я взял трубку и курил.
Я взглянул на него. Его глаза были фиксированы на мне, но его взгляд
был дружеским, понимающим. Было ясно, что я сделал выбор давным-давно, и
здесь нет выбора - только делать то, что он сказал.
Я взял трубку и чуть не уронил ее. Она была горячей. Я приложил ее ко
рту с исключительной осторожностью, так как я воображал, что ее жар будет
невыносим на моих губах. Но я совсем не почувствовал жара.
Дон Хуан велел мне вдохнуть. Дым затек ко мне в рот и, казалось,
циркулировал там. Он был тяжелый. Я чувствовал, что как будто у меня
полный рот дроби. Сравнение пришло мне на ум, хотя я никогда не держал
дроби во рту. Дым был подобен ментолу, и во рту у меня внезапно стало
холодно. Это было освежающее ощущение.
- Еще! Еще! - услышал я шепот дона Хуана.
Я почувствовал, что дым свободно просачивается внутрь моего тела,
почти без моего контроля. Мне больше не нужно было подталкиваний дона
Хуана. Механически я продолжал вдыхать.
Внезапно дон Хуан наклонился и взял у меня из рук трубку. Он вытряс
пепел на блюдо с углями очень осторожно, затем послюнил палец и покрутил
им в чашечке, прочищая бока. Несколько раз он продул мундштук. Я видел,
как он положил трубку обратно в ее чехол. Его действия привлекли мой
интерес.
Когда он почистил трубку и убрал ее, он уставился на меня, и тут
только я почувствовал, что все мое тело онемело и стало ментолизированным.
Все лицо отяжелело и челюсти блестели. Я не мог удержать рот закрытым, но
потока слюны не было. Рот мой горел от сухости, и все же я не чувствовал
жажды. Я начал ощущать необычайное тепло по всей голове. Холодный жар!
Дыхание, казалось, разрывало ноздри и верхнюю губу каждый раз, как я
вдыхал. Но оно не обжигало. Оно жгло, как кусок льда.
Дон Хуан сидел рядом со мной справа и, не двигаясь, держал чехол с
трубкой прижатым к полу, как бы удерживая его силой. Мои ладони были
тяжелыми. Мои руки ломило, они оттягивали плечи вниз. Нос у меня тек. Я
вытер его тыльной стороной ладони, и моя верхняя губа была стерта. Я вытер
лицо и стер с него все мясо! Я таял! Я чувствовал себя так, как если бы
моя плоть действительно таяла. Я вскочил на ноги и попытался ухватиться за
что-нибудь, за что угодно, что могло бы поддержать меня. Я испытывал ужас,
какой никогда не испытывал раньше.
Я схватился за столб, который был у дона Хуана в центре комнаты. Я
стоял там секунду, затем я повернулся взглянуть на него. Он все еще сидел
неподвижно, держа свою трубку и глядя на меня. Мое дыхание было болезненно
горячим (или холодным?). Оно душило меня. Я наклонил голову, чтобы дать ей
отдохнуть на столбе, но, видимо, я промахнулся, и моя голова продолжала
наклоняться, пройдя ту точку, где был столб. Я остановился, когда уже чуть
не упал на пол. Я выпрямился, когда столб был тут, перед моими глазами. Я
снова попытался прислонить к нему голову. Я старался управлять собой и не
отклоняться и держал глаза открытыми, наклоняясь вперед, чтобы коснуться
столба лбом. Он был в нескольких дюймах от моих глаз, но когда я положил
голову на него, то у меня было крайне странное ощущение, что моя голова
прошла прямо сквозь столб. В отчаянных попытках разумного объяснения я
решил, что мои глаза искажают расстояние и что столб, должно быть, от меня
где-нибудь метрах в трех, хотя я его и вижу прямо перед собой. Тогда я
принял логический, разумный метод определить местонахождение столба. Я
начал двигаться боком вокруг него шаг за шагом. Мой довод был в том, что,
двигаясь таким образом вокруг столба, я, пожалуй, смогу сделать круг,
более чем 1.5 метра в диаметре, если столб был действительно в 10 футах от
меня, то есть вне досягаемости моей руки, то придет момент, когда я буду к
нему спиной. Я считал, что в этот момент столб исчезнет, так как в
действительности он будет сзади от меня.
Я начал крутить вокруг столба, но он все время оставался у меня перед
глазами. В отчаянии и замешательстве, я схватил его обеими руками, но мои
руки прошли сквозь него. Я схватил воздух. Я тщательно рассчитал
расстояние между собой и столбом. По-моему, тут было полтора метра.
Некоторое время я играл с восприятием расстояния, поворачивая голову с
боку на бок по очерели фокусируя каждый глаз то на столбе, то на
окружающем его.
Согласно моему восприятию расстояния, столб определенно и несомненно
был передо мной, примерно в полутора метрах. Протянув руки, чтобы
предохранить голову, я изо всех сил бросился на него. Ощущение было тем же
самым: я прошел сквозь столб. На этот раз я грохнулся на пол.
Я снова встал, вставание было, пожалуй, наиболее необычным из всех
действий, которые я когда-либо делал. Я поднял себя мыслью! Для того,
чтобы встать, я не пользовался мышцами и скелетной системой, как я привык
делать, потому что я больше не имел над ними контроля. Я понял это в тот
момент, когда упал на пол. Но мое любопытство к столбу было столь сильным,
что я мыслью поднял себя наподобие рефлекторного действия. И прежде, чем я
полностью понял, что я не могу больше двигаться, я уже поднялся.
Я позвал дона Хуана на помощь. Один раз я даже взвыл в полный голос,
но дон Хуан не двинулся. Он продолжал искоса смотреть на меня, как если бы
ему не хотелось повернуть голову, чтобы взглянуть на меня прямо. Я сделал
шаг к нему, но вместо того, чтобы двигаться вперед, я качнулся назад и
упал на стену. Я знал, что столкнулся с ней спиной, но она не ощутилась
твердой: я был погружен в мягкую губкообразную субстанцию, - это была
стена. Мои руки были расставлены в стороны, и медленно все мое тело,
казалось, тонуло в стене. Я мог только смотреть вперед, в комнату. Дон
Хуан все еще смотрел на меня, но он не сделал никаких попыток помочь мне.
Я сделал сверхусилие, чтобы выдернуть свое тело из стены, но оно лишь
тонуло все глубже и глубже. В неописуемом ужасе я чувствовал, что
губкообразная стена смыкается на моем лице. Я попытался закрыть глаза, но
они не закрывались.
Я не помню, что еще случилось. Внезапно дон Хуан оказался передо
мной, мы были в соседней комнате. Я видел его стол и горячую глиняную
печь. Уголком глаза я различил ограду за домом. Я все еще мог видеть очень
ясно. Дон Хуан принес керосиновую лампу и повесил ее в центре комнаты. Я
попытался посмотреть в другую сторону, но мои глаза смотрели только
вперед. Я не мог ни различить, ни почувствовать ни одну из частей своего
тела. Мое дыхание было неощутимо. Но мысли мои были исключительно ясными.
Я ясно сознавал все, что происходило передо мной. Дон Хуан подошел ко мне,
и моя ясность мысли закончилась. Что-то, казалось, остановилось во мне,
мыслей больше не было.
Я увидел, что дон Хуан подходит ко мне и ненавидел его. Я хотел
разорвать его на части. Я мог бы убить его тогда, но не мог двинуться.
Сначала я чувствовал неясное давление на голову, но оно также исчезло.
Оставалась еще одна вещь - всепоглощающая злоба на дона Хуана. Я видел его
всего в каких-то нескольких дюймах от себя. Я хотел рвать его. Я
чувствовал, что рычу. Что-то во мне начало содрогаться.
Я услышал, что дон Хуан говорит со мной. Его голос был мягким и
успокаивающим, и я чувствовал бесконечное удовольствие. Он подошел еще
ближе и стал читать испанскую колыбельную:
"леди св. Анна, почему дитя плачет? Из-за яблока, что оно потеряло. Я
дам тебе одно. Я дам тебе два. Одно для ребенка, одно - для тебя".
Теплота охватила меня. Это была теплота сердца и чувств. Слова дона
Хуана были далеким эхом. Они поднимали далекие воспоминания детства.
Ненависть, которую я перед тем чувствовал, исчезла. Неприязнь
сменилась на притягивающую радостную любовь к дону Хуану. Он сказал, что я
должен стараться не спать, что у меня нет больше тела, и я могу
превратиться во что угодно, во что захочу. Он отступил назад. Мои глаза
были на нормальном уровне, как если бы я стал рядом с ним. Он вытянул руки
перед собой и велел мне войти в них.
То ли я двинулся вперед, то ли он подошел ближе ко мне. Его руки были
почти на моем лице - на моих глазах, хотя я их не чувствовал.
- Зайди ко мне в грудь, - услышал я, как он сказал.
Я почувствовал, что я поглощаю его. Это было то же самое ощущение,
что и губкообразность стены. Затем я слышал только его голос,
приказывающий мне смотреть и видеть.
Его я больше не мог различать. Мои глаза были, очевидно, открыты, так
как я видел вспышки света на красном фоне. Это было, как если б я смотрел
на свет через сомкнутые веки. Затем мои мысли стали убывать в количестве и
интенсивности и исчезли совсем. Было лишь осознание счастья.
Я не мог различить каких-либо изменений освещения. Совершенно
внезапно я был вытолкнут на поверхность. Я определенно чувствовал, что
меня откуда-то подняли. И я был свободен двигаться с огромной скоростью в
воде или в воздухе. Я плавал, как угорь. Я извивался и крутился, взмывал и
опускался по желанию. Я чувствовал, как холодный ветер дует повсюду вокруг
меня, и я начал парить, как перышко, вперед и назад, туда и сюда, вниз и
вниз, и вниз, и вниз.

28 декабря 1963 года.
Я проснулся вчера во второй половине дня. Дон Хуан сказал, что я
мирно проспал почти двое суток. У меня была тяжесть в голове. Я выпил воды
и мне стало очень нехорошо. Я чувствовал себя усталым, исключительно
усталым, и после еды я опять лег спать.
Сегодня я уже чувствовал себя полностью отдохнувшим. Мы с доном
Хуаном говорили о моем опыте с маленьким дымком. Думая, что он хочет, чтоб
я рассказал ему всю историю так же, как я делал это всегда, я начал
описывать свои впечатления, но он остановил меня, сказав, что это ненужно.
Он сказал мне, что в действительности я ничего не сделал и что я сразу
уснул, поэтому и говорить не о чем.
- Но как насчет того, что я чувствовал? Разве это совсем не важно? -
настаивал я.
- Нет. Не с дымком. Позднее, когда ты научишься путешествовать, мы
поговорим. Когда ты научишься проникать внутрь предметов.
- Разве действительно проникают внутрь предетов?
- разве ты не помнишь? Ты проник с_к_в_о_з_ь эту стену?
- Я думаю, что в действительности я сошел с ума.
- Нет, ты не сошел с ума.
- Я вел себя так же, как ты, дон Хуан, когда ты курил впервые?
- Нет, это было не так. У нас разные характеры.
- Как ты себя вел?
Дон Хуан не ответил. Я перефразировал вопрос и задал его снова. Но он
сказал, что не помнит своих впечатлений и что мой вопрос равносилен тому,
что спрашивать у старого рыбака, какие у него были впечатления, когда он
удил впервые. Он сказал, что дымок, как о_л_л_и_, уникален, и я напомнил
ему, что он также говорил, что мескалито уникален. Он настаивал, что
каждый из них уникален, но что они различаются качественно.
- Мескалито - защитник, потому что он разговаривает с тобой и может
направлять твои поступки, - сказал он. Мескалито учит правильному образу
жизни. И ты можешь видеть его, потому что он вне тебя. Дымок же - это
о_л_л_и_. Он изменяет тебя и дает тебе силу, не показывая даже своего
присутствия. С ним нельзя говорить. Но ты знаешь, что он существует,
потому что он убирает твое тело и делает тебя легким, как воздух. И все же
ты никогда не видишь его. Но он тут и дает тебе силу для совершения
невообразимых дел, такую же, как и когда убирает твое тело.
- Я действительно чувствовал, что потерял свое тело, дон Хуан.
- Ты терял.
- Ты имеешь в виду, что у меня действительно не было тела?
- Что т ы с а м думаешь?
- Ну, я не знаю. Все, что я могу сказать тебе, так это то, что я
чувствовал.
- Все это и есть в реальности то, что ты чувствовал.
- Но как ты видел меня, дон Хуан? Каким я казался тебе?
- Как я тебя видел - это не важно. Это как в тот раз, когда ты ловил
столб. Ты чувствовал, что он не здесь, и ты ходил вокруг него, чтобы
убедиться, что он здесь. Но когда ты прыгнул на него, ты опять
почувствовал, что в действительности его здесь нет.
- Но ты видел меня таким, какой я сейчас, не так ли?
- Нет! Ты не был таким, какой ты сейчас.
- Верно. Я согласен с этим. Но у меня было мое тело, да, хотя я мог
его не чувствовать?
- Нет! Проклятье! У тебя не было такого тела, как то тело, которое у
тебя есть сейчас!
- Что случилось в таком случае с моим телом?
- Я думал, что ты понял: маленький дымок взял твое тело.
- Но куда же оно ушло?
- Откуда же, черт возьми, ты считаешь, я буду знать это?
Бесполезно было упорствовать в попытках получить рациональные
объяснения. Я сказал ему, что я не хочу спорить или задавать глупые
вопросы, но если я соглашусь с мыслью, что можно терять свое тело, то я
потеряю свою рациональность. Он сказал, что я преувеличиваю, как обычно, и

что я теперь не теряю и не потеряю ничего из-за маленького дымка.

28 января 1964 года.
Я спрашивал дона Хуана, что он думает о том, чтобы дать попробовать
дымок кому-нибудь, кто захочет испытать такой опыт. Он убежденно сказал,
что дать дымок любому будет совершенно то же самое, что и убить его,
потому что им некому будет руководить. Я попросил дона Хуана объяснить,
что он имеет в виду, он сказал, что я тут, живой и говорю с ним, потому
что он вернул меня назад. Он сохранил мое тело. Без него я бы никогда не
проснулся.
- Как ты сохранил мое тело, дон Хуан?
- Ты узнаешь об этом позднее, но ты должен научиться все это
самостоятельно. Вот почему я хочу, чтобы ты научился как можно большему,
пока я с тобой. Ты потерял достаточно много времени, задавая мне глупые
вопросы о чепухе. Но может быть, это и не твое призвание: научиться всему
о маленьком дымке.
- Ну, а что же я тогда буду делать?
- Позволь дымку обучать тебя столькому, сколькому ты сможешь
научиться.
- Разве дымок тоже учит?
- Конечно, он учит.
- Он учит также, как мескалито?
- Нет, он не такой учитель, как мескалито. Он не показывает тех же
вещей.
- Но чему же тогда учит дымок?
- Он показывает, как обращаться с его силой и научиться принимать его
так часто, как только сможешь.
- Твой о_л_л_и очень пугающий, дон Хуан. Это не было похоже ни на что
из того, что я испытывал ранее. Я думал, что я сошел с ума.
По какой-то причине это была самая упорная мысль, которая приходила
мне в голову. Я воспринимал все с точки зрения человека испытавшего и
другие галлюциногенные опыты, с которыми можно сравнивать, и единственное,
что мне приходило в голову, что с маленьким дымком теряешь рассудок.
Дон Хуан рассеивал мои опасения, говоря, что то, что я чувствовал,
было его невообразимой силой. И для того, чтобы управлять этой силой,
сказал он, следует вести сильную жизнь. Идея сильной жизни включает в себя
не только подготовительный период, но и отношение человека ко всем тем
вещам после того, как он испытал первый опыт. Он сказал, что дымок так
силен, что человек может равняться с ним только стойкостью. Иначе его
жизнь будет разбита на куски.
Я спросил его, имеет ли дымок одинаковое воздействие на каждого. Он
сказал, что дымок производит трансформацию, но не в каждом.
- Тогда какова же особая причина, что дымок произвел особую
трансформацию во мне?
- Это, я думаю, очень глупый вопрос. Ты послушно следовал по всем
требуемым ступенькам. Нет никакого чуда в том, что дымок трансформировал
тебя.
Я еще раз попросил его рассказать о том, как я выглядел. Я хотел
узнать о том, как я выглядел, так как мысль о бестелесном существе,
которую он во мне поселил, была, понятно, невыносимой. Он сказал, что, по
правде говоря, он боялся смотреть на меня. Он ощущал то же самое, что
должен был чувствовать его бенефактор, когда дон Хуан курил первый раз.
- Почему ты так боялся? Я был таким страшным? - спросил я.
- Я никогда не видел раньше никого курящим.
- Ты не видел, как курил твой бенефактор?
- Нет.
- Ты даже никогда не видел себя самого?
- Как бы я мог?
- Ты бы мог курить перед зеркалом.
Он не ответил, а уставился на меня и потряс головой. Я опять спросил
его, возможно ли смотреть в зеркало. Он сказал, что это было бы возможно,
хотя и бесполезно, так как, пожалуй, умрешь от испуга, если не от
чего-нибудь еще.
Я спросил:
- Тогда, значит, выглядишь устрашающе?
- Всю свою жизнь я гадал об этом, - сказал он, - и все же я не
спрашивал и не глядел в зеркало, я даже не думал об этом.
- Но как же я тогда смогу узнать?
- Тебе надо будет ждать, так как я ждал, пока ты не передашь дымок
кому-нибудь еще; конечно, если ты когда-нибудь освоишь его. Тогда ты
увидишь, как при этом выглядит человек. Таково правило.
- Что будет, если я буду курить перед фотокамерой и сделаю снимок
самого себя?
- Я не знаю. Вероятно, дымок обратится против тебя. Но мне кажется,
ты находишь его столь безобидным, что считаешь, что с ним можно играть.
Я сказал ему, что я не собираюсь играть, но ранее он говорил мне, что
дымок не требует определенных шагов и, я думаю, не будет вреда в том,
чтобы хотеть узнать, как ты выглядишь. Он поправил меня, сказав, что он
имел в виду отсутствие необходимости в определенном порядке действий с
дымком в отличие от действий с "травой дьявола"; все, что требуется с
дымком, - сказал он, - так это правильное отношение. С этой точки зрения
следует быть точным в соблюдении правил. Он привел мне пример, объяснив,
что не имеет значения, какая из составных частей курительной смеси собрана
первая, если количество соблюдено правильно. Я спросил, будет ли
какой-нибудь вред, если я расскажу другим о том, что я испытал. Он
ответил, что есть два секрета, которые не должны раскрываться: как
приготовить курительную смесь и как возвращаться. Все остальное,
относящееся к этому предмету, не представляет важности.



8

Моя последняя встреча с мескалито была серией из четырех сессий,
которая заняла четыре дня подряд. Дон Хуан назвал эту длинную сессию
м_и_т_о_т_.
Это была пейотная церемония для пейтлерос и учеников. Там было четыре
старика, примерно в возрасте дона Хуана, один из которых был
руководителем, и пятеро молодых людей, включая меня. Церемония имела место
в штате чиъ уаъ уа в мексике вблизи границы с техасом. Она заключалась в
пении и приеме пейота ночами. Днем женщины, которые находились за
пределами места церемонии, снабжали каждого мужчину водой, и лишь
символическое количество пищи съедалось каждый день.

Суббота, 12 сентября 1964 года.
В течение первой ночи церемонии, 3 сентября, я съел восемь батончиков
пейота. Они не оказали на меня воздействия, или же, если и оказали, то оно
было очень слабым. Всю ночь я держал глаза закрытыми - так мне было легче.
Я не заснул и не устал. К самому концу сессии пение стало необычайным. На
короткий момент я почувствовал подъем и хотел плакать, но когда песня
окончилась, чувство исчезло.
Мы все поднялись и вышли наружу. Женщины дали нам воды, некоторые
полоскали ею горло, другие пили. Мужчины не разговаривали совершенно, но
женщины болтали и смеялись весь день. Ритуальная пища была роздана в
полдень. Это были поджаренные зерна.
На заходе солнца 4-го сентября началась вторая сессия. Ведущий спел
свою пейотную песню, и цикл пения и принятия пейота начался опять. Он
закончился утром, когда каждый пел свою пейотную песню в унисон с другими.
Когда я вышел, я не заметил такого большого количества женщин, как в
предыдущий день. Кто-то дал мне воды, но меня больше не интересовало то,
что меня окружало. Я также съел восемь батончиков, но эффект был уже иной.
Должно быть, шло уже к концу сессии, когда пение сильно ускорилось, и все
пели одновременно. Я ощутил, что кто-то или что-то снаружи дома хочет
войти. Я не мог сказать, было ли пение для того, чтобы "помешать ему"
ворваться или же для того, что "заманить его" внутрь.
Я был единственным, кто не имел песни. Все, казалось, поглядывали на
меня вопросительно, особенно молодежь. Меня это раздражало, и я закрыл
глаза. Тогда я почувствовал, что могу много лучше воспринимать все
происходящее с закрытыми глазами. Эта мысль захватила мое внимание
полностью. Я закрыл глаза и увидел людей перед собой. Я открыл глаза - и
картина не изменилась. Окружающее было для меня совершенно одинаковым,
были ли мои глаза открыты или закрыты.
Внезапно все исчезло или стерлось; и на этом месте возникла
человекоподобная фигура мескалито, которую я видел двумя годами раньше. Он
сидел поодаль, в профиль ко мне. Я не отрываясь смотрел на него, но он на
меня не взглянул и ни разу даже не повернулся.
Я считал, что делаю что-то неправильно, что-то, что держит его в
стороне. Я поднялся и подошел к нему, чтобы спросить его об этом, но
движение рассеяло картину. Она начала таять, и на нее стали накладываться
фигуры людей, с которыми я находился. Снова я услышал громкое исступленное
пение.
Я пошел в соседние кусты и немного прошелся. Все предметы выделялись
очень ясно. Я отметил, что могу видеть в темноте, но на этот раз это для
меня имело очень мало значения. Важным был вопрос, почему мескалито
избегает меня?
Я возвратился, чтобы присоединиться к группе, но когда я собирался
войти в дом, я услышал погромыхивание и почувствовал сотрясение. Земля
тряслась. Это был тот же самый звук, который я слышал в пейотной долине
два года назад.
Я снова побежал в кусты. Я знал, что мескалито здесь и собирался
найти его. Но его там не было. Я прождал до утра и присоединился к
остальным как раз перед концом сессии.
Обычная процедура повторилась и на третий день. Я не устал, но после
обеда я спал.
Вечером, в субботу, 5-го сентября, старик запел свою песню, чтобы
начать цикл заново. За эту сессию я разжевал только один батончик и не
прислушивался ни к одной из песен, и не уделял внимания ничему из
происходящего. С самого первого момента все мое существо было
сконцентрировано на одной точке. Я знал, что отсутствует что-то ужасно
важное для моего благополучия. Пока люди пели, я громким голосом попросил
мескалито научить меня песне. Мои просьбы смешались с громким пением
людей. Тотчас же я в своих ушах услышал песню. Я повернулся, сел спиной к
остальной группе и слушал. Я слышал слова и мотив опять и опять. И я
посторял их, пока не выучил песню. Это была длинная песня на испанском
языке. Затем я несколько раз пропел ее группе, а вскоре после этого новая
песня послышалась мне в ушах. К утру я пропел обе песни бесчисленное
количество раз. Я чувствовал себя обновленным, окрепшим.
Посл того, как нам была дана вода, дон Хуан дал мне мешок, и все мы
пошли в холмы... Это был длинный изматывающий путь на низкое
плоскогорье... Там я увидел несколько растений пейота. Но по какой-то

причине я не хотел смотреть на них. После того, как мы пересекли
плоскогорье, наша группа разбилась. Мы с доном Хуаном пошли назад, собирая
батончики пейота точно так же, как в прошлый раз, когда я помогал ему. Мы
вернулись к концу дня. Вечером ведущий открыл цикл опять. Никто не сказал
ни единого слова, но я совершенно твердо знал, что это последняя
встреча... На этот раз старик спел новую песню. Сетка со свежими
батончиками пейота пошла по кругу. Это был первый раз, когда я попробовал
свежий батончик. Он был сочным, но жевать его было трудно. Он напоминал
твердый зеленый фрукт, и был острее и более горьким, чем сухие батончики.
Лично я нашел свежий пейот бесконечно более живым.
Я съел 14 батончиков. Я тщательно жевал их. Последний я не закончил
жевать, потому что услышал знакомое погромыхивание, которое отмечало
присутствие мескалито. Все исступленно запели, и я знал, что дон Хуан и
все остальные действительно услышали этот шум. Я отказывался думать, что
их реакция была ответом на знак, поданый одним из них, просто для того,
чтобы обмануть меня.
В этот момент я чувствовал, что огромная волна мудрости поглощает
меня. Предложения, с которыми я играл в течение трех лет, уступили место
определенности. Мне потребовалось три года для того, чтобы понять, что,
что бы там ни содержалось в кактусе, оно ничего общего не имеет лично со
мной, с возможностью существовать самому по себе, на просторе, я узнал это
тогда.
Я лихорадочно пел до тех пор, пока уже не смог произносить слова. Я
чувствовал, как будто мои песни были внутри моего тела и сотрясали меня
непроизвольно; мне нужно было выйти и найти мескалито, или же я взорвусь.
Я пошел в сторону пейотного поля. Я продолжал петь свою песню. Я знал, что
они индивидуально мои - неоспоримое доказательство моей единственности. Я
ощущал каждый из своих шагов. Они отдавались от земли эхом; их эхо
продуцировало неописуемую эйфорию от существования человеком.
Каждое из растений пейота на поле сияло голубоватым мерцающим светом.
Одно растение светилось очень ярко. Я сел перед ним и спел свою песню.
Когда я пел, из растения вышел мескалито: та же самая человекоподобная
фигура, которую я видел раньше. Он посмотрел на меня.
С большим (для человека моего темперамента) выражением я пропел ему
мои песни. Были еще звуки флейт или ветра, знакомые музыкальные колебания.
Он, казалось, сказал также, как и два года назад:
"Что ты хочешь?"
Я говорил очень громко. Я сказал, что знаю, что в моей жизни и в моих
поступках чего-то не хватает, но я не могу обнаружить, что это такое. Я
просил его сказать мне, что со мной не так, а также просил его сказать мне
свое имя, чтобы я мог позвать его, когда буду нуждаться в нем.
Он взглянул на меня, удлинил свой рот, как тромбон, пока тот не
достиг моего уха и сказал мне свое имя.
Внезапно я увидел своего собственного отца, стоящего посреди
пейотного поля, но поле исчезло и сцена переместилась в мой старый дом,
дом моего детства. Мы с отцом стояли у фигового дерева. Я обнял своего
отца и поспешно стал ему говорить о том, чего я никогда не мог сказать
ему. Каждая из моих мыслей была цельной, законченно и уместной. Было так,
как будто у нас действительно не было времени, и нам нужно было сказать
все сразу.
Я говорил ему потрясающие вещи о моих чувствах по отношению к нему,
то есть, что при обычных обстоятельствах я никогда не смог бы произнести
вслух.
Мой отец не говорил, он просто слушал, а затем был утянут куда-то
прочь. Я снова был один и плакал от раскаяния и печали.
Я шел через пейотное поле, называя имя, которому научил меня
мескалито. Что-то выделилось из странного звездного света из растения
пейота. Это был длинный сияющий объект - палка света величиной с человека.
На момент он осветил все поле интенсивным желтоватым или цвета амбры
светом, затем он ощарил все небо наверху, создав грандиозное волшебное
зрелище. Я думал, что ослепну, если буду продолжать смотреть. Я закрыл
глаза и спрятал лицо в ладонях.
У меня было ясное знание, что мескалито велит мне съесть еще один
батончик пейота. Я подумал: "я не смогу этого сделать, так как у меня нет
ножа, чтобы его срезать". - "Съешь его прямо с земли", - сказал он мне тем
же странным способом. Я лег на живот и нашел верхушку растения. Оно
наполнило каждый уголок моего тела теплотой и прямотой. Все было живым.
Все имело существование и сложные детали, и в то же время было таким
простым. Я был повсюду, я мог видеть вверху и внизу, и вокруг себя в отдно
и то же время.
Это особенное чувство длилось довольно долго, чтобы я мог его
осознать. Затем оно сменилось на давящий страх, страх, который навалился
на меня внезапно, но овладел мной как-то быстро. Сначала мой чудесный мир
тишины был разбит звуками, но мне не было до этого дела. Затем звуки стали
громче и непрерывными, как если бы они надвигались на меня. И постепенно я
потерял чувство плавания в мире недифференцированном, безразличном и
прекрасном. Эти звуки стали гигантскими шагами. Что-то громадное дышало и
ходило вокруг меня. Я считал, что оно охотится за мной. Я побежал и
спрятался под валун и попытался оттуда определить, что преследует меня. В
один из моментов я выполз из своего убежища, чтобы взглянуть, и кто бы ни
был мой преследователь, но он не бросился на меня.
Он был подобен гигантскому широкому слизню, и он упал на меня. Я
думал, что его вес раздавит меня, но обнаружил себя в какой-то выбоине или
пещере. Я видел, что слизень не покрыл всей поверхности земли вокруг меня.
Под валуном остался кусочек свободной почвы. Я начал заползать туда. Я
видел огромные капли жидкости, капающие со слизня. Я знал, что он
"секретирует" пищеварительную кислоту, чтобы растворить меня. Капля упала
на мою руку, я пытался стереть кислоту землей и прикладывал к руке слюну,
продолжая закапываться. В один из моментов я почти начал испаряться.
Меня вытаскивали к свету. Я думал, что слизень растворил меня. Я
смутно заметил свет, который становился все ярче. Он вырывался из земли,
пока, наконец, не выпрямился в то, в чем я узнал солнце, выходящее из-за
горизонта. Медленно я начал восстанавливать свои обычные чувственные
процессы. Я лег на живот, положив подбородок на сложенную руку. Растение
пейота передо мной опять начало светиться, и прежде, чем я успел повести
глазами, снова вырвался длинный свет. Он навис надо мной. Я сел. Свет
прикоснулся ко всему моему телу спокойной силой, а затем скатался и
скрылся из виду.
Я бежал всю дорогу к тому месту, где были мужчины, которых я сотавил.
Все мы вернулись в город. Мы с доном Хуаном еще один день оставались у
дона роберто - пейотного ведущего. Все время, пока мы там были, я проспал.
Когда мы собрались уезжать, молодые люди, которые приняли участие в
пейотных сессиях, подошли ко мне. Один за другим они обнимали меня и
застенчиво смеялись. Каждый из них представился. Я проговорил с ними часы
обо всем, кроме пейотных встреч.
Дон Хуан сказал, что время ехать. Молодые люди снова обняли меня.
"приезжай", - сказал один из них. "мы уже ждем тебя", - добавил другой. Я
собирался медленно, стараясь увидеть стариков, но никого из них там не
было.

10 сентября 1964 года.
Рассказывая дону Хуану о пережитом, я всегда придерживался
последовательности, насколько мог, шаг за шагом. Сегодня я рассказал ему
детали своей последней встречи с мескалито. Он внимательно слушал рассказ
до того места, где мескалито назвал свое имя. Тут дон Хуан прервал меня.
- Теперь ты на собственном пути, - сказал он, - защитник принял тебя.
С этого момента я буду очень малой помощью для тебя. Тебе больше не надо
ничего мне рассказывать о своих отношениях с ним. Ты теперь знаешь его
имя, и ни его имя, ни его с тобой дела никогда не должны открываться ни
одному живому.
Я настаивал на том, что хочу рассказать ему все детали испытанного
мной, потому что для меня это не имеет смысла. Я сказал, что мне нужна его
помощь, чтобы перевести то, что я видел. Он сказал, что я могу делать это
и сам, что для меня было бы лучше думать самому. Я сказал, что мне
интересно узнать его мнение, потому что мне понадобится слишком много
времени, чтобы понять это самому, и я не знаю, с чего начать.
Я сказал:
- Возьми песни, например. Что они значат?
- Только ты можешь это решить, - сказал он. - откуда я могу знать,
что они значат. Один защитник может тебе сказать это, так же, как только
он мог научить тебя своим песням. Если бы я взялся объяснять тебе, что они
означают, то это было бы то же самое, что ты выучил бы чьи-то чужие песни.
- Что ты хочешь этим сказать, дон Хуан?
- Можно сказать, что тот, кто поет чужие песни, - просто слушает
певцов, поющих песни защитников. Лищь песни с душой - его песни и научены
им. Остальные - это копии песен других людей. Иногда люди бывают так
обманчивы. Они поют чужие песни, даже не зная, о чем говорится в этих
песнях. Я сказал, что хотел узнать, для чего поются песни. Он сказал, что
те песни, которые я узнал, служат для вызова защитника, и что я всегда
должен пользоваться ими вместе с именем, чтобы позвать его. Позднее
мескалито, вероятно, скажет мне другие песни для других целей, - сказал
дон Хуан.
Затем я спросил его, считает ли он, что защитник полностью принял
меня. Он рассмеялся, как если бы мой вопрос был глупым. Он сказал, что
защитник принял меня и подтвердил это, чтобы я понял, дважды показавшись
мне как свет... Казалось, на дона Хуана произвело большое впечатление, что
я увидел его свет дважды. Он подчеркнул этот аспект моей встречи с
мескалито.
Я сказал ему, что не понимаю, как это можно быть принятым мескалито и
в то же самое время быть напуганным им.
Очень долгое время он не отвечал. Казалось, он был в замешательстве.

Наконец, он сказал:
- Это так ясно. То, что он хотел сказать, так ясно, что я не могу
понять, как это непонятно тебе.
- Все вообще еще непонятно мне, дон Хуан.
- Нужно время, чтобы действительно увидеть, что мескалито имеет в
виду. Ты должен думать об его уроках, пока они не станут для тебя ясными.

11 сентября 1964 года.
Снова я настаивал на том, чтобы дон Хуан перевел мне мои зрительные
видения. Некоторое время он отказывался. Затем он заговорил так, как будто

мы уже вели разговор о мескалито.
- Ты видишь, как глупо спращивать, если он подобен лицу, с которым
можно разговаривать? - сказал дон Хуан. - он не похож ни на что из того,
что ты уже видел: он как человек, но в то же время не совсем похож на
человека. Это трудно объяснить людям, которые о нем не знают ничего и
хотят сразу узнать о нем все. И потом его уроки столь же волшебны, как и
он сам. Насколько я знаю, ни один человек не может предсказать его
поступки. Ты задаешь ему вопрос и он показывает тебе путь, но он не
говорит тебе о нем, как ты и я говорим друг с другом.
Понимаешь теперь ты, что он делает?
- Я не думаю, что у меня есть затруднения в том, чтобы понять это.
Чего я не могу понять, так это то, что это значит.
- Ты просил его сказать тебе, что с тобой не так, и он дал тебе
полную картину. Здесь не может быть ошибок. Ты не можешь говорить, что ты
не понимаешь. Это не был разговор - и все же это был он. Затем ты задал
ему другой вопрос, и он ответил тебе тем же самым способом. Относительно
того, что он имел в виду, я не уверен, что понимаю это, так как ты
предпочел не говорить мне, какой вопрос ты ему задал.
Я очень тщательно повторил вопросы, которые, как я помнил, я задавал:
"поступаю ли я так, как надо? На правильном ли я пути? Что мне делать со
своей жизнью?" дон Хуан сказал, что вопросы, которые я задал, были только
словами. Лучше не произносить вопросы, а задавать их изнутри. Он сказал,
что защитник имел в виду дать мне урок, а не отпугнуть меня, поэтому он
показал себя как свет дважды. Я сказал, что все еще не понимаю, зачем
мескалито терроризировал меня, если он меня принял. Я напомнил дону Хуану,
что согласно его утверждению, быть принятым мескалито означает, что его
форма бывает постоянной и не изменяется на кошмар. Дон Хуан рассмеялся
надо мной снова и сказал, что если я буду думать о вопросе, который был у
меня в сердце, когда я разговаривал с мескалито, то я сам пойму урок.
Думать о вопросе, который я имел "в сердце", было трудной проблемой.
Я сказал дону Хуану, что у меня в голове было много чего. Когдя я спросил,
на правильном ли я пути, то я имел в виду: стою ли я одной ногой в том или
в этом мире. Какой из этих миров правильный. Какой курс должна взять моя
жизнь.
Дон Хуан выслушал мои объяснения и заключил, что у меня нет ясного
представления о мире и что мне защитник дал прекрасный и ясный урок. Он
сказал:
- Ты думаешь, что для тебя здесь имеется два мира, два пути. Но тут
есть лишь один. Защитник показал тебе это с невероятной ясностью.
Единственный для тебя доступный мир - это мир людей. И этот мир ты не
можешь по выбору покинуть. Ты человек. Защитник показал тебе мир счастья,
где нет разницы между предметами, потому что там некому спрашивать о
различиях. Но это не мир людей. Защитник вытряхнул тебя оттуда и показал,
как борется и думает человек. Это мир людей. И быть человеком - это значит
быть связанным с этим миром. Ты имеешь глупость считать, что живешь в двух
мирах, но это только твоя глупость. Кроме одного единственного, нет
никакого другого мира для нас. Мы люди и должны следовать миру людей
удовлетворенно. Я считаю, что таков был урок.



9

Дон Хуан, казалось, хотел, чтобы я работал с "травой дьявола" как
можно больше. Эта позиция не соответствовала его органической неприязни к
этой силе. Он объяснил это тем, что приближается время, когда мне надо
будет опять курить, и к этому времени следует получить более ясное знание
о силе "травы дьявола".
Он неоднократно предлагал мне по крайней мере испытать "траву
дьявола" еще одним колдовством с ящерицами.
Я долгое время играл с этой мыслью. Спешка дона Хуана драматически
увеличивалась, пока я не почувствовал себя обязанным выполнить его
требование. И однажды я принял решение поколдовать о некоторых украденных
вещах.

Понедельник, 28 декабря 1964 года.
В субботу, 19 декабря, я срезал корень дурмана. Я подождал, пока не
стало довольно темно, чтобы исполнить свои танцы вокруг растения. За ночь
и приготовил экстракт корня и в воскресенье, примерно в 16 часов утра, я
пришел к месту своего растения. Я сел перед ним. Я вновь перечитал записи
и сообразил, что тут мне не нужно размалывать семена. Каким-то образом,
простое нахождение перед растением давало мне чувство редкой эмоциональной
устойчивости, ясности мысли или же силы концентрироваться на своих
поступках, чего я обычно совсем лишен.
Я последовал в точности всем инструкциям, так рассчитывая свое время,
чтобы паста и корень были готовы к концу дня. В 5 часов я был занят ловлей
пары ящериц. В течение полутора часов я перепробовал все способы, какие
только мог придумать, но всюду потерпел неудачу.
Я сидел перед кустом дурмана, стараясь придумать эффективный способ
достижения своей цели, когда внезапно я вспомнил, что дон Хуан сказал, что
с ящерицами надо поговорить.
Сначала я был не "в своей тарелке", разговаривая с ящерицами. Это
было все равно, что чувствовать себя неудобно, выступая перед аудиторией.
Однако, чувство это скоро прошло, и я продолжал говорить. Было почти
темно. Я поднял камень. Под ним была ящерица. Она казалась застывшей. Я
поднял ее. И тут же я увидел, что под камнем была другая ящерица, тоже
застывшая. Она даже не вырывалась.
Зашивание рта и век было очень трудной работой. Я заметил, что дон
Хуан поселил в мои поступки чувство необходимости. Его позиция была
такова, что когда человек начинает поступок, то уже нет возможности
остановиться. Однако, если бы я захотел остановиться, то не было бы
ничего, что могло бы мне в этом помешать. Может быть, я не хотел
останавливаться. Я отпустил одну ящерицу, и она побежала в
северо-восточном направлении - знак хорошего, но трудного колдовства. Я
привязал другую ящерицу к своему плечу и смазал виски так, как было
предписано. Ящерица была неподвижна. На секунду я подумал, что она умерла,
а дон Хуан ничего мне не говорил о том, что надо делать, если такое
случится. Но она была живой, только онемевшей.
Я выпил снадобье и немного подождал. Я не чувствовал ничего
необычного. Я начал растирать пасту у себя на висках. Я наложил ее 25 раз.
Затем, совершенно механически, как во сне, я несколько раз помазал ею свой
лоб. Я понял свою ошибку и поспешно стер пасту. На лбу у меня выступила
испарина, меня лихорадило. Необъятное отчаяние охватило меня, потому что
дон Хуан усиленно советовал мне не наносить пасту на лоб. Страх сменился
чувством абсолютного одиночества, чувством обреченности. Я был тут брошен
сам по себе.
Если со мной случится какое-либо несчастье, то тут нет никого, кто
мог бы помочь мне. Я хотел убежать. Я чувствовал тревожную
нерешительность, что я не знаю, что мне делать. Поток мыслей хлынул мне в
голову, сменяясь с необычайной быстротой. Я заметил, что это довольно
странные мысли, то есть они казались странными, потому что возникали
иначе, чем обычные мысли. Я знаком с тем, как я думаю. Мои мысли имеют
определенный порядок, который присущ именно мне и любое отклонение
заметно.
Одна из чужих мыслей была о высказывании, сделанном неким автором.
Она была, как я смутно помню, как голос или как будто кто-то сзади меня
произнес ее. Это случилось так быстро, что я испугался. Я притих, чтобы
осмыслить ее, но она сменилась на обычные мысли. Я был уверен, что я читал
это высказывание, но я не был уверен, кто был его автором. Внезапно я
понял, что это был альфред кребер. Тогда другая чужая мысль возникла и
"сказала", что это был не кребер, а жорж симмель. Я настаивал на том, что
это был кребер, и следующее, что я знаю, что я был в гуще спора с самим
собой. Я забыл о своем чувстве обреченности.
Мои веки были тяжелыми, как если бы я принял снотворного. Хотя я
никогда никакого снотворного не принимал, но именно такое сравнение пришло
мне в голову. Я засыпал. Я хотел пойти к своей машине и забраться в нее,
но не мог двинуться.
Потом, совсем неожиданно, я проснулся. Или вернее, я ясно
почувствовал, что проснулся. Моей первой мыслью было, сколько сейчас
времени. Я огляделся. Я не был перед растением дурмана. Спокойно я
воспринял тот факт, что я испытываю еще раз опыт колдовства. Было 12 часов
35 минут. Судя по часам над моей головой, я знал, что это полдень. Я
увидел молодого человека, несущего папку бумаг. Я чуть не касался его. Я
видел пульсирующую у него на шее вену и слышал биение его сердца. Я
углубился в то, что я видел и не придавал в это время внимания качеству
своих мыслей. Затем я услышал голос, описывающий сцену, говоря мне прямо в
ухо, я понял, что этот голос был чужим в моем мозгу.
Я был так поглощен слушанием, что сцена потеряла для меня свой
зрительный интерес. Я слышал голос у своего уха, над моим правым плечом.
Он практически создавал сцену, описывая ее... Но он слушался моей воли,
потому что я в любой момент мог остановить его и обследовать детали того,
о чем он говорил во время моего бездеятельного слушания. Я "видел-слышал"
всю последовательность действий молодого человека. Голос продолжал
описывать их в малейших деталях, но каким-то образом, действия были
неважны. Сам голосок был необычайным явлением. Трижды я пытался
повернуться, чтобы посмотреть, кто там говорит. Я пытался повернуть голову
направо или же просто неожиданно крутнуться назад, чтобы увидеть, есть ли
там кто-нибудь. Но каждый раз, когда я это делал, мое видение становилось
расплывчатым. Я подумал: "причина того, что я не могу повернуться,
заключается в том факте, что я не нахожусь в царстве обычной реальности",
- и эта мысль была моей собственной.
С этого момента я сконцентрировал свое внимание на одном лишь голосе.
Он, казалось, исходил у меня из плеча. Он был совершенно ясен, хотя и был
тоненьким голоском. Однако, это не был голос ребенка и не фальцет, а
миниатюрный мужской голос. Я заключил, что говорит он на английском языке.
Когда бы я ни пытался намеренно поймать этот голос, он затихал тут же или
становился неясным. И сцена мутнела. Я подумал о сравнении. Голос был
вроде картины, созданной частичками пыли на ресницах или же кровяными
сосудами на глазу, червеобразная форма, которую можно видеть до тех пор,
пока не смотришь на нее прямо. Но в ту же секунду, когда пытаешься
взглянуть на нее, она ускользает из поля зрения вместе с движением
глазного яблока.
Я полностью потерял интерес к действию. По мере того, как я слущал,
голос стал более сложным. То, что я считал голосом, было более похоже на
то, как если бы кто-то нашептывал мысли мне в ухо. Но это неточно. Что-то
д у м а л о за меня. Мысли были вне меня. Я знал, что это так, потому что
я мог иметь свои собственные мысли и мысли "другого" в одно и то же время.
В один из моментов голос создал сцены о молодом человеке, не имевшие
ничего общего с моим первоначальным вопросом о потерянных предметах.
Молодой человек выполнял очень сложные действия. Действия снова приобрели
для меня значение, и я больше не уделил внимания голосу. Я начал терять
терпение и хотел остановиться. "как мне остановить это?" - подумал я.
Голос в моем ухе сказал, что мне надо для этого вернуться в каньон. Я
спросил, как это сделать, голос ответил, что мне надо думать о своем
растении.
Я подумал о моем растении. Обычно я сидел перед ним. Я делал это
настолько часто, что для меня не представляло никакого труда
визуализировать его. Я считал, что то, как я его в этот момент увидел,
было еще одной галлюцинацией, но голос сказал мне, что я вернулся.
Я стал вслушиваться. Была только тишина. Растение дурмана передо мной
казалось таким же реальным, как и все, что я только что видел, но я мог
тронуть его, мог двигаться вокруг него.
Я встал и пошел к машине. Усилие утомило меня. В ушах звенело. Что-то
соскользнуло мне на грудь. Это была ящерица. Я вспомнил наставление дона
Хуана о том, чтобы отпустить ее. Я вернулся к своему растению и отвязал

ящерицу. Я не хотел даже смотреть, была она мертвой или живой. Я разбил
глиняный горшок с пастой и набросал на него ногой земли. Потом я забрался
в свою машину и заснул.

24 декабря 1964 года.
Сегодня я рассказал все свои впечатления дону Хуану. Как обычно, он
выслушал меня, не перебивая. В конце разговора между нами произошел
следующий диалог:
- Ты сделал нечто очень неправильное.
- Я знаю. Это была очень глупая ошибка. Случай.
- Нет случайностей, когда ты имеешь дело с "травой дьявола". Я
говорил тебе, что она все время будет испытывать тебя. Как я вижу, или ты
очень силен, или же траве действительно ты нравишься. Центр лба только для
великих брухо, которые знают, как обращаться с ее силой.
- Что случится, если человек потрет себе пастой лоб, дон Хуан?
- Если этот человек не великий брухо, то он просто никогда не
вернется из путешествия.
- Ты сам когда-нибудь мазал пастой лоб, дон Хуан?
- Никогда. Мой бенефактор говорил мне, что очен немногие возвращаются
из такого путешествия. Человек может отсуствовать месяцами и другим
приходится ухаживать за ним в это время. Мой бенефактор говорил, что
ящерицы могут взять человека хоть на край света и по его просьбе показать
ему волшебнейшие вещи...
- Знаешь ли ты кого-нибудь, что когда-либо предпринимал такое
путешествие?
- Да. Мой бенефактор. Но он никогда не говорил мне, как оттуда
возвратиться.
- Разве это так трудно, вернуться, дон Хуан?
- Да. Вот почему твои поступки так поразительны для меня. У нас нет
шагов, которым следовать, и мы должны следовать определенным шагам, потому
что именно в таких шагах приобретает человек силу. Без них мы ничто. -
несколько часов мы молчали. Он, казалось, был погружен в очень глубокие
размышления.

26 декабря 1964 года.
Дон Хуан спросил меня, поискал ли я ящериц. Я сказал, что искал, но
не смог их найти. Я спросил его, что бы случилось, если бы одна из ящериц
умерла, пока я ее держал. Он сказал, что гибель ящерицы была бы
несчастливым явлением. Если ящерица с зашитым ртом умрет в любое время, то
не будет смысла продолжать колдовство, сказал он. Это будет также
означать, что ящерицы порвали дружбу со мной, и мне пришлось бы отложить
на долгое время учение о "траве дьявола".
- На какое время, дон Хуан? - спросил я.
- Два года или больше.
- Что случилось, если бы умерла вторая ящерица?
- Если умерла бы вторая ящерица, то ты оказываешься в действительной
опасности. Ты бы оказался один, без гида. Если она умерла прежде, чем ты
начал колдовать, то ты мог бы остановить его. Ты также должен был бы
отказаться от "травы дьявола". Если бы ящерица умерла у тебя на плече
после начала колдовства, тебе пришлось бы его продолжать, но это уж
действительно было бы безумием.
- Почему это было бы безумием?
- Потому что при таких условиях ничего не имеет смысла. Ты один, без
гида, и видишь устрашающе бессмысленные вещи.
- Что ты имеешь в виду под бессмысленными вещами?
- То, что мы видим сами. То, что мы видим, когда не имеем установки
(направления). Это значит, что "трава дьявола" старается от тебя
отделаться, наконец, отпихивает прочь.
- Знаешь ли ты кого-нибудь, кто испытал это?
- Да, я сам. Без мудрости ящериц я сошел с ума.
- Что ты видел, дон Хуан?
- Кучу чепухи. Что еще я мог видеть без направления?

28 декабря 1964 года.
- Ты мне говорил, дон Хуан, что "трава дьявола" испытывает людей. Что
ты этим хотел сказать?
- "Трава дьявола" подобна женщине и, так же как женщина, она льстит
мужчинам. Она ставит им ловушки на каждом повороте. Она поставила ее тебе,
когда заставила тебя помазать пастой лоб. Она попробует это вновь и ты,
вероятно, поддашься. Я предупреждаю тебя, не делай этого. Не принимай ее
со страстью. "трава дьявола" - это только один из путей к секретам
человека знания. Есть и другие пути. Но ее ловушка в том, чтобы заставить
тебя поверить, что ее путь - единственный. Я говорю, что бесполезно
тратить всю свою жизнь на один единственный путь, особенно, если этот путь
не имеет сердца.
- Но как ты знаешь, дон Хуан, имеет ли путь сердце?
- Прежде, чем решительно пойти по пути, спроси себя, имеет ли этот
путь сердце? Если ответ будет - нет, то ты узнаешь его и сможешь выбрать
другой путь.
- Но как я смогу наверняка узнать, имеет ли путь сердце?
- любой узнает это. Беда в том, что никто не задаеь этот вопрос;
когда человек наконец поймет, что выбрал тропу без сердца, то эта тропа
уже готова убить его. В этой точке лишь очень мало людей могут прекратить
свою целенаправленность и прекратить этот путь.
- С чего я должен начать, дон Хуан, чтобы должным образом задать себе
этот вопрос?
- Просто задай его.
- Я имею в виду, есть ли какой-нибудь специальный метод для того,
чтобы я не солгал самому себе и не поверил бы в то, что ответ "да", тогда
как в действительности он "нет".
- Но зачем ты будешь себе лгать?
- Может быть, потому, что в этот момент тропа будет казаться приятной
и радостной.
- Это чепуха. Тропа без вердца никогда не бывает радостной. Нужно
тяжело работать даже для того, чтобы ступить на нее. С другой стороны,
тропа с сердцем легка. Тебе не приходится работать, чтобы любить ее.
Дон Хуан изменил направление разговора и оглушил меня идеей, будто
мне нравится "трава дьявола". Я вынужден был признать, что я, по крайней
мере, испытываю к ней предпочтение. Он спросил меня, что я чувствую по
отношению к его о_л_л_и - дымку. И я должен был признаться, что даже мысль
о нем пугает меня до потери чувств.
- Я говорил тебе, что при выборе пути надо быть свободным от страха и
амбиции, но дымок ослепляет тебя страхом, а "трава дьяовла" ослепляет тебя
амбицией.
Я спорил, что амбиция нужна даже для того, чтобы встать на какой-либо
путь, и что его утверждение, будто следует быть свободным от амбиции, не
имеет смысла. Человеку нужна амбиция для того, чтобы учиться.
- Желание учиться - это не амбиция, - сказал он, - это наша судьба,
как людей, хотеть знать, но искать "траву дьявола" значит стремиться к
силе, а это амбиция, потому что ты не стремишься знать. Не позволяй "траве
дьявола" ослепить тебя. Она уже поймала тебя на крючок. Она испытывает
мужчин и дает им ощущение силы, она дает им почувствовать, что они могут
совершать такие вещи, которые никакой обычный человек совершить не в
силах. Но в этом же ее ловушка. И следующая вещь, тропа без сердца
повернется против человека и уничтожит его. Немного нужно, чтобы умереть,
но искать смерть значит ничего не искать.



10

В декабре месяце 1964 года мы с доном Хуаном отправились собирать
различные растения, необходимые для приготовления курительной смеси. Это
был четвертый цикл. Дон Хуан просто наблюдал за моими действиями. Он
напоминал мне, что надо наблюдать время, понаблюдать и собраться с мыслями
прежде, чем сорвать любое из растений.
Как только все нужные растения были собраны и приготовлены для
хранения, он стал подталкивать меня вновь встретиться с дымком.

31 декабря 1964 года.
- Теперь, когда ты знаешь немного чуточку больще о "траве дьявола" и
дымке, ты можешь более ясно сказать, который из двух тебе нравится больше,
- сказал дон Хуан.
- Дымок действительно пугает меня, дон Хуан. Я не знаю точно, почему,
но у меня нет к нему хороших чувств.
- Ты любишь лесть, а "трава дьявола" льстит тебе. Как женщина она
дает тебе ощущать приятное. Дымок, с другой стороны, самая благородная
сила. У него чистейшее сердце. Он не завлекает мужчин и не делает их
пленниками, точно так же он свободен и от любви и от ненависти. Все, что
он требует, так это силы (здесь слово "сила" в том смысле, в каком мы его
обычно понимаем, тогда же, когда дон Хуан говорит о силе, которую
получаешь от о_л_л_и и т.п., он употребляет слово, которое переводится,
как сила, мощь, энергия).
- "Трава дьявола" так же требует силы, но другого сорта. Она ближе к
той силе, которая нужна, чтобы быть активным, потентным с женщинами. С

другой стороны, сила, требуемая дымком, это сила сердца. Ты не имеешь ее.
Но и у очень немногих людей она есть. Вот почему я побольше рекомендую
тебе узнать о дымке. Он укрепляет сердце. Он не похож на "траву дьявола",
полную страстей, ревности и насилий. Дымок постоянен. С ним тебе не надо
беспокоиться, что ты по ходу дела что-нибудь позабудешь.

27 января 1965 года.
19 января я опять курил галлюциногенную смесь. Я сказал дону Хуану,
что чувствую себя очень нерасположенным к дымку и что я боюсь его. Он
сказал, мне нужно еще раз попробовать его, чтобы оценить по
справедливости.
Мы вошли в его комнату. Было почти два часа. Он вынул свою трубку. Я
принес угли, затем мы сели лицом друг к другу. Он сказал, что собирается
согреть трубку и разбудить ее, и что если я буду внимательно следить, то
увижу, как она засветится. Он поднес три или четыре раза трубку к губам и
потянул через нее воздух. Он нежно тер ее. Внезапно, он почти неуловимо
кивнул мне смотреть на пробуждение трубки. Я посмотрел, но не мог увидеть
этого.
Он вручил трубку мне. Я наполнил чашечку своей собственной смесью, и
затем взял горящий уголек щипцами, которые я сделал из деревянной вешалки
и приберегал специально для такого случая. Дон Хуан взглянул на щипцы и
начал смеяться. Я секунду помешкал, и уголек пригорел к щипцам. Я побоялся
стучать щипцами о трубку, и мне пришлось плюнуть на него, чтобы снять с
щипцов.
Дон Хуан отвернул голову и закрыл лицо руками. Его тело сотрясалось.
На секунду я думал, что он плачет, но он беззвучно смеялся.
Действие на долгое время было прервано, затем он взял уголек сам,
положил его в трубку и велел мне курить. Требовалось значительное усилие,
чтобы прососать воздух сквозь смесь. Она казалась мне компактной. После
первой попытки я почувствовал, что засосал к себе в рот мелкий порошок. Он
тотчас вызвал у меня во рту онемение. Я видел горение в трубке, но совсем
не чувствовал дыма, так, как чувствуешь дым сигареты. Однако, я ощущал,
что вдыхаю что-то, что сначала наполнило мне легкие, а затем ринулось
вниз, заполняя все остальное мое тело. Я насчитал двадцать затяжек, а
затем счет уже не имел значения. Я начал потеть. Дон Хуан смотрел на меня
пристально и сказал, чтобы я не боялся и чтобы делал все так, как он
говорил. Я попытался сказать "хорошо", но вместо этого издал утробный
завывающий звук. Он продолжал звучать и после того, как я закрыл рот. Звук
ошеломил дона Хуана и вызвал у него еще один приступ смеха. Я хотел
крикнуть "да", но не мог двинуться.
Дон Хуан мягко разжал мои руки и забрал трубку. Я ждал, что он
поможет мне лечь, но он этого не сделал. Он просто непрерывно смотрел на
меня. Внезапно я увидел, что комната крутнулась, и я уже смотрел на дона
Хуана из положения "лежа на боку". С этого момента мои видения стали
странно расплывчатыми, как во сне. Я могу смутно припомнить, что дон Хуан
много говорил мне, пока я был бездвижным.
Я не испытал ни страха, ни неудовольствия в течение этого состояния,
и я не был болен при пробуждении на следующий день. Единственной необычной
вещью было то, что я не мог ясно думать в течение некоторого времени после
пробуждения. Затем постепенно, за 4-5 часов я стал самим собой.

20 января 1965 года.
Дон Хуан не говорил со мной о моих впечатлениях и не просил меня
рассказать ему их. Единственным его замечанием было то, что я слишком
быстро заснул.
- Единственный способ не заснуть - это стать птицей или зайцем, или
чем-либо в этом роде, - сказал он.
- Как ты это делаешь, дон Хуан?
- Именно этому я и учу тебя. Ты помнишь, что я сказал тебе вчера,
когда ты был без своего тела?
- Я не могу ясно припомнить.
- Я ворона. Я учу тебя, как стать вороной. Когда ты научишься этому,
ты будешь оставаться бодрствующим и будешь свободно двигаться. Иначе ты
всегда будешь приклеен к земле, где ты упал.

7 февраля 1965 года.
Моя вторая попытка с дымком имела место около полудня, 31 января. Я
проснулся на следующий день в начале вечера. Я имел ощущение
необыкновенной силы памяти по отношению ко всему, что дон Хуан сказал мне
в первом опыте. Его слова были впечатаны в мозг.
Я продолжал слышать их с необыкновенной ясностью и постоянством. В
течение этого опыта другой факт стал для меня очевиден: все мое тело
онемело после того, как я начал глотать мелкий порошок, который попадал
мне в рот каждый раз, когдя я затягивался. Таким образом, я не только
вдыхал дым, но также поедал и смесь.
Я попытался передать свои ощущения дону Хуану, он сказал мне, что я
ничего важного не сделал. Я заметил, что могу вспомнить все, что
произошло, но он не хотел об этом слушать. Каждое воспоминание было точным
и безошибочным. Процедура курения была точно такой же, как и при
предыдущей попытке. Казалось, что оба опыта полностью совпадают, и я могу
начать свой пересказ с того места, где первый эксперимент закончился. Я
ясно помню, что после того, как я упал на землю на бок, я был полностью
лишен чувств и мыслей.
И однако же моя ясность в голове ни в чем не была ущемлена. Я помню,
что последней мыслью, которую я подумал, когда комната перевернулась в
вертикальном плане, была: "я, должно быть, треснулся головой о пол, и все
же я не чувствую никакой боли".
Начиная с этого момента, я мог только слышать и видеть. Я мог
повторить каждое слово, которое мне сказал дон Хуан. Я следовал каждому из
его указаний.

Воскресенье, 28 марта 1965 года.
Во вторник, 18 марта, я вновь курил галлюциногенную смесь.
Первоначальная процедура была отличной в мелких деталях. Мне нужно было
вновь наполнить чашечку трубки один раз. После того, как я закончил первую
трубку, дон Хуан указал мне, чтоб я очистил трубку, но он положил в нее
смесь сам, потому что у меня отсутствовала мускульная координация. Очень
большое усилие потребовалось, чтобы двигать руками. В моем мешочке было
еще достаточно смеси, чтобы еще раз наполнить трубку. Дон Хуан посмотрел
на мешочек и сказал, что это была моя последняя попытка с дымком вплоть до
следующего года, потому что я использовал все свои запасы. Он вывернул
мешочек наизнанку и вытряхнул пыль на блюдо, на котором были угли. Она
сгорела оранжевым пламенем, как если бы он положил лист прозрачного
материала на угли. Лист вспыхнул пламенем, а затем рассыпался на сложный
рисунок линий. Что-то зигзагом пролетело внутри этих линий на высокой
скорости. Дон Хуан велел мне смотреть на движение линий. Я увидел что-то
выглядевшее наподобие небольшого шарика, катавшегося туда-сюда по
светящейся зоне. Он наклонился, сунул руку в это сияние, вынул шарик и
положил его в чашечку трубки. Он велел мне затянуться. У меня было ясное
ощущение, что он положил небольшой шарик в трубку для того, чтобы я смог
вдохнуть его. В один момент комната потеряла свое горизонтальное
положение, я почувствовал глубокую скованность и чувство тяжести. Когда я
проснулся, я лежал на спине на дне мелкого арыка, погруженный в воду до
подбородка. Кто-то поддерживал мою голову. Это был дон Хуан. Первой моей
мыслью было то, что вода в арыке имеет необыкновенное качество. Она была
холодной и тяжелой. Она легко накатывалась на меня, и мои мысли ощущались
с каждым движением, которое она делала. Сначала вода имела ярко-зеленый
отблеск или флюоресценцию, которая вскоре растворилась, оставив лишь поток
обычной воды. Я спросил у дона Хуана о времени дня. Он сказал, что это
раннее утро. Через некоторое время я полностью проснулся и вылез из воды.
- Ты должен рассказать мне все, что видел, - сказал мне дон Хуан
когда мы пришли в его дом.
Он также сказал, что он пытался вернуть меня назад в течение трех
дней, и ему пришлось употребить на это много усилий. Я сделал
многочисленные попытки, чтобы описать ему то, что я видел, но я не мог
сконцентрироваться. Позднее, в начале вечера, я почувствовал, что я готов
говорить с доном Хуаном, и я начал рассказывать ему все, что я запомнил с
того времени, как я упал на бок. Но он не хотел слушать об этом. Он
сказал, что единственная интересная связь была в том, что я видел и делал
после того, как он бросил меня в воздух и улетел. Все, что я мог
вспомнить, это была серия похожих на сон картин или сцен. Они не имели
последовательного порядка. У меня было впечатление, что каждая из них была
подобна отдельному пузырьку, вплывающему в фокус и затем уходящему прочь.
Это были, однако, не просто сцены, на которые было бы просто смотреть. Я
был внутри их. Я был частью их. Когда я пытался вспомнить их сначала, у
меня было ощущение, что они были с пустыми смутными размазанными
вспышками, но когда я подумал о них, то я вспомнил, что каждая из них была
исключительно ясной, хотя полностью несвязной с обычным видением, отсюда
ощущение пустоты. Картин было несколько, и они были очень просты. Как
только дон Хуан упомянул, что он бросил меня в воздух, я получил слабое
воспоминание об абсолютно ясной сцене, в которой я глядел прямо на него с
некоторого расстояния. Я глядел только на его лицо. Оно было монументально
по своим размерам. Оно было плоское и имело интенсивное свечение. Его
волосы были желтоватыми, и они двигались. Каждая часть его лица двигалась
сама по себе, отбрасывая своего рода желтоватый свет. Следующая картина
была, в которой дон Хуан, фактически, подбросил меня вверх, или швырнул
меня в прямом направлении. Я помню, что я распластал свои крылья и
полетел. Я чувствовал себя одиноким, проносясь сквозь воздух, болезненно
двигаясь вперед и вверх. Это было больше похоже на ходьбу, чем на полет.
Это утомляло мое тело. Там не было ощущения свободного парения. Затем я
вспомнил тот момент, в который я был бездвижен, глядя на массу острых
темных краев, выдыхающихся в районе, который имел смутный больной свет.
Затем я увидел поле с бесконечным разнообразием огней. Огни двигались и
мелькали и изменяли свечение. Они были почти как цвета. Их интенсивность
манила меня.
В следующий момент почти прямо перед моими глазами был объект. Это
был толстый заостренный объект. Он имел явно розоватое свечение. Я ощутил
внезапно дрожь где-то в своем теле и увидел многочисленные похожие розовые
формы, приближающиеся ко мне. Все они двигались на меня. Я отпрыгнул в
сторону.
В следующую сцену, которую я помню, были три серебристые птицы. Они
отбрасывали сияющий металлический свет, почти похожий на отсвет
нержавеющей стали, но интенсивный и двигающийся, и живой. Мне нравились
они, и я полетел вместе с ними. Дон Хуан не делал никаких замечаний по
поводу моего рассказа.

23 марта 1965 года.
Следующий разговор имел место на следующий день после рассказа о моем
опыте. Дон Хуан сказал:
- Немногое требуется, чтобы стать вороной. Ты сделал это и теперь ты
всегда будешь ею.
- Что случилось после того, как я стал вороной, дон Хуан? Я летал в
течение трех дней?
- Нет. Ты вернулся домой с заходом солнца, как я и сказал тебе
сделать.
- Но как я вернулся?
- Ты был очень усталым и заснул. Это все.
- Я имею в виду, что я прилетел обратно?
- Я уже сказал тебе, ты послущался меня и вернулся назад в дом. Но не
занимайся этим делом. Это неважно.
- Но что же тогда важно?
- Во всем твоем путешествии была только одна вещь очень большой
ценности - серебристые птицы.
- Что же было такого особенного в них? Это были просто птицы.
- Не просто птицы. Это были вороны.
- Они были что, белые вороны, дон Хуан?
- Черные перья ворон в действительности серебристые. Вороны сияют так
интенсивно, что их не беспокоят другие птицы.
- Но почему их перья выглядят серебристыми?
- Потому что ты смотрел, как ворона смотрит. Ты видел, как ворона
видит. Птица, которая выглядит темной для нас, выглядит белой для вороны.
Белые голуби, например, розовые или голубые для вороны, морские чайки -
желтые. Теперь попытайся вспомнить, как ты присоединился к ним.
Я подумал об этом, но птицы были смутными несвязными изображениями,
которое не имело продолжений. Я сказал ему, что я могу вспомнить только,
что я чувствовал, что я летел вместе с ними. Он спросил, присоединился ли
я к ним в воздухе или на земле. Но я, пожалуй, не мог ответить на это. Он
почти рассердился на меня. Он требовал, чтобы я подумал об этом. Он
сказал:
- Все это не будет стоить и гроша. Это будет лишь сумасшедший сон,
если ты не вспомнишь точно. - я всячески старался вспомнить, но не мог.
Сегодня я подумал о другой картине в моем сне. О серебряных птицах. Я
вспомнил, что я видел темную массу с миллиардами дырочек, как от булавок,
фактически эта масса была набором малньких дырочек. Я не знаю, почему я
думал, что она мягкая. Когда я смотрел на нее, то три птицы летели прямо
на меня. Одна из них издала звук, затем все три были уже рядом со мной на
земле. Я описал эту картину дону Хуану. Он спросил меня, из какого
направления прилетели птицы. Я сказал, что я, пожалуй, не смогу определить
этого. Он стал очень нетерпелив и обвинял меня в негибкости мышления. Он
сказал, что я очень хорошо могу вспомнить, если я попытаюсь. И что я боюсь
немножко расслабиться. Он сказал, что я думаю в терминах людей и ворон,
что в то время я был не человеком и не вороной, в то время, которое я
хотел вспомнить. Он просил меня вспомнить, что вороны сказали мне. Я
пытался подумать об этом, но мои мысли играли с массой других вещей вместо
этого. Я не мог сконцентрироваться.

Воскреченье, 4 апреля 1965 года.
Сегодня я проехал большое расстояние. Уже совсем стемнело прежде, чем
я подъехал к дому дона Хуана. Я думал о воронах, когда внезапно странная
мысль пришла мне в голову. Это было похоже на чувство или на впечатление,
чем на мысль. Птица, которая издала звук, сказала, что они пришли с севера
и идут на юг, и когда мы встретимся вновь, они будут идти тем же путем. Я
сказал дону Хуану, что я придумал или может быть, вспомнил. Он сказал:
- Не думай о том, вспомнил ты это или же выдумал. Такие мысли
подходят лишь к людям. Они не подходят воронам, особенно тем, которых ты
видел. Потому что они эмиссары твоей судьбы. Ты уже ворона. Ты никогда не
изменишь этого. С этого времени и далее вороны будут говорить тебе своим
полетом о каждом повороте твоей судьбы. В каком направлении ты полетел с
ними?
- Я не мог знать этого, дон Хуан.
- Если ты подумаешь правильно, то ты вспомнишь. Сядь на пол и покажи
мне направление, в котором ты был, когда птицы прилетели к тебе. Закрой
глаза и начерти на полу линию.
Я последовал его предложению и определил точку.
- Не открывай глаз, - продолжал он, - в каком направлении все вы
полетели по отношению к этой точке?
Я сделал другую отметку на полу. Взяв эти ориентации, как отправную
точку, дон Хуан истолковал различные направления полета, которые вороны
могли бы наблюдать, чтобы предсказать мое личное будущее или судьбу. Он
установил четыре точки компаса, как оси полета ворон. Я спросил его,
всегда ли вороны следуют кардинальным точкам, чтобы предсказать судьбу
человека. Он сказал, что ориентация была для меня одного. Абсолютно все,
что вороны делали при моей встрече с ними, имело чрезвычайную важность. Он
настаивал на том, чтобы я вспомнил каждую деталь, поскольку послание или
же характер эмиссаров был индивидуальным, персональным делом.
Была еще одна вещь, которую, он настаивал, чтобы я вспомнил. Это было
время дня, когда эмиссары покинули меня. Он попросил меня подумать о
направлении света вокруг меня между временем, когда я начал летать и тем
временем, когда серебряные птицы полетели со мной. Когда я впервые имел
ощущение болезненного света, было темно, но когда я увидел птиц, было все
красноватым, светлокрасным или, пожалуй, оранжевым. Он сказал:
- Это означает, что это была вторая половина дня. Солнце еще не село.
Когда оно полностью сядет, и полностью стемнеет, ворона ослеплена
белизной, а не чернотой, как мы ночью. Это указание времени помещает твоих
последних эмиссаров в конец дня. Они позовут тебя, и когда они пролетят
над твоей головой, они будут серебристо-белыми. Ты увидишь их блестящими
на небе. И это будет означать, что твое время пришло. Это будет означать,
что ты умрешь и сам станешь вороной.
- А что, если я увижу их утром?
- Ты не увидишь их утром.
- Но вороны летают каждый день.
- Не твои эмиссары, дурень.
- А как насчет твоих эмиссаров, дон Хуан?
- Мои придут утром. Их будет трое. Мой бенефактор говорил мне, что
можно криком отогнать их, превратить их в черных, если не хочешь умирать.
Но теперь я знаю, что этого делать нельзя. Мой бенефактор был одарен в
смысле крика, и в смысле всего, что относится к "траве дьявола". Я знаю,
что дымок другой потому, что он не имеет страсти. Он честен. Когда твои
серебряные эмиссары придут за тобой, то нет нужды кричать на них, - просто
лети вместе с ними, как ты уже сделал. После того, как они возьмут тебя с
собой, они изменят направление, и их будет четверо, улетевших прочь.

Суббота, 10 апреля 1965 года.
Я испытывал короткие всплески несвязаности, мелких состояний
необычной реальности. Один элемент галлюциногенного опыта с грибыми вновь
и вновь возвращался мне на ум. Это мягкая темная масса булавочных
отверстий. Я продолжал визуализировать их как масляный пузырь, который
начинает затягивать меня в свой центр. Это было, как будто центр
открывается и заглатывает меня. И на очень короткие моменты я испытывал

что-то, напоминающее состояние необычной реальности. В результате этого я
страдал от моментов глубокого возбуждения, нетерпения и неудобства. Я
желал скорее прийти к концу экспериментов, как только они начнутся.
Сегодня я поговорил об этом состоянии с доном Хуаном. Я спросил его
совета. Ему, казалось, не было до этого дела, и он велел мне не обращать
внимания на эти опытные ощущения потому, что они бессмысленны и не имеют
никакой ценности. Он сказал, что единственные опытные впечатления, которые
стоят моих усилий и внимания, будут те, в которых я увижу ворону. Любой
другой вид "виденья" будет просто продуктом моих страхов. Он напомнил мне
вновь, что для того, чтобы участвовать в дымке, необходимо вести сильную
спокойную жизнь. Лично я, казалось, достиг опасного порога. Я сказал ему,
что не могу идти дальше. Что-то было действительно пугающим с этими
дымками.
Перебирая картины, которые я помнил из моего галлюциногенного опыта,
я пришел к неизбежному заключению, что я видел мир, который был каким-то
образом структурно отличным от обычного видения. В других состояниях
необычной реальности, которые я прошел, формы и картины, которые я видел,
всегда были в границах моего обычного визуального восприятия. Но ощущение
виденья под влиянием галлюциногенного дымка было не таким же.
Все, что я видел, было передо мной в прямой линии зрения. Ничего не
было сверху или под линией зрения. Каждая картина имела раздражающую
плоскость, и однако же, несмотря на это, большую глубину. Может быть, было
более точным сказать, что картины были конгломератом невероятно ясных
деталей, помещенных в поле другого цвета. Свет в поле двигался, создавая
эффект вращения.
После того, как я старался и напрягался вспомнить, я был вынужден
сказать серию аналогий того, чтобы понять _т_о_, _ч_т_о _я _в_и_д_е_л_.
Лицо дона Хуана, например, выглядело так, как если бы он был погружен в
воду. Вода, казалось, двигалась в непрерывном потоке через его лицо и
волосы. Она так увеличивала их, что я мог видеть каждую пору в его коже
или каждый волосок на его голове, когда я фокусировал на этом свое
внимание. С другой стороны, я видел массы материи, которые были плоскими и
полными углов и краев, но не двигались потому, что в свете, который
исходил из них, не было флуктуации.
Я спросил дона Хуана, что это были за вещи, которые я видел. Он
сказал, что, поскольку это был первый раз, когда я видел, как ворона,
предметы были неясными или неважными, и что позднее, с практикой, я смогу
узнавать все. Я снова поднял вопрос различий, которые я заметил в движении
света.
- Вещи, которые живы, - сказал он, - двигаются внутри, и ворона может
легко видеть, когда что-либо мертвое или готово умереть, потому что
движение останавливается или замедляется вплоть до полной остановки.
Ворона может также сказать, когда что-либо движется очень быстро, и по
этому признаку ворона может сказать, когда что-либо двигается не так, как
надо.
- Но что это значит, когда что-либо движется слишком быстро или не
так, как надо?
- Это означает, что ворона может фактически сказать, чего следует
избегать, а чего искать. Когда что-нибудь двигается слишком быстро внутри,
это означает, что оно готово яростно взорваться или прыгнуть вперед, и
ворона будет избегать этого. Когда оно внутри двигается так, как надо, это
приятное зрелище, и ворона будет искать его.
- Камни двигаются внутри?
- Нет. Ни камни, ни мертвые животные, ни мертвые деревья, но на них
приятно смотреть. Вот поэтому вороны кружатся над мертвыми телами. Им
нравится смотреть на них. Ни один свет не движется внутри их.
- Но когда плоть распадается, разве она не изменяется или не
двигается?
- Да. Но это совсем другое движение. То, что ворона видит, это
миллионы маленьких отдельных светов, двигающихся внутри плоти. Каждая из
движущихся точек имеет свой собственный свет, и вот почему воронам так
нравится это видеть. Это действительно незабываемое зрелище.
- Ты видел это сам, дон Хуан?
- Каждый, кто научится становиться вороной, может видеть это. Ты
увидишь это сам.
В этом месте я задал дону Хуану неизбежный вопрос:
- Я действительно стал вороной? Я имею в виду: любой, кто посмотрит
на меня, примет меня за обычную ворону?
- Нет, ты не можешь думать так, когда имеешь дело с силами о_л_л_и_.
Такие вороны не имеют смысла. И однако же, чтобы стать вороной - это самое
простое из всех дел. Это почти как фокус. В этом мало пользы. Как я уже
сказал тебе, дымок не для тех, кто ищет силу. Он только для тех, кто
старается видеть. Я научился становиться вороной, потому что эти птицы
наиболее эффективны из всех. Никакие другие птицы не беспокоят их, за
исключением, может быть, более крупных голодных орлов. Но вороны летают
группами и могут защитить себя. Люди не беспокоят ворон также, и это
важный момент. Любой человек может распознать большого орла, особенно
необычного орла, или другую крупную необычную птицу, но кому есть дело до
ворон? Ворона в безопасности. Она идеальна по размеру и по природе. Она
может безопасно проникать в любое место, не привлекая внимания. С другой
стороны можно стать львом или медведем, но это довольно опасно. Такие
существа слишком велики, слишком много требуется энергии, чтобы
превратиться в такого. Можно также стать ящерицей или тараканом или даже
муравьем, но это еще более опасно, поскольку крупные животные охотятся за
мелкими.
Я стал спорить и сказал, что то, что он говорит, означает возможность
действительного превращения в ворону, в таракана или во что-либо еще, но
он настаивал на том, что я не понимаю.
- Нужно долгое время, чтобы научиться быть действительно вороной, -
сказал он, - но ты не меняешься и не перестаешь быть человеком. Это нечто
другое.
- Можешь ты мне сказать, что это такое - нечто другое, дон Хуан?
- Нет, сейчас ты уже знаешь сам это. Может быть, если бы ты не боялся
так сойти с ума или потерять свое тело, ты понял бы этот чудесный секрет,
но, может быть, тебе нужно ждать до тех пор, пока ты потеряешь свой страх,
для того, чтобы понять, что я имею в виду.



11

Последнее событие, которое я записал в моих полевых тетрадях, имело
место в сентябру 1965 года. Это было последнее из учений дона Хуана. Я
назвал его "специальное состояние необычной реальности", потому что оно не
было продуктом ни одного из растений, которыми я пользовался раньше.
Казалось, что дон Хуан называл его путем тщательного манипулирования
с намеками на самого себя. Иначе говоря, он вел себя передо мной так ловко
и таким манером, что создал ясное и устойчивое впечатление, что он в
действительности был не он, но кто-то подражающий ему. В результате чего я
испытал глубокое чувство конфликта. Я хотел верить, что это был дон Хуан,
и все же не мог быть в этом уверен. Подоплекой этого конфликта был
сознательный ужас столь острый, что он расстроил мое здоровье на несколько
недель. После этого я думал, что будет мудрым кончить тут же мое учение. Я
никогда с этих пор не был участником вновь. Однако, дон Хуан не перестал
рассматривать меня, как своего ученика. Он рассматривал мой уход лишь как
необходимый период рекапитуляции, еще один шаг учения, который может
длиться бесконечно долго. С этого времени, однако, он никогда больше не
злоупотреблял своим значением.
Я написал подробный отчет о моем последнем опыте почти месяц спустя
после того, как он произошел. Хотя я сделал многочисленные заметки о
периоде затишья на следующий день в часы огромного эмоционального
возбуждения, которое предшествовало наивысшей точке моего ужаса.

Пятница, 29 октября 1965 года.
30 сентября 1965 года я должен был увидеть дона Хуана. В коротких
неглубоких состояниях необычной реальности, которые продолжали иметь
место, несмотря на мои намерения и попытки покончить с этим или снизить
их, как предлагал дон Хуан. Я чувствовал, что мое состояние становится все
хуже, поскольку продолжительность таких состояний все время увеличивалась.
Я начал остро сознавать звук аэропланов. Звук их моторов, когда они
пролетали надо мной, неизбежно захватывая мое внимание, и фиксировали его
до такой точки, что я чувствовал, что я следую за аэропланами, как если бы
я был внутри него или же летел вместе с ним. Это ощущение было столь
раздражающим. Моя невозможность стряхнуть его производила глубокое
нетерпение во мне и неудобство.
Дон Хуан, внимательно выслушав эти детали, заключил, что я страдаю от
потери души. Я сказал, что у меня были эти галлюцинации уже с того
момента, как я стал курить грибы. Но он настаивал на том, что они были
новым приобретением. Он сказал, что раньше я боялся и воображал
бессмысленные вещи, но что сейчас я действительно околдован.
Доказательством был звук улетающих аэропланов, который уносил меня с
собой.
- Обычно, - сказал он, - звук ручья или реки может позвать
околдованного человека, который потерял свою душу, и увести его прочь к
смерти.
Затем он попросил меня описать всю мою деятельность до того, как я
стал испытывать такие галлюцинации. Я перечислил ему все, что я делал,
так, как смог это вспомнить. И из этого моего рассказа он заключил, где
было место, на котором я потерял свою душу.
Дон Хуан, казалось, был полностью захвачен этим. Состояние совершенно
необычное для него. Это естественно увеличило мое восприятие. Он сказал,
что у него нет определенной идеи относительно того, кто поймал мою душу,
но кто бы это ни был, он намеревался, без всякого сомнения, погубить меня
или сделать меня больным. Затем он дал мне точные инструкции относительно
"боевой формы". Это специальная позиция тела, которую следует выдерживать
в то время, как я остаюсь на своем благоприятном месте. Я должен был
поддерживать это положение, которое он назвал формой...
Я спросил его, для чего все это, и с кем я должен воевать. Он
ответил, что он собирается увидеть, кто взял мою душу. И обнаружить,
нельзя ли ее вернуть назад. Тем временем мне следует оставаться на моем
месте до его возвращения. Боевая форма, сказал он, была, фактически,
предосторожностью, если что-нибудь случится в его отсутствие. Ее следует
использовать, если меня атакуют. Она состояла в следующем: нужно было

схватить рукой щиколотку и ляжку моей правой ноги и топать левой ногой в
виде танца, который я должен исполнять, встречая лицом к лицу атакующего.
Он предупредил меня, что эту форму следует принимать лишь в моменты
исключительной опасности, но в то время, когда опасности нет в виду, я
просто должен сидеть, скрестив ноги на своем месте. При обстоятельствах
исключительной опасности, однако, сказал он, я должен обратиться к одному
из последних средств защиты: швырнуть объект во врага. Он сказал мне, что
обычно швыряется объект силы, но поскольку я не обладаю таковым, то я
должен использовать любой небольшой камень, который уляжется мне в ладонь
правой руки. Камень, который я смогу держать, прижимая его к своей ладони
большим пальцем. Он сказал, что такая техника должна использоваться лишь,
если мне без всякого сомнения будет угрожать потеря жизни. Швыряние
объекта должно быть сопровождено боевым криком, кличем, который должен
правильно направить объект к его цели. Он очень возбужденно рекомендовал,
чтобы я был осторожным и сознательным в смысле выкрика, а не использовал
бы его так просто - но лишь при условии чрезвычайной опасности.
Я спросил его, что он имеет в виду под условием чрезвычайной
опасности. Он сказал, что выкрикивание боевого клича, это нечто такое, что
остается с человеком в течение всей его жизни: что это должно быть хорошим
с самого начала и что единственный способ начать это правильно, состоит в
том, чтобы сдерживать абсолютно естественный страх и колебания до тех пор,
пока не будет абсолютно наполнен силой, и тогда клич вырвется с
направлением и силой. Он сказал, что это условие очень серьезно и оно
совершенно необходимо, чтобы издать клич.
Я попросил его объяснить о силе, которая исходит из благоприятного
места. Это сила, которая издает крик. Если такая сила правильно
управляется, то боевой клич будет совершенен.
Я попросил его вновь, чтоб он сказал, что же, по его мнению, может
случиться со мной. Он сказал, что ничего не знает об этом и драматически
упрашивал меня оставаться прикованным к моему месту все то время, которое
потребуется, потому что это было единственной защитой, которую я имел
против всего, что могло случиться. Я испугался. Я попросил его быть более
точным. Он сказал, что все, что он знает, так это то, что я не должен
двигаться ни при каких обстоятельствах. Мне не следует входить в дом или в
кусты. Превыше всего, сказал он, я не должен издавать ни единого звука, не
говорить ни единого слова, даже ему. Он сказал, что я могу петь мои песни
мескалито, если я буду слишком испуганным. И затем он добавил, что я уже
знаю очень много обо всех делах и поэтому меня не нужно предупреждать, как
ребенка, о возможности правильного выполнения всего, что говорится. Его
призывы произвели состояние глубокого беспокойства во мне. Я был уверен,
что он ожидает, что что-то случится. Я попросил его сказать мне, почему он
рекомендует петь песни мескалито и что, по его мнению, может меня
напугать. Он рассмеялся и сказал, что я могу испугаться от одиночества. Он
вошел в дом и закрыл дверь за собой. Я посмотрел на свои часы. Было семь
часов вечера. Я сидел спокойно в течение долгого времени. Не было никаких
звуков из комнаты дона Хуана. Все было спокойно. Было ветрено. Я подумал,
не сбегать ли мне к машине, чтобы достать оттуда ветровое стекло, но не
осмелился этого сделать, нарушив совет дона Хуана. Мне не хотелось спать,
но я был усталым. Холодный ветер не давал мне возможности отдохнуть.
Четыре часа спустя я услышал, что дон Хуан идет вокруг дома. Я
подумал, что он, должно быть, вышел через заднюю дверь, чтобы помочиться в
кусты. Затем он громко крикнул мне:
- Эй, мальчик! Эй, парень, ты мне нужен здесь.
Я чуть не спрыгнул и не побежал к нему. Это был его голос, но не его
тон и не его слова, обычные для него. Дон Хуан никогда не кричал мне: "эй,
парень", поэтому я остался там, где я был, мороз пробежал у меня по спине.
Он вновь начал кричать, используя те же слова или вроде того фразы. Я
слышал, как он идет вдоль стены дома. Он запнулся о кучу дров, как если бы
он не знал, что она там лежит. Затем он подошел к веранде и уселся рядом с
дверью спиной к стене. Он казался более тяжелым, чем обычно. Его движения
не были медленными или неуклюжими, но просто более тяжелыми. Он уселся на
пол, вместо того, чтобы чутко опуститься, как он это делал обычно. Кроме
того, это было не его место, а дон Хуан никогда ни при каких
обстоятельствах не сидел ни на каком другом месте. Затем он вновь
заговорил со мной. Он спросил меня, почему я отказался прийти, когда я был
ему нужен. Он говорил громко. Я не хотел смотреть на него. Он начал
медленно раскачиваться слегка из стороны в сторону. Я изменил свое
положение, приняв боевую форму, которой он научил меня, и повернулся к
нему лицом. Мои мускулы были напряжены и странно застыли. Я не знал, что
заставило меня принять боевую форму, но может быть, это было потому, что я
считал, что дон Хуан старается сознательно напугать меня, создавая
впечатление, что лицо, которое я вижу, в действительности, не является им.
Я чувствовал, что он был очень тщателен в том, чтобы делать непривычное
для того, чтобы поселить сомнения мне в мысли. Я боялся, но все же я еще
чувствовал, что я выше всего этого, потому что, фактически, могу все это
видеть целиком и анализировать всю последовательность. В этот момент дон
Хуан поднялся. Его движения были совершенно незнакомы. Он протянул свои
руки перед собой и толкнул себя вверх, подняв спину в первую очередь.
Затем он схватился за дверь и распрямился, подняв верхнюю часть тела. Я
поразился тому, как глубоко знакомыми были мне его движения. И какое
ужасное чувство он создал, позволив мне видеть дона Хуана, который не
движется, как дон Хуан. Он сделал пару шагов по направлению ко мне. Нижняя
часть его спины поддерживалась его руками, как если бы он пытался
распрямиться, или как если бы у него болела спина. он отдувался и пыхтел.
Его нос, казалось, был заложен. Он сказал, что он собирается взять меня с
собой и велел мне подниматься и следовать за ним. Он пошел в западном
направлении от дома. Я изменил свое положение, чтобы быть лицом к нему. Он
повернулся ко мне. Я не тронулся со своего места. Я был прикован к нему.
Он заревел:
- Эй, парень, я сказал тебе, чтобы ты шел за мной. Если ты не
пойдешь, я потащу тебя.
Он пошел ко мне. Я начал бить свое колено и ляжку и быстро
пританцовывать.
Он подошел к краю веранды прямо передо мной и почти касался меня. В
отчаянии я подготовил свое тело, чтобы принять швыряющее положение, но он
изменил направление и двинулся против меня, к кустам слева от меня. На
одну секунду, когда он уходил прочь, он внезапно повернулся, но я был
лицом к нему. Он скрылся из глаз. Я сохранил боевое положение некоторое
время еще, но, поскольку я не видел его больше, я уселся, скрестив ноги
вновь, со спиной, опирающейся на скалу. Но тут уж я действительно был
напуган. Я хотел убежать, однако же, эта мысль пугала меня еще больше. Я
чувствовал, что я буду полностью в его распоряжении, если он схватит меня
по дороге к машине. Я начал распевать пейотную песню, которую я знал. Но
каким-то образом я чувствовал, что эти песни здесь не имеют силы. Они
служили лишь как успокаивающее, и, однако же, они утихомирили меня. Я пел
их вновь и вновь.
Примерно в 2.45 ночи я услышал шум внутри дома. Я тотчас же изменил
свое положение. Дверь распахнулась, и дон Хуан вышел оттуда. Он хватал
воздух ртом и держался за горло. Он склонился на колени передо мной и
застонал. Он попросил меня высоким стонущим голосом подойти к нему и
помочь ему. Затем он заревел вновь, потребовав, чтобы я подошел к нему. Он
издавал гортанные звуки. Он просил меня подойти и помочь ему, потому что
что-то душило его. Он на четвереньках полз, пока не оказался чуть ли не в
полутора метрах от меня. Он протянул руки ко мне и сказал: "иди сюда".
Затем он поднялся. Его руки были протянуты ко мне. Он, казалось, готов был
схватить меня. Я ударил ногой о землю и схватил щиколотку и ляжку. Я был
вне себя от страха. Он остановился и пошел к краю дома и в кусты. Я
изменил свое положение, чтобы быть лицом к нему. Затем я вновь уселся. Я
не хотел больше петь. Казалось, моя энергия вся ушла. Все мое тело болело.
Все мои мускулы были напряжены и болезненно сокращены. Я не знал, что и
думать. Я не мог принять никакого решения, сердиться ли мне на дона Хуана,
или нет. Я подумывал о том, чтобы прыгнуть на него, броситься на него, но
каким-то образом я знал, что он свалит меня, как букашку. Я действительно
хотел плакать. Я испытывал глубокое отчаяние. Мысль, что дон Хуан
собирается все время пугать меня, заставляла меня чувствовать горе. Я не
мог найти никакой другой причины для этой ужасной игры, этого розыгрыша.
Его движения были столь искусны, что я был в замешательстве. Это было не
так, как если бы он пытался двигаться, как женщина движется, но это было
так, как если бы женщина пыталась двигаться так, как движется дон Хуан. У
меня было впечатление, что она действительно пыталась ходить и двигаться с
сознательностью дона Хуана, но была слишком тяжелой и не имела той
пружинистости, которую имел дон Хуан. Кто бы это ни был передо мной, он

<<

стр. 49
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>