<<

стр. 55
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

хотел рассказать ему, как трудно мне было его найти. Я
надеялся, что он поблагодарит меня за эти титанические
усилия, но он просто насмешливо улыбнулся.

- Важны не твои усилия, - сказал он. - Важно то, что
ты нашел мой дом. Присаживайся, присаживайся. - Он
указал на один из деревянных ящиков под рамадой и похло-
пал меня по спине, но это не было дружеским похлопывани-
ем.

Я ощутил это как шлепок-по спине, хотя на самом деле
дон Хуан даже не притронулся ко мне. Этот кажущийся
шлепок вызвал у меня странное неустойчивое ощущение,
проявившееся очень явно, но исчезнувшее, прежде чем я
смог понять, что произошло. После этого меня охватило
необычайное спокойствие. Я чувствовал себя очень непри-
нужденно. Разум был кристально чист. У меня не было ни
ожиданий, ни желаний. Привычная нервозность и потли-
вость рук - спутники всей моей жизни, - внезапно исчез-
ли.

-Теперь ты поймешь все, что я собираюсь сказать тебе,
- сказал дон Хуан, глядя мне в глаза так, как делал это на
автобусной остановке.

В обычном состоянии я счел бы такое заявление ничего
не значащим, почти риторическим, но, когда он произнес
эти слова, я был готов непрерывно и совершенно искренне
заверять его, что действительно пойму все, что он скажет. Он
вновь с невероятной энергией посмотрел мне в глаза.

- я - Хуан Матус, - сказал он, усаживаясь лицом ко
мне на другой ящик в нескольких футах от меня. - Это мое
имя, и я произношу его, потому что с его помощью я уста-
навливаю тот мост, по которому ты сможешь перейти ко
мне.

Прежде чем продолжить, он какое-то мгновение всмат-
ривался в меня.

- Я - маг, - сказал он. - Я отношусь к линии магов,
существующей уже двадцать семь поколений. Я - нагваль
своего поколения.

Он объяснил мне, что таких, как он, предводителей
партии магов называют "нагвалями"; это общее понятие,
применимое к любому магу, обладающему определенными
особенностями энергетической структуры, отличающими
его от других магов любого поколения. Это не означает ни
превосходства, ни неполноценности - отличие сводится к
способности нести ответственность.

- Только нагваль, - сказал он, - обладает энергети-
ческой способностью нести ответственность за судьбу своих
групп*. Каждая его группа знает и принимает это. Нагвалем
может быть и мужчина, и женщина. Во времена тех магов,
которые были основателями моей линии, нагвалями, как
правило, были женщины. Их естественный прагматизм -
правило, были женщины. Их естественный прагматизм -
Здесь - "cohorts". В предыдущих книгах К. Кастанеды использовалось слово
"party". - Прим. ред.

результат того, что они женщины, - завел мою линию в
ловушку практичности, из которой она едва выскользнула.
Затем верх взяли мужчины, и они завели мою линию в ло-
вушку слабоумия, из которой мы выбираемся сейчас.

- Со времен нагваля Лухана, который жил около двух-
сот лет назад, - продолжал он, - возникла объединенная
связь усилий мужчин и женщин. Нагваль-мужчина прино-
сит трезвость, а нагваль-женщина - новшества.

В этот момент я хотел спросить его, существует ли в его
жизни нагваль-женщина, но глубина сосредоточенности по-
мешала мне сформулировать этот вопрос. Дон Хуан сам вы-
разил его словами.

- Есть ли в моей жизни нагваль-женщина? - спросил
он,-Нет, ни одной. Я-одинокий маг, хотя у меня есть моя
группа. В данный момент все они далеко отсюда.

В моем разуме с неудержимой силой всплыла одна
мысль. В этот миг я вспомнил, как некоторые люди в Юме
говорили, что видели дона Хуана с группой мексиканцев,
которые выглядели весьма искушенными в магических
действиях,

- Быть магом, - продолжал дон Хуан, - не означает
заниматься колдовством, воздействовать на людей или на-
сылать на них демонов. Это означает достижение того уров-
ня осознания, который делает доступным непостижимое.
Понятие "магия" не вполне точно отражает то, чем занима-
ются маги, - как, впрочем, и понятие "шаманизм". Дейс-
твия магов связаны исключительно с миром абстрактного,
безличного. Маги сражаются за достижение цели, не имею-
безличного. Маги сражаются за достижение цели, не имею-
В предыдущих девяти книгах Кастанеды ни разу не встречались слова "шаман"
и "шаманизм".

щей ничего общего с желаниями обычного человека. Маг
стремится достичь бесконечности, и при этом быть в полном
осознании.

Дон Хуан отметил, что задача магов заключается в том,
чтобы столкнуться лицом к лицу с бесконечностью, и что
они ежедневно погружаются в нее, как рыбак отправляется
в море. Эта задача настолько трудна, что воины должны
объявить свои имена, прежде чем рискнут проникнуть в
бесконечность. Он напомнил мне, что в Ногалесе он объяв-
лял свое имя перед каждой своей фразой. Так он утверждал
свою индивидуальность перед лицом бесконечности.

Я понимал его слова с невероятной ясностью. Мне не
нужно было просить у него разъяснений. Такая острота мо-
его мышления должна была ошеломить меня, но этого не
происходило. Я знал, что мой разум всегда был таким крис-
тально чистым и просто разыгрывал тупицу ради кого-то
другого.

- Хотя ты сам не догадывался об этом, - продолжил
дон Хуан, - я отправил тебя в традиционный поиск. Ты -
тот человек, которого я искал. Мои поиски закончились,
когда я нашел тебя, а твои - теперь, когда ты нашел меня.

Дон Хуан объяснил мне, что, как нагваль своего поколе-
ния, он искал человека, обладающего особой энергетической
структурой и способного обеспечить продолжение его
линии. Он сказал, что в определенный момент каждый наг-
валь всех двадцати семи поколений приступал к самому
серьезному испытанию для его нервов - к поискам преем-
ника.

Глядя мне прямо в глаза, он заявил, что человеческие
существа становятся магами благодаря способности непос-
редственно воспринимать текущую во Вселенной энергию и
что когда маги смотрят так на человека, они видят светя-
щийся шар, светящуюся фигуру в форме яйца. Он утверж-
дал, что человеческие существа не просто способны непос-
редственно видеть текущую во Вселенной энергию - на
самом деле они всегда видят ее, но умышленно не осознают
это видение.

Вслед за этим он описал самое важное для магов отличие
- разницу между общим состоянием сознания и особым
состоянием преднамеренного осознавания чего-либо. Он
сказал, что все люди обладают общим осознанием, которое
позволяет им непосредственно видеть энергию, но маги яв-
ляются единственными человеческими существами, способ-
ными по собственной воле осознавать это непосредственное
видение энергии. Затем он определил осознание как энергию,
а энергию - как непрерывный поток, светящиеся колеба-
ния, которые никогда не пребывают в покое и неизменно
двигаются по собственной воле. Он утверждал, что при ви-
дении человеческого существа оно воспринимается как скоп-
ление энергетических полей, удерживаемых вместе самой
загадочной силой во Вселенной - это связующая, склеива-
ющая, вибрирующая сила, делающая энергетические поля
единой структурой. Затем он объяснил, что нагвадь является
особым магом каждого поколения, которого другие маги
видят не как один светящийся шар, а как две сливающиеся
сферы светимости, расположенные одна над другой.

- Такое свойство удвоенности, - продолжал он, -
позволяет нагвалю совершать действия, достаточно затруд-
нительные для обычного мага. К примеру, нагваль является
знатоком той силы, что делает нас единой структурой. Наг-
валь способен на мгновение остановиться, на какую-то долю
секунды полностью перенести свое внимание на эту силу и
заставить другого человека онеметь. Я сделал это с тобой на
автобусной остановке, потому что хотел, чтобы ты прорвал
свою плотину "я, я, я, я, я...". Я хотел, чтобы ты нашел меня
и прервал эту чушь.

- Маги моей линии придерживались того мнения, -
продолжал дон Хуан, - что присутствия удвоенного сущес-
тва, нагваля, вполне достаточно, чтобы прояснить для нас
все. Однако странность заключается в том, что присутствие
нагваля проясняет трудности весьма замаскированным об-
разом. Со мной это случилось, когда я встретился с нагвалем
Хулианом, своим учителем. Его присутствие долгие годы
приводило меня в замешательство, потому что каждый раз,
оказываясь рядом с ним, я мыслил совершенно ясно, но, как
только он уходил, я становился таким же идиотом, как всег-
да.

- Я был удостоен одной редкостной привилегии, -
сказал дон Хуан. - На самом деле, я имел дело с двумя
нагвалями. По просьбе нагваля Элиаса, учителя нагваля Ху-
лиана, я в течение шести лет жил рядом с ним. Можно ска-
зать, что именно нагваль Элиас вырастил меня. Это была
редкая привилегия. Я мог со стороны увидеть, чем в действи-
тельности является нагваль. Нагваль Элиас и нагваль Хулиан
обладали совершенно различными характерами. Нагваль
Элиас был более спокойным, погруженным во тьму своего 1
безмолвия. Нагваль Хулиан был хвастливым любителем по- 1
говорить. Казалось, он живет лишь для того, чтобы поко- '
рять женщин. Женщин в его жизни было больше, чем мож- '

но себе представить. И все же оба нагваля были поразитель- ,'
но похожи друг на друга, так как у обоих не было ничего
внутри. Они были пусты. Нагваль Элиас представлял собой ,
набор удивительных, притягательных рассказов о неведо-
мых местах. Нагваль Хулиан был набором историй, которые
расшевелили бы любого и заставили бы его корчиться от
смеха. Но когда бы я ни попытался выявить в них человека,
реального человека - выявить его так, как я мог бы указать
на человека в своем отце, во всех остальных, кого я знал, -
я не мог обнаружить ничего. Вместо реального человека в
них была только пачка историй о неизвестных людях. У
обоих этих нагвалей были свои склонности, однако конеч-
ный результат всегда оказывался одним и тем же: пустота, -
пустота, в которой отражался не мир, а бесконечность.

Дон Хуан принялся объяснять, что, начиная с того мо-
мента, когда человек пересекает особый порог бесконечнос-
ти - по собственной воле или непреднамеренно, как это
случилось со мной, - все, что происходит с ним, уже не
относится исключительно к его собственному миру, но свя-
зано с царством бесконечности.

- Встретившись в Аризоне, мы оба пересекли особый
порог, - продолжил он. - Этот порог отмечался не одним
из нас, а самой бесконечностью. Бесконечность -это все, что
нас окружает. - Он произнес это и широко развел руки,
словно охватывая все вокруг. - Маги моей линии называют
это бесконечностью, духом, темным морем осознания и гово-
рят, что это нечто, что существует где-то там и управляет
нашими жизнями.

Я совершенно точно понимал все, что он говорил, но
одновременно никак не мог взять в толк, что за чертовщину
он несет. Я спросил, было ли пересечение порога случайным
событием, вызванным непредсказуемыми обстоятельства-
ми, волей случая. Он ответил, что и его, и мои шаги направ-
лялись бесконечностью, а те обстоятельства, которые каза-
лись случайными, на самом деле подчинялись активной
стороне бесконечности. Он назвал ее намерением.

- То, что свело нас вместе, - продолжил он, - было
намерением бесконечности. Невозможно объяснить, что та-
кое намерение бесконечности, и все же оно здесь, такое же
осязаемое, как ты и я. Маги говорят, что это дрожание возду-
ха. Преимущество магов заключается в том, что им известно
о существовании дрожания воздуха и они уступают ему без
каких-либо колебаний. Для магов оно является чем-то не
допускающим ни обдумывания, ни удивления, ни предполо-
жений. Они знают, что у них есть единственная возмож-
ность - слиться с намерением бесконечности. И они просто
делают это.

Ничто не могло быть для меня более ясным, чем эти
слова. Что касалось меня самого, то истинность его слов
была совершенно не требующей доказательств, и мне просто
в голову не приходило размышлять о том, как такие бес-
смысленные утверждения могут звучать настолько рацио-
нально. Я понимал, что все, сказанное доном Хуаном, - не
просто банальные истины; я мог подтвердить это самим
своим существом. Я знал все то, о чем он говорил. У меня
возникло ощущение, что я уже переживал каждую подроб-
ность того, что он описывал.

На этом все закончилось. Казалось, что-то во мне об-
мякло. Именно в этот миг мне в голову пришла мысль о том,
что я теряю рассудок. Я был ослеплен этими дикими заявле-
ниями и потерял какое-либо чувство объективности. Из-за
этого я в спешке покинул дом дона Хуана, до глубины души
испуганный неким незримым врагом. Дон Хуан проводил
меня до машины. Он прекрасно понимал, что со мной тво-
рится.

- Не волнуйся, - сказал он, опуская руку мне на плечо.
- Ты не сходишь с ума. То, что ты чувствовал, - просто
легкий толчок бесконечности.

Со временем я смог найти подтверждения того, что дон
Хуан рассказывал о своих учителях. Сам дон Хуан Матус был
именно таким, какими он описывал их обоих. Я могу позво-
лить себе утверждать даже нечто большее: он был каким-то
невероятным слиянием их обоих - чрезвычайно спокой-
ным и погруженным в себя, но, с другой стороны, очень
открытым и веселым. Самым точным из прозвучавших в тот
день описаний того, что представляет собой нагваль, были
его утверждения, что нагваль пуст и эта пустота отражает не
мир, а бесконечность.

В отношении дона Хуана Матуса нельзя придумать
более справедливых слов. Его пустота отражала бесконеч-
ность. Я никогда не видел его неистовым 'л не слышал от
него каких-либо утверждений в отношении самого себя. 3

нем не было ни малейшей склонности обижаться или сожа-
леть о чем-либо. Его пустота была пустотой воина-странни-
ка, доведенной до такого уровня, что он ничто не считал
само собой разумеющимся. Это был воин-странник, кото-
рый ничто не недооценивает и не переоценивает. Это был
спокойный, дисциплинированный боец, обладающий нас-
только идеальным изяществом, что ни один человек, как бы
внимательно он ни приглядывался, не смог бы обнаружить
тот шов, где сходились воедино все запутанные черты дона
Хуана.

Часть вторая

КОНЕЦ ЭПОХИ

ЗАБОТЫ ПОВСЕДНЕВНОЙ ЖИЗНИ

Я приехал в Сонору, чтобы повидать дона Хуана. Я должен
был обсудить с ним самое серьезное событие моей жиз-
ни*. Добравшись до его дома, я едва поздоровался, уселся и
приготовился излить свое беспокойство.
приготовился излить свое беспокойство.
В оригинале - "моего дня", но это явная опечатка: см. дальше по тексту.
-Прим. перев.

- Спокойней, спокойней, - сказал дон Хуан. - Не
из-за чего так волноваться.

- Что со мной происходит, дон Хуан? - спросил я.
Вопрос был риторический, но дон Хуан ответил.
- Это действие бесконечности, - сказал он. - В тот
день, когда ты встретил меня, что-то произошло с твоим
способом восприятия. Твое ощущение нервозности - след- '
ствие подспудного осознания того, что твое время истекло.
Ты уже знаешь это, но еще не осознаешь. Ты ощущаешь
нехватку времени, и от этого ты нетерпелив. Я это знаю, ибо
это происходило когда-то и со мной, и со всеми магами моей

линии. В определенное время приходила к концу целая эпоха
в моей жизни, и в их жизнях тоже. Теперь твоя очередь.
Просто твое время истекло.

Затем он потребовал полного отчета обо всем, что со
мной произошло. Он сказал, что это должен быть полный
отчет, не упускающий ни малейших подробностей. Беглое
описание его не устраивало. Он хотел, чтобы я огласил пол-
ный список того, что меня беспокоило.

- Давай поговорим об этом, как говорят в твоем мире,
"официально", - сказал он. - Давай войдем в сферу фор-
мального разговора.

Дон Хуан объяснил, что шаманы древней Мексики вы-
работали идею формального разговора в отличие от нефор-
мального, и оба вида разговора использовали как средство
обучения и воспитания учеников. Формальные разговоры бы-
ли периодическими обобщениями всего, чему шаманы обу-
чали своих учеников, и всего, что они говорили им. Нефор-
мальные разговоры были ежедневными собеседованиями, в
ходе которых подробно обсуждались конкретные вопросы
без привязки к чему-то другому.

- Маги ничего не держат при себе, - продолжал дон
Хуан. - Маневр магов заключается в том, чтобы таким об-
разом делать себя пустыми. Это ведет их к сдаче крепости
своего "я".

Я начал свой рассказ дону Хуану с объяснения того, что
обстоятельства моей жизни никогда не позволяли мне зани-
маться интроспекцией, то есть вглядываться внутрь себя.
Сколько себя помню, моя повседневная жизнь всегда была
до краев полна прагматических проблем, которые требовали
немедленного решения. Помню, мой любимый дядюшка
рассказал мне, как ему было не по себе, когда он выяснил, что
я никогда не получал подарков на Рождество или день рож-
дения. Я стал жить в семье моего отца незадолго до того, как
дядя завел этот разговор. Он посочувствовал мне и даже
извинился за такую несправедливость по отношению
мне, хотя он-то здесь был совершенно ни при чем.

"Это ужасно, мой мальчик, - сказал он, содрогаясь
избытка чувств. - Знай, что я буду на сто процентов
твоей стороне, когда наступит момент воздаяния за все оби-
ды".

Он настаивал, чтобы я все простил тем людям, которые
плохо обращаются со мной. У меня сложилось впечатление,
что дядя хотел настроить меня против отца. Он затронул эту
тему специально, чтобы я обвинил отца в бездушности и
невнимательности. Но он не заметил, что я вовсе не чувство-
вал себя обиженным. Чтобы сделать то, чего он хотел от
меня, я должен был быть интроспективным и чувствовать
направленные на меня психологические шипы. Я пообещал
дяде, что подумаю обо всем этом, но как-нибудь потом,
потому что в тот самый момент моя подружка, ожидавша
меня в гостиной, подавала мне отчаянные знаки, чтобы я
поторопился.

Мне так никогда и не пришлось подумать об этом, но
дядя, должно быть, поговорил с отцом, потому что вскоре я
получил от того подарок - аккуратный сверток, перевязан-
ный лентами и с вложенной по д ленту маленькой карточкой,
на которой было написано одно слово: "Извини". Сгорая с
любопытства, я снял обертку. В коробке была замечательная
игрушка - заводной пароходик с трубой, который можно
запускать в ванне во время купания. Отец совершенно упус-
тил из виду, что мне исполнилось пятнадцать лет и я был уже
во всех отношениях мужчиной,

Поскольку, даже став взрослым, я все еще был неспосо-
бен к серьезной интроспекции, однажды меня застигло врас-
плох странное болезненное эмоциональное возбуждение,
которое со временем усиливалось. Я пытался не обращать на
это чувство внимания, относя его к естественным телесным
и умственным процессам, которые начинаются периодичес-
ки, без какой-либо видимой причины. Возможно, они
имеют биохимическую природу. Лучше было об этом не
думать. Но возбуждение усиливалось и заставляло меня
предположить, что в моей жизни наступило время резких
перемен. Что-то во мне требовало перестройки всего моего
жизненного уклада. Это стремление к полной перестройке
было мне уже знакомо. В прошлом ко мне уже приходило
это чувство, но уже очень долгое время оно дремало где-то
внутри.

Я был фанатиком антропологии, и эта преданность была
так сильна, что отказ от карьеры антрополога никогда не
входил в мои планы радикальных перемен. Вот и теперь мне
не могло прийти в голову совсем бросить университет. Но я
подумал, что хорошо было бы сменить университет и пое-
хать куда-нибудь в другое место, подальше от Лос-Анджеле-
са,

Прежде чем решиться на перемены такого масштаба, я
решил сделать, так сказать, пробную попытку. Я записался
на все лето на университетские курсы в другом городе. Са-
мым важным для меня был курс антропологии, который
читал один выдающийся специалист по индейцам региона, в
который входили Анды. Я считал, что если я сосредоточусь
на теме, которая меня эмоционально привлекает, то смогу
серьезнее заниматься полевой работой, когда придет время.
Кроме того, я полагал, что мое знание Южной Америки
поможет мне быть принятым в любом тамошнем индейс-
ком сообществе.

Записавшись на курсы, я одновременно получил работу.
Мне предстояло быть ассистентом-исследователем при пси-
хиатре, старшем брате одного из моих друзей. Он хотел про-
вести анализ кассет с записями опросов молодых мужчин и
женщин, у которых были проблемы, связанные с учебной
перегрузкой, неудовлетворенными ожиданиями, непонима-
нием в семье, любовными неудачами и т. п. По истечении
пятилетнего срока хранения такие кассеты подлежат унич-
тожению, но перед этим каждой записи присваивается слу-
чайный номер, а затем психиатр и его ассистент, пользуж
таблицей случайных чисел, прослушивают отдельные запи-
си и выбирают интересные фрагменты, которые можно ана-
лизировать.

В первый день занятий в новом университете профессора
антропологии рассказывая о своих академических заслугах,
он поразил студентов масштабом своих знаний и количест-
вом публикаций. Это был высокий, стройный мужчина лет
сорока пяти, с живыми голубыми глазами. Глаза поразили
меня в его внешности больше всего: за толстыми стеклами
очков они выглядели огромными. Когда профессор повора-
чивал голову, казалось, что его глаза вращаются во взаимно
противоположных направлениях. Я знал, что такое невоз-
можно, но этот оптический обман производил неприятной
ощущение. Для антрополога профессор был очень хорошо
одет. (В те времена антропологи славились своей невнима-
тельностью к одежде. Профессоров археологии студенты,
например, высмеивали как людей, с головой погрузившихся
в радиоуглеродную датировку, но забывших о необходимоc-
ти хотя бы иногда погружаться в ванну.

Так или иначе, в этом профессоре интереснее всего была
не его внешность, не его эрудиция, но его манера говорить.
Он произносил каждое слово очень четко, а некоторые слова
выделял, растягивая. Иногда, увлекаясь, он придавал своей
речи совсем уж странные интонации. Некоторые фразы он
произносил как англичанин, а другие - как проповедник-
ривайвелист*.
ривайвелист*.

Ривайвелизм (англ. Revivalism) - протестантско религиозно-философское
движение. Характеризуется крайней эмоциональностью и экстатичностью. -
Прим. перев.

Он понравился мне с самого начала, несмотря на из-
лишнюю помпезность. Его чувство собственной важности
было так огромно, что воспринималось как должное уже
через пять минут после начала лекции. Профессор обруши-
вал на нас шквалы информации, не забывая время от време-
ни похвалить себя. Его власть над аудиторией была потряса-
ющей. Студенты все поголовно обожали этого необыкно-
венного человека. Я решил, что перевод в университет в
другом городе будет для меня абсолютно позитивным собы-
тием. Мне нравилось мое новое окружение.

На работе я так увлекся записями на пленках, что начал
прослушивать не фрагменты, а целые кассеты. Поначалу мне
безмерно нравилось то, что в каждой записанной беседе я
как бы слышал свой собственный голос. Но проходили неде-
ли, я прослушивал все новые пленки, и постепенно мой вос-
торг превратился в ужас. Каждая произнесенная фраза, в
том числе и вопросы психоаналитика, была моей собствен-
ной! Все эти люди словно говорили из самых глубин моего
существа. Отвращение, которое я испытал, было для меня
чем-то новым. Я и не думал, что могу повторяться до беско-
нечности в каждом человеке, голос которого я слышал на
пленке. Это был колоссальный удар по моему чувству собс-
твенной неповторимости и индивидуальности, развивавше-
юся во мне с самого рождения.

И я начал довольно отвратительный процесс самовос-
становления. Это была самая смешная бессознательная по-
пытка интроспекции: я постарался выкарабкаться из неу-
добного положения, без конца разговаривая сам с собой. Я
раскопал в своем сознании все мыслимые рациональные до-
воды, которые поддерживали мое чувство собственной уни-
кальности, и стал перечислять их сам себе вслух. Началось
нечто совершенно невообразимое для меня: я часто просы-
пался от того, что разговаривал сам с собою во сне. Эти
монологи, насколько я мог заметить, тоже касались моей
значимости и непохожести на других.

Затем последовал еще один сокрушительный удар. Сре-
ди ночи меня разбудил настойчивый стук в дверь. Стучали
не робко и не вежливо - такой стук мои друзья называли
"гестаповским". Дверь едва не срывалась с петель. Я выско-
чил из постели и открыл глазок. В дверь ломился мой босс-
психиатр. То, что я был другом его младшего брата, весьма
способствовало нашему сближению. Он без колебаний при-
нял меня в свои друзья, и теперь стоял у моей двери. Я.
включил свет и открыл дверь.
- Заходи, пожалуйста, - сказал я. - Что случилось?
Было три часа ночи; по его мертвениой бледности и
запавшим глазам я понял, что он глубоко расстроен. Он
вошел и сел. Его краса и гордость, длинная черная грива,
волос, рассыпалась по лицу. Он и не подумал зачесать воло-
сы назад, как всегда делал. Я очень любил своего начальника,
он казался мне более взрослым вариантом моего лос-андже-
лесского друга - с такими же тяжелыми черными бровями,
пронзительными карими глазами, квадратной челюстью и
толстыми губами. Его верхняя губа, когда он улыбался, ка-
ким-то необычным образом изгибалась и казалась двойной.
Он любил поговорить о форме своего носа, которую опреде-
лял как "дерзкую" и "энергичную". Он был, пожалуй, чрез-
мерно самоуверен и невероятно мнителен. Но он утверждал,
что в его профессии эти качества являются козырными кар-
тами.

- Что случилось? - повторил он насмешливо, хотя его
двойная верхняя губа подрагивала. - Можно сказать, что
сегодня ночью со мной случилось все сразу!

Он сидел на стуле и выглядел совершенно растерянным.
Казалось, ему не хватало слов. Он встал, подошел к кушетке
и рухнул на нее.

- Мало того, что я несу ответственность за своих паци-
ентов, - начал он, - а также за свой исследовательский
грант, за жену и детей, так теперь еще одно чертово бремя
прибавилось ко всему этому. И что меня бесит - так это то,
что я сам виноват! Какой я дурак, что доверился этой глупой
п...!

- Я тебе вот что скажу, Карлос, - продолжил он, пере-
ведя дух, - нет ничего более ужасного, отвратительного и

тошнотворного, чем женская бесчувственность. Я не жено-
ненавистник, ты это знаешь! Но вот сейчас мне кажется, что
каждая отдельная п... - это всего лишь п...! Двуличная и
мерзкая!

Я не знал, что говорить. Моему боссу сейчас не требова-
лось ни согласия, ни возражений. Да я и не посмел бы возра-
жать ему. Для этого я был слишком уставшим. Я хотел снова
заснуть, но он продолжал говорить, словно от этого разгово-
ра зависела вся его жизнь.

- Ты ведь знаешь Терезу Мэннинг, а? - спросил он
напористо, с обвинительной интонацией.

На миг мне показалось, что он подозревает меня в ка-
ких-то шашнях с его молодой красивой студенткой-секре-
таршей. Не дава" мне ответить, он продолжал свой монолог.

- Тереза Мэннинг - сучка. Она стерва! Глупая, неоте-
санная женщина, которая в жизни только и знает, что бегать
за каждым, кто хоть немного известен и выделяется из тол-
пы. Я-то думал, что она умная и чувствительная. Я думал, что
в ней что-то есть: какое-то понимание, какое-то чувство)
что-то сокровенное. Не знаю, у меня о ней сложилось имен-
но такое мнение, а на самом деле она просто развратная
девка, и, я мог бы добавить, неизлечимо тупая.

Я слушал его, и картина начала проясняться. Очевидно,
психиатр только что пережил какое-то нехорошее приклю-
чение со своей секретаршей.

- С того самого дня, как она пришла работать со мной,
- сказал он, - я знал, что привлекаю ее сексуально, но она
ни разу не сказала об этом. Одни намеки и взгляды. А, черт!
Сегодня днем мне, наконец, надоело ходить вокруг да около,
и я перешел прямо к делу. Подхожу к ее столу и говорю: "Я
знаю, чего ты хочешь, а ты знаешь, чего я хочу".

Он очень подробно рассказал, с каким напором он наз-
начил ей свидание в его квартире в полдвенадцатого ночи и
как он объяснил ей, что он не меняет свой распорядок дня
ни для кого: до часу ночи работает, читает, пьет вино, а
потом идет в спальню. Он снимал себе квартиру рядом с
университетом, хотя в пригороде у него был дом, где он жил
с женой и детьми.

- Я был уверен, что она придет и у нас получится что-то
стоящее, - вздохнул он. Теперь у него был голос человека,
который рассказывает об интимном. - Я даже дал ей ключ
от моей квартиры, - сказал он скорбно.

- И она пришла очень пунктуально, ровно в 11:30,
продолжил он. - Открыла дверь своим ключом и просколь-
знула в спальню, как тень. Это меня ужасно возбудило. Я
знал, что с ней хлопот не будет. Она знала свою роль. Может,
она там спала в постели. А может, смотрела телевизор, я
снова занялся работой, и мне было все равно, какого черта
она там делает. Я знал, что она у меня в мешке,

- Но в тот момент, когда я вошел в спальню, - сказал
он напряженным, как от сильного оскорбления, голосом,
Тереза набросилась на меня, как животное, и схватила меня
за член. Я нес бутылку и два бокала, так она даже не дала мне
поставить их куда-нибудь. У меня еще хватило соображения
и ловкости поставить мои хрустальные бокалы прямо на пол
так, чтобы они не разбились. Ну, а бутылка улетела через всю
комнату, когда Тереза схватила меня за яйца, как будто они
сделаны из камня. Я чуть ее не ударил. Я буквально закричал
от боли, а ей хоть бы что. Она только безумно хихикала
решила, что это я демонстрирую свою сексуальность. Так
она и сказала, наверное чтобы подбодрить меня.

Тряся головой в еле сдерживаемом гневе, мой босс ска-
зал, что эта женщина так безудержно хотела и была настоль-
ко эгоистична, что абсолютно не принимала во внимание
психологию мужчины. Мужчине нужна минутка покоя, ему
нужно чувствовать себя легко, ему нужна дружественная
атмосфера. Но вместо того чтобы проявить ум и понимание
которых требовала ее роль, Тереза Мэннинг вытащила его
половой орган из штанов с ловкостью женщины, проделы-
вающей эту операцию в сотый раз.

- В результате всего этого дерьма, - сказал он, - моя
чувственность в ужасе спряталась. Я был эмоционально кас-
трирован. Мое тело моментально почувствовало отвраще-
ние к этой женщине. Но моя похоть не дала мне сразу же
вышвырнуть ее на улицу.

Он решил, чтобы не ударить в грязь лицом - а это было
уже неминуемо, - совершить с ней оральный секс и заста-
вить ее все-таки получить оргазм, но его тело так упорно
отвергало эту женщину, что он не смог сделать даже этого.

- Она уже казалась мне не красивой, - сказал он, - а
вульгарной. Когда она одета, одежда скрывает ее выпираю-
щие ляжки. Она выглядит нормально. Но в голом виде она
просто комок выпирающего белого мяса! Ее изящество, ког-
да она одета, - фальшивое. Его не существует.

Я и представить себе не мог, что наш психиатр может
изливать из себя столько яда. Он трясся от гнева. Он отчаян-
но хотел выглядеть спокойным и курил одну сигарету за
другой.

Он сказал, что оральный секс получился даже еще более
отвратительным. Его чуть не стошнило, и вдруг развратная
женщина пнула его в живот, столкнула его с его собственной
постели на пол и обозвала импотентом и педиком.

Когда психиатр дошел до этого момента в своем расска-
зе, его глаза загорелись ненавистью. Губы дрожали. Он был
бледен.

- Мне нужно воспользоваться твоей ванной, - сказал
он. - Я хочу принять душ. Я весь провонял этим дерьмом.

Он чуть не плакал, и я бы отдал все на свете, чтобы
оказаться где-нибудь в другом месте, подальше отсюда. То
ли из-за усталости, то ли из-за интонаций его голоса, то ли
из-за идиотизма ситуации, мне вдруг показалось, что я слу-
шаю не психиатра, а записанный на пленке голос одного из
пациентов, жалующегося на мелкие неурядицы, которые
превратились в гигантские проблемы из-за того, что о них
слишком много говорили и думали. Моя пытка закончилась
лишь около девяти часов утра. Мне пора было идти на заня-
тия, а психиатру - на работу.

Итак, я пришел на лекции невыспавшийся, раздражен-
ный и злой. Все казалось бессмысленным. И тут-то произош-
ло событие, которое подвело черту под моей попыткой осу-
ществить радикальные перемены в жизни. Моя воля тут
была ни при чем; все было словно заранее запланировано и
точно выполнено какой-то неизвестной умелой рукой.

Профессор антропологии читал лекцию об индейцах
высоких плато Боливии и Перу, точнее -о племени аймара.
Он выговаривал это слово как "эй-ме-ра", да еще и растяги-
вал гласные с таким видом, словно это и есть самое что ни на
есть правильное произношение. Он сказал, что приготовле-
ние алкогольного напитка из перебродившей кукурузы (ко-
торый вообще-то называется чича, но профессор говорил
"чаи-ча") было обязанностью жриц, которых индейцы ай-
мара почитали как полубожеств. Он заявил - с таким ви-
дом, словно оглашал великую истину, - что эти женщины
приготовляют кукурузную массу, готовую к брожению, пе-
режевывая и сплевывая вареные зерна. Таким образом в
кукурузу добавляется фермент, содержащийся в человечес-
кой слюне. При упоминании человеческой слюны всех сту-
дентов передернуло.

Профессор, казалось, был доволен собой сверх всякой
меры. Он заливисто смеялся, как избалованный ребенок.
Продолжая рассказ, он поведал нам, что эти женщины -
настоящие мастера по части "жевания чаичи". Он посмотрел
на первые ряды аудитории, где в основном сидели молодые
студентки, и нанес свой решающий удар.

- Мне оказали честь, п-р-р-ригласив, - сказал он с
какой-то псевдоиностранной интонацией, -переспать с од-
ной из жевальщиц чаичи. Искусство жевания чаичи требует
развития мощных мышц горла и щек. И эти женщины могут
творить настоящие чудеса.

Он обвел взглядом притихшую аудиторию и сделал
длинную паузу, прерывавшуюся лишь его хихиканьем.

- Я думаю, вы понимаете, что я имею в виду, - произ-
нес он наконец и разразился истерическим хохотом.

От профессорского намека аудитория просто сошла с
ума. Лекция прервалась по меньшей мере на пять минут -
хохот, шквал вопросов, от ответов на которые профессор
уклонился, и снова глупое хихиканье.

Кассеты, рассказ психиатра, а теперь еще и "жевалыци-
цы чаичи" - с меня было довольно? В мгновение ока я
рассчитался с работой, выписался из университета, вскочил
в машину и уехал в Лос-Анджелес.

- Эти случаи с психиатром и профессором антропо-
логии, - сказал я дону Хуану, - ввели меня в незнакомое
эмоциональное состояние. Я могу назвать его только инт-
роспекцией. Я непрерывно разговариваю сам с собой.

-- Твое расстройство очень простое, - ответил дон Ху-
ан, трясясь от смеха.

Он явно радовался тому состоянию, в котором я оказал-
ся. Этой радости я не разделял, поскольку не видел в ситу-
ации ничего особенно веселого.

-Твой мир приходит к концу, - сказал он. - Для тебя
это конец эпохи. Неужели ты думаешь, что мир, который ты
знал всю свою жизнь, покинет тебя мирно, без эксцессов?
Нет у/к! Он еще напоследок поизвивается вокруг тебя и пару
раз ударит тебя хвостом.

ПОЗИЦИЯ, НА КОТОРОЙ Я НЕ МОГ БОЛЬШЕ ОСТАВАТЬСЯ

Лос-Анджелес всегда был для меня домом. Я выбрал этот -
город отнюдь не случайно и чувствовал себя в нем так,
словно здесь родился. Возможно, то, что я жил тут, означало
даже нечто большее. Моя эмоциональная привязанность к
Лос-Анджелесу всегда была абсолютной. Моя любовь к нему
всегда была столь полной, что мне не требовалось выражать
ее вслух. Мне никогда не нужно было пересматривать это
чувство или освежать его, никогда.
Моей лос-анджелесской семьей были мои друзья. Они
были моим миром, а это значило, что я принимал их пол-
ностью, точно так же, как я принимал и город. Один мой
друг как-то заявил, полушутя, что мы ненавидим друг друга
от всего сердца. Конечно, они могут позволить себе такие
чувства; ведь у каждого из них есть родители, жены или
мужья, и потому их эмоции распределяются иным образом.
У меня же в Лос-Анджелесе нет никого - только мои
друзья.

По какой-то причине они избрали меня своим личным
духовником. Каждый из них изливал мне свои проблемы и
трудности. Мои друзья были столь близки мне, что я никогда
не мог мириться с их бедами и несчастьями. Я был способен
часами говорить с ними о таких вещах, которые привели бы
меня в ужас, услышь я их у психиатра или на его аудиокассе-
тах.

Более того, я никогда прежде не осознавал, насколько
каждый из моих друзей поразительно схож с психиатром
или профессором антропологии. Я не видел, насколько они
внутренне напряжены. Каждый из них почти не расставался
с сигаретой - точь-в-точь, как и мой психиатр. Я не замечал
этого, так как постоянно дымил сам и пребывал в столь же
напряженном состоянии, что и остальные. Их аффектиро-
ванная речь также не резала мой слух, хотя, казалось, эту
манеру говорить трудно было не заметить. Они всегда про-
износили слова с подчеркнуто-гнусавым западно-американ-
ским акцентом, и делали это сознательно. И точно так же я
никогда не обращал внимания на их прозрачные намеки на
их собственную бесчувственность во всех сферах, кроме чис-
то интеллектуальной.

Настоящий конфликт с самим собой у меня возник,
когда я столкнулся с дилеммой моего друга Пита. Он как-то
пришел ко мне совершенно избитый. Его рот распух, а под
подбитым левым глазом явственно проступал синяк. Преж-
де чем я успел спросить, что с ним произошло, он выпалил,
что его жена. Патриция, отправилась на собрание брокеров
по недвижимости, чтобы обсудить там вопросы, связанные
с работой, и с ней там случилось нечто страшное. Судя по
виду Пита, можно было предположить, что произошел нес-
частный случай и Патриция искалечена или даже убита.

- Как она, в порядке? - спросил я, волнуясь по-насто-
ящему.

- Конечно, в порядке, - пролаял в ответ мой друг,
эта шлюха и сука! А со шлюхами и суками ничего не проис-
ходит, кроме того, что их трахают. И им это нравится!

Пит был взбешен. Он дрожал, казалось, он вот-вот
забьется в конвульсиях. Его непокорные темные волосы тор-
чали во все стороны. Обычно он аккуратно причесывал и
приминал каждую вьющуюся прядь. Сейчас он выглядел
диким, как тасманийский дьявол.

- Все шло нормально до сегодняшнего дня, - продол-
жал мой друг. - Это случилось сегодня утром, когда я вы-
шел из душа, а она шлепнула меня полотенцем по голой
заднице. Я сразу же понял, что она по уши в дерьме, что
трахается с кем-то другим.

Меня смутила его логика. Я стал расспрашивать его под-
робнее, пытаясь выяснить, каким образом шлепок полотен-
цем мог явиться откровением в вопросах определенного ро-
да.

- О, конечно, это не было бы откровением для крети-
на! - ответил он с нескрываемым ядом. - Но я знаю Пат-
рицию! И еще в четверг, перед этим злополучным собрани-
ем, она не могла бы хлопнуть меня полотенцем. Чтобы ты
знал, она никогда не способна была хлопнуть меня полотен-
цем за все годы нашего брака! Кто-то научил ее этим штуч-
кам, когда они оба были голыми! Итак, я схватил ее за глотку
и вытряс из нее правду: да, она трахается со своим шефом!

Пит рассказал, как отправился в офис, чтобы погово-
рить по душам с шефом своей жены, но его перехватили
телохранители и вышвырнули обратно на автостоянку. Он
хотел разбить все окна в офисе и стал бросать камнями в
телохранителей, но те пригрозили ему, что если он будет
продолжать в том же духе, то отправится в тюрьму, или еще
хуже - получит пулю в голову.

- Так это они так тебя отделали? - спросил я своего
Друга.

_ Нет, - ответил тот мрачно. - Я отправился в мага-
зин, торгующий запчастями от подержанных автомобилей и
врезал первому продавцу, который подошел, чтобы помочь
мне. Тот был поражен, но не рассердился. Он сказал: "Успо-
койтесь, сэр, успокойтесь. В этой комнате обычно заключа-
ются сделки". Когда я снова дал ему в зубы, он возмутился.
Он был здоровым парнем - врезал мне в челюсть и под глаз,
и я отрубился. Когда я пришел в чувства, - продолжают
Пнт^ - то увидел, что лежу на кушетке в их офисе. Я услы-
шал сирену скорой. Понял, что это за мной. Выскочил оттуда
и побежал к тебе.

Больше не в силах сдерживаться, он разрыдался. Он был
совершенно больным. Он был не в себе. Я позвонил его
жене, и не прошло и десяти минут, как та появилась у меня
в квартире. Она встала возле него на колени и, склонив над
ним лицо, стала клясться, что всегда любила только его и что
все, что она сделала, было с ее стороны чистейшим идиотиз-
мом, а их с Питом любовь - вопрос жизни и смерти. Все
остальные для нее ничего не значили. Она даже не помнит
их. Оба они излили свою душу в плаче и, безусловно, прос-
тили друг другу все. Патриция была в темных очках, чтобы
скрыть синяк под правым глазом, куда попал Питов кулак.
Пит был левшой. Оба совершенно не замечали моего при-
сутствия. И когда они уходили, то даже не знали, что я нахо-
дился там. Они просто ушли, тесно прижавшись друг к дру-
гу,

Казалось, что моя жизнь продолжала идти как обычно.
Мои друзья вели себя со мной так же, как всегда. Мы как
обычно ходили на вечеринки, посещали кинотеатры или
просто валяли дурака, а иногда заглядывали в рестораны,
предлагающие посетителю съесть "сколько угодно чего
'^годно по цене одного блюда". Однако, несмотря на всю эту
кажущуюся нормальность существования, в мою жизнь, ка-
залось, вторгся странный новый фактор. Поскольку я при-
вык наблюдать за собой, мне вдруг показалось, что я стал
исключительно узколобым. Я стал осуждать своих друзей
точно так же, как осудил психиатра и профессора антропо-
логии. И кто я такой, в конце-то концов, чтобы выступать в
роли чьего-то судьи?

Я стал страдать от невероятного чувства вины. Судить
своих друзей - это было что-то новенькое среди моих ка-
честв. Но самым страшным для меня, пожалуй, было то, что
я не только осуждал друзей, но и находил их проблемы и
беды потрясающе банальными. Я был все тем же человеком
Они были теми же друзьями. Раньше я сотни раз выслуши
вал их жалобы и рассказы о различных происшествиях и не
испытывал при этом ничего иного, кроме полного отождес-
твления с их неприятностями. Ужас, который я испытал
теперь, открыв в себе это новое свойство, потряс меня.

Трудно найти лучшее описание моего тогдашнего поло-
жения, чем слова поговорки: "Беда не приходит одна". Пол-
ный крах обычного образа моей жизни наступил, когда мой-
друг Родриго Каммингс пришел ко мне с просьбой прово-
дить его до аэропорта Бербэнк, откуда он собираются выле-
теть в Нью-Йорк. Это был драматический и отчаянный шаг
с его стороны. Он считал, что главное проклятие его жизни
- застрять в Лос-Анджелесе навсегда. Остальные друзья
обожали шутить по этому поводу. Не раз он пытался доб-
раться до Нью-Йорка на машине, и каждый раз она ломалась
по дороге. Однажды ему удалось добраться даже до Солт-
Лейк-Сити, и тут его машина заглохла. Нужно было менять
мотор полностью. Он должен был выбросить его там. Обыч-
но же его машины разваливались в пригородах Лос-Андже-
леса.

- Что приключается с твоими машинами, Родриго? -
как-то спросил я его, движимый искренним любопытством.
- Не знаю, - отвечал он слегка виноватым голосом. А
затем, с интонациями, достойными профессора-антрополо-
га, входящего в роль проповедника-ривайвелиста, он про-
должал:

- Возможно, когда я выезжаю на дорогу, начинаю газо-
вать на полную мощность, почувствовав себя свободным.
Обычно я открываю все окна. Я хочу. чтобы ветер дул мне в
лицо. Я чувствую, словно отправился на поиск чего-то ново-
го.

Для меня не было секретом, что все его машины были
полной рухлядью, не рассчитанной на скоростную езду, и он
попросту сжигал их моторы.

Из Солт-Лейк-Сити Родриго возвратился в Лос-Андже-
лес на попутках. Конечно же, он мог бы с тем же успехом
добраться автостопом и до Нью-Йорка, но это никогда не
приходило ему в голову. Думаю, что Родриго был сражен той
же болезнью, что и я, -бессознательной страстью к Лос-Ан-
джелесу. Но ни в коем случае не хотел в этом сознаться.

Как-то раз, когда его очередная машина была, казалось,
в отличном состоянии и могла выдержать сколь угодно дли-
тельное путешествие, сам Родриго оказался не в состоянии
покинуть Лос-Анджелес. Он доехал до Сан-Бернандино, где
зашел в кинотеатр, чтобы посмотреть фильм "Десять запо-
ведей". Этот фильм (по известным только Родриго причи-
нам), вызвал в нем нестерпимую ностальгию по Лос-Андже-
лесу, Он пришел ко мне и плакал, говоря о том, как этот
чертов город - Лос-Анджелес - окружил его стеной, через
которую ему не перебраться. Его жена была крайне обрадо-
вана этим возращением, но еще больше радовалась его под-
ружка Мелисса, хотя она не могла не испытывать и огор-
чения при мысли о том, что ей придется возвращать слова-
ри, которые Родриго дал ей перед отъездом.

Его последняя попытка отправиться в Нью-Йорк на са-
молете казалась еще более драматичной, так как он занял
денег у своих друзей, чтобы купить билет. Он сказал, что
таким образом он должен обязательно добраться до Нью-
Йорка, так как не собирается возвращать долги.

Я поставил его чемоданы в багажник своей машины и
повез его в аэропорт Бербэнк. Он сказал, что самолет улетает
только в семь часов. До вечера было еще далеко, и )' нас
оставалась уйма времени. Так что мы пошли посмотреть
фильм. К тому же он хотел бросить прощальный взгляд на
Голливудский бульвар -центр, вокруг которого вращались
наши жизни.

Итак, мы отправились в "Техниколор и Синерама" на
просмотр эпической киноленты. Это был восхитительный
фильм, и взгляд Родриго, казалось, не мог оторваться от
экрана. Когда мы вышли из кинозала, уже темнело, и я отп-
равился в аэропорт в самый час пик. Он потребовал, чтобы
мы выехали на окружную трассу, а не ползли по фривею,
который был страшно забит машинами. Когда мы наконец
добрались до чертова аэропорта, самолет уже выруливал на
взлетную полосу. Это было последней каплей. Покорный и
раздавленный Родриго протянул свой билет кассиру, чтобы
получить деньги обратно. Его имя и адрес были записаны, и
Родриго взял чек, по которому должен был получить через
шесть или двенадцать недель свои деньги, когда те прибудут
из Теннеси, где располагалось главное агентство авиалиний.

Мы подъехали к зданию, где находились наши кварти-
ры. На сей раз Родриго не попрощался ни с кем, боясь позо-
ра. Итак, никто даже не заподозрил, что он только что пред-
принял очередную попытку' покинуть город. Единственный
просчет, который допустил мой друг, - была продажа ма-
шины. Он попросил отвезти его к родительскому дому, что-
бы получить у отца деньги, затраченные на билет. Насколько
я помнил, отец Родриго всегда вытягивал своего сына из
любой беды. Его лозунг звучал так: "Не страшись ничего,
Родриго-старший всегда рядом!" Когда он услышал о прось-
бе сына дать ему денег в долг, чтобы возвратить другие
долги, лицо старого джентльмена приняло печальное выра-
жение. В ту пору он сам переживал финансовые затрудне-
ния.
Положив руку на плечи сына он произнес:
- Я не могу помочь тебе в этот раз, мой мальчик. Тебе
есть чего страшиться, так как Родриго-старшего больше нет
рядом.

Я изо всех сил стремился войти в положение своего
друга, пережить его драму так же остро, как всегда, но не мог.
Я только фокусировался на заявлении отца. Оно казалось
столь окончательным, что это встряхнуло меня.

Я жадно стал искать общества дона Хуана. Я оставил все
лос-анджелесские дела недоделанными и отправился в Со-
нору. Я рассказал ему о странном настроении, которое посе-
щает меня в обществе друзей. Всхлипывая от угрызений
совести, я поведают ему, что начал судить их.

- Не изводи себя из-за ерунды, - спокойно сказал мне
дон Хуан. - Ты уже, наверное, и сам догадаются, что целая
эпоха твоей жизни подходит к концу. Но эпоха никогда
реально не закончится, пока не умрет король.
- Что ты подразумеваешь под этим, дон Хуан?
-Ты и есть король, и ты очень похож на своих друзей.
И эта истина заставляет тебя дрожать как лист. Все, что тебе
остается сделать, -это принять все так, как есть, - чего ты,
конечно, сделать не можешь. Но ты еще можешь сделать
Другое-повторять самому себе: "Я не такой, я не такой". И
я обещаю тебе, что, продолжая говорить себе, что ты не
такой, в один прекрасный момент ты осознаешь, что ты
точно такой же.

НЕИЗБЕЖНАЯ ВСТРЕЧА


Одна мысль не отпускала меня ни на минуту: я должен был
дать ответ на очень важное письмо и сделать это любой
ценой. Но свершиться этому мешала смесь обычной моей
лени и желания к удовольствиям. Мой друг-антрополог, бла-
годаря которому я встретился с доном Хуаном, пару месяцев
назад написал мне письмо. Он интересовался моими успеха-
ми в изучении антропологии и настойчиво приглашал меня
к себе. Я сочинил три длинных письма. Перечитывая, я нахо-
дил их столь банальными и подобострастными, что тут же
рвал их. Я не мог выразить в них глубину своей благодарнос-
ти, глубину своих добрых чувств к нему. Я объяснял себе
отсрочку с ответом своим искренним намерением встре-
титься с ним и рассказать обо всем, что произошло в моей
жизни в связи с доном Хуаном Матусом. Но я не спешил
совершить свое неизбежное путешествие, так как толком не
знал, чем я, собственно, занимаюсь с доном Хуаном. В один
прекрасный день я хотел продемонстрировать моем)' другу
настоящие результаты. Пока что я располагал только неко-
торыми смутными набросками возможностей, которые ни-
как не могли сойти за плоды, собранные на антропологичес-
ком поле деятельности, - по крайней мере, не в глазах моего
требовательного друга.

И вот на какой-то вечеринке я узнал, что он умер. Это
известие спровоцировало во мне одну из тех опасных без-
молвных депрессий, столь знакомых мне по прошлым вре-
менам. Я не мог выразить своих чувств, так как то, что я
чувствовал, еще полностью не оформилось в моем сознании.
Это было смесью подавленности, отчаяния и отвращения к
самому себе за то, что я не ответил на его письмо, за то, что
я не приехал увидеться с ним.

Вскоре после этого я отправился с визитом к дону Хуану,
Подойдя к его дому, я уселся на один из ящиков на крыльце
и попытался подыскать слова, которые бы не звучали ба-
нально и могли выразить то отчаяние, которое я испытываю
из-за смерти своего друга. Каким-то непостижимым обра-
зом дон Хуан знал о причинах моих душевных мук, которые
и привели меня к нему.

- Да, - сухо сказал дон Хуан, - я знаю, что твой друг,
антрополог, направивший тебя ко мне, скончался. По неко-
торой причине я знаю точное время его смерти. Я видел ее.
Его сухое заявление потрясло меня до глубины души.
- Я давно видел ее приближение. Я даже говорил тебе
об этом, по ты пренебрег моими словами. Я уверен, что ты
даже не помнишь их.

Я помнил каждое слово, произнесенное им, но в то вре-
мя я не понимал значения этих слов. Дон Хуан заявил, что
некое событие, тесно связанное с нашим знакомством (но не
часть его), явилось причиной, по которой он видел моего
друга-антрополога как человека, стоящего на пороге смерти.
- Я видел смерть как внешнюю силу, уже открываю-
щую твоего друга, - сказал он мне. - У каждого из нас есть
энергетическая щель, энергетическая трещина ниже пупка.
Эта трещина, которую маги называют просвет, закрыта, ког-
да человек находится в расцвете сил.

- И каково значение всего этого, дон Хуан? - спросил
я механически.

- Значение смертельное, - ответил он. - Дух подал
мне знак, что нечто подходит к концу. Я решил, что моя
жизнь подходит к концу, и принял эту весть со всей благо-
дарностью, на которую был способен. Только позже, гораздо
позже до меня дошло, что это не моя жизнь подходит к
концу, но вся моя линия.

Я не понимал, о чем он говорит. Как же я мог воспри-
нять это всерьез? Насколько я мог судить, это не слишком
отличалось от всего того, из чего тогда состояла моя жизнь,
- от болтовни.

- Твой друг сам рассказывал тебе, и довольно многос-
ловно, о том, что умирает, - сказал дон Хуан. - И ты
сознавал то, что он говорил, так же, как сознаешь то, что я
говорил тебе, но в обоих случаях ты предпочел не придавать
этому значения.

Мне нечего было ответить. Я был раздавлен его словами.
Мне хотелось вдавиться в ящик, на котором я сидел, исчез-
нуть, провалиться сквозь землю.

- Но не твоя вина, что ты не придал этому значения.
Это все молодость, - продолжал он. - Тебе еще надлежит
так много сделать, столько людей окружает тебя! Ты не алер-
тен. Ты никогда не учился быть настороже.

Пытаясь защитить свою последнюю крепость - веру в
собственную наблюдательность, я указал дону Хуану на то,
что попадал в смертельно опасные ситуации, где требова-
лось проявить смекалку и бдительность. Беда была не в том,
что мне недоставало внимания, а в том, что я был недоста-
точно ориентирован, чтобы составить верный список прио-
ритетов. Вот почему все для меня было в равной степени как
важным, так и не важным.

- Быть алертньм - не значит быть наблюдатель-
ным, - сказал дон Хуан. - Для магов проявлять алерт-
ность означает постоянно осознавать ткань обыденного ми-
ра, которая кажется непригодной для взаимодействия в нас-
тоящий момент. Путешествуя со своим другом перед тем,
как познакомиться со мной, ты обращал внимание только на
явные детали. Ты не придал значения тому, как смерть пог-
лощала его, и все же что-то в тебе знало об этом.
Я стал протестовать, утверждая, что все это неправда.
- Не пытайся спрятаться за банальностями, - сказал
он осуждающе. - Встань. Если ты хоть мгновение сможешь
быть со мной. прими ответственность за то, что ты знаешь.
Не старайся затеряться в чужеродной ткани окру/кающего
мира; чужеродной тому, что происходит сейчас. Не будь ты
столь поглощен собственной персоной и своими проблема-
ми, ты бы знал, что это его последнее путешествие. Ты бы
заметил, что он закрывает свои счета, встречается с людьми,
которые помогали ему, и прощается с ними.

- Твой друг-антрополог говорил однажды со мной, -
продолжал дон Хуан. - Я помнил его настолько отчетливо,
что ничуть не был удивлен, когда он привез тебя на эту
автостанцию. Я не мог помочь ему при нашем разговоре. Он
не был тем человеком, которого я искал. Но я желал ему
добра от всей своей магической пустоты, из всего своего
магического безмолвия. Поэтому я знал, что во время своего
последнего путешествия он говорит "прощай" всем тем, кто
что-то значил в его жизни.

Я признавал, что дон Хуан полностью прав. Было мно-
жество деталей, которые я замечал, но которым не придавал
тогда должного значения; взять хотя бы тот экстаз, в кото-
рый приходил мой друг, любуясь окружающими нас видами.
Он останавливал машину, чтобы часами наблюдать за гора-
ми или руслом реки, или пустыней. Я отмахивался от этого,
как от идиотской сентиментальности мужчины средних лет.
Я даже делал тонкие намеки на то, что он, пожалуй, слишком
много выпил. Он отвечал мне, что в минуты отчаяния вы-

пивка приносит человеку мгновения мира и покоя, мгнове-
ния достаточно долгие, чтобы тот успел насладиться чем-то
неповторимым.

- Это было путешествие, предназначенное только для
его глаз, - сказал дон Хуан. - Маги предпринимают подоб-
ные путешествия, в которых значение имеет только то, что
могут впитать в себя их глаза. Твой друг освобождал себя от
всего лишнего.

Я признался дону Хуану, что не обращал внимания на то,
что он говорил о моем умирающем друге, так как на некоем
неведомом мне самому уровне я знал, что это правда.

- Маги никогда не говорят впустую, - сказал он. - Я
подбираю слова исключительно тщательно, когда говорю с
тобой или с кем-либо еще. Разница между тобой и мною
состоит в том, что у меня нет времени, и я должен поступать
соответственно. Ты же, наоборот, уверен, что располагаешь
всем временем этого мира, и тоже действуешь соответствен-
но. Конечным результатом нашего поведения является то,
что я взвешиваю все то, что собираюсь сказать, а ты нет.

Я признал его правоту, но тут же стал убеждать его, что
все сказанное им ни в коей мере не облегчает моей печали и
не рассеивает смятения. Затем я безотчетно высказался о
каждом нюансе моих смешанных чувств. Я заявил, что не
ищу совета. Я хочу получить магические предписания о том,
как избавиться от душевных мук. Я был уверен в том, что
действительно заинтересован в получении от него некоего
естественного успокоительного, органического снотворно-
го, и высказался по этому поводу. Дон Хуан покачал в заме-
шательстве головой.

- Ты хочешь слишком многого, -
ответил он. - Сле-
дующее, что ты попросишь, - это будет некое магическое
снадобье, способное удалить все, что раздражает тебя, без
всяких усилий с твоей стороны, если не считать тех усилий,
которые ты затратишь на то, чтобы проглотить эти пилюли.
Чем хуже вкус, тем сильнее эффект, - вот девиз европейцев.
Ты хочешь результатов: одна порция зелья - и ты исцелен.

- Маги смотрят на вещи по-иному, - продолжал дон
^уап. - Поскольку они не располагают свободным време-
нем, то полностью отдают себя тому, с чем встречаются.
Причина твоего смятения состоит в недостатке серьезности.
Тебе не хватило серьезности, чтобы поблагодарить как сле-
дует твоего друга. Это случалось с каждым из нас. Мы никог-
да не выражаем того, что чувствуем. А когда хотим выра-
зить, оказывается, что слишком поздно, так как момент упу-
щен. Ты должен был поблагодарить его как следует еще в
Аризоне. Он позаботился о том, чтобы прихватить тебя с
собой, и понимал ты это или нет, но на автостоянке ты
получил от него все, что мог. Но в тот момент, когда ты
должен был поблагодарить его, ты злился - ты судил его, он
был неприятен тебе. А затем ты откладывал встречу с ним.
На самом деле ты откладывал выражение благодарности. Ты
застрял на месте. Ты никогда не был бы способен возвратить
ему долг.

Я осознал все величие его слов. Никогда я не мог увидеть
свои поступки в подобном свете. По правде говоря, я никог-
да никого не благодарил. Дон Хуан загонял шип мне в сердце
все глубже.

- Твой друг знал, что умирает, - продолжал он. - Он
написал тебе свое последнее письмо, чтобы узнать о твоих
успехах. Возможно, он этого не знал, как не знал и ты, но его
последняя мысль была о тебе.

Тяжесть этих слов была слишком велика для моих плеч,
и я опустился на землю. Я почувствовал, что должен лечь.
Кружилась голова. Возможно, все дело было в окружающем
меня пейзаже. Я сделал ужасную ошибку, прибыв к дону
Хуану в предвечерний час. Предзакатное солнце казалось
немыслимо золотым, и блики на голых скалах, которые воз-
вышались на востоке от дома дона Хуана, были золотыми и
пурпурными. На небе не было ни облачка. Казалось, что все
вокруг застыло. Это было так, как будто весь мир пытался
спрятаться, но его присутствие было всеподавляющим. По-
кой сонорской пустыни был подобен кинжалу. Меня проб-
рало до мозга костей. Я хотел убраться отсюда - сесть в
машину и умчаться. Я хотел оказаться в городе, затеряться в
шуме.

- Ты ощутил вкус бесконечности, - торжественно,
словно приговор, произнес дон Хуан. - Я знаю это, так как
и сам был на твоем месте. Ты хочешь удрать, чтобы погру-
зиться во что-то человеческое, теплое, противоречивое, глу-
пое, кто его знает, какое еще?.. Ты хочешь забыть о смерти
друга. Но бесконечность не позволит тебе сделать это, - его
голос вдруг стал бархатным. - Она ухватила тебя безжалос-
тной рукой.

- Что я могу сделать сейчас, дон Хуан? - спросил я.
- Единственное, что тебе остается, - это сохранить
живую память о своем друге. Хранить ее до конца своей
жизни, а может быть и дольше. Маги выражают таким обра-
зом благодарность, которую уже не могут высказать вслух.
Возможно, ты думаешь, что это глупо, но это лучшее, что
могут сделать маги.

Безусловно, только моя собственная грусть заставила
меня на минуту поверить в то, что неунывающий дон Хуан
был столь же печальным, как и я. Я немедленно отбросил эту
мысль. Такое было невозможно.

- Печаль для магов не является чем-то личным, -
заявил дон Хуан, вновь вторгаясь в мои мысли. - Это не
совсем печать, это энергетическая волна, приходящая из
глубин космоса. Она достигает магов, когда они восприим-
чивы, когда они, как радары, способны ловить радиосигна-
лы.

Маги древности, которые дали нам полную формулу
магии, верили, что во Вселенной существует печаль, подоб-
ная силе, свету, намерению, и что эта вечная сила воздейству-
ет на магов с особой остротой, так как у них уже нет защит-
ных щитов. Они не могут укрыться за спинами своих друзей
или уйти с головой в занятия. Они не могут прятаться за
любовью или ненавистью, за счастьем или несчастьем. Они
це могут укрыться ни за чем.

- Маги отличаются тем, - продолжал дон Хуан, - что
печаль для них абстрактна. Она не приходит от тайных же-
ланий или нехватки чего-то или от чувства собственной важ-
ности. Это не исходит от меня, это исходит из бесконечности.
Грусть, которую ты испытываешь из-за того, что не поблаго-
дарил своего друга, пришла оттуда.

- Мой учитель, нагваль Хулиан, - продолжал он, -
был невероятным актером. Собственно говоря, он профес-
сионально играл в театре. У него была одна любимая исто-
рия, которую он рассказывал на своих спектаклях. Когда он
рассказывал ее, я, как правило, испытывал при этом присту-
пы страшной боли. Он объяснял, что это история о воинах,
которые, получив все, что хотели, испытывали укол вселен-
ской грусти. Я всегда считал, что он рассказывает все это
лично для меня.

Затем дон Хуан воспроизвел слова своего учителя, доба-
вив, что эта история о человеке, страдающем от глубочай-
шей меланхолии. Этот человек ходил по лучшим врачам
того времени, и ни один из них не смог помочь ему. Наконец
он явился в приемную главного доктора - целителя души.
Этот доктор предположил, что, возможно, его пациент смо-
жет найти утешение, душевный покой и исцеление от мелан-
холии в любви. Человек возразил, что любовь никогда не
составляла для него проблемы и что он любил так, как, оче-
видно, не любил никто в мире. Тогда доктор предложил ему
отправиться в путешествие, чтобы взглянуть на разные угол-
ки мира. Печальный пациент ответил, что может сказать без
преувеличения, что уже посетил все уголки мира. Врач поре-
комендовал завести хобби: заняться искусством, спортом и
тому подобными вещами. На каждый совет пациент отве-
чал, как и прежде: он уже прошел через все это и не испытают
облегчения. У врача возникло подозрение, что, возможно,
тот страдает не чем иным, как патологической лживостью.

Он не мог успеть испытать все то, о чем говорил. Но доктор
был хорошим целителем, и его наконец-то осенило.

"Ах, - воскликнул он, -у меня есть прекрасный рецепт
для вас, сэр. Вы должны посетить последнее выступление
величайшего из комедиантов наших дней. Оно вам доставит
такое удовольствие, что вы совершенно забудете о своей,
меланхолии. Вы должны явиться на представление Великого
Гаррика!"

Дон Хуан сказал, что тот человек взглянул на доктора с
самым печальным видом, который только можно вообра-
зить, и произнес: "Доктор, если это ваш последний совет, я
пропал. Я и есть Великий Гаррик".




ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ

Дон Хуан определял внутреннее безмолвие как особое сос-
тояние изгнания мыслей, при котором человек может
функционировать на ином уровне сознания, чем обычно. Он
подчеркивал, что внутреннее безмолвие наступает при прек-
ращении внутреннего диалога - вечного спутника мыслей,
и потому является состоянием глубокой тишины.

- Маги древности, - говорил дон Хуан, - назвали это
внутренним безмолвием, так как в этом состоянии восприя-
тие не зависит от чувств. Во время внутреннего безмолвия
вступает в силу иная способность человека, та способность,
которая делает его магическим существом, способность, ог-
раничиваемая не самим человеком, а неким чужеродным
влиянием.

- А что это за чужеродное влияние, которое ограничи-
вает наши магические способности? - спросил я.

- Это предмет нашей будущей беседы, - ответил дон
Хуан, - а не тема настоящей дискуссии, хотя это на самом
деле самый серьезный аспект магии шаманов древней Мек-
сики.

-Внутреннее безмолвие, -продолжал он, -это основа
всей магии. Иными словами, все, что мы делаем, ведет нас к
этой основе. Она же, как и все остальное в магии, не раскры-
вает себя, пока нечто гигантское не встряхнет нас.

Дон Хуан рассказал, что маги древней Мексики изобре-
тали всевозможные способы встряхнуть себя или других
практикующих магов до основания, чтобы достичь тайного
состояния внутреннего безмолвия. Они додумались до самых
невообразимых действий, которые, казалось бы, совершен-
но не могли быть связаны с достижением внутреннего без-
молвия, таких, скажем, как прыжки в водопад или ночи,
проведенные на ветвях деревьев вниз головой. Однако это
были ключевые приемы достижения такого состояния.

Следуя логике магов древней Мексики, дон Хуан катего-
рически заявлял, что внутреннее безмолвие возрастает и на-
капливается. В моем случае он пытался направить меня на
создание ядра внутреннего безмолвия в самом себе, а затем
понемногу наращивать его при каждом удобном случае. Он
объяснил, что маги древней Мексики обнаружили, что каж-
дый человек имеет свой собственный порог внутреннего без-
молвия с точки зрения времени. Иными словами, внутреннее
безмолвие должно сохраняться в каждом из нас определен-
ное время, прежде чем сработает.

- А что маги древности считали знаком того, что внут-
реннее безмолвие начало работать, дон Хуан? - спросил я.

- Внутреннее безмолвие начинает работать с того мо-
мента, как ты начинаешь развивать его в себе, -ответил дон
Хуан. - То, к чему стремились маги древности, было фина-
лом, драматическим концом и результатом достижения это-
го индивидуального порога безмолвия. Некоторым особо
одаренным магам необходимо всего лишь несколько минут
безмолвия для достижения вожделенной цели. Иным же,
менее талантливым, требуется гораздо больший период ти-
шины, чтобы прийти к желанному результату. Желаемый
результат - это то, что маги называли остановкой мира, -
момент, когда все вокруг перестает быть тем, чем было
всегда.

- Это момент, когда маг возвращается к подлинной
природе человека, -продолжал дон Хуан. - Маги древнос-
ти также называли это абсолютной свободой. Это момент,
когда человек-раб становится свободным существом, спо-
собным на такие чудеса восприятия, которые бросают вызов
нашему обычному воображению.

Дон Хуан уверил меня, что внутреннее безмолвие являет-
ся тем путем, который ведет к истинному отказу от сужде-
ний; к тому мгновению, когда наши чувства прекращают
интерпретировать чувственные данные, излучаемые всей
Вселенной; к моменту, когда постижение перестает быть си-
лой, которая приходит к определению природы мироздания
через повторение и использование.

Магам необходим переломный момент для того, чтобы
внутреннее безмолвие заработало, - сказал дон Хуан. - Пе-
реломный момент подобен раствору, который каменщик
кладет между рядами кирпичей. Лишь тогда отдельные кир-
пичи превращаются в структуру, когда раствор твердеет.

С самого начала нашего знакомства дон Хуан не перес-
тавал вбивать мне в голову мысль о значении внутреннего
безмолвия. Я старался изо всех сил следовать его советам
накапливать внутреннее безмолвие самым искренним обра-
зом каждое мгновение. У меня не было ни возможностей
измерить свои приобретения, ни средств, чтобы судить о
том, достиг я наконец или нет своего порога. Я просто упря-
мо нацелился на то, чтобы развивать в себе такое состояние.
И не только затем, чтобы сделать приятное дону Хуану, но и
потому, что считал это делом чести.

Однажды мы с доном Хуаном беседовали, лениво проха-
живаясь по главной площади Эрмосильо. Было около полуд-
ня. По небу плыли тучи. Жара была сухой и действительно
очень приятной. Повсюду сновали толпы людей. Площадь
окружали ряды магазинов. Я не раз бывал в Эрмосильо, но
никогда не обращал внимания на магазины. Я знал, что от
там есть, но никогда не думал об этом сознательно. Я не смог
бы нарисовать карту площади, даже если бы от этого зависе-
ла моя жизнь. Сегодня же, прогуливаясь с доном Хуаном,
старался точно определить местонахождение магазинов. Я
пытался найти что-то, способное послужить мне как мнемо-
нический инструмент, нечто способное пробудить мои вос-
поминания в дальнейшем,

- Как я уже говорил тебе, - раздался голос дона Хуана,
выбивший меня из колеи этих мыслей, - каждый маг, кото-
рого я знал, будь то мужчина или женщина, рано или поздно
достигал переломного момента своей жизни.
- Ты подразумеваешь, что с ними случался психичес-
кий срыв или что-то в этом роде? - спросил я.
- Нет, нет, - ответил он, смеясь. - Психические сры-
вы - удел личностей, которые индульгируют на самих себе.
Маги - не личности. В данный момент я подразумеваю под
этим то, что непрерывность их жизней должна быть разбита
во имя обретения внутреннего безмолвия, которое станет ак-
тивной частью их структур,
- Это очень, очень важно, - продолжал дон Хуан, -
чтобы ты сам умышленно достиг этого переломного момента
или создал его искусственным и разумным путем.
- Что ты хочешь этим сказать? - спросил я, заинтри-
гованный его причудливой логикой.
- Твой переломный момент означает конец той жизни,
которую ты знаешь. Ты выполнил все, о чем я говорил тебе,
прилежно и точно. Если ты и талантлив, то сумел скрыть это.
Возможно, это твой стиль. Ты не медлителен, но действуешь
так, как медлительные люди. Ты очень уверен в себе, Ho
ведешь себя, словно ты беззащитен. Ты не робок, но произ-
водишь впечатление, будто боишься людей. Все то, что ты
делаешь, указывает только на одно - ты должен все это
разбить. Безжалостно.

- Но каким образом, дон Хуан? Что ты имеешь в ви-
ду? - спросил я взволнованно.

- Я думаю, что все сводится к одному поступку, -

<<

стр. 55
(всего 57)

СОДЕРЖАНИЕ

>>