СОДЕРЖАНИЕ

С. С. ХОРУЖИЙ
Философс8ий1символизм1П. А. Флоренс8оGо
и1еGо1жизненные1исто8и

То главное, что мы постараемся здесь раскрыть, есть внутрен
нее единство мысли и жизни, творчества и личности Павла Алек
сандровича Флоренского *. Но прежде чем входить в существо
этого единства, небесполезно взглянуть на культурно историче
ский контекст темы, отделив в ней то, что принадлежит лишь
самому Флоренскому, от того, что скорее принадлежит эпохе, тра
диции или направлению. Мы сразу увидим, что тяга к такому
единству нисколько не составляет индивидуальной особенности
Флоренского, но глубоко характерна для того духовного течения,
с которым он теснее всего связан. Не в смысле формального член
ства в каких либо группировках, но в более существенном смыс
ле близости творческих позиций и совместной разработки опре
деленного миропонимания Флоренский вместе с Вячеславом
Ивановым, вместе с Андреем Белым прочно принадлежит к фи
лософскому крылу русского символизма. «Я всегда был симво
листом» **, — скажет он уже в поздние свои годы, и хотя он тут
разумеет некий тип философии, некое общее умонаправление,
но, однако же, к этому умонаправлению, несомненно, относится
и конкретное символистское движение в России начала нашего
века. И всему этому умонаправлению было органически прису

* Настоящая работа — изложение отдельных идей моей книги «Ми
росозерцание Флоренского» (1974, не опубликовано). Сокращ. вари
ант см.: Историко философский ежегодник. 1988. М., 1989. С. 180—
201. В наст. виде см.: Хоружий С. С. После перерыва. Пути русской
философии. СПб., 1994. С. 100—130.
** Флоренский П. А. Детям моим. М., 1992. С. 154. Далее ссылки без
указания автора — на работы П. А. Флоренского.
2

ще, по краткой формуле Б. Пастернака, «понимание жизни как
жизни поэта» *.
Формула Пастернака означает, что жизнь и творчество как два
слагаемых биографии не только не мыслятся автономными и друг
другу внешними сферами, но, напротив, приводятся в самое ин
тенсивное взаимодействие. Они обращены навстречу друг другу,
друг в друге отражаясь и раскрываясь: жизнь и личность пре
вращают себя в материал творчества, в эстетический или фило
софский предмет (в зависимости от рода творчества), а творчест
во, в свою очередь, посвящает себя духовной проработке этого
экзистенциального материала. Они обретают друг в друге свое
завершение и исполнение: жизнь узнает в творчестве собствен
ный духовный облик, тогда как творчество оживает, находит
пластическое воплощение в живых формах личности и судьбы.
И так они соединяются в нерасторжимое двуединство, которое
естественно называть жизнетворчеством. (Андрей Белый упо
треблял слово «жизнестроение».) «Жизнь художника — его глав
ное творение», — гласил известный девиз, перешедший от роман
тиков к символистам.
В частности, в жизнетворчестве мыслителя, которое сейчас
ближе всего занимает нас, основания мысли экзистенциально
претворяются в рисунок судьбы, а устои личности теоретически
транскрибируются в постулаты мысли.
Кардинальным отличием жизни, осуществляемой в элементе
жизнетворчества, является ее актуализованная уникальность.
Фундаментальный предикат уникальности (единственности)
присущ личности и судьбе человека как таковым, неотчуждаем
от них. Однако для каждой конкретной судьбы реализация этого
предиката предстает как ее задание. Без ее собственного усилия
ей обеспечены лишь предпосылки единственности, ее сырье,
состоящее в единственности ее местоположения в космосе люд
ских судеб и в неповторимости ее конкретных ситуаций и обсто
ятельств. И эту внешнюю, формальную уникальность еще необ
ходимо наполнить внутренним, ноуменальным содержанием.
Если же это ноуменальное закрепление жизненной уникальнос
ти достигается лишь частично, то в соответствии с отбором ноу
менально освоенного биографического материала подобные час
тично осмысленные судьбы сливаются в классы, типы, в пределах
которых они уже неотличимы друг от друга. Человек и его судь
ба оказываются типичными, а изначальная их единствен

* Пастернак Б. Л. Охранная грамота // Пастернак Б. Л. Избранное:
В 2 х т. М., 1985. Т. 2. С. 212.
3

ность — утраченной. «Принадлежность к типу есть конец чело
века», — писал Пастернак *.
В противоположность этому жизнетворчество есть способ
жизни, который стремится вникнуть, «вчувствоваться» ** во всю
полноту жизненного материала и делает всю эту полноту пред
метом духовной работы. Поэтому уникальность личности оказы
вается здесь чертою уже не одних эмпирических обстоятельств,
но и духовного облика, оказывается выявленной и закрепленной
в духовном горизонте. И действительно, легко убедиться на бо
гатом историческом и мемуарном материале, что эта человечес
кая уникальность, разительная несхожесть фигур была очень
видной, выпуклой особенностью людей и судеб русской культу
ры символистского периода, и эта типологическая особенность
далеко не замечалась в такой мере ни прежде, ни после ***.
Как двуединство эмпирической и духовной, феноменальной
и ноуменальной сторон жизнетворчество символично. Соверша
ясь во времени, представляя собою развертывание (историю,
драму) символического содержания, оно становится и мифоло
гичным, принадлежащим стихии мифа (в согласии с известной
трактовкой Вяч. Иванова, по которой миф можно понимать как
символ, получивший «глагольный предикат», ставший субъек
том действия, героем драмы ****). Всякий подлинный, состояв
шийся опыт жизнетворчества есть поэтому воплощение некото
рой мифологемы, или, другими словами, легенды. «Вне легенды
этот план фальшив» *****, — говорит опять таки Пастернак. Ле
генда, или мифологема, воплощаемая в личной судьбе, обле
каемая в конкретность поступков и обстоятельств определенной
личности, неотделимо срастается с этой личностью, делается ее
персональной мифологемой. Стоит отметить парадоксальный,

* Пастернак Б. Л. Доктор Живаго // Собр. соч. М., 1990. Т. 3. С. 294.
** Einfuhlung, вчувствование — центральная категория романтическо
го жизнеотношения, по Дильтею.
*** Впервые, видимо, эту особенность заметил и подчеркнул Федор
Степун: «Смотрю и удивляюсь: и откуда это у людей “нового религи
озного сознания”… вольных религиозных философов и поэтов сим
волистов такие облики? В академической среде, как и среди писате
лей реалистов… ничего подобного нет, все люди как люди. Если же
посадить за один стол Бердяева, Вячеслава Иванова, Белого, Эллиса,
Волошина, Ремизова и Кузмина, то получится нечто среднее между
Олимпом и кунсткамерой» (Бывшее и несбывшееся. Т. 1. Нью Йорк:
Изд во им. Чехова, 1956. С. 290—291).
**** См.: Вячеслав Иванов. Борозды и межи. М., 1916. С. 62.
***** Пастернак Б. Л. Охранная грамота. С. 212.
4

антиномический характер этого понятия. Мифологемы, разуме
ется, принадлежат к области всеобщего, универсального, да и чис
ло их в обиходе любой культуры вовсе не безгранично; но в то же
время они оказываются способом и орудием утверждения уни
кальной неповторимости человеческой судьбы. (В этом легко раз
глядеть отражение одной из известных антиномий общей теории
символа.) И соответственно жизнетворчество как символистский
способ жизни оказывается построенным на сочетании полярнос
тей, на одновременном утверждении предельной всеобщности и
предельной же индивидуальности человеческого существования.
Это антиномическое напряжение между полюсами общего и осо
бенного, когда второе утверждается через первое, через свою про
тивоположность, является необычайно характерным и важным
для Флоренского.
Итак, мы можем синонимически определить жизнетворчест
во как обладание персональной мифологемой. Тогда понять
жизнь, которая протекает как жизнетворчество, означает найти
ее персональную мифологему: увидеть въявь, как жизненные
этапы и ключевые события, внутренние и внешние, воспроизво
дят эту мифологему, собираясь в ее подобие и следуя ее рисунку.
Именно это мы и попытаемся сделать.Предваряя наш разбор,
заранее скажем, что в качестве персональной мифологемы в судь
бе Флоренского выступает мифологема Эдема — первозданного,
утраченного и вновь обретенного рая.

* * *
Чтобы прочесть мифологему, скрытую в жизнетворчестве фи
лософа, нужно прежде всего всмотреться в суть и способ его фи
лософствования. Философия Флоренского отличается весьма сво
еобразным характером, отделяющим ее от традиционных русл
европейской метафизики (но, впрочем, предвосхищающим ее
важные современные тенденции, о чем речь ниже). Свое зрелое
учение Флоренский называл, как известно, конкретной метафи
зикой, и это главное требование держаться конкретности, т. е.
избегать отвлеченного, чисто умозрительного философствования,
на первый взгляд, сближает его мысль с англо американской
философией, в которой, как правило, преобладает опытный,
антиспекулятивный уклон. Это сближение не кажущееся, его
признавал и сам Флоренский; но тем не менее бесспорны его ог
раниченность и узость. Различие тут глубже сходства. Если для
англо американской мысли критерии опыта и конкретности
означали на поверку стойкое тяготение к эмпиризму и прагма
5

тизму, к позитивистскому отрицанию духовных измерений ре
альности, то у Флоренского понимание конкретности было ради
кально иным. Конкретность для него означает не отсутствие ду
ховного предмета, ноумена (когда реальность приравнивается к
чувственной данности, к голому эмпирическому факту), но имен
но конкретный характер этого духовного предмета, обретаемый
им за счет его непременной воплощенности в чувственном. Внут
ренняя суть и внешний облик, духовное и чувственное, ноумен и
феномен суть для Флоренского две неотъемлемые стороны любо
го явления, две стороны самой реальности; связь этих сторон была
его главной философской проблемой. «Всю жизнь я думал, в сущ
ности, об одном: об отношении явления к ноумену» *, — пишет
он в 1923 г. Решением проблемы, которое он развил и твердо,
неуклонно отстаивал, был философский символизм. Эта позиция
утверждает, что ноумен и феномен нельзя обособить друг от дру
га, они слиты вместе в нераздельном единстве. Нет никаких от
влеченных духовных сущностей или абстрактных идей, ибо ду
ховный предмет всегда конкретен, т. е. выражен в чувственном,
явлен пластично и зримо. И нет никаких чисто эмпирических
явлений, ибо всякое явление есть выявление духовной сущнос
ти, чувственный облик определенного ноумена. Таким образом,
феномен и ноумен взаимно доставляют точное выражение друг
друга, образуя неразделимое двуединство, которое, по определе
нию, есть символ. Конкретность же, главный отличительный
принцип метафизики Флоренского, значит не что иное, как сим
воличность, т. е. составленность всей реальности из символов.
Соответственно и реальность в целом, целокупное бытие, также
есть двуединство чувственной данности, т. е. реальности физи
ческого Космоса, и отвечающего ей смыслового содержания, но
умена; и также составляет единый символ.
Итак, бытие есть Космос и символ — такова формула онтоло
гии Флоренского. Реальность всецело и насквозь символична, и
мир — собрание двуединых, ноуменально феноменальных явле
ний символов. Задачей метафизика тогда оказывается упорядо
чить этот мир символов, увидеть его строение, раскрыть прин
цип его единства. И ясно сразу, что строение реальности будет
здесь видеться иначе, нежели в традиционном философском пред
ставлении. Символ совмещает в себе природное и духовное, и
символизм отбрасывает членение реальности на царство чувст
венных вещей и царство духа, обособленные друг от друга. Ре
альность едина, она повсюду, в любом своем элементе и чувст

* Детям моим. С. 153.
6

венна, и духовна. Отсюда иным предстанет и строение знания.
Оно становится более единообразным: в любой сфере познание
означает раскрытие символической природы тех или иных яв
лений, узрение ноумена в феномене, так что принципиальные
различия между родами знания исчезают. В первую очередь это
относится к знанию гуманитарному и естественно научному: оче
видно, что познание символов всегда синтетично, его нельзя от
нести ни к тому, ни к другому роду. Меняются и цели познания:
если прежде принято было думать, что познание должно направ
ляться к открытию неких отвлеченных «законов», которые
управляют разными сферами реальности, то исследование лю
бой из областей реальности символической скорее стремится вы
явить некие фундаментальные, первичные символы, из которых
складывается данная область. Эти первичные символы выделя
ются среди всех символов своей простотой и элементарностью,
за счет которых они приобретают общность, универсальность.
Они представляют собой различные элементарные структуры —
такие, скажем, как точка, круг и т. п., — которые хотя и сохра
няют конкретность (наглядность, зримость), однако уже не име
ют однозначной связанности с какой либо единственной чувст
венной оболочкой. Скорее они могут облекаться в самый разный
материал, принимать самую разную природу, т. е., иначе гово
ря, осуществляться во множестве частных реализаций, так что
их облик становится обобщенным выражением или же схемой
всех этих реализаций. Как говорил Флоренский, «чувственное
может становиться схемой сверхчувственного». По современной
же терминологии, элементарные символы Флоренского высту
пают как структурные парадигмы или же порождающие моде
ли символической реальности, причем каждая из таких парадигм
является универсальной, пронизывающей собой (своими реали
зациями), вообще говоря, все сферы и горизонты реальности. Так
возникает новая картина реальности, когда в основании ее уст
ройства оказываются первичные символы (они же структурные
парадигмы или порождающие модели), т. е. конкретные, зримые,
но в то же время и смыслоносные элементы взамен отвлеченных
законов, дуалистически противопоставленных чистой эмпирии
как скоплению сырых фактов.
Отсюда раскрываются дальнейшие особенности философско
го символизма Флоренского. Видно уже, что по своему характеру
и заданиям он весьма отличается от философии в традиционном
понимании. Делом философии считают обыкновенно постижение
наиболее общих законов реальности, законов бытия, существо
вания, мышления. Предполагается при этом, что свой предмет
7

философия рассматривает как особый «философский предмет»,
который она исследует при помощи особого «философского
метода», скажем диалектического или феноменологического.
Однако в картине символической реальности, где духовное абсо
лютно неотрывно от чувственного, а познание неотрывно от фе
номенов и сводится лишь к распознанию в них символов и пер
восимволов, — в такой картине, как легко видеть, не остается
места ни для особого философского предмета, ни для специаль
ного философского метода. Ни чистого бытия, ни чистого мыш
ления, ни, стало быть, абстрактных философских категорий здесь
попросту не существует, все это суть, по Флоренскому, пустые
отвлеченности, приравниваемые к чистому ничто. Мысль также
символична, не существует вне чувственного явления, и Флорен
ский постоянно приписывает ей модусы природного объекта, го
воря о ее «геологическом строении», «химическом составе» и
«растительных силах». В кругу наук, которые все занимаются,
по сути, одним и тем же (выявлением первосимволов и описани
ем реальности как слагающейся из них) и, в главных чертах, по
одному и тому же методу (зоркого вглядывания и тонкого вчув
ствования, обостренных до различения в феномене ноумена), от
личием метафизики остается лишь ее всеохватность: ее занима
ют все первосимволы как таковые, где бы они ни усматривались
в реальности; она стремится узнать все множество их и, составив
таким образом полный «алфавит мира», с его помощью расшиф
ровать мир, прочесть Целокупную Реальность как Космос и как
Пан Символ, объемлющий собою все символы. Тем самым она
выступает как всеобщая систематика символов и полный курс
практического символизма (и обнаруживает типологическое род
ство с учениями позднего средневековья, такими, как Каббала
или Ars Magna Луллия). Существенно, что она (как все вообще
дисциплины!) должна быть именно практической, опытной, не
отрываясь от конкретных явлений и не отступая от единственно
признаваемого познавательного метода, который есть вглядыва
ние и вчувствование. Выявление первосимволов достижимо лишь
путем «конкретных обследований» (термин Флоренского) всевоз
можных сфер реальности. Отсюда вытекает, что «конкретная ме
тафизика»должна проводить «конкретные обследования» во всех
направлениях — разумеется, не пытаясь подменить собой сум
му всего знания, но находя и обследуя в каждой области какие
то ее ключевые точки: методика, подобная акупунктуре. Таким
образом, необходимой чертой конкретной метафизики является
универсализм, а «конкретный метафизик» должен обладать спе
цифической интуицией или же даром глубинного зрения, обес
8

печивающим безошибочный выбор ключевых точек, смыслонос
ных узлов в каждой сфере реальности. Этот дар тайнозрения, ви
дения сокровенной глубины вещей легко может ощущаться как
некая магическая власть над вещами: так что наш метафизик
должен быть не только универсал, всевед, но и, очень возможно,
по самоощущению отчасти маг. «Я казался “ученым”, будучи
внутри “магом”» *, — говорит о себе Флоренский с обычной для
него четкостью интроспекции. (Другой, более глубокий аспект
«магизма» конкретной метафизики — в ее связи с культом, о
которой речь ниже.)
Итак, мы находим прямую связь между особенностями фило
софии и чертами творческой личности, а именно такими хорошо
известными чертами Флоренского, как его поразительный уни
версализм и его тяготение к магическому. Эта связь является
отнюдь не причинно следственной, но обоюдной, как двуединст
во разных сторон символа: универсализм и магизм личности
Флоренского и его философии в равной мере выражают, прора
батывают и формируют друг друга. Это и есть жизнетворчество,
каким мы его описывали вначале. Но пока перед нами лишь одна
из его частных сторон. Раскрытие его главного существа еще впе
реди.

* * *
Заметим, что в числе структурных парадигм, составляющих
алфавит или код символической реальности, одну следует выде
лить особо. Это та парадигма, реализацией которой является сам
Пан Символ — Целокупное Бытие Космос. Что это за парадиг
ма, какой элементарной структуре отвечает она? Прежде всего,
коль скоро Бытие Космос рассматривается не как простая сум
ма сущего, а как самостоятельный символ, то это есть единое и
неразложимое целое с собственным несводимым ноуменальным
содержанием. С другой стороны, это есть глобальное, всеохват
ное, собирательное целое, не единство, а множество, поскольку
Пан Символ объемлет и содержит в себе все символы. Таким об
разом, Пан Символ как структура есть одновременно единое и
многое, простое и сложное, элементарное и составное, так что его
внутренняя организация предполагает, по сути, тождество его
частей целому. Подобный парадоксальный, формально противо
речивый тип устроения или же принцип внутренней формы, от
вечающий совершенному единству, которое в то же время явля

* Детям моим. С. 172.
9

ется и множеством, традиционно именуется Всеединством. По
скольку он характеризует Пан Символ ad intra, со стороны его
внутреннего устроения, т. е., иначе говоря, повсюду, в каждом
его элементе, то следует полагать, что таковым устроением обла
дает и всякий частный, отдельный символ, как входящий в со
став Бытия Космоса. Итак, структурная парадигма, отвечающая
Бытию Космосу в целом, есть Всеединство, причем одновремен
но Всеединство — это и принцип устройства символа вообще,
принцип внутренней формы символической реальности. По пре
имуществу же реализациями этой парадигмы будут такие эле
менты, которые представляют собой единое смыслонасыщенное
целое, отдельную и законченную цельность, довлеющую себе.
Здесь мы сталкиваемся с весьма важной для Флоренского идеей
или интуицией дискретности, дискретного строения символи
ческой реальности: чувственными формами для ноуменального
содержания всегда служат дискретные цельности; смысл, обле
каясь в чувственное, образует не аморфную непрерывную среду,
а дискретные формы с четкими границами. (Очевидно, что это —
известное усиление или экстраполяция принципа структурнос
ти, структурированности реальности.)
Далее, структурная парадигма Всеединства подвергается у
Флоренского определенному обобщению и усложнению: он вво
дит представление о том, что в здешнем мире, коль скоро его нель
зя отождествлять с совершенством и полнотой бытия, феномен,
вообще говоря, может отнюдь не в совершенстве выражать собой
ноумен. При этом фундаментальный постулат символизма — все
чувственное духовно, всякое явление есть явление смысла — ос
тается незыблемым; однако принимается, что явление может
быть насыщенным смыслом в разной степени, оно может обла
дать различной ноуменальной выразительностью, проработан
ностью, прозрачностью. В мире явлений существуют ступени,
градации символичности, и в соответствии со своей идеей дис
кретности Флоренский принимает, что эти градации не непре
рывны, а дискретны: степень ноуменальной насыщенности яв
ления, выявленности ноумена в феномене не изменяется как
угодно от явления к явлению, но дробится на ряд дискретных
уровней, четко разнящихся друг от друга. В результате Бытие
Космос дополнительно структурируется: в нем выделяется ряд
ступеней (горизонтов, слоев, пластов и т. п.), различающихся
между собой по степени выявленности ноуменов в феноменах.
Наиболее адекватен такому строению бытия наглядный образ
концентрических сфер, в котором центральное ядро обладает
полнотой символичности, так что всякое явление в нем в совер
10

шенстве являет смысл и ноумены достигают полноты воплоще
ния; в последующих же сферах ноуменальная насыщенность фе
номенов, их выразительная способность все более убывает с уда
лением к периферии. При этом существу онтологической
картины (а равно и стилю мышления Флоренского) скорее отве
чал бы не просто зримый, геометрический образ, но образ более
материальный, поскольку разнонасыщенность онтологических
сфер, неоднородность их ноуменальной прозрачности естествен
но ассоциируется со слоями разных видов и свойств. В частно
сти, весьма адекватным является здесь образ геологический, об
раз напластований земных пород, меняющихся по своей
плотности и другим свойствам. Именно этот геологический об
раз ближе всего и связывается у Флоренского с универсальной
парадигмой строения бытия; им даже вводится и особый термин
«метагеология». Более того, это образ архетипический, в том
смысле, что он непосредственно происходит из самых глубинных
истоков философских воззрений Флоренского, которые кроют
ся, как тот неоднократно указывал, в детских впечатлениях при
роды. В «Воспоминаниях» мы читаем: «Мои позднейшие рели
гиозно философские убеждения вышли не из философских книг,
а из детских наблюдений и, может быть, более всего — из харак
тера привычного мне пейзажа. Эти напластования горных пород
и в отдельности эти слои почвы, постепенно меняющиеся, про
низанные корнями…» *. Это весьма яркий пример философского
стиля Флоренского: структурная парадигма, выражающая общие
представления о бытии, оказывается в то же время предельно кон
кретной, чувственной и вещественной. Даже такая деталь, как
«пронизанность корнями», философски также весьма важна, как
далее мы увидим. В «Философии культа» Флоренский приводит
и другой образ для своей основополагающей парадигмы, и он еще
более поражает своею грубой материальностью: «Мне представ
ляется… метрополитен, не то устроенный на самом деле, не то
только проектированный для какой то из всемирных выставок.
Он состоял из нескольких концентрически расположенных низ
ких платформ, охватывающих площадь выставки и непрестан
но вращающихся с разными скоростями: вращение самого внеш
него кольца происходило с весьма большой скоростью, вращение
примыкавшего к нему внутреннего было несколько медленнее и
наконец еще более внутренние концентры имели скорость тем
меньшую, чем ближе были к середине» **. Еще в одном месте для

* Детям моим. С. 99.
** Богословские материалы // Богослов. труды. М., 1977. Т 17. С. 195.
11

того же употребляется образ «луковицы, в которой каждая обо
лочка есть слой живой» *.
Итак, структурированное, «неоднородное» Всеединство, дан
ное в образе разнонасыщенных, разноплотных концентрических
сфер, и есть основоположная структурная парадигма всей фило
софии Флоренского. Это сложная, развернутая парадигма, и изу
чение, или, по Флоренскому, «обследование», каждой из ее реа
лизаций вырастает в особый философский раздел, так что в итоге
данною парадигмой диктуется и членение, композиция конкрет
ной метафизики. Стоит при этом уточнить: разумеется, Флорен
ский никогда не подходил к явлениям со своей парадигмой как с
заранее заданным аршином; но всякий раз совершается заново
конкретное усмотрение, открытие ее в явлениях.
Естественно, что центральное и наиболее обширное место за
нимает обследование глобальной, всеобъемлющей реализации —
Пан Символа. Сюда входит или, по меньшей мере, здесь коре
нится целый ряд важнейших для Флоренского тем, многие из
которых на первый взгляд очень далеки друг от друга: космоло
гия и учение о смерти, истолкование платоновского идеализма и
христианской агиологии, теория живописной перспективы, уче
ние об иконе и иконописании, концепция сновидений… Объеди
няющим элементом для всех этих тем и ключом к их решению
служит у Флоренского его концепция пространства и простран
ственности. Пространственность — важнейший и неотъемле
мый модус реальности, согласно конкретной метафизике. Дей
ствительно, главный постулат последней, конкретность, как мы
видели, означает, что реальность всегда и с необходимостью об
лечена в чувственное. Из всех модусов чувственного первым и
непременнейшим является для Флоренского зримость, которую
он, будучи наделен редкою остротою зрительного восприятия, с
детства интуитивно считал неотъемлемым свойством всего ис
тинно существующего. «Если что нибудь есть — я не могу не
увидеть его» **, — передает он в «Воспоминаниях» свое детское
мироощущение. Зримость же реальности предполагает ее про
странственность, и потому Флоренский выдвигает общее положе
ние: «…вся культура может быть истолкована как деятельность
организации пространства» ***, настаивая на пространственнос
ти не только пространственных искусств, но и музыки, поэзии,

* Флоренский П. А. Сочинения. М., 1990. Т. 1(2). С. 823.
** Детям моим. С. 72.
*** Анализ пространственности и времени в художественно изобрази
тельных произведениях. М., 1993. С. 55.
12

философии. Напротив, чуждую себе традицию германской спе
кулятивной мысли от Канта до Гуссерля он квалифицирует как
«чистейшее испарение пространства». Упорное, постоянное при
влечение пространственных представлений к решению тем чис
то духовного и философского плана — одно из самых характер
ных отличий мысли Флоренского.
Особенности трактовки пространственности у Флоренского
отчетливо раскрываются в его учении о Космосе. Реконструируя
основные элементы этого учения (главным образом по работе
«Мнимости в геометрии»), мы обнаруживаем, что космос Фло
ренского замкнут в себе, конечен и наделен сферической формой.
При этом сферичность космоса понимается в смысле внутренней,
а не внешней формы: космос не ограничен извне некоей сферой,
но он сферичен в себе. Все тот же принцип конкретности влечет,
что пустое, бескачественное пространство, независимое от веще
ства, есть для Флоренского — как, кстати, и для новейшей фи
зики — только одна из абстракций, лишенных истинного суще
ствования. Поэтому неотрывность пространства от вещества —
необходимое положение его философии, и в этом смысле он без
всякой зависимости от Эйнштейна приходит к позициям теории
относительности, по крайней мере на натурфилософском уров
не. (Отсюда следует также, что вышеотмеченная связь между
зримостью и пространственностью является для Флоренского
двусторонней, взаимной: коль скоро пространство неотрывно от
вещества, то, стало быть, не только все зримое пространственно,
но и все пространственное зримо — или, по крайности, может
стать зримым, как физические поля в пространстве.) Соответст
венно сферичность космоса означает, что сферическим является
само пространство, т. е. мир наделен искривленной, сферической
геометрией. Все это отвечает, как указывал и сам Флоренский,
древней геоцентрической модели Вселенной с неподвижной Зем
лей. Если же еще учесть существование нескольких оболочек
различной символической насыщенности, то получаемый образ
обнаруживает буквальное совпадение с античной моделью кос
моса, какой она представлена в реконструкции А. Ф. Лосева.
(Ср., например: «Пространство космоса представляет собою… тро
якую неоднородность, расположенную в виде концентрических
слоев вокруг одного центра… Космос — разная степень напряжен
ности самих пространства и времени… напряженности бытия как
такового» *.)

* Лосев А. Ф. Античный космос и современная наука. М., 1927.
С. 193, 224.
13

Еще важнее и характернее то, каким образом в картине кос
моса достигается выполнение принципа неразрывной связи ду
ховного и чувственного. Решение проблемы у Флоренского не
ожиданно и удивительно. Есть целый ряд выражений, которыми
обычно передают эту связь, считая их чисто наводящими, фигу
ральными: говорят, например, что духовные сущности — это
«явления иного мира», что смысл явлений «таится за ними», или
«сквозит в них», или «составляет их скрытую (внутреннюю, обо
ротную) сторону». У Флоренского же подобные выражения трак
туются буквально, делаются точными формулами. Он принима
ет, что ноумен точно так же обладает пространственностью, как
и феномен; что существует особое пространство, отличное от про
странства чувственных вещей и служащее местом, вместилищем
ноуменального. Оно не является копией эмпирического простран
ства, его устройство и законы иные, однако же они не абсолютно
иные, а определенным образом соотнесены с устройством и зако
нами последнего. Именно эта соотнесенность есть принцип ин
версии, взаимной обратности. Ноуменальный мир (для которого
Флоренский принимает и все традиционные имена: «небо», «мир
горний», «мир идей» и др.) есть мир «обращенный», или «мни
мый», по отношению к здешнему миру. В нем также присутству
ют предметы, тела, но их характеристики «мнимы» для нас (на
пример, в прямом смысле мнимых числовых значений размера,
массы и т. п.), а время, как пишет Флоренский, «протекает в об
ратном смысле, так что следствие предшествует причине» *. Но
главное состоит в том, чтобы обеспечить такую связь двух ми
ров, при которой ноумен и феномен были бы, как того требует
символизм, совершенным выражением друг друга. Этого ключе
вого соответствия Флоренский достигает путем гипотезы о двой
ном, двуслойном строении реальности. Умное и эмпирическое
пространства у него не обособлены друг от друга, но слиты в одно
сдвоенное, или двуслойное, пространство из двух сторон, «реаль
ной» и «мнимой». Как пишет Флоренский, «все пространство мы
можем представить себе двойным, составленным из действитель
ных и из совпадающих с ними мнимых гауссовых координатных
поверхностей; но переход от поверхности действительной к по
верхности мнимой возможен только через разлом пространства
и выворачивание тела через самого себя» **. При этом ноуменаль
ный мир, как и требуется символической картиной реальности,
присутствует в мире феноменальном всюду, в любой его точке, и

* Мнимости в геометрии. М., 1922. С. 52.
** Там же. С. 53. Курсив автора.
14

в то же время это иной, «потусторонний» мир, «трансцендент
ный» здешнему. Явления и тела в двух мирах не разные, а одни
и те же, только обретающие разные свойства в соответствии с
природой каждого мира. Ноумен есть тот же феномен, но созер
цаемый в ноуменальном пространстве и тем самым в своей смыс
ловой структуре; равно как и феномен есть тот же ноумен, но со
зерцаемый в своем чувственном облике. В итоге возникает
ортодоксальный философский символизм, однако же с тем экзо
тическим отличием, что обе стороны символа, и чувственная и
умная, считаются пространственными и получаются одна из дру
гой самым буквальным выворачиванием наизнанку. За счет этой
прямой и радикальной натуралистичности перед нами — глубо
ко архаичная версия символизма, близкая по духу первобытно
му мышлению. Сродство с древнейшими, праисторическими
типами сознания — еще один стойкий сквозной мотив миросо
зерцания Флоренского. «Мышление дикарей… я с детства созна
вал родным себе» *, — писал он в «Воспоминаниях».
Вопрос о том, какую из сторон реальности считать действи
тельной и какую — мнимой, решается не по произволу. Истина
о явлении есть смысл этого явления, и истинный лик символа
есть ноумен (хотя нельзя забывать, что для Флоренского, про
тивника спиритуализма, чувственное не иллюзорно и не ложно,
а есть истинное свидетельство об умном и верный путь к нему).
Поэтому ноуменальная сторона имеет ценностное первенство, и
созерцание ноуменов есть подлинная, должная цель познания и
освоения реальности. Однако такое созерцание требует опреде
ленных предпосылок. Ноуменальный мир и сами ноумены — от
нюдь не продукт человеческого воображения, и созерцание их
нельзя отождествлять с обыкновенною деятельностью ума.
Взгляд умственный может быть столь же слеп к ноуменам, как и
взгляд физический. Нужны какие то специальные условия, что
бы обеспечить для человека открытость и доступность ноуменов,
способность их созерцания. Иными словами, связь, соответствие
двух миров, составляющих символическую реальность, нужда
ются в каком то устроении, налаживании. Нужна некоторая
практическая, так сказать инженерная, наука, вместе и знание
и умение, которая придавала бы человеку нужное положение,
нужную настройку и установку по отношению к ноуменальному
миру и отверзала бы для него этот мир (оперируя, вообще говоря,
в обоих мирах). Эта отверзающая мудрость и вместе — практи

* Детям моим. С. 66.
15

ческая отладка и регуляция связи миров есть не что иное как
к у л ь т.
Как известно, культ — важнейшая тема и мысли, и жизни
Флоренского. По его глубочайшему убеждению, вся высшая суть
человека связана с этой его возможностью — и, стало быть, дол
гом — видеть иной мир, входить в него с помощью культа. Как
всякий символизм, философия Флоренского чуждается антропо
логии и желала бы, елико возможно, растворить ее в философии
природы; но если бы надо было дать в ее рамках определение че
ловека, таким определением было бы: человек есть существо,
отправляющее культ. Миссия культа многогранна, она отнюдь
не сводится к созданию предпосылок символического зрения.
Напротив, за этой, так сказать, познавательно философской фун
кцией скрывается более глубокий аспект. В библейско христи
анской онтологии здешний мир рассматривается как мир пад
ший, т. е. пораженный фундаментальным несовершенством,
которое выражается в его подчиненности началам греха и смер
ти. Действие этих начал и есть то, что повреждает связь двух
миров и вносит порчу в явления, создавая преграду, несоответ
ствие между явлением и его смыслом и превращая явления в
ущербные, несовершенные символы. Культ же оказывается тою
уникальной активностью, которая одна способна преодолеть,
снять это онтологическое повреждение или, говоря точней, не
устранить его целиком, но дать залог, создать необходимые он
тологические предпосылки восстановления цельности бытия. В
культе осуществляется снятие порчи, заслона между феноменом
и ноуменом, онтологическое исцеление реальности, так что он
не просто отладка, но прежде всего починка связи миров. Вслед
за церковной традицией Флоренский именует эту отладку почин
ку освящением реальности и признает в ней суть, бытийную мис
сию культа.
Итак, во всем устройстве символической реальности ключе
вой момент, наиболее тонкий и таинственный, — это отношение
ее двух миров, подлежащее особому ведению и попечению куль
та. Поэтому особый характер, тесно связанный с культом, при
обретает и всякая активность, прямо зависящая от этого отно
шения, затрагивающая границу миров. Каждая из сфер такой
«пограничной активности» подробно обследуется в конкретной
метафизике. К числу их относится прежде всего сама сфера куль
та, обследованию которой Флоренский посвятил одну из самых
крупных своих работ («Философия культа», 1918—1922). Затем
сюда причисляются также смерть, сновидения, мистический
экстаз, духовное зрение (если под символическим зрением пони
16

мается различение ноуменов в феноменах, то духовное зрение,
проявляющееся в иконописи, есть непосредственное созерцание
ноуменов, скрытых от зрения чувственного). Наконец, в более
расширительном понимании пограничной активностью следует
полагать и всякое творчество, поскольку оно, будь то в искусст
ве, науке или философии, также направляется к раскрытию смы
словой, ноуменальной стороны явлений. При такой трактовке
творчество также оказывается под эгидой культа и требует куль
товой предпосылки. Флоренский охотно принимает эту трактов
ку, в особенности в отношении онтологии, за которой он
утверждает сущностное тождество с иконописью: обе области,
одна в слове, а другая в изображении, дают выявление незримых
духовных сущностей, так что «икона — наглядная онтология» *
и «иконопись есть конкретная метафизика бытия» **. Именно
эта связь с культом составляет специфику и новизну его извест
ной интерпретации платонизма, согласно которой платоновские
идеи суть не что иное как «лики или зраки божеств или демонов,
являвшихся в мистериях посвященным» ***, и даже вся в целом
«мысль Платона… в сущности, не более как философское описа
ние и философское осознание мистерий» ****.
Для каждого рода встреч с иным миром культ доставляет че
ловеку особое наученье и приуготовленье, для каждого есть своя
практическая наука или искусство, свой обиход и чин. Из них,
помимо иконописи, о. Павел разбирает с наибольшим внимани
ем чин или же искусство смерти. Как всякое искусство, оно име
ет, по Флоренскому, разные уровни развитости и высоты. В со
чинении «О надгробном слове отца Алексея Мечева» (1923) им
выделяются, по меньшей мере, три таких уровня:
— низкий, грубый, животный — «поверхностная физиологи
ческая смерть, нередко мало сознаваемая»;
— обычная смерть, сопровождаемая «узрением смерти», яв
лением Ангела смерти;
— высший, духовный уровень — успение. Это — «смерть для
мира» прежде физической кончины и последующий плавный
переход, «переставление» в духовный мир без узрения смерти,
по слову Спасителя: «Верующий в Мя не узрит смерти во веки»
(Ин 8, 51).

* Иконостас // Богослов. труды. М., 1972. Т. 9. С. 134.
** Там же.
*** Смысл идеализма. Сергиев Посад, 1914. С. 83.
**** Богословские материалы // Богослов. труды. Т. 17. С. 124.
17

Очевидным образом эта танатология Флоренского целиком
соответствует античной мистике смерти, какою она существова
ла в дионисийстве, в его развитой, интеллектуально проработан
ной орфической рецепции. Здесь налицо весь идейный каркас
орфической доктрины смерти: двуединый космос, объемлющий
здешний и иной мир, область жизни и область смерти; смерть как
переход из одного мира в другой, сопряженный для человека с
таинственным превращением; возможность и необходимость ис
кусства смерти; культ как посредничество между мирами и не
обходимая предпосылка искусства смерти. Нетрудно подметить
и много других совпадений, вплоть до малых деталей. Так, есте
ственно и необходимо у Флоренского появляется знаменитый
орфический тезис о тождестве рождения и смерти: здесь он —
прямое следствие утверждаемого философом подобия, симмет
ричного устройства здешнего и иного миров. Загробный мир опи
сывается у Флоренского как орфический Тартар: в нем, как го
ворит он в этюде «На Маковце» (1913), собраны все концы и
начала Вселенной. И самое примечательное, наконец: у Фло
ренского присутствует и сам Орфей. В небольшой мистико эк
зегетической работе «Не восхищением непщева» (1915) он
представляет собственную его трактовку, изображая его как ро
доначальника посредников и посредника par excellence, наделен
ного наибольшей способностью достигать иных планов бытия.
Это — ортодоксальная орфическая трактовка; Орфей Флоренско
го, Орфей как архетип посредника, и есть Орфей орфиков. И мы
видим, что о мистике смерти Флоренского даже было бы мало
сказать, что она «представляет параллели» или «обнаруживает
сходство» с орфизмом: она есть орфизм.
Обращает внимание радикальность и широта, с какою о. Па
вел вбирает к себе элементы античной мистериальной религии.
Мы видим, что космос Флоренского — античный космос; его
мистика смерти — ортодоксальный орфизм; и, уже не удивляясь,
обнаруживаем дальнейшие совпадения. Характерно и его обосно
вание этих совпадений: принимаемые им черты античной рели
гии он объявляет присущими не только эллинскому язычеству
или язычеству вообще, но всякой религии как таковой, тем са
мым утверждая универсальность античного религиозного типа
и не признавая принципиальной новизны и инаковости христи
анства (черта, прямо связанная с жизненным мифом, как нам
уяснится ниже). Исконной и непременной стороной языческой
религиозности является магия; и Флоренский в «Водоразделах
мысли» решительно утверждает, что магизм — «всенародная»,
«общечеловеческая» и непреходящая особенность, присущая, в
18

частности, и христианской религии. Наряду с магией им анало
гично отстаивается и оккультизм; оба феномена он стремится
трактовать по своему, шире обычного — и совместить с христи
анством.
Эта апология магизма и оккультизма в позднем творчестве
о. Павла опирается на новые важные идеи, вошедшие в его мета
физику на ее последнем этапе. Суть в том, что одним из главных
понятий сейчас делается для Флоренского понятие энергии, преж
де мало встречаемое у него. С его помощью существенно углуб
ляется понимание символа: удается проникнуть в саму таинст
венную механику, что производит соединение феномена и
ноумена. Выдвигается тезис: это соединение — не что иное, как
соединение энергий того и другого. Символ живет энергиями, сли
янием энергий своих сторон: это — давняя интуиция о. Павла,
которую он высказывает в «Общечеловеческих корнях идеализ
ма» (1908). Но сейчас интуиция вызрела в дефиницию, и с нею
рождается новое понятие — энергийный символ: «такая сущ
ность, энергия которой, сращенная или, точнее, срастворенная с
энергией некоторой другой, более ценной… несет таким образом
в себе эту последнюю» *. Концепция энергийного символа откры
вала богатые перспективы. Явилась возможность глубже или со
всем по новому увидеть всякий предмет, где есть и чувственная
и духовная сторона, по существу — развить новую картину мира,
стоящую по прежнему на символах, но более конструктивную,
раскрывающую внутреннюю динамику явлений. К созданию та
кой «энергийной» картины и движется мысль философа в его
последних разработках, оборванных преследованиями и гибелью.
Отдельные темы — из области богословия, из лингвистики —
Флоренский успел развить основательно, но многие смелые
мысли и обобщения остались только намечены. Скупые наброс
ки дают понять, что у философа складывался новый образ
космоса, в основе которого — вводимое им понятие пневматосфе
ры: это — одухотворенная вселенная, которая во всех сферах,
связанных и не связанных с человеком, от микромира и до мега
мира, строится на энергийных символах и несет духовное содер
жание, слитое энергийно с материальным. При всей дискусси
онности такая концепция таит ценные выходы для мысли.
Укажем всего один. Все мировые процессы связаны с передачей
энергии. Но в пневматосфере физические энергии организованы
в дискретные цельности, где «срастворены» с энергиями духов
ными — и, стало быть, все процессы здесь суть передачи смысла

* Сочинения. М., 1990. Т. 2. С. 287.
19

(смыслов) или, в современных терминах, процессы передачи ин
формации. Отсюда делается ясен генезис поистине блестящего
научного прозрения о. Павла: утверждаемой им и детально про
слеживаемой в «Магичности слова» структурной параллели,
«гомотипии» слова и семени, речи и спермы. Очевидно, что эта
параллель возможна лишь на одной основе: если и за тем и за
другим видят информационный код и информационный поток.
Итак, о. Павел подходит вплотную к предсказанию генетического
кода и отчетливо предвосхищает тот круг идей, который сегодня
ассоциируется с понятием информационной картины мира.
В религиозном же аспекте «энергийный» этап мысли Флорен
ского послужил, как уже сказано, усилению и закреплению черт
архаичной религиозности. (Заметим это сочетание ультрасовре
менных научных идей с глубокой архаикой. Оно характерно для
о. Павла как типологически — показывая самостоятельность,
нетипичность его воззрений, так и по существу — выражая его
антиисторизм, о котором мы еще скажем ниже.) Энергетизм
Флоренского позволяет ему подвести теоретическую базу под
магический обряд и культ: как мыслится им, в связанных с ними
действиях и вещах живут и действуют особые энергийные сим
волы, которые он называет «оккультными энергиями»; и этот
механизм он относит к самой сути культа как такового, неизмен
ной от первобытного ритуала до христианских таинств. В свою
очередь, под теорию подводится база Предания и догмата: по ут
верждению о. Павла, его концепция точно следует богословию
энергий св. Григория Паламы, выразившему вековой опыт пра
вославных аскетов и введенному в догматику соборами XIV века.
Но тут нам приходится решительно возразить ему.
Дело в том, что сама идея «оккультных энергий» Флоренско
го как неких дискретных цельностей, отделяющихся от человека
и наделенных Богопричастностью, несущих в себе Божественные
энергии, — эта идея есть вопиющее искажение православного
богословия энергий. Углубляя вышеописанные позиции фило
софского символизма, она в то же время сохраняет их онтологи
ческую основу: онтологию сущностного соединения феномена и
ноумена, здешнего и божественного бытия. Но знаменитый па
ламитский догмат о Божественных энергиях утверждает, что для
здешнего бытия доступно соединение с бытием Божественным
исключительно по энергии и недоступно соединение ни по сущ
ности, ни по ипостаси. И вот эта то последняя, негативная часть
догмата целиком игнорируется Флоренским. Вследствие этого па
ламизм, миросозерцание православной мистики и аскетики, в
своей философской сути был истолкован им как своего рода до
20

полнение Платона Аристотелем: добавление энергийных концеп
ций к базису платонической онтологии — сочетание, весьма близ
кое неоплатонизму.
Отсюда уже закономерно вытекало, что в сфере религии пала
митский догмат был понят как подкрепление и обоснование ма
гизма, магической струи в православии. (Неоплатонизм тесней
ше связан с магическою религиозностью и дает ей философскую
базу; особенно же эта связь выражена у Ямвлиха, которым Фло
ренский усиленно занимался.) Однако в действительности — и
именно за счет своей важнейшей негативной части! — православ
ный догмат значил прямо противоположное: решительный
переход иэ стихии природного магизма в стихию личного Бого
общения, свободы, нравственно волевых начал. Ибо только в этой
стихии, в элементе новозаветного персонализма, мыслимо энер
гийное соединение Божественного и человеческого, не являющееся
в то же время и сущностным соединением. Это специфическое
соединение энергий, воль Бога и человека может совершаться
исключительно в сфере личного, а не природного бытия; оно да
ется лишь цельной человеческой личности и достигается всем
существом человека, всем собранием его энергий *.
Итак, (нео)платонизированная трактовка православного энер
гетизма влекла за собой подмену, сдвиг от христианства как ре
лигии Личности в дохристианскую сферу природной, магической
религиозности. Стоит, впрочем, заметить, что такая трактовка
была свойственна не только Флоренскому. К наследию право
славного энергетизма обратились также Булгаков и Лосев — и
оба они также относили его к руслу христианского платонизма.
За этим стояла общая слабость всех трех наших философов к
имяславию. Паламизм, понятый в русле платонизма, позволял
дать обманчиво простое и неотразимое оправдание имяславия.
«В Имени Божием присутствует Божественная энергия», — го
ворили все трое, понимая под Именем, в частности, и любое Его
употребление в эмпирической речи или не замечая, что в таком
понимании тезис никак не следует из паламитского догмата и де
лается оправдан тогда, когда православное «не по сущности, а по
энергии» заменяют языческим «и по сущности, и по энергии».
Без сомнения, именно у Флоренского сдвиг к (нео)платонизи
рованному «магическому православию» был наиболее решите
лен, глубок и осознан. Но следует сказать, что при всем тяготении
о. Павла к стихии эллинства, этот сдвиг нельзя считать только

* Подробней об этом см. в богословской части моей работы «Диптих
безмолвия» (М., 1991).
21

погружением в нее. Правильней говорить о некой синкретичес
кой архаизации, вобравшей в себя элементы и эллинского язы
чества, и первобытного магизма, и древнего иудейства. Причем
в поздний период как раз последнее выходит на первый план.
Сейчас для Флоренского христианство — прежде всего религия
Имени Божия. В «Водоразделах мысли» находим весьма четкие
формулы: «Христианство есть проповедь Имени Иисуса Христа
и Евангелия, призыв исповедовать Имя Христа. А мы подменя
ем это исповедание Имени исповеданием Самого Иисуса Хрис
та» *. Но культ Священного Имени, отрываемый — как мы ви
дим здесь — от веры в событие Христа, историческое событие
пришествия в мир Самого Носителя Имени, — не что иное, как
иудейство **. Идя куда далее самих имяславцев, о. Павел не
только призывает здесь «исповедать Имя Христа», но и заявля
ет, что исповедать Самого Христа совершенно не следует, что
это — подмена христианства!! Да, смелости мысли не занимать
было этому человеку… Здесь у архаизации Флоренского обнару
живается еще одна нить родства — и, в полном согласии с его
метафизикой рода, это тождество также и родовое, генетическое.
По мере появления его поздних трудов становится ясно, что час
тый упрек ему в отсутствии христологии не вполне справед
лив. Его ультраимяславие несет в себе и определенную христо
логию, но это — христология, почти совершенно умалчивающая
о человечестве Христа: дохалкидонская и монофизитская христо
логия. Вполне в духе Флоренского будет вспомнить здесь его род
и, высказав предположение, что род материнский сказался в его
мысли сильней отцовского, признать, что о. Павел — великий
армянский богослов. Таков один из многих контрастов его жиз
нетворчества: архаист в религии и новатор в философии, если ис
пользовать популярную оппозицию двадцатых годов.

* Сочинения. М., 1990. Т. 2. С. 330.
** Ср. недавнее определение католического богословия: «Попытаемся
представить особую миссию этого народа (иудеев. — С. Х.) как освя
щение Имени» (Обращение Комитета франц. епископов по вопросу
об отношении католической Церкви к иудаизму // Вестник РСХД.
1973. № 108—110. С. 58). Подчеркнем, что наше идейно типологи
ческое сближение не означает и не может означать вероучительной и
догматической оценки. В православии такая оценка вверена лишь
соборному догматическому сознанию, и всякие попытки ее наметить
должны учитывать, что «православие не знает общеобязательной
богословской доктрины» (о. С. Булгаков. Православие. Париж, 1962.
С. 194).
22

Так в конце творческого пути Флоренского снова, и еще рез
че, повторяется то, что было прежде с его учением о Софии. Свои
крайне индивидуальные взгляды, коренящиеся в жизненном
мифе, он стремится — ибо этого тоже требует миф! — опереть на
церковную традицию, представить ее выражением; и при этом с
железной последовательностью он приспосабливает не их к тра
диции, а традицию к ним. Все это тоже — неотъемлемые черты
его жизнетворчества.
Существует еще немало особенностей конкретной метафизи
ки, имеющих своим истоком жизненный миф. Возвращаясь к
философии культа и символическому Космосу — Пан Символу,
заметим, что за счет «пограничной активности», разнообразных
сообщений и встреч между двумя мирами, слои символической
реальности пронизаны связующими путями — и точным отраже
нием этого служит мотив «пронизанности корнями» в геологи
ческой бытийной парадигме. Культ, делающий все эти сообще
ния возможными и регулирующий их, выступает тем самым как
своего рода Ведомство Путей Сообщения. Философия же культа
Флоренского обнаруживает еще одно совпадение с античной мис
териальной религией, где миссия культа твердо понималась как
наведение и блюдение путей либо мостов меж здешним и иным
миром. Как подчеркивал в этой связи Вл. Соловьев, то же слово
pontifex по латыни есть и священник, и строитель моста. И отец
Павел Флоренский как священник оказывается продолжателем
своего отца, бывшего инженером путейцем. Для иной биографии
было бы лишь абсурдным находить смысл в таком соответствии,
но в случае Флоренского оно, право же, заслуживает внимания,
равно как и аналогичное соответствие в следующих коленах рода.
Мы видели выше, что бытийные интуиции Флоренского восхо
дят к геологическому образу архетипу, и его центральную онто
логическую парадигму назвали геологической парадигмой.
Вспомним, что уже два поколения после отца Павла старший в
его роду — геолог. Преемство сути соблюдено в роду, хотя в раз
ных коленах реализация этой сути смещается из более феноме
нального в более ноуменальный план, и обратно. Все это в точ
ности соответствует метафизике рода Флоренского (о которой мы
скажем ниже), и потому перед нами снова единство жизни и мыс
ли, жизнетворчество, которое уже выходит и за пределы эмпи
рической биографии.
Таким складывается у Флоренского обследование Пан Сим
вола, символической реальности в целом. Очень близко к этой
заглавной реализации онтологической парадигмы примыкает та,
которую Флоренский обнаруживает в строении христианского
23

храма. Анализируя в «Иконостасе» это строение, он вновь при
ходит к схеме бытийных оболочек разной ноуменальной насы
щенности: «Организация храма направляется от поверхностных
оболочек к средоточному ядру… Пространственное ядро храма
намечается оболочками: двор, притвор, самый храм, алтарь, пре
стол, антиминс, чаша, Св. Тайны, Христос, Отец» *. Как видим
отсюда, принципу пространственности и парадигме структури
рованного Всеединства Флоренский подчиняет даже внутреннее
устроение Абсолютного, Пресв. Троицы, ипостаси Которой так
же помещаются им в ряд «пространственных оболочек». Из про
чих реализаций этой парадигмы характерна для интересов Фло
ренского лингвистическая реализация. Области слова, языка
отводится важное место в конкретной метафизике, и существен
но, что эта область также описывается на все той же универсаль
ной основе. Из концентрических смысловых оболочек строится,
по Флоренскому, основная лингвистическая единица, слово, а в
качестве оболочек выступают структурные элементы: фонема,
морфема и семема. «Слово может быть представлено как после
довательно охватывающие один другого круги, причем, ради на
глядности графической схемы слова, полезно фонему его пред
ставить себе как основное ядро или косточку, обернутую в
морфему, на которой в свой черед держится семема… Фонема
слова есть… символ морфемы, как морфема — символ семе
мы» **. Наконец, и сфера социального бытия, не столь занимав
шая Флоренского, также имеет в основе устройства структури
рованное Всеединство. Она рисуется Флоренским как ряд
опять таки концентрических сфер, обитатели которых связаны
узами родства и любви. Сферы отличаются друг от друга крепос
тью этих уз, причем последняя убывает от сферы центральной
(семья, дружеская чета), где люди связаны тесней и ближе всего,
к периферийным сферам, которые отвечают широким социаль
ным образованиям. Силу, или активность, объединяющую соци
ум, Флоренский называет соборованием. «Живя, мы соборуемся
сами с собой — в пространстве и во времени, как целостный ор
ганизм, собираемся воедино из отдельных взаимоисключающих
элементов, частиц, клеток, душевных состояний и пр. и пр. По
добно мы собираемся в семью, в род, в народ и т. д., соборуясь до
человечества и включая в единство человечности весь мир» ***.
В целом этот круг мыслей был мало развит Флоренским, кото

* Иконостас // Богослов. труды. Т. 9. С. 96.
** Сочинения. М., 1990. Т. 2. С. 234, 240.
*** Там же. С. 343.
24

рый не раз констатировал, что люди, сравнительно с природой,
гораздо менее интересовали его. Однако можно отметить два ис
ключения: его всегда близко занимали феномен дружбы и фено
мен рода (родовой общности, родового преемства). И как обыч
но, важность этих тем равно прослеживается и в мысли его, и в
жизни.

* * *
Пора заметить теперь, что все эти реализации онтологической
парадигмы, как и вообще вся картина символической реальнос
ти, представленная до сих пор, существенно неподвижны, ста
тичны. Иначе и не могло быть. Символам, как это всегда отмеча
ется о них, присущи статуарность, недвижность. Категории
движения, изменения пока отсутствуют, а с ними отсутствуют и
все те явления, которые суть в действительности процессы, т. е.
явления истории и жизни. Каким же образом философский сим
волизм включает подобные категории и явления в свою орбиту?
Античное бытие космос знает единственный род ноуменально
значимых движений: вращение небесных сфер, и этого рода до
статочно для античного миросозерцания, чтобы понять все про
исходящее. Сферы, в согласии с парадигмой неоднородного
Всеединства, вращаются неравномерно друг относительно дру
га, и пребывающие на них небесные вещи постоянно меняют свое
взаимное положение, в каждый миг образуя разную картину. В
символической модели реальности эта картина небесных вещей
точным, хотя и сокровенным образом соответствует картине ве
щей земных, так что и ход истории и течение человеческой судь
бы равно подчинены небесной механике и ей таинственно изо
морфны. В библейско христианской онтологии представления о
бытийных движениях радикально иные. Не входя в них деталь
но, скажем лишь, что главнейшим отличием здесь можно, веро
ятно, считать постулат онтологической свободы: положение о
возможности для человека свободных, принципиально непод
законных, непредсказуемых, бытийно значимых актов, актов
бытийного падения и восстания, утрат и новых обретений —
паки обретений, говоря по старинному, — неущербной полноты
бытия. Подобные онтологические акты падения—восстания
представляются категориями греха и покаяния, а их парадигмой
или же архетипическим прообразом служит библейская мифо
логема Эдема, утрачиваемого и вновь обретаемого Рая.
Тема бытийных изменений имеет не только теоретический, но
и экзистенциальный аспект, и характер ее решения сказывается
25

на жизненных установках. Неудивительно поэтому, что в ее ре
шении у Флоренского особенно проявилась одна из главных ан
тиномий его философского и личного стиля: крайняя тяга к осо
бенному, своеобычному, даже своевольному и одновременно — к
стоянию во всеобщем, в традиции, под ее защитой. Решая дан
ную тему, он полагает в основу мифологему Эдема и тем как буд
то бы следует христианскому видению; но в то же время, как вы
ясняется, он трактует эту мифологему с позиций античной
картины бытия, включает ее в античный космос. В важном пись
ме этюде «На Маковце», открывающем собою трактат «У водо
разделов мысли», утрата и паки обретение Эдема, с одной
стороны, признаются сутью и схемой всей истории творения
(«Космическая история… Эдемом начинается… Эдемом же и кон
чается»), с другой же стороны, они там представлены как небес
ный геоцентрический цикл: вечер — ночь — утро, очевидно пол
ностью независимый от хода земных событий и человеческих дел.
В итоге история бытия решительно переводится из ключа экзис
тенциального в космический и вместо драмы человеческой сво
боды перед нами снова — круговращение небесных сфер.
Так понятая мифологема Эдема остается в метафизике Фло
ренского практически единственной парадигмой бытийного
изменения. Вследствие этого она уже с неизбежностью оказыва
ется и той парадигмой, которой должен подчиняться ход жиз
ненной драмы человека, рисунок его судьбы. Арсенал персональ
ных мифологем сводится к единственному образцу, и мы строго
дедуктивно заключаем, что персональной мифологемой, вопло
щавшейся в жизнетворчестве Флоренского, должна была стать
мифологема Эдема. Однако, быть может, еще легче прийти к
этому же заключению индуктивным путем, а попросту говоря —
наглядно, отправляясь прямо от жизненного материала и той ин
терпретации, какую давал ему сам Флоренский. Все его «Воспо
минания детства», по сути, одно яркое свидетельство о том, что
его детский мир был истинно — Первозданный Эдем, непороч
ное райское бытие, предстающее как прекрасный сад и не ведаю
щее ничего о стихиях греха и смерти. Этот мир, как утверждает
Флоренский, навсегда сложил его личность и восприятие, при
вил твердую веру в наполненность каждого явления смыслом, в
символическую природу реальности. В дальнейшем, однако, ког
да стихии греха и смерти с неизбежностью вторглись в его жизнь,
не могло не произойти крушения этого райского видения мира.
Эдем был утрачен — но остался образ его, осталась тяга к нему
как к истинному, должному устроению бытия. Он стал из налич
ного искомым, и в центре работы разума и стремлений души вы
26

растала задача его возврата. Решение этой задачи и составляет
суть следующего жизненного этапа.
Знаменитая книга «Столп и утверждение Истины» принадле
жит именно к этому этапу. Это его летопись и итог, скрупулез
ный отчет о достигнутом решении жизненной задачи. В главных
чертах решение традиционно и просто — ибо, разумеется, сама
поставленная задача была по существу своему универсальной.
Требовалось прежде всего найти, какие начала способны дейст
венно противостоять тем силам, что разрушили Первозданный
Эдем, силам греха и смерти. И вслед за тем требовалось обеспе
чить собственную причастность этим началам, войти в сферу их
исцеляющего действия. Общеизвестен традиционный путь к до
стижению как той, так и другой цели: спасительные начала ус
матриваются в сфере культа, причастность же им обеспечивает
ся практическим присоединением к культу, вхождением в его
сакраментальную жизнь. Именно этот путь заново открывает для
себя и проходит Флоренский. Решением его жизненной задачи
оказывается Столп и утверждение Истины — Церковь. Вместе с
тем рядом со всеобъемлющим у него снова, как и всегда, соседст
вует особенное, даже резко индивидуальное. Источником особых
черт в очередной раз становится его стойкая приверженность
принципам конкретности и пространственности. В силу этих
принципов Новый, Возвращенный Эдем не мог для него остать
ся — как оставался для многих — простой метафорой или алле
горией, обозначающей жизнь в вере и Церкви. Он должен был
непременно облечься в такую же вещественную реальность, ка
кой был Первый Эдем, вполне земная батумская жизнь одарен
ного, редкостно восприимчивого мальчика в слиянии с колхид
ской природой. Поэтому его поиски не только чисто духовны, но
и пространственны, как, скажем, поиски Святого Грааля или
Шамбалы. Новый Эдем — это нечто воплощенное наглядно, яв
ленное как определенное место, и Флоренский это место нахо
дит. То была Троице Сергиева Лавра.
Утверждение Лавры как Нового Эдема влекло за собой важ
ные и разнообразные следствия. Прежде всего оно означало, что
Лавра утверждается как истинный символ, т. е. данный нагляд
но ноумен, чистое и незамутненное явление смысла. Похвала
Лавре — видная тема позднего творчества Флоренского, и она
неизбежно покажется у него неумеренной, странно гиперболи
зированной, если только мы не увидим ее жизненный подтекст и
исток. Далее, что еще важней, оно означало, что Лавра как ноу
мен тождественна Первозданному Эдему, ибо в эдемской мифо
логеме начало и конец суть одно и Новый Эдем есть вновь обре
27

тенный изначальный. Отсюда у Флоренского настойчивый мо
тив: приход в Лавру — это возвращение на родину, к своему ис
тинному существу, ибо Лавра — «это мы более, чем мы сами» *.
Ноуменальное содержание Лавры есть, очевидно, русское пра
вославие, и притом определенного, так сказать, извода: такое,
каким его видел и созидал основатель Лавры Св. Преподобный
Сергий, православие Московской Руси XIV—XV вв. Что же до
Первозданного Эдема, то он в своем ноуменальном содержании
прочно отождествляется у Флоренского с миром эллинской анти
чности. Флоренский неустанно подчеркивал эллинскую суть
своего детского мира и опыта, их бесчисленные, как ему пред
ставлялось, эллинские связи и нити, начиная опять таки с кон
кретно пространственных: его детство, как пишет он, протекало
«в краю Медеи и золотого руна», где сама «земля была насквозь
пропитана испарениями античности» **. Таким образом, он с не
обходимостью заключает о духовном тождестве, сущностном род
стве Эллады и Лавры, античной духовности и московско русско
го православия XIV—XV вв. Утверждение этого тождества
(разумеется, никак не бесспорного ***) можно рассматривать как
финальный штрих, которым одновременно завершается и рису
нок его судьбы, и круг его религиозно философских воззрений.
С ним доводилось до конца жизненное воплощение мифологемы
Эдема, его персональной мифологемы. И с ним же доводилось до
конца и то предельное сближение христианства и платонизма,
русского православия и эллинской мистериальной религии, ко
торое составляет фундамент его духовного мира.
Итак, опыт жизнетворчества Флоренского получил цельность
и завершенность; и это должно поражать, если мы заметим всю
трудность, даже проблематичность достижения такого итога.
Чтобы достичь строгого единства идей и полного согласия с жиз
ненным мифом во всем широчайшем диапазоне своего творчест
ва, он должен был ломать привычные представления, развивать

* Троице Сергиева Лавра и Россия // Флоренский П. А. Собр. соч. Па
риж, 1985. Т. 1. С. 79.
** Детям моим. С. 97.
*** Ср. мнение другого авторитетного православного богослова нашего
века: «Татарщиной, беспринципностью, отвратительным соединени
ем низкопоклонства перед сильными с подавлением всего слабого от
мечен, увы, рост Москвы и московского сознания с самого начала, и
непонятно, благодаря какой чудовищной аберрации религиозного
национализма именно московский период заворожил надолго созна
ние русских “церковников”, стал для них мерой Святой Руси» (Шме
ман А. Исторический путь православия. Нью Йорк, 1954. С. 353).
28

новые методы и подходы сразу во многих областях, улавливать
общее в предельно удаленных явлениях и, может быть, самое
трудное — нередко защищать спорные, даже сомнительные ре
шения, которые надо было провести и утвердить, ибо того требо
вал миф его жизни. Нелегко даже оценить, какая воля и сила
понадобились для его жизненного труда. Недаром одно из самых
глубоких суждений о нем, принадлежащее о. Сергию Булгако
ву, говорит: «Самое основное впечатление от отца Павла было впе
чатление с и л ы, себя знающей и собою владеющей» *.

* * *
Как и предполагалось исходною задачей, наш анализ до сих
пор представлял собою взгляд изнутри, рассматривающий внут
реннее строение, внутренние стимулы и пружины мысли Фло
ренского. В заключение бросим и взгляд извне, рассмотрев эту
мысль в общей картине философии нашего столетия. Такой
взгляд, более школьный и стандартный, в случае Флоренского
тоже небезынтересен, ибо его учение достаточно необычно. Хотя
оно развито не обрывками, а довольно полно и цельно, оно — как
уже отмечалось — совсем не походит на традиционную философ
скую систему. В то же время это не есть и причудливое единич
ное явление, лишенное всяких связей с философским процессом.
Выше мы отнесли его к «философскому символизму»; но эта фор
мулировка, хотя и бесспорная, недостаточна. Она скорей харак
теризует тип онтологии учения, нежели его место в историко
философском контексте. Символизм как движение принадлежит
к области искусства, не составляя оформленного философского
направления. Его богатое философское содержание оставалось
отчасти имплицитным, а отчасти рассеянным, высказываясь
попутно с литературной критикой, публицистикой, полемикой,
в случайных статьях и письмах… Если угодно, конкретная мета
физика Флоренского и есть единственная систематическая фи
лософия в составе русского символистского движения — и
появилась она, по обычаю Минервиной совы, когда самого дви
жения уже более не существовало.
Однако многие концепции и структуры философского симво
лизма были усвоены и введены в философский процесс поздней
шим структуралистским движением. Связь философии Флорен
ского с этим движением заслуживала бы отдельного разбора: тут

* Булгаков С. Н. Священник отец Павел Флоренский // Флорен
ский П. А. Собр. соч. Париж, 1985. Т. 1. С. 9.
29

есть и важные параллели, и принципиальные расхождения.
Взгляд на структуру и метод научного знания, который выража
ет Флоренский в «Биографических сведениях» (1920), весьма
созвучен позициям структурализма, задолго предвосхищая их:
«В противоположность единой, замкнутой в себе системе зна
ния… Флоренский считает всякую систему связною не логичес
ки, а лишь телеологически и видит в этой логической обрывоч
ности (фрагментарности) неизбежное следствие самого процесса
познавания как создающего… модели и схемы *. Неудивительно,
что в своем строении и составе конкретная метафизика обнару
живает известную близость к структурализму: тот так же отбра
сывает привычный стереотип философской системы и развива
ется, как пучок ветвей, идущих в различные конкретные сферы
знания; причем и самый набор этих ветвей, где на первых местах
стоят структурная антропология, структурная лингвистика, се
миотика, системный анализ, напоминает состав конкретной ме
тафизики (особое же сходство с последней имеет возникшая в те
же годы философия символических форм Кассирера — учение,
промежуточное между символизмом и структурализмом). Не
трудно указать и ряд других соответствий, из которых примеча
телен общий глубокий интерес к первобытному мышлению. Од
нако очевидно и то, что многие коренные черты структурализма,
как, скажем, его позитивистская и агностическая окраска, его
редукционистский уклон, заведомо чужды Флоренскому как
религиозному и православному мыслителю.
Наибольшего сближения поздняя мысль Флоренского, несо
мненно, достигает с теорией знаковых систем, семиотикой. В
конкретной метафизике продуманы многие ее центральные по
нятия и проблемы (знак и значение, конкретность, форма, орга
низация, коммуникация…), разработан ряд аспектов общей тео
рии знака — и, может быть, более всего те, что затрагивают роль
«тела знака», его чувственной стороны, ибо к ней, мы помним,
философ обладал особой чуткостью. Тема о «теле знака» и «про
зрачности знака», полагаемая еще недавно «одной из самых ак
туальных проблем современной семиотики» **, развита им едва
ли не всесторонне, и в самой модели ступенчатого всеединства
законно видеть модель обобщенного знака с дискретными града
циями прозрачности. Философские корни этой темы возводят
сегодня к Гуссерлю; с неменьшим правом их можно возводить и

* Биографические сведения // Вопр. философии. 1988. № 12. С. 115.
** Семиотика: Сб. переводов / Под ред. Ю. С. Степанова. М., 1983.
С. 617.
30

к Флоренскому. Из сказанного также ясно, что символизм Фло
ренского — совсем не то, что часто называют этим именем в се
миотике: архаичный подход к знаку, придающий ценность лишь
означаемому, занятый лишь отношением его к означающему и
для всестороннего изучения знаковой системы требующий допол
нения парадигматическим подходом (выделение и анализ знако
вых классов и семейств) и синтагматическим подходом (формаль
ный анализ знаковых конструкций). Означающее («феномен»)
никогда не принижается и не отодвигается у Флоренского, а в
темах и методах его учения ясно видна активность и парадигма
тического, и синтагматического сознания: первое работает, на
пример, в классификациях символов, второе же — в концепции
науки как описания, а не объяснения, которую сам автор сбли
жает с английским научным стилем, традиционно синтагматич
ным.
Но стоит заметить, что отношения Флоренского с семиотикой
далеко не передаются шаблонными формулами об «отечествен
ном мыслителе, предвосхитившем открытия мировой науки».
Конкретная метафизика — не столько предвосхищение семио
тики, сколько отдельный и самоценный путь, отчасти перепле
тающийся с путями современного семиотического подхода, но в
целом проложенный по совсем иным вехам. Главный водораздел
тут снова, разумеется, полагают религиозно онтологические ус
тои о. Павла. Хотя философские позиции семиотики так никог
да и не обрели полной четкости, колеблясь в пространстве меж
номинализмом и реализмом *, в целом они заведомо отличны от
радикального реализма Флоренского. Читателю уже ясно, что
мысль о. Павла вообще слишком индивидуальна, слишком свя
зана с личным мифом, чтобы вполне вмещаться в какой бы то ни
было подход, кроме созданного им самим.


* Эта нечеткость делает различие меняющейся величиной и мешает его
увидеть. По мнению В. В. Иванова, «под символом Флоренский имел
в виду то, что в семиотической литературе разумеется под знаком»;
тогда как, по Р. Барту, знак — «грубо говоря, чисто условный сим
вол» и, стало быть, он диаметрально далек от символа Флоренского.
Имена авторов — порукою, что они оба правы. Но если о знаке и
впрямь можно сказать и то и другое, то еще более прав единомыш
ленник Флоренского Лосев, когда он критикует семиотику за «наме
ренное избегание философского анализа». См.: Иванов В. В. Наука
как символическое описание в концепции Флоренского // П. А. Фло
ренский. Философия, наука, техника. Л., 1989. С. 11; Барт Р. Из
бранные работы. М., 1989. С. 246; Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф.
М., 1982. С. 243.
31

Черта эта ярко сказывается и на положении Флоренского в
русской духовной традиции. Раннее творчество Флоренского —
органическая часть русской метафизики всеединства; его учение
о Софии — в магистральном русле нашей тогдашней мысли, на
следуя софиологию Соловьева (при всех радикальных несогла
сиях с ней) и предшествуя учениям Трубецкого и Булгакова. Но
зрелая его мысль, сплавившая воедино православие, магию, но
вый тип философии и смелые научные предвидения, занимает
место особое. Сейчас, когда ее главные плоды только появляют
ся из под спуда, это место еще нельзя окончательно определить;
выскажем лишь беглое предварительное суждение.
Ясно, что связь с традицией не утрачивается и здесь. Постро
ения позднего, «энергийного» этапа метафизики Флоренского
отчетливо примыкают к тому руслу, которое Вл. Соловьев, а за
ним о. Сергий Булгаков называли «религиозным материализ
мом». Его характеристика дана нами в других статьях *: это —
направление мысли, сочетающее христианскую онтологию с уси
ленною защитою ценности и осмысленности материального мира,
некой Богопричастности материи. В различных вариациях, оно
крайне типично для русской религиозной мысли: помимо Бул
гакова и Соловьева, к нему примыкают и Федотов, и Евгений
Трубецкой, и Карсавин, и Лосев… (Впрочем, родственная линия
имеется и на Западе, в мистической натурфилософии Эриугены,
Парацельса, Баадера и др.) Легко согласиться, что «энергийный
символ» Флоренского воплощает идею духоносной, Богопричаст
ной материи наиболее прямо и выразительно.
Однако «особенные», индивидуальные отличия Флоренского,
как всегда, не менее важны. Чтобы увидеть их, воспользуемся
противопоставлением статической и динамической картин бы
тия. Не будем стараться точно определить эти картины, доволь
но указать только главный признак: онтологический статус здеш
него бытия предполагается в них соответственно неизменным или
же допускающим изменение. Иными словами, в динамической
картине всевозможные изменения и процессы в здешнем бытии,
в частности история, духовный путь личности и прочее, способ
ны приносить актуальное изменение сущностной структуры ре
альности и, стало быть, обладают нетривиальным онтологиче
ским содержанием, онтологической ценностью. Напротив, в
статической картине они онтологически бессодержательны и бес
сильны. Это не значит, что реальность тут видится мертвою не

* См.: Хоружий С. С. После перерыва. Пути русской философии. СПб.,
1994. Ч. I.
32

подвижностью: статичность предполагает лишь завершенность,
уравновешенность — и это вполне может быть живая уравнове
шенность, подвижный покой, наполненный пульсирующей энер
гией. Именно такова античная картина реальности.
Является несомненным, что философия Флоренского целиком
находится в рамках статичной картины бытия. Сущностное стро
ение реальности задано парадигмой структурированного Всее
динства, и любые действия, любые процессы, происходящие в
мире, не изменяют этого строения, онтологическая значимость
их равна нулю. Это же видно и из того, что бытийные изменения
подчинены мифологеме Эдема, трактуемой космологически и тем
лишенной всякой связи и зависимости от земных дел. Соответ
ственно нулевою является и онтологическая ценность истории,
и онтологическая ценность духовного пути человека. Во «Всту
пительном слове перед защитою диссертации» Флоренский го
ворит: «Пройденный путь делается уже ненужным», — разумея
здесь и собственный духовный путь, и путь вообще. Что же до
истории, то в программном этюде «На Маковце» читаем: «Не есть
ли история мира… одна лишь ночь, один лишь страшный сон,
растягивающийся в века?» Зажатая между Эдемом Первоздан
ным и Новым, онтологически совпадающими, неспособная ни
приблизить, ни отдалить Новый Эдем, эта ночь здешнего бытия
имеет лишь видимость бытия, и неизбежен вывод, приравниваю
щий ее к чистому ничто: «Ночь Вселенной воспринимается как
не сущее… Ночи будто и не бывало». Такая позиция стройна и
законченна — но вдумаемся! Ведь в согласии с нею и земная
жизнь Господа, «событие Христа», тоже ничтожна, тоже «будто
и не бывала» — по крайней мере в том качестве, в каком ее ут
верждают Евангелие и Символ веры: как историческое событие,
имевшее место «при Понтийском Пилате», при Ироде и Тиберии.
Нельзя отрицать историю, не отрицая заодно с нею историческо
го Христа Евангелий. Поэтому крайний антиисторизм Флорен
ского — в теснейшем родстве с его крайним же имяславием, при
зывом исповедать лишь Имя Бога — что делали и делают
иудеи, — но не Самого Живого Спасителя, обитавшего с нами.
Обе черты — из коренных и важнейших для о. Павла.
Итак, приверженность статической онтологии у Флоренского
принципиальна, последовательна, и мы нередко можем заметить,
как за новым и необычным решением какой либо темы кроется
у него стремление развить эту тему в статическом ключе, ввести
ее в рамки статической картины бытия, когда общепринятый
взгляд толкает к картине динамической. И в философской, и в
богословской проблематике он систематически устраняет все ди
33

намические представления, изобретательно заменяя их стати
ческими, чему примером служит «космологическая» версия ми
фологемы Эдема.
Используя собственный образ Флоренского, можно сказать,
что эти его позиции отчетливо обнажают в о д о р а з д е л его
мысли с магистральным руслом русской духовности. Ибо не ме
нее несомненно, что во всей истории русской мысли, русской ду
ховной культуры было неизменно преобладающим явное тяготе
ние к динамической картине бытия. Глубинные религиозные
истоки этого тяготения можно усматривать в православной кон
цепции обожения, которая видит назначение человека именно в
актуальном онтологическом возрастании, преображении и дости
жение их ставит в прямую зависимость от свободного усилия че
ловека, от проходимого им пути. Родовой чертой русской мысли
всегда был персонализм, также предполагающий динамическую
картину бытия и чуждый Флоренскому (как и вообще всему рус
лу символистского и структуралистского мышления); а для рус
ской литературы во главе с Достоевским и Толстым в центре все
гда стоит духовная драма человека, драма его падения и
восстания, духовного воскресения и преображения, и высшая
важность, бытийная значимость этой драмы ставится вне всяких
сомнений. И самое слово «путь», которое для Флоренского онто
логически пусто, для русской культуры давно уже сделалось сло
вом символом, обозначающим нечто, с чем связываются глубо
кий смысл, надежда и ценность.
Итак, приходится заключить, что в цельном контексте рус
ской духовности идеи Флоренского и его философия являются
скорее периферийными, маргинальными по отношению к некое
му центральному руслу. Но, сделав подобный вывод, стоит тут
же заметить, что философии, целиком отвечающей этому руслу,
пожалуй, и не было еще создано в России. Есть все основания
полагать, что коренные интуиции русской духовности, начала
национального духовного склада еще не выразились сполна в
формах философского разума, и нет покуда той философии, в
которой Россия без колебаний узнала бы свой духовный облик.
Создание ее, как должно надеяться, — дело нашего будущего.



СОДЕРЖАНИЕ