<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ

68 Putnam R. Bowling Alone: The Collapse and Revival of Com­munity in America. New York, 2000; Berman Sh. Civil Society and the Collapse of the Weimar Republic // World Politics. 1997. Vol. 49, N3. P. 401-29.
69 Один из главных аргументов моей книги «Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization» (Berkeley, 1995), [сводившийся к тому], что Сталин не столько разрушал общество, сколько
299
создавал новое, кажется, в основном выдержал натиск крити­ков. Заметьте, что, критикуя утопические устремления автори­тарного государства, Джеймс Скотт пишет скорее о провале общественного сопротивления, чем об организации общества и его участии в проводимых государством крестовых походах (см.: Scott J . Seeing Like a State: How Certain Schemes to Improve the Human Condition Have Failed. New Haven, 1998. P. 89).
70 См., например, введение и некоторые статьи в: Stalinist Terror-New Perspectives / Ed. by J. A. Getty, R. Manning. New York, 1993.
71 Проницательные суждения о постоянных трудностях совет­ского государства в сфере самоконтроля и вымученные усилия по сведению к ним Великого Террора см.: Rittersporn G. Stali­nist Simplifications and Soviet Complications: Social Tensions and Political Conflcits in the USSR 1933-1953. Chur, Switzerland,
1991. О влиянии рентгеновских лучей на межвоенную озабо­ченность «разоблачениями» и «раскрытиями» см.: Tsivian Y. Media Fantasies and Penetrating Vision: Some Links Between X-rays, the Microscope, and Film // The Laboratory of Dreams: the Russian Avant-Garde and Cultural Experiment / Ed. by J. Bowlt, O. Matich. Stanford, 1996. P. 81-99.
72 Arendt H. The Origins of Totalitarianism. New York, 1973. P. 361, 326; см. также: Geyer M. The Stigma of Violence, Nationalism, and War in Twentieth Century Germany // German Studies Review.
1992. P. 75—100. О соотношении «промывки мозгов» и цели тотальной интеграции в японском случае см.: Mitchell R. H. Thought Control in Prewar Japan. Ithaca: NY, 1976.
73 Образцом формальной организации — в противоположность те­кущим или периодическим кампаниям по мобилизации — была Советская лига гражданской обороны, основанная в 1927 г. и названная Обществом Друзей Обороны и Авиационно-химиче­ского строительства (Осоавиахим). Декларируемое Обществом членство (13 млн в 1930-е гг.) критиковалось за «втирание оч­ков», но эта организация имела значительный персонал и кон­такты с локальными обществами (см.: Odom W. ?. The Soviet Volunteers: Modernization and Bureaucracy in a Public Mass Or­ganization. Princeton, 1973). Осоавиахим был распущен в 1948 г. Три организации-наследника были объединены в 1952 г. в одну, менее громоздкую, со сходными целями — ДОСААФ.
74 Sartorti R. Stalinism and Carnival: Organization and the Aesthe­tics of Political Holidays // The Culture of the Stalin Period / Ed. by H. Gunther. New York, 1990. P. 41-77; см. также: Petrone К. 'Life has Become More Joyous, Comrades': Politics and Culture
300
in Soviet Celebrations, 1934-1939 / Ph. D. dissertation. Univ. of Michigan, 1994.
75 Особое впечатление на Лайонза произвели краткие лозунги — такие как «Пять в четыре», которые, как он заметил, сразу ассоциировались с пятилетним планом и его досрочным вы­полнением. Он оценивал их как «такие же эффективные, что и наши „пять за четыре" для зубной пасты» (см.: Lyons E. Mo­dern Carrousel. New York, 1935. P. 209).
76 Еще один из числа главных аргументов Magnetic Mountain (см. прим. 69) сводится к тому, что власть авторитарного го­сударства — независимо от того, сколь масштабные политиче­ские репрессии оно может организовать,— наиболее эффектив­на, когда она воспроизводится в повседневной жизни и иден­тичностях людей. По этому поводу см. изобретательный анализ: Gross J. Т. Revolution from Abroad: The Soviet Conquest of Western Ukraine and Western Belorussia. Princeton, 1988.
77 Женское избирательное право было введено в Веймарской Германии в 1928 г., во Франции и Японии в 1945 г. и в Ита­лии — в 1946 г.
78 Wood ?. The Baba and the Comrade: Gender and Politics in Revolutionary Russia. Bloomington, 1997. О противоречиях ме­жду «романтическими» и «рационалистическими» акцентами в партийной пропаганде на женщин см.: Atwood L. Creating the New Soviet Woman: Women's Magazines as Engineers of Female Identity. New York, 1999; см. также: Chatterjee Ch. Celebrating Women: International Women's Day in Russia and the Soviet Union, 1909-1939 / Ph. D. dissertation. Indiana Univ., 1995.
79 Roberts M. L. Civilization Without Sexes: Reconstructing Gender in Postwar France, 1917—1927. Chicago, 1994. Робертc огра­ничивается [рассмотрением] того, что она называет «символи­ческой работой» образов, и не изучает «настоящую жизнь» мужчин и женщин (так, например, она анализирует тексты некоторых законов, но не их реальное применение). См. также: Downs L. Manufacturing Inequality: Gender Division in the French and British Metalworking Industries, 1914-1939. Ithaca: NY, 1995; Kent S. K. Making Peace: the Reconstruction of Gender in Interwar Britain. Princeton, 1993.
80 De Grazia V. How Fascism Ruled Women: Italy, 1922-1945. Berkeley, 1992. P. 7.
81 См. очерки Margit Nagy, Barbara Molony, Miriam Silverberg, and Yoshiko Miyake в: Recreating Japanese Women, 1600—1945 / Ed. by G. L. Bernstein. Berkeley, 1991. P. 199-295. О тендер-
301
ной природе категории «современный» (modan) в межвоенной Японии см.: Silverberg M. The Cafe Waitress Serving Modern Japan // Mirror of Modernity: Invented Traditions of Modern Japan / Ed. by St.Vlastos. Berkeley, 1998. P. 208-25.
82 Pedersen S. Family, Dependence, and the Origins of the Welfare State: Brtain and France 1914-1945. New York, 1993. Книга Педерсен вышла в период «ответного удара» против феминиз­ма в Соединенных Штатах в 1980-е и в начале 1990-х гг.
83 Goldman W. ?. Women, the State, and Revolution: Soviet Family Policy and Social Life, 1917-1936. New York, 1993. Ср.: Hoffman D. L. Mothers in the Motherland: Stalinist Pronatalism in its Pan-European Context // J. Soc. Hist. 2000. Vol. 34, N 1 (в печа­ти) и: Ilic M. Women Workers in the Soviet Interwar Economy: From «Protection» to «Equality». New York, 1999.
84 De Grazia V. How Fascism Ruled Women... P. 7.
85 Conway M. Catholic Politics in Europe 1918—1945. London and New York, 1997; см. также: Whitney S. В. The Politics of Youth: Communists and Catholics in Interwar France / Ph. D. disser­tation, Rutgers Univ., 1994.
86 Mosse G. L. Nationalization... P. 72.
87 В Британии бюро правительственной информации и поддер­живаемые [правительством] рекламные кампании (за сексу­альное образование, потребление молока и др.) в конце концов стали рассматриваться как средства легитимного движения к демократии. Но сама либеральная демократия редко «продава­лась» остальному миру в качестве лучшего образа жизни (см.: Grant M. Propaganda and the Role of the State in Inter-War Britain. Oxford, 1994).
88 О воспроизводстве политических делений в культуре см.: Jackson J. The Popular Front in France: Defending Democracy, 1934-1938. New York, 1988.
89 Bailes К. Е. The American Connection: Ideology and the Transfer of Technology to the Soviet Union, 1917—41 // Compar. Stud. in Soc. and Hist. 1981. Vol. 23, N3. P. 421-28; см. также: Brooks J. The Press and its Message: Images of America in the 1920s and 1930s // Russia in the Era of NEP / Ed. by A. Rabinowitch, R. Stites. Bloomington, IN, 1991. P. 231-53.
90 Moore B. Soviet Politics — the Dilemma of Power: The Role of Ideas in Social Change. Cambridge, MA, 1950. P. 403; см. также: Gelb M. Mass Politics under Stalin: Party Purges and Labor Productivity Campaigns in Leningrad, 1928—1941 / Ph. D. dissertation. Univ. of California, Los Angeles, 1987. Ср.:
302
Bauer R. ?., Inkeles ?., and Kluckhohn С. How the Soviet System Works: Cultural, Psychological, and Social Themes. Cambridge, MA, 1956.
91 Kasza G.J. The Conscription Society: Administered Mass Organi­zations. New Haven, 1995. Япония — единственная среди дикта­тур — не имела однопартийной системы на базе массовой орга­низации (до номинального слияния [партий] в 1940 г.), а ее император никогда не был диктатором в «императорской сис­теме». Но японское государство смогло осуществить далеко идущую координацию (Gleichschaltung) бизнеса и организа­ционных структур в рамках «контрольных ассоциаций», а фер­меров, молодежи, женщин и художников — в «патриотических ассоциациях». И все же Каза возражает против отождествления «управляемых массовых организаций» с государством. Ср. также: Brooker P. The Faces of Fraternalism: Nazi Germany, Fascist Italy, and Imperial Japan. Oxford, 1991. См. анализ японских усилий по структурному сближению с политической системой нацистского образца (около 1940 г.) и сложных конфликтов внутри японской элиты на всем протяжении авторитарного пе­риода в: Berger G. M. Parties out of Power in Japan, 1931—1941. Princeton, 1977.
92 Послевоенные опросы советских эмигрантов показали, что «мобилизация» (скромно определенная как участие в митингах) становилась все реже (см.: Zimmerman W. Mobilized Participa­tion and the Nature of the Soviet Dictatorship // Politics, Work, and Daily Life in the USSR: A Survey of Former Soviet Citizens / Ed. by J. R. Millar. New York, 1987. P. 332-53).
93 Ford H. Mass Production // Encyclopedia Britannica. 13th ed. Vol. 15. P. 38-41.
94 Например, самая знаменитая [из популяризаций]: Patten S. N. The New Basis of Civilization. New York, 1907; Kyrk H. A Theory of Consumption. Boston, New York, 1923. Виктория Де Грациа пишет о «фордистском» типе потребления в Америке за несколь­ко десятилетий до наступления фордизма (см.: De Grazia V. Changing Consumption Regimes in Europe, 1930—1970 // Getting and Spending: European and American Consumer Socie­ties in the Twentieth Century / Ed. by S. Strasser et al. New York, 1998. P. 59-83; см. также: Olney M. L. Buy Now, Pay Later: Advertising, Credit, and Consumer Durables in the 1920s. Chapel Hill, 1991).
95 Cohen. The New Deal State and the Making of Citizen Consumers // Getting and Spending. P. 111-26 (цит. см. с. 119).
303
96 Marchand R. Advertising the American Dream: Making Way for Modernity 1920-1940. Berkeley, 1985; см. также: Horowitz D. The Morality of Spending: Attitudes toward Consumer Society in America, 1875-1940. Baltimore, 1985; Strasser S. Satisfaction Guaranteed: The Making of the Mass Market. New York, 1989; hears T.J.J. Fables of Abundance: A Cultural History of Adverti­sing in America. New York, 1994.
97 Возможно, наилучшее краткое изложение [истории] межво­енной Америки см.: Johnson P. Modern Times: The World from the Twenties to the Nineties. New York, 1991. Ch. 6. The Last Arcadia; см. также: Kennedy D. M. Freedom from Fear: The American People in Depression and War, 1929—1945. New York, 1999.
98 Dizikes J. Britain, Roosevelt, and the New Deal: British Opinion, 1932—1938. New York, 1979. Об осмотрительности в использо­вании Америкой ее могущества в первые годы депрессии см.: Costigliola F. Awkward Domination: American Political, Econo­mic, and Cultural Relations with Europe, 1919—1933. Ithaca: NY, 1984; Jarvie I. Hollywood's Overseas Campaign: the North Atlantic Movie Trade, 1920-1950. New York, 1992.
99 Исключительные цитаты можно найти в имевшей большой ре­зонанс книге Жоржа Дюамеля (см.: Duhamel G. Scenes de la vie future. Paris, 1931) — лауреата большой премии Французской Академии. Книга была переведена как: America: the Menace; Scenes from the Life of the Future. Boston, 1931. О Франции см. также: Martin M. Structures de societe et consciences rebelles: les resistances a la publicite dans la France de l'entre-deux-guerres // Le mouvement social. 1989. T. 146. P. 27-48 и Furlough E. Selling the American Way in Interwar France: Prix Uniques and the Salon des Arts Menagers // Journal of Soc. Hist. 1993. Vol. 26. N3. P. 491—519. Шире — о континентальной Европе см.: De Grazia V. Mass Culture and Sovereignty: the American Chal­lenge to European Cinema, 1920-1960 // J. Modern Hist. 1989. Vol. 61, N 1. P. 53—87 и Cultural Transmissions an Receptions: American Mass Culture in Europe / Ed. by R. Kroes et al. Amster­dam, 1993.
100 Rodgers D. T. Atlantic Crossings: Social Politics in a Progressive Age. Cambridge, MA, 1998. Роджерс отмечает, что «среди клю­чевых игроков североатлантической экономики депрессия породила постепенно становившееся обыденным наблюдение за политикой друг друга и широкий набор общих реакций» (с. 416—417). Однако он также свидетельствует о том, что
304
«ни одна из наций североатлантической экономики не дала столь мощного современного ответа на мировую депрессию 1930-х гг., каким был Новый курс в Америке... На этом фоне европейские прогрессисты 1930-х гг. справлялись с тяжелы­ми временами с большим трудом» (с. 411).
101 Восхищение многими сторонами [жизни] СССР в нацистской среде можно было обнаружить и среди высших сановников режима. Оно пережило безоговорочное осуждение иудео-боль­шевизма. Например, Йозеф Геббельс, министр пропаганды гитлеровской антисемитской политики, публично нахваливал фильм Сергея Эйзенштейна (чьи родители были крещеными, но, по нацистской классификации, он считался евреем) «Бро­неносец Потемкин» (1926) за его передовую кинотехнику (см.: Bollenbeck G. Tradition, Avantgarde, Reaktion: deutsche Kontro­versen um die kulturelle Moderne 1880—1945. Frankfurt am Main, 1999).
102 De Grazia V. Nationalizing Women: The Competition between Fascist and Commercial Cultural Models in Mussolini's Italy // The Sex of Things: Gender and Consumption in Historical Pers­pective / Ed. by V. De Grazia. Berkeley, 1996. P. 337-58.
103 В Италии натуральное потребление достигало 33 % валового национального продукта. В Германии число городских семей с земельными участками выросло за межвоенный период (см.: De Grazia V. Establishing the Modern Consumer Household // The Sex of Things: Gender and Consumption in Historical Perspective / Ed. by V. De Grazia. Berkeley, 1996. P. 151-61).
104 Радио пришло в 50 % британских домохозяйств за десятилетие и в 80 % — менее чем за двадцать лет (см.: Bowden S., Offen ?. The Technological Revolution that Never Was: Gender, Class, and the Diffusion of Household Appliances in Interwar England // The Sex of Things: Gender and Consumption in Historical Perspective / Ed. by V. De Grazia. Berkeley, 1996. P. 244-74).
105 Wyrwa U. Consumption and Consumer Society: A Contribution to the History of Ideas // Strasser S. et al. Getting and Spending. P. 431—447. Бум в немецком потреблении наступил вскоре по­сле второй мировой войны.
106 Grichenko Wells L. The Role of Advertising in the Soviet Union / Ph. D. dissertation. Univ. of Tennesse, 1992; Барнс Р. Обществен­ная психология в США и СССР в 20—30-х годах в свете тео­рии потребления // Вопр. истории. 1995. №2. С. 133—137; Cox R.B. The Creation of the Socialist Consumer: Advertising, Citizenship and NEP / Ph. D. dissertation. Indiana Univ., 1999
305
(была мне недоступна); см. также: Kiaer Ch.H. The Russian Constructive «Object» and Revolutionizing of Everyday Life, 1921—1929 / Ph. D. dissertation. Univ. of California, Berkeley, 1995 и West S. Constructing Consumer Culture: Advertising in Imperial Russia to 1914 / Ph. D. dissertation. Univ. of Illinois at Champaign-Urbana, 1995.
107 Hessler J. Culture of Shortages: A Social History of Soviet Trade, 1917-1953 / Ph. D. dissertation. Univ. of Chicago, 1996; Ran­dall A. The Campaign for Soviet Trade: Creating Socialist Retail Trade in the 1930s / Ph. D. dissertation. Princeton Univ., 2000.
108 Осокина Е. За фасадом «Сталинского изобилия»: распределе­ние и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927-1941. М., 1998.
109 Roberts. Civilization Without Sexes; De Grazia V. How Fascism Ruled Women.
110 Как писал Джеффри Бест, воинская повинность была объявле­на всеобщей, но во Франции половина призывников второго года была привлечена к нестроевой службе. В то же время в России две трети населения, обладающего избирательным правом, были освобождены от воинской повинности, а в Гер­мании более половины возможных призывников не попадали в войска. Правительства были просто не подготовлены (и в любом случае не могли себе позволить) к тому, чтобы провести полную мобилизацию, о которой они объявили. (см.: Best P.J. The Militarization of European Society, 1870-1914 // The Mili­tarisation of the Western World / Ed. by J. Jillis. New Brunswick, 1989. P. 13-29).
111 Geyer M. The Militarisation of Europe,1914-1945 // Gillis, ор. cit., P. 65—102; цит. на с. 65, 101. Гейер объясняет, что понима­ние «милитаризма» как проблемы живучести довоенных элит затемняет характер милитаризации в XX в. Уже не только юн­керы, но и нацисты сошли со сцены, и тем не менее после вто­рой мировой войны европейские общества создали еще более крупные вооруженные силы и военно-промышленные ком­плексы. Мы можем к этому добавить, что даже в Соединенных Штатах, где военные расходы сократились с 28 до 15 % нацио­нального валового продукта между 1913 и 1940 гг., планирова­ние, обеспечение и экономическая мобилизация ради войны не стояли на месте, особенно после изучения правительством со­стояния военной промышленности в 1934—1936 гг.
112 Holquist P. 'Information is the Alpha and Omega of our Work': Bolshevik Surveillance in its Pan-European Context // J. of
306
Modern Hist. 1997. N 69. P. 415-50. Эрик Лор показал, что го­сударственная экспроприация частной собственности, обычно связываемая с большевиками, началась во время войны и каса­лась предприятий, принадлежавших иностранным подданным (особенно немцам), и что многие из тех, кто проводил кон­фискацию, продолжали заниматься этим в 1918 г. и позже (см.: Lohr Enemy Alien Politics within the Russian Empire during World War I / Пересмотр. и испр. рук. диссертации. 2000 (с лю­безного разрешения автора)).
113 Дэвид Кру утверждает, что «Веймарское государство социаль­ного обеспечения черпало вдохновение не столько в твердой вере в социальный прогресс, как это описывает Пойкерт, сколько в отчаянной потребности Германии в „социальной реконструкции" после пережитых ею войны, поражения, ре­волюции и инфляции». Разумеется, эти мотивации не явля­ются взаимоисключающими (см.: Crew D. The Ambiguities of Modernity: Welfare and the German State from Wilhelm to Hitler // Society, Culture, and the States in Germany, 1870-1930 / Ed. by G. Eley. Ann Arbor, 1996. P. 319-44, цит. на с. 325—26). Пойкерт возлагает вину за падение Веймар­ской республики, в частности, на те ожидания, которые она не смогла оправдать. Вместе с тем в другом месте он утверждал, что и нацизм пробудил надежды, которые не смог превратить в реальность (см.: Peukert D. Inside Nazi Germany... P. 46, 73-76).
114 Bessel R. Germany after the First World War. Oxford, 1993. P. 5, 169-96; Peukert D. The Weimar Republic: The Crisis of Classical Modernity. New York, 1992. Пойкерт показывает, что государ­ственное социальное обеспечение в период Веймарской рес­публики было бюрократизированным и анонимным, многие цели имели схематичный характер, а негосударственные, в осо­бенности религиозные, благотворительные организации уси­ленно старались восполнить существовавшие пробелы.
105 State Economy, and Society in Western Europe 1815—1975 / Ed. by P. Flora et al. London, 1983. Vol. 1. См. в особенности таб­лицы с датами введения социального страхования в каждой западноевропейской стране (с. 454) и динамику его распро­странения (с. 460—461); см. также: Johnson. Modern Times... P. 14-15.
106 Madison В. A. Social Welfare in the Soviet Union. Stanford, 1968; см. также: Rubinow I. M. Studies in Workmen's Insurance: Italy, Rus­sia, Spain / Ph. D. dissertation. Columbia Univ., 1911 и Best P. J.
307
The Origins and Development of Insurance in Imperial and Soviet Russia / Ph. D. dissertation. New York Univ., 1965. Бест отмеча­ет, что советское государство уничтожило частное страхование (после года нерешительных колебаний), но вскоре было вы­нуждено воссоздать различные страховые системы. В 1921 г. власти издали декрет о введении страхования от пожаров, больных животных, потерь урожая и транспортных происше­ствий. Также было разрешено добровольное частное страхова­ние. После того как кампания за индустриализацию вызвала к жизни систему социальных гарантий, а частное страхование было ликвидировано, нэповская система государственного страхования (Госстрах) стала служить главным образом насе­лению, занятому в сельском хозяйстве. Бест, указывая на сход­ство между госстраховскими актуариями, работниками рекла­мы, гонорарными работниками и торговым персоналом, утвер­ждает, что страховка в Советском Союзе, в сущности, была «капиталистической» по своему характеру.
117 См.: The Bolshevik Revolution 1917—1918: Documents and Ma­terials / Ed. by J. Bunyan, H. H. Fisher. Stanford, 1961. P. 308.
118 Dewar M. Labour Policy in the USSR 1917-1928. London, 1956; Minkoff J. The Soviet Social Insurance System since 1921 / Ph. D. dissertation. Columbia Univ., 1959.
119 Rimlinger G. V. Welfare Policy and Industrialization in Europe, America, and Russia. New York, 1974. P. 260-69.
120 Abrahamson R. The Reorganization of Social Insurance Institu­tions in the U. S. S. R. // Intern. Labour Rev. 1935. Vol. 31.
121 Minkoff. The Soviet Social Insurance System... P. 25-28.
122 При Хрущёве уровень социальных пособий существенно вырос, но и тогда цель состояла в стимулировании производительно­сти труда и подавлении текучести кадров (см.: Социальное обеспечение в СССР: Сборник официальных материалов. М„ 1962; см. также: Schlesinger R. The New Pension Law // Sov. Stud. 1957. Vol. 8, N 3. P. 307-20.
123 Madison B. A. Social Welfare... P. 49.
124 Rimlinger G. V. The Trade Union in Soviet Social Insurance: Historical Development and Present Functions // Industr. and Labor Relat. Rev. 1961. Vol. 24, №3. P. 397-418. Комиссариат Социального Обеспечения (Наркомсобес) нес ответствен­ность только за опекунство и долгосрочное вспомоществова­ние. Большая часть пособий — от пособий по нетрудоспособ­ности до оплачиваемого отпуска — стала распространяться че­рез профсоюзы и ими регулироваться. В середине 1930-х гг.
308
профсоюзы были освобождены от ответственности за медицин­ское обслуживание, поскольку в качестве [конституционного] права оно стало скорее частью общего бюджета правительства, чем бюджета социального страхования. В 1937 г. профсоюзы передали пенсии по старости в ведение комиссариата социаль­ного обеспечения, в то же время сохранив за собой основную массу расходов на социальное обеспечение. Комиссариаты со­циального обеспечения были учреждениями республиканского уровня. Управление профсоюзами (ВЦСПС) было всесоюзным.
125 Pedersen. Family, Dependence. Ее исследование в основном по­священо выработке политического курса. Социально-истори­ческие зарисовки женщин, мужчин и детей, бывших мишенью политических технологов, и их реакций редки. Ср.: Thane P. Women in the British Labour Party and the Construction of State Welfare, 1906-1939 // Mothers of a New World: Maternalist Po­litics and the Origins of Welfare States / Ed. by S. Koven, S. Mi­chel. New York, 1993. P. 343—77. Мнение о матерналистких влияниях на «новый курс» см.: Mink G. The Wages of Mother­hood: Inequality in the Welfare State, 1917-1942. Ithaca, NY, 1995.
126 Horn D. G. Social Bodies: Science, Reproduction, and Italian Modernity. Princeton, 1994. Кампании против контрацепции в Италии поставили проблему контроля над рождаемостью в центр общественного интереса. В то же время многие высшие руководители оказались в центре внимания из-за отсутствия потомства.
127 De Grazia V. How Fascism Ruled Women. В ее исследовании Италия сильно напоминает католическую Францию: отсутст­вует насильственная стерилизация (которую практиковали нацисты), но есть «исправительные» налоги на холостяков и за бездетность, ограничения на использование контрацептивов и запрет на аборты. Но если в Италии гомосексуальность была поставлена вне закона, то во Франции этого не было.
128 Дэвид Кру дает хороший обзор дискуссии о тендере и соци­альном обеспечении, не предлагая каких-либо решений (см.: Crew D. Ambiguities of Modernity).
129 Другими шагами были закон о защите матери и ребенка (1937) и закон о национальном страховании здоровья (1938). Наиболее далеко идущей практической мерой был закон о военной по­мощи (1937) (см.: Garon S. Molding Japanese Minds: the State in Everyday Life. Princeton, 1997; см. также: Uno К. Passages to Modernity: Motherhood, Childhood, and Social Reform in Early Twentieth Century Japan. Honolulu, 1999).
309
130 Beck H. The Origins of the Authoritarian Welfare State in Prussia: Conservatives, Bureaucracy, and the Social Question, 1815—70. Ann Arbor, 1995.
131 Ноrn D. Social Bodies...
132 Джордж Штайнмец, который очерчивает четыре парадиг­мы социального регулирования, показывает, что огосударст­вление социального обеспечения не была однонаправленным процессом (см.: Steinmetz G. Regulating the Social: The Wel­fare State and Local Politics in Imperial Germany. Princeton, 1993).
133 Канцлер фон Папен, например, обвинял своих предшественни­ков в том, что они «созданием своего рода государства социаль­ного обеспечения» — этого кошмарного бремени и извращения нормального управления — привели к «моральному истоще­нию» (см.: Dokumente zur deutschen Verfassungs-geschichte / Ed. by E. Hunber. Stuttgart, 1966. Vol. 3. P. 486).
134 Beveridge W. H. Social Insurance and Allied Services. New York, 1942. Беверидж пошел гораздо дальше своих полномочий на проведение технической реформы социального страхования и очертил общее видение правительственных обязательств по освобождению от нищеты.
135 Flora P., Heidenheimer A. J. The Historical Core and Changing Boundaries of the Welfare State // The Development of the Welfare State in Europe and America / Ed. by P. Flora, A. J. Hei­denheimer. New Brunswick, London, 1981. P. 17—34.
136 Myrdal A. Nation and Family: The Swedish Experiment in Demo­cratic Family and Population Policy. New York, 1941. Мирдал, подобно многим другим европейцам, посетила Америку, чтобы своими глазами увидеть, как работает знаменитый Новый курс. Один историк подсчитал, что общие затраты Америки на программы занятости населения и пособия по безработице в 1930-х гг. превратили страну в самый щедрый — по социаль­ным расходам — режим того времени (6.31 % национального валового продукта в 1938 г. в сравнении с 5.59 % в Германии и 5.01 % в Британии). Но этот историк не пытался (или ему бы­ло довольно трудно) провести параллель с советскими показа­телями: «занятость населения» (55 % расходов на социальные нужды в США) была там почти всеобщей (см.: Amenta ?. Bold Relief: Institutional Politics and the Origins of Modern American Social Policy. Princeton, 1998.)
137 Единственным исключением является Римлингер (см.: Rim-linger. Welfare Policy...).
310
138 Amenta E. Bold Relief... P. 247-48; Rodgers. Atlantic Crossings... P. 485—501. Впоследствии Беверидж был крайне смущен тем, что его провозгласили архитектором государства всеобщего благосостояния (см.: Bruce M. The Coming of the Welfare State. London, 1961 и Harris J. William Beveridge: A Biography. Ox­ford, 1977).
139 Tiander K. Das Erwachen Osteuropas: die Nationalitatenbewegung und Russland der Weltkrieg. Erinnerungen und Ausblicke. Vienna; Leipzig, 1934; Borys J. The Sovietization of the Ukraine, 1917—1923: The Communist Doctrine and Practice of National Self-Determination, rev. ed. Edmonton, 1980.
140 Werth P. Non-Russians on 'Russification': Religious Conversion, Indigenous Clergy, and Negotiated Assimilation in Late-Imperial Russia. Статья представлена в Принстонском университете в феврале 2000 г.
141 Rich N. Hitler's War Aims. New York, 1974. 2 vols; Milward A. S. War, Economy, and Society, 1939-1945. London, 1977; The Japanese Wartime Empire, 1931 — 1945 / Ed. by P. Duus et al. Princeton, 1996. До 1931 г. японский империализм учился и за­имствовал из европейских образцов. В то же время вынашива­лись идеи о замене Китая в качестве азиатского «срединного царства» [Японией] (см.: Gann L. H. Western and Japanese Co­lonialism: Some Preliminary Comparisons // The Japanese Colo­nial Empire, 1895-1945 / Ed. by R. H. Meters, M. Peattie. Princeton, 1984. P. 497—525; Beasley W. G. Japanese Imperialism, 1894-1945. Oxford, 1987).
142 Hirsch F. Empire of Nations: Colonial Technologies and the Making of the Soviet Union, 1917-1939 / Ph. D. dissertation. Princeton Univ., 1998; см. также: Martin T. An Affirmative Action Empire: Ethnicity and the Soviet State, 1923-1938 / Ph. D. dissertation. Univ. of Chicago, 1996.
143 Liber G. O. Soviet Nationality Policy, Urban Growth, and Identity Change in the Ukrainian SSR 1923-1934. New York, 1992. P. 32-33. Об Эстонии см.: Aun К. The Cultural Autonomy of National Minorities in Estonia // Yearbook of the Estonian Learned Society in America. 1951—53. Vol. 1. P. 26—41. Исследо­вания Советской Украины в период между войнами могли бы выиграть от сравнений с Польшей (см.: Horak S. Poland and Her National Minorities, 1918-1939. New York, 1961; Vyvytsky S., Baron S. Western Ukraine under Poland in Ukraine: A Concise Encyclo­pedia, I. Toronto, 1963. P. 833-50; Motyl A.J. Ukrainian Natio­nalist Political Violence in Inter-War Poland, 1921-1939 // East
311
Europ. Quart. 1985. Vol. 19, N 1. P. 45-55; Stachura P. National Identity and the Ethnic Minorities in Early Inter-War Poland // Poland between the Wars. New York, 1998. P. 60-86).
144 Livezeanu I. Cultural Politics in Greater Romania: Regionalism, Nation Building, and Ethnic Struggle, 1918-1930. Ithaca, 1995. Ср. с Молдавией, основанной в 1924 г. и расширенной в связи со второй мировой войной: Dima N. From Moldova to Moldova: The Soviet-Romanian Territorial Dispute. New York, 1991 и King Ch. The Moldovans: Romania, Russia, and the Politics of Culture. Stanford, 2000.
145 Ataturk and the Modernizaiton of Turkey / Ed. by J. M. Landua. Boulder, CO, 1984; Brockett G. D. Collective Action and the Tur­kish Revolution: Towards a Framework for the Social History of the Ataturk Era, 1923-1928 // Turkey before and after Ataturk: Internal and External Affairs / Ed. by S. Kedourie. London and Portland, OR, 1999. P. 44-66.
146 Ataturk and the Modernizaiton of Turkey...; Brockett G. D. Col­lective Action and the Turkish Revolution... P. 44—66. См. также: Northrop D. T. Uzbek Women and the Veil: Gender and Power in Stalinist Central Asia / Ph. D. dissertation. Stanford Univ., 1999. В Турции было запрещено ношение фесок, но разреша­лась паранджа, хотя Ататюрк публично высказывал неодоб­рение по этому поводу. В 1830-м г. «тюркификация» страны все больше вращалась вокруг тюркской «расы», [идея кото­рой] подкреплялась теориями о тюрках центральной Азии как прародителях всей цивилизации (см.: Keydar С. The Ot­toman Empire // After Empire: Multiethnic Societies and Na­tion-Building. The Soviet Union and the Russian, Ottoman, and Habsburg Empires / Ed. by K. Barkey, M. von Hagen. Boul­der, 1997. P. 30-44; Mardin S. The Ottoman Empire // Ibid. P. 115-29).
147 Lenczowski G. Russia and the West in Iran, 1918-1948: A Study in Big-Power Rivalry. Ithaca, NY, 1949.
148 Young L. Japan's Total Empire: Manchuria and the Culture of Wartime Imperialism. Berkeley, 1998, цит. на с. 303. В массовую эмиграцию вылилось переселение в Маньчжоу-го более чем 300 000 крестьян, что аналогично потоку итальянских кре­стьян в Ливию в 1930-е гг. (см.: Segre С. The Fourth Shore: The Italian Colonization of Libya. Chicago, 1974). О межвоенной миграции внутри Советского Союза, в особенности о мигра­ции этнических русских в другие республики, см.: Simon G. Nationalism and Policy towards the Nationalities in the Soviet
312
Union: From Totalitarian Dictatorship to Post-Stalinist Society. Boulder, CO, 1991. P. 118-25.
149 Robinson M. 1) Broadcasting, Cultural Hegemony, and Colonial Modernity in Korea, 1924—1945 // Colonial Modernity in Korea / Ed. by G. Shin, M. Robinson. Cambridge, MA, 1999. P. 52-69; 2) Mass Media and Popular Culture in 1930s Korea: Cultural Control, Identity, and Colonial Hegemony // Korean Studies: New Pacific Currents / Ed. by D. Suh. Manoa, 1999. P. 59-82. 150 Brooks B.J. Peopling the Japanese Empire: The Koreans in Man­churia and the Rhetoric of Inclusion // Japan's Competing Mo­dernities: Issues in Culture and Democracy 1900—1930 / Ed. by S. Minichiello. Manoa, 1998. P. 25-44.
151 Castillo G. Peoples at an Exhibition: Soviet Architecture and the National Question // Socialist Realism without Shores / Ed. by Th. Lahusen, E. Dobrenko. Durham, NC, 1997. P. 91-119; см. также: Паперный В. Культура два. 2-е изд. М., 1996 и Gam­brellj. The Wonder of the Soviet World // New York Rev. of Books. 1994. Vol. 22. December. P. 30-35.
152 Памятник народному хозяйству: ВДНХ исполнилось 60 лет // Коммерсант. 1999. 30 июля.
153 Кастилло перегибает палку, рассматривая Советский Союз как мир в себе, и упускает возможность сравнения советской архитектуры с WPA или нордическими мотивами, описан­ными в прим. 24; см. также: Lebovics H. True France: The Wars over Cultural Identity, 1900-1945. Ithaca, 1992 и Marshall D. B. The French Colonial Myth and Constitution Making in the Fourth Republic. New Haven, 1973.
154 Tipps D. С Modernization Theory and the Comparative Study of Societies: A Critical Perspective // Compar. Stud. in Soc. and Hist. 1973. Vol. 15, N 2. P. 199-226; Pletsch С. The Three Worlds, or the Division of Social Scientific Labor, circa 1950—1975 // Ibid. 1981. Vol. 23, N 2. P. 565-90.
155 Schapiro L. Totalitarianism. London, 1972; Gleason A. Totalita­rianism: the Inner History of the Cold War. New York, 1995; Liebich A. From the Other Shore: Russian Social Democracy after 1921. Cambridge, MA, 1997.
156 Allen W. Sh. The Nazi Seizure of Power: the Experience of a Single German Town 1922-1945. New York, 1965, 1984.
157 Детально о советской политической системе и ее динамике см. мою книгу: Magnetic Mountain, гл. 7.
158 Kolakowski L. Communism as a Cultural Formation // Survey. 1985. Vol. 29, ? 2. P. 136-48; см. также: Gross J. EEPS.
313
159 Mazower M. Dark Continent: Europe's Twentieth Century. New York, 1999; см. также: Newman K.J. European Democracy bet­ween the Wars. London, 1970; нем. ориг.— 1965). К силе наци­стского вызова и запоздалости британского ответа Мейзовер стал внимательно относиться благодаря изучению опыта Гре­ции во время нацистской оккупации и непосредственно после второй мировой войны.
160 Overy R.J. War and Economy in the Third Reich. Oxford, 1994.
161 Живучесть этого спора очевидна из: Rossman M. National So­cialism and Modernization // Bessel. Fascist Italy and Nazi Ger­many... P. 197-229.
162 Peukert. The Weimar Republic... P. xiii; Burleigh M., Wipper­mann W. The Racial State: Germany 1933-1945. New York, 1991, цит. на с. 2—4.
163 Четверо из шести мыслителей, выбранных для данной книги (Шпенглер, Хайдеггер, Шмитт и Зомбарт), не укладываются в эти рамки (см.: Herf J. Reactionary Modernism: Technology, Cul­ture, and Politics in Weimar and the Third Reich. New York, 1984). Совершенно противоположную аргументацию см.: Ваитап ?. Modernity and the Holocaust. Ithaca, 1989.
164 По поводу того, что можно было бы назвать проблемой «ил-либеральной субъективности», см.: Hellbeck J. Laboratories of the Self: Diaries from the Stalin Era / Ph. D. dissertation. Columbia Univ., 1998.
165 Iriye A. Power and Culture: the Japanese-American War, 1941— 1945. Cambridge, MA, 1981.
166 Fulop-Miller R. The Mind and Face of Bolshevism: An Examination of Cultural Life in Soviet Russia. London and New York, 1927. P. 4.
167 Van Atta D. The USSR as a 'Weak State': Agrarian Origins of Resistance to Perestroika // World Politics. 1989. Vol. 42, N1. P. 129—49; см. также: Lindbloom Ch. Politics and Market. New York, 1977.
168 Немалая ирония есть в том, что «теории» массового общества стали особенно популярны в 1950-х гг., когда массовое общест­во и массовая политика вытеснялись массовым потреблением. Их обзор см.: Giner S. Mass Society. New York, 1976; см. также: Geiger Th. Die Legende von der Massengesellschaft // Arch. Rechts- und Sozialphilosophie. 1951. Vol. 39, N3. P. 305-53.
169 Stahl K. British and Soviet Colonial Systems. London, 1951; Se­ton-Watson H. The New Imperialism. Chester Springs, PA, 1961.
170 Kolarz W. Russia and Her Colonies. New York, 1953. P. 307-308; Seton-Watson H. The New Imperialism...; Bennigsen A. Coloniza-
314
tion and Decolonization in the Soviet Union // J. Contemp. Hist. 1969. Vol. 4, N 1. P. 141-52.
171 См. также провидческую работу: Stead W. Th. The Americaniza­tion of the World, or, The Trend of the Twentieth Century. New York, 1902. Автор предвидел будущее могущество Соединенных Штатов. Касательно Британской империи, исходя из расовых соображений, он выступал за ее слияние с Соединенными Шта­тами. В противном случае, предупреждал он, Британия — в то время самая богатая и сильная страна в мире — окажется перед фактом «подавления нас Соединенными Штатами, которые станут центром притяжения англоговорящего мира... и, в итоге, низведения [Британии] до статуса англоговорящей Бельгии» (с. 396).
172 Как это ни удивительно, Эрик Хобсбоум в своей мировой ис­тории XX в. почти полностью обходит стороной Соединенные Штаты. Однако среди главных событий истории XX в. были не только неожиданные подъем и падение советского социализма и Советского Союза, не только основанное на насилии и в итоге остановленное разрастание Германии и Японии, сменившееся их мирным процветанием, не только первоначальное расшире­ние и долгий конец Британской и Французской империй, но и грандиозный колосс Соединенных Штатов (см.: Hobsbawm E. The Age of Extremes: A History of the World, 1914-1991. New York, 1994; Gambrell J. The Wonder of the Soviet World // New York Rev. of Books. 1994. Vol. 22. December. P. 30-35).
К ВОПРОСУ О ЖЕНСКОМ УДОВОЛЬСТВИИ: СЕКСУАЛЬНОСТЬ И ИДЕНТИЧНОСТЬ. Анна Тёмкина
Женское удовольствие как «отсутствие»: объяснительные модели
В женских сексуальных биографиях достаточно распростра­ненной является фиксация отсутствия удовлетворения и/или удовольствия в сексуальной жизни. По данным опроса населения в Санкт-Петербурге, оргазм испытывают в большинстве случаев: мужчины — 87, женщины — 46 %; никогда, редко или довольно редко: мужчины — 5, женщины — 36 % (репрезентативный опрос населения Санкт-Петербурга, 1996 г., выборка 2078 человек, — см.: Gronow et al., 1997).
В теоретических подходах есть несколько вариантов объясне­ния «гендерного разрыва» в сексуальном удовлетворении, к кото­рым относятся биологические, социально-культурные и дискур­сивные модели. При этом современным исследователям сексу­альности приходится так или иначе определять свою позицию по отношению к критической мысли Фуко и его последователей, ко­торая «принуждает» к рефлексии по поводу участия в проблема­тизации сексуальности, Фуко воспринимается как создатель «дискурсивности» (Фуко, 1996), вне которой невозможно мыслить феномен сексуальности. Женская сексуальность в теоретических дискурсах предстает как психофизиологическая инаковость, как проблема «либерального раскрепощения», как способ достиже­ния субъективности и как невозможность субъективации женско­го-иного.
«В 19 веке фригидность, безразличие и пониженная сексуаль­ная активность женщин считалась биологически нормальным» (Кон, 1988. С. 228). Оппозиция мужской активности и женской пассивности, посредством которой, в интерпретации Фрейда, обретается «нормальная» женственность, претерпев множествен­ные изменения, часто возвращается в тексты как имплицитное предположение об особенностях биологического строения жен-
316
ского организма и женского характера и вытекающих из них осо­бенностях психосексуального развития. При этом современная сексология разделяет положение о «биологически» нормальной пассивности женщины уже не так явно. Как указывает И. Кон, те­зис о (биологически) более позднем созревании эротических ре­акций у женщин постепенно заменяется тезисом об особенностях психофизиологии, о сложностях женской сексуальности, выте­кающей из конституциональных особенностей и/или особенно­стей индивидуальной биографии и воспитания: «женский оргазм и физиологически, и психологически сложнее мужского, и не все женщины его испытывают... В какой мере это зависит от консти­туциональных особенностей, а в какой — от условий воспитания и индивидуального опыта (некоторые женщины не испытывают оргазма при половом акте, но переживают его при мастурбации), сказать сложно» (Там же. С. 229).
Социология сексуальности связывает гендерный разрыв с репрессированной «викторианской» сексуальностью до перио­да «сексуальной революции» и с гендерной асимметрией обще­ственного порядка. Социально-культурные условия придают физиологическим особенностям разные формы, «подавленные» формы сексуальности — при изменении структурных условий — могут быть раскрепощены и трансформированы в иные. Конвен­циональной посылкой социологии сексуальности является те­зис о том, что «сексуальная революция» (60—70-е гг. на Западе) раскрепощает женскую сексуальность, повышает сексуальную удовлетворенность. Данные опросов, проводимые в Европе и в Северной Америке, иллюстрируют эти тенденции (см., напри­мер: Kontula, Haavio-Mannila, 1995). И. Кон указывает, что тен­денции сексуальной либерализации являются общемировыми. К ним относятся более раннее сексуальное созревание и пробу­ждение эротических чувств у подростков и начало сексуальной жизни, социальное и моральное принятие добрачной сексуаль­ности и сожительства, сужение сферы запретного в культуре и рост общественного интереса к эротике, рост терпимости по отношению к необычным, вариантным и девиантным формам сексуальности, увеличение разрыва между поколениями в сек­суальных установках, ценностях и поведении. Либерализация включает также ослабление «двойного стандарта», т. е. разных норм и правил сексуального поведения для мужчин и для жен­щин, ресексуализацию женщин, которых ранее мораль считала
317
асексуальными, рост значения сексуальной удовлетворенности как фактора удовлетворенности браком (Кон, 1997. С. 177). Сексуальность отделяется от репродукции, она становится ав­тономной и открытой для женщин (Giddens, 1992). Авторы, ра­ботающие в данной парадигме, в той или иной степени разделя­ют «репрессивную гипотезу», т. е. предполагают, что изменения (либерализация) сексуальности имеют контррепрессивный ха­рактер.
М. Фуко и его последователи критически относятся к социо­логическим проектам, способствующим «выведению секса в дис­курс» и «контролю за повседневными удовольствиями». Сек­суальность, интерпретируемая в духе Фуко, становится «рацио­нализированной», «финализированной», «технизированной», «про­фессионализированной», ее «стали характеризовать по одному из ее результатов, частому, но не строго необходимому, а именно — по удовольствию, которое она может доставить», в ней ведется постоянный учет сексуального удовольствия (Бежен, 1997. С. 15—16). «Оргазм становится одновременно и почти неиз­бежным атрибутом и эталоном измерения сексуального удоволь­ствия» (Там же. С. 17). Не имеет смысла повторять известную критику в адрес позитивистских исследований сексуальности со стороны последователей Фуко, однако укажем, что сексуальное удовлетворение как «атрибут и эталон» сексуальности имеет разный смысл для мужчин и для женщин, что часто ускользает от гендерно-нечувствительных исследований и исследователей. Дискурс телесного удовольствия принуждает женщину к нему, но одновременно и препятствует реализации данного принужде­ния. Сексуальность как социальная практика наделяется теми смыслами, которые предложены и ограничены соперничающими дискурсами, однако, как будет показано далее, ни один из этих дискурсов не является гендерно-индифферентным.
В феминистской литературе феномен «гендерного разрыва» трансформируется в концепт инаковости женщины и женской сексуальности. Начиная с Симоны де Бовуар, утверждается, что женщина «познает и выбирает себя в мире, где мужчины застав­ляют ее принять себя как Другого: ее хотят определить в качестве объекта» (Бовуар, 1997. С. 40), «он - Субъект, он — Абсолют, она — Другой» (Там же. С. 28). Сексуальность женщины иная, определяемая как объектная (на русском языке см. также социо­логическую интерпретацию женской инаковости — Голод, 1999,
318
2000; культурологическую- Жеребкина, 1998, 1999, 2000б). В постструктуралистской феминистской литературе — под влия­нием исследований власти и сексуальности М. Фуко — сексуаль­ность интерпретируется как результат исторически определен­ных отношений власти, в рамках которых женский опыт «кон­тролируется посредством определенных, культурно детермини­рованных образов женской сексуальности» (McNay, 1992. С. 3). Феминистские теоретики, критически переосмыслившие Фуко, Лакана, Дерриду, утверждают, что женская сексуальность невы­разима в фалло(ло)гоцентричной (патриархатной) системе. Эта система обращается не к женщинам, что совпадает с тезисом Фу­ко об античной морали «заботы о себе». Мораль обращена к муж­чинам, к тем, у кого есть относительная свобода, а не к женщинам, на которых наложены запреты и которые появляются в такой системе лишь в качестве объектов (Фуко, 1996. С. 294—295). «Мораль, следовательно, мужская, где женщины появляются лишь в качестве объектов или, в лучшем случае, партнеров, ко­торых следует формировать и воспитывать, когда они в твоей власти...» (Там же).
Современные теоретики феминизма постструктуралистского направления (см., например: Люс Иригарэй, 1999) утверждают, что женщина как другой остается за пределами фаллологоцен­тричной системы, в которой она не может быть репрезентирована. «Нельзя ожидать, что женское желание говорит на том же языке, что и мужское; несомненно, женское желание погребено под той логикой, что доминирует на Западе со времен греков» (Там же. С. 66). Женщина в традиционной культуре «определялась через конститутивное отсутствие параметра желания в структуре жен­ской субъективности: она не обладала собственным желанием, но воплощала объект желания для мужского субъекта, для которого параметр желания был конститутивным» (Жеребкина, 2000а. С. 45). Женская субъективность не может быть исследуема в структуре традиционного дискурсивного знания. Инаковость женщины становится препятствием как для репрезентации, так и для анализа сексуальности: средства интерпретации сами «пора­жены» фаллологоцентричными смыслами, за пределы которых они не могут проникнуть. Именно поэтому современные фемини­стки критически относятся к «гендерной слепоте» Фуко. «Сексу­альность не только в общем и традиционном плане, но также и в дискурсе Фуко конструируется не как гендерно определенная
319
(имеющая мужскую и женскую формы), а просто как мужская. Даже тогда, когда сексуальность пребывает... в женском теле, она предстает как свойство или достояние мужчины» (Лауретис, 2000. С. 356). Пафос феминистской критики сводится к тому, что значимость работ Фуко «ограничена равнодушием к тому, что после него мы могли бы назвать „технологией гендера" — к техникам и дискурсивным стратегиям, при помощи которых конструируется гендер» (Там же. С. 358).
В соответствии с положениями феминистских теоретиков сек­суальность конструируется дискурсивными стратегиями как ген­дерно определенная — и в этом заключается их главное несогла­сие с Фуко. Феминистские теоретики так или иначе критикуют тезис о женской сексуальности как конститутивном параметре субъективности. Чтобы выйти из тупика теоретического противо­речия потребности в женской репрезентации и ее невозможности, такие французские исследователи, как Люси Иригарэй и Юлия Кристева, предлагают обратиться к новым репрезентациям жен­ских практик и интерпретациям субъективного опыта телес­ности, преодолевающим разделение мира на субъекты и объек­ты и утверждающим независимость инаковости.
Параллельно внутри феминизма возникает критика сведения сексуальности к отношениям власти и подчинения, сексуально­сти рассматриваются как множественные и внутренне иерархизи­рованые. Феминистский дискурс породил новый виток интерпре­таций и дебатов о женской сексуальности (Рубин, 1999). «Отно­шения между феминизмом и сексом являются сложными», — пишет американский антрополог Г. Рубин (1999. С. 42). «Феми­нистской мысли попросту не хватает углов зрения, взгляд под которыми может представить более полную картину социальной организации сексуальности» (Там же. С. 51). Одна традиция внутри феминизма призывает к женскому сексуальному осво­бождению (распространяемому и на женщин, и на мужчин). Другая — рассматривает сексуальное освобождение как то, что расширяет привилегии мужчин. Критикуя «антисексуальные» тенденции феминистского дискурса, «воссоздающего весьма кон­сервативную мораль», Рубин утверждает, что «сексуальное осво­бождение было и продолжает оставаться целью феминизма» (Там же. С. 44).
Итак, проблема женской сексуальности в теоретических дис­курсах остается проблемой «сексуальной либерализации», иным
320
образом конструирующей женскую субъективность по сравнению с мужской. С одной стороны, утверждается «недостаточность» раскрепощения женской сексуальности, сопряженная с особыми женскими депривациями, с другой — то, что «принудительность» раскрепощения иная по сравнению с мужской.
Индивидуальный опыт и способы сексуальной идентифика­ции, которые анализируются в данной статье, воспроизводят так­же теоретическую проблему «недостаточности» и одновременно «невозможности» конституирования женской субъектности че­рез параметры желания/удовольствия. В данном исследовании сексуальность анализируется на двух уровнях — индивидуальном и дискурсивном. Анализ сексуальности на уровне индивидуаль­ного опыта показывает, что женская идентичность остается коге­рентной только при наличии в ней качеств, описываемых в тер­минах пассивности, зависимости, безответственности, некомпе­тентности, т. е. при позиционировании себя в качестве объекта мужского действия и желания. Средства сексуальной иденти­фикации женщины формируются в зависимости от «взгляда» и оценки значимого другого (мужчины).
Либеральный дискурс «сексуального раскрепощения» конца 80—90-х гг. задает системы референции для интерпретации ин­дивидуального опыта, он принуждает оценивать сексуальную жизнь относительно удовольствия, одновременно заставляя женщину мыслить себя в качестве объекта сексуального взаимо­действия.
Задача, которая поставлена в данном исследовании — анализ сексуального опыта, который воспринимается и интерпретиру­ется как непосредственно переживаемый, — не претендует на использование концепции Фуко и следование его методологии. Она лишь отсылает к Фуко своей постановкой и пафосом, а также позволяет критически отнестись к собственному исследователь­скому дизайну и полученным результатам. Либеральный дискурс задает дизайн социологических исследований (в том числе и дан­ного проекта), в которых изменения сексуальности связываются с ее «освобождением», критериями чего в числе прочего высту­пает степень удовлетворенности сексуальными отношениями. Представление об удовольствии как о желаемой ценности разде­ляется и исследователями, и исследуемыми и выступает в каче­стве значимой референции гендерной идентичности, формируе­мой и репрезентируемой в сфере сексуального.
321
Исследовательская проблема и эмпирические данные
Настоящее исследование женской сексуальности и удовольст­вия опирается на результаты российско-финского проекта, осу­ществленного в Санкт-Петербурге в 1996—1997 гг. Эмпириче­скую базу составляют 25 биографий городских женщин с высшим образованием трех возрастных когорт, полученных методом глу­бинного фокусированного интервью1.
Целью статьи является анализ конструкта удовольствия и его соотношения с женской идентичностью, репрезентируемой в био­графиях. Соотношение идентичности и удовольствия рассматри­вается на двух уровнях — на уровне дискурсивной ситуации и на уровне индивидуального опыта.
Дискурсивная ситуация по отношению к сексуальности ме­няется в России в конце 80-х гг. Сексуальность становится те­мой публичного дискурса, в рамках которого озвучивается новая тема телесного удовольствия. В индивидуальном опыте женщин удовольствие переосмысляется как необходимая составляющая сексуальной жизни (биографии). Наличие/отсутствие удоволь­ствия становится значимым компонентом гендерной (женской) идентификации.
Материалы биографий позволяют проанализировать, каким образом меняется отношение к удовольствию в конструкции женской сексуальности.
Удовольствие не являлось специальным предметом данного интервьюирования. Интервью посвящалось широкому спектру вопросов, касающихся сексуальности, и включало следующие те­мы: детство, студенческие годы, брак, развод, вдовство, парал­лельные сексуальные отношения, отношения со стабильным партнером (партнерами), задавались вопросы, касающиеся разго­воров о сексе с партнером, любви, отношения к адюльтеру, сексу­ального насилия, сексе под давлением, детского сексуального опыта, ревности, контрацепции, абортов, деторождения, менст­руации, климакса, венерических заболеваний, контрацепции, сек­суальных техник, тела, гомосексуализма.
Описание удовольствия в интервью появляется в разных ре­чевых ситуациях. Почти в половине случаев рассказы об удоволь­ствии и сексуальном удовлетворении являются неспровоциро­ванными, возникшими в повествовании без специальных вопро­сов интервьюера. В одном случае данный сюжет не обсуждается:
322
интервьюер не задает прямых вопросов, а информантка тему не затрагивает. Примерно в одной трети интервью задавались прямые вопросы, касающиеся сексуального удовлетворения и оргазма, или косвенные (например, «что самое приятное в сексу­альных отношениях»), в том случае, когда в повествовании воз­никали тематически близкие сюжеты. В остальных случаях ин­тервьюеры вопросами об удовлетворении задавали новую тему, на которую реагировали отвечающие.
Смысл удовольствия как индивидуального опыта зависит от контекста, в который он помещен в рассказе. Значимые смысловые ряды, т. е. доминирующие темы рассказов, задают рамки интерпретации удовольствия. К таким темам относятся брак—деторождение, чувства, личные отношения, самоутвержде­ние, телесность. В исследовании, ранее осуществленном в рамках данного проекта, мной были выделены следующие сценарии сексуальности: пронатальный (рассказ о сексуальной жизни вы­страивается как рассказ о семейной жизни, родах, абортах), ро­мантический (рассказ о любви и чувствах), коммуникативный (рассказ о дружбе), гедонистический (рассказ о телесных взаимо­действиях и удовольствиях) (Тёмкина, 1999). Впоследствии был реконструирован еще один сценарий — рыночный (рассказ о сексе как предмете обмена благами).
Для описания удовольствия используются разные речевые приемы. В некоторых случаях (это наиболее характерно для стар­шей возрастной когорты) описание вызывает затруднения, ин­формантки избегают прямого обсуждения темы, используют сло­ва-эвфемизмы, указательные местоимения и пр., указывают на сложности, которые у них вызывает предмет разговора («Мы в советское время рожденные, считая, что секса как такового нет, и женщине стыдно ты-ты-ты» (58 лет)). В других случаях рас­сказ об удовольствии вписывался в нарратив об отношениях (в сексуальных отношения «самое приятное — когда человек думает о тебе» (59 лет)), самоутверждении («Я ничего не испы­тала, кроме морального удовлетворения» (32 года)) и наделялся синонимическим им смыслом. В интервью содержатся и нарра­тивы, фокусируемые на телесном удовольствии, в которых ин­формантки оперируют «сексологической» лексикой, описывая сексуальное удовольствие (и/или удовлетворение), оргазм, воз­буждение, желание и используя разнообразную сопряженную (в том числе повседневную) лексику.
323
Различные интерпретации удовольствия зависят от помеще­ния женщиной себя в определенную позицию, от способов иден­тификации в сексуальных отношениях. В процессе идентифика­ции используются дискурсивные средства, из которых здесь нас интересует соотношение двух процессов — «принуждение» к удо­вольствию и «принуждение» к женственности как культурно приемлемой гендерной идентичности.
Рассмотрим сначала дискурсивную ситуацию, а затем проана­лизируем смыслы удовольствия в сексуальных биографиях жен­щин, правил его производства и роли в формировании гендерной идентичности.
Сексуальность в России 90-х гг.: дискурсивная ситуация
Общую дискурсивную ситуацию в России 90-х гг. по отноше­нию к сексуальности изменил публичный гедонистический дис­курс, включающий репрезентацию сексуальности как действия, направленного на удовольствие, и пришедший на смену публич­ному молчанию о сексуальности.
Во второй половине 80-х гг. в России сексуальность как тема возникает в средствах массовой информации: появляется в массо­вом масштабе эротическая и порнографическая продукция, лите­ратура, кино. Общество переживает «дискурсивный бум», в кото­ром сексуальность начинает морально оцениваться и интерпрети­роваться (Gessen, 1995). В создании дискурсов участвуют сексологические, репродуктивные, медицинские, психоаналитиче­ские, психотерапевтические, педагогические дисциплины, они соз­даются и транслируются при обсуждении сексуальных практик масс-медиа и в массовых изданиях, в рекламе, произведениях ис­кусства и пр. С 1988 г. начинается массовое издание литературы по сексуальным вопросам, в том числе «руководств» по сексуальному поведению, справочников, энциклопедий и пр. (переводные и оте­чественные издания). Соперничающими дискурсами, публично интерпретирующими и оценивающими сексуальность, становятся морально-охранительный (консервативный) и либеральный2.
В морально-охранительном дискурсе сексуальность легити­мируется как тема публичного обсуждения в связи с «социаль­ными болезнями» — в контексте проблем СПИДа, проституции, гомосексуальности, наркомании, насилия и пр. Влияние на обще­ство и его моральное устройство становится точкой отсчета для трактовки секса. В исследовании сексуальной культуры в России
324
И. Кон использует категорию «опасного секса» для обозначения такой интерпретации сексуальности (Кон, 1997). Из определения секса как «опасного» следуют предлагаемые запретительные ме­ры (например, по отношению к проституции, гомосексуалистам, больным СПИДом и пр.). В концентрированном виде такая мо­раль исповедуется церковью, противниками школьного сексу­ального образования, сторонниками запрета абортов (Баллаева, 1998) и уголовных мер по отношению к проституции и пр. Обра­зование в области сексуальности допускается только как состав­ляющая «образования и воспитания граждан». Соблюдение мо­рали гражданами становится лозунгом данного дискурса.
В либеральном дискурсе сексуальность обозначается как предмет просвещения, знания, обучения. Точка отсчета — инди­вид, его/ее сексуальные потребности и возможности их безопас­ной реализации. Сексуальность начинает интерпретироваться как занимающая автономное место в жизни человека. Либераль­ный дискурс проповедует смягчение сексуальных норм, толе­рантное отношение к другим сексуальностям (см. выше — о пока­зателях либерализации); в его рамках отношение к проблемам, связанным с сексом, имеет воспитательный, образовательный и медицинский характер (например, помощь жертвам насилия, больным СПИДом). Необходимыми признаются обеспечение безопасного секса, социально-экономические меры, связанные с репродуктивным здоровьем и распространением современных средств контрацепции, и пр. Агентами либерального дискурса становятся газеты СПИД-Инфо (1990), «СПИД, секс, здоровье» (1991), телевизионные передачи «Адамово яблоко», «Про это», некоторые специальные рубрики ежедневных газет и ежене­дельников, а также массовые публикации результатов социологи­ческих, культурологических и сексологических исследований (И. Кона, С Голода, Л. Щеглова и др.). Средствами данного дис­курса, лозунгом которого становится просвещение, осуществля­лась борьба за развитие планирования семьи, введение в школь­ные программы курсов по сексуальному образованию.
Для данного исследования важна реконструкция гендерных ролей, имплицитно или эксплицитно задаваемых в дискурсах о сексуальности. В первом случае общественным благом признает­ся воспроизводство здорового населения через институт семьи при фактической минимизации усилий государства в области социальной политики3. Планирование семьи, разрешенные абор-
325
ты, распространение контрацепции свидетельствуют о «разложе­нии нравов» (Баллаева, 1998). Воспроизводство «здорового насе­ления» требует усиления традиционных ролей (дифференциация ролей может смягчаться при осуществлении активной политики поддержки семьи, т. е. женщины в советской гендерной полити­ке, — Lapidus, 1977), при которых на женщину возлагается ответ­ственность за моральный климат в семье, ей отказывают в свобод­ном проявлении сексуальности. Многие издания, как показывает М. Гессен, оценивают сексуальность с точки зрения ее воздейст­вия на общество и содержат утверждения о правильной роли и статусе женщины в обществе и функциях брака (Gessen, 1995. С. 212—213). «Правильная» женская сексуальность — это сек­суальность, заключенная в рамки брака и направленная на вы­полнение репродуктивной функции. Оппозицией по отноше­нию к ней является сексуальность проститутки, сопрягаемая с вышеперечисленными социальными болезнями.
Во втором случае общественным благом считается здоровье, образование, ответственность за сексуальное поведение, которое отрывается от репродуктивного, общество (потенциально) берет на себя осуществление программ (репродуктивного) здоровья и планирования семьи. Сексуальность становится «здоровой», «просвещенной», индивидуально значимой и приносящей удо­вольствие как для мужчин, так и для женщин. Дифференциация гендерных ролей смягчается, данный дискурс, обращаясь к инди­виду, заявляет о себе как гендерно-нейтральный, разрешая жен­щине «раскрепощать» свою сексуальность: указывается, что про­исходит (читай: должно происходить) ослабление двойного стан­дарта, разных норм и правил сексуального поведения для мужчин и для женщин.
Данные дискурсы предоставляют возможности для интерпре­тации места секса в общественном устройстве и в индивидуаль­ной биографии. Анализ биографического материала показывает, что в описании наличия/отсутствия сексуального удовольствия основной системой референции являются компоненты либераль­ного дискурса, в то время как оценка общественных изменений в области сексуальности задается дихотомией двух основных дискурсов.
Интерпретация информантками общественных изменений со­поставима с публичными дискурсами4. С одной стороны, измене­ния в сфере сексуального, происходящие в 80—90-е гг., оценива-
326
ются как приводящие к «разврату, сексуальному хаосу», нару­шающие моральный порядок. Стало «больше абортов, меньше детей и больше венерических заболеваний, проституции, публич­ные дома, поговаривают, неплохо бы открыть» (58 лет). С другой стороны, присутствует оценка происходящих изменений как по­зитивных, направленных на преодоление замалчивания и утаива­ния сексуальности в советский период, когда «нигде никогда об этом не говорилось, вообще этой сферы жизни не существовало. Нигде нельзя было ничего узнать, вообще это все замалчивалось, и это было отвратительно» (46 лет).
Итак, рассмотрим оценку удовольствия в индивидуальном опыте и его связь с гендерной идентичностью. Первоначально об­ратимся к анализу категорий, через которые удовольствие ре­презентируется в индивидуальном опыте.
Удовольствие: индивидуальный опыт и гендерная идентичность
Смыслообразующие категории удовольствия
Анализ биографий показывает, что отношение к удовольст­вию становится значимой референцией в интерпретации индиви­дуального опыта. В нем фиксируются разные виды удовольствия во взаимодействиях — «моральное», «эротическое» и «телес­ное». Данные виды противопоставляются в сексуальной биогра­фии «отсутствию» удовольствия (тотальному, на протяжении всей жизни, либо ситуативному, сопряженному с конкретными ситуациями взаимодействий).
Отсутствующее удовольствие
Отсутствующее удовольствие является единственной сквоз­ной категорией во всех рассказах: подавляющее большинство информанток по меньшей мере говорят об отсутствии удоволь­ствия в момент сексуального дебюта5. В ситуации отсутствия телесного удовольствия выстраивается стратегия оправдания, которая задается более общей перспективой интерпретации сексуальности, обозначаемой как сценарии сексуальности.
Контрастным случаем является фиксация телесного сексу­ального удовольствия во всех или в большинстве сексуальных взаимодействий, которое связывается в рассказах с телесными ощущениями и сексуальным удовлетворением (оргазмом).
Эротическое удовольствие (отделяемое в рассказах от сексу­ального) как смыслообразующий компонент возникает при опи-
327
сании предсексуальных отношений, т. е. отношений, которые по­тенциально могут стать сексуальными, такое удовольствие произ­водит сексуальное желание, «разлитое по всему телу». Оно описывается как «возбуждение», «желание», «сексуальные, эроти­ческие ощущения».
Другой тип удовольствия, который противопоставляется сек­суальному, называется многими информантками «моральным» — это удовольствие, описываемое с использованием внетелесных категорий и противопоставленное им, возникает от факта сексу­альных отношений, от чувств, эмоций, общения.
Рассмотрим, как связана репрезентация гендерной идентично­сти с разными видами удовольствия.
Отсутствие и обретение удовольствия: «женщина-мать» и «влюбленная женщина» как объекты сексуального действия
Описание сексуальной жизни как тотального отсутствия удо­вольствия достаточно часто встречается в биографиях женщин старшей возрастной группы:
«Сексуальная сторона жизни у меня была неполноценная, но я в конце концов притерпелась» (64 года). «Вся моя беда заключается в том, что с Л. (мужем) я ни разу оргазм не испытала... Высказать ему мою заинтересованность как в мужчине... я считала неудоб­ным... Моя сексуальная жизнь была неудачной» (57 лет).
В случае тотального отсутствия удовольствия и удовле­творения в течение всего жизненного цикла сексуальный опыт оценивается как «неправильный», «недостаточный», «неполноцен­ный». Женщины, которые не получают удовольствия в отношени­ях с партнером, оценивают себя как «сдержанных», «фригидных», «холодных». Поскольку такая репрезентация возникает преимуще­ственно в пронатальном сценарии, ее можно обозначить как иден­тификацию «(асексуальной) матери-жены».
Причина тотального отсутствия удовольствия эксплицитно связывается с культурно-историческим контекстом, «репрессиро­вавшим сексуальность»:
«Начнем с того, что выросла я в жуткое время, совершенно жуткое, когда все, любое, просто личность, а уж тем более сексу­альность, женственность, она была задавлена, выбита из людей... И давилось — не только окружающая обстановка давила, но сама в себе давила» (59 лет).
328
Подавление сексуальности осуществляется через интериори­зацию норм, усваиваемых в процессе социализации, наиболее значимым агентом которой является родительская семья, хра­нящая молчание по поводу секса, но одновременно «молчащая особым образом», в результате чего формируется взгляд на секс как на запретную, недостойную, постыдную сферу человеческого существования. «Неправильное воспитание», как его интерпре­тируют информантки, заключалось а) в запретах: «В нас еще за­ложен тот ген, который говорит: нельзя, не можно, стыдно, не положено» (63 года); «Все это считалось... стыдным, недостой­ным» (59 лет); б) в отсутствии знаний: «Мои представления бы­ли просто фантастические тогда» (46 лет). Следствием социа­лизации является отсутствие знаний и отношение к сексу как к «постыдным супружеским обязанностям» (31 год). Подавление сексуальности отождествляется с подавлением женственности, для раскрепощения которой женщина должна быть избавлена от роли «работающей матери»: если «от сексуальной жизни надо получать удовольствие, то для этого надо жить так, как живет моя дочка сейчас: не работать и заниматься хозяйством» (62 го­да). Чтобы сексуальность стала иной, иными должны быть и ус­ловия, в которых она проявляется. К таким условиям относятся условия интимности (в первую очередь жилищные) и безопас­ности (контрацепции).
Социализация и социальные условия описываются как при­чины отчуждения женщины от сексуальности. Запреты распро­страняются на проявления телесных ощущений, вербализацию сексуальности и в конечном счете на удовольствия6. Отсутствую­щее удовольствие крайне редко становится предметом обсужде­ния с партнером. В результате — отсутствуют коды, позволяющие партнерам правильно расшифровывать ситуацию: «Он считал, что я получаю такое же удовольствие» (62 года); «(У мужа) то по­лучится всегда, а у меня — это как бы никого не интересует» (32 года).
В идеалтипическом случае пронатального сценария (секс как средство репродукции) репрезентируется традиционная гендер­ная идентичность — объектное позиционирование женщины от­носительно партнера (ов) и сексуальных отношений: «В постели все зависит от мужчины. Я не очень активна. Я всегда считала, что меня должны ублажать» (59 лет); «Мужчина главный... Я все­гда подстраивалась под мужчину» (23 года.). Если мужчина не
329
проявляет заинтересованности — женщина ощущает себя сексу­ально депривированной: «Может быть, Л. было неинтересно со мной заниматься... мог, получив удовлетворение, повернуться на другой бок и уснуть»» (57 лет). Себе приписывается сексуальная пассивность, некомпетентность и безответственность. Ответст­венность за сексуальную жизнь возлагается на партнера, и, таким образом, изменение качества сексуальных отношений происхо­дит только в случае встречи того партнера, который обладает зна­нием и навыками.
Женщины описывают себя как пассивных, не владеющих сексуальной техникой, не обладающих знаниями, не способ­ных к вербализации, сексуальная коммуникация вызывает проблемы. Секс не соединяется с телом, которое служит исклю­чительно репродуктивному процессу. Женщина воспринимает себя как жертву условий и незаинтересованности партнера, под­держивая традиционный стереотип, который приводит к дис­комфорту.
Интерпретация сексуальности в рассказах совпадает с компо­зицией либерального дискурса, ставящего акцент на структурные условия и образование/знание. Условия «подавления» сексуаль­ности описываются как отсутствие воспитания, образования, молчание, отрицание сферы сексуального.
Картина меняется, если история становится историей чувств. В индивидуальном опыте сексуальность женщины может быть связана с другими видами удовольствия, которые описываются через категории любви, эмоций. Телесному удовольствию проти­вопоставляется любовь:
«Я безумно влюбилась... Этого оказалось достаточно для того, чтобы я испытывала ну просто наслаждение в сексуальном от­ношении... Достаточно его ума, черт характера... Но вот о чем часто говорится, что удовлетворение находят только в оргазме там — ничего подобного» (48 лет).
«И вот это чувство было настолько велико, что оно перекрыло сексуальность полностью... И какое это было блаженство... Ну вот оно перешибло вот эту сексуальность» (59 лет).
Когда тема рассказа смещается с категорий секса к кате­гориям любви и общения, позиция женщины меняется — она описывает себя как активно действующего субъекта: она «влюбляется», «любит», «ревнует», «каждый свой роман пере­живает как сильное чувство» (46 лет). В проявлении чувства
330
женщина описывает себя как активного субъекта (по утвержде­нию Гидденса, романтическая любовь — первое раскрепощение женщины происходит в романтической любви, которая является женской чертой, способом освобождения,— Giddens, 1992), од­нако в сексуальных взаимодействиях она продолжает позицио­нировать себя в качестве объекта. Идентификация «влюбленной женщины» не меняет позиции: «Я свечу отраженным светом... Если нет у него желания, то и у меня не появляется» (59 лет). Любовь как категория позволяет увязать в когерентное целое идентичность: пассивная позиция в сексуальных взаимодей­ствиях становится «естественной» стороной эмоциональной активности.
Если происходит встреча женщины с опытным и заинтере­сованным партнером — ситуация меняется: он становится учи­телем и обучает, снимает комплексы, меняет отношение к телу, и, таким образом, обеспечивает женщину «эзотерическим знани­ем» и средствами для сексуальной идентификации. Встреча с опытным партнером воспринимается как «счастливая случай­ность», дающая единственную возможность женщине обучиться, понять свое тело и получить телесное удовольствие.
«Он снял с меня много комплексов застенчивости. Это были его установки. Например, он водил меня на пляж нудистов. Когда он меня заставлял раздеваться, я не хотела, а он заставлял, что­бы я видела свое голое тело и любила свое тело. Очень много было замечательных таких уроков... Он меня учил не стесняться» (46 лет).
«Но когда вдруг попала в эту область, благодаря партнеру та­кому умелому... я получила понятие о сексе после 40... Он, навер­ное, знал центры. На что нажать, как нажать. И потом он сам не получает удовольствия, пока женщина не начинает получать удо­вольствие... И вдруг — разбудил!» (58 лет).
«Раскрепощение» в таких условиях возможно как научение партнером. В ином случае — когда не произошло встречи с опытным и заинтересованным партнером — сексуальность для женщины служит лишь репродуктивному процессу, составляя устойчивое ядро «материнской» идентичности. Констатация то­го, что сексуальное удовольствие является недостижимой цен­ностью, приводит к негативной (пере) оценке собственного опы­та. Однако интерпретация сексуальных отношений через призму любви позволяет женщине избежать негативной оценки опыта
331
и одновременно избежать переоценки собственной (пассивной) позиции.
Моральное удовольствие и имитация удовлетворения: «сексуально востребованная женщина»
Сексуальное взаимодействие у женщины может быть связа­но с удовольствием, которое находится за пределами телесности и с ней непосредственно не связано. Это удовольствие «мораль­ного» характера, оно возникает от факта сексуальных отношений: «Я получаю очень часто какое-то моральное удовлетворение от полового акта» (48 лет).
Гендерная идентичность, эксплицитно связываемая женщина­ми с моральным удовольствием, означает «сексуальную востре­бованность» (секс означал «мое признание, что вот я так нужна, важна» (34 года); «Сексуальный контакт ... подтверждает еще раз, что я нравлюсь партнеру, мужчине» (39 лет)). «Моральное» удовольствие обусловлено тем, чтобы нравиться, привлекать вни­мание, вызывать сексуальное желание. В описании партнера ак­цент ставится не столько на его компетентность, ответственность, опытность, сколько на наличие и проявление сексуального жела­ния с его стороны. Женская идентичность увязывается в единое целое при помощи внешнего сексуального «взгляда» — когда она оценена как сексуально привлекательная. Секс «поднимает мою ценность, личностную ценность», брак означал «мое признание, что вот я так нужна, важна» (34 года). Сексуальное общение оз­начает «признание и поднятие моей личностной значимости, цен­ности себя... востребованности» (34 года).
«Женщина может быть вполне довольна, если нет оргазма. Вполне. Для нее важнее то, насколько мужчина ей уделяет внима­ние, страсть, ласки и вообще жажда ее. Это гораздо для нее важ­нее, чем если она получит сама оргазм. Ведь секс для мужчин и женщин, он очень разный. Восприятие секса. Мужчина самоутвер­ждается в сексе, женщина получает удовольствие. Она не само­утверждается в сексе. Она самоутверждается только тогда, когда она нравится» (46 лет).
В данном случае секс и сексуальные отношения тождествен­ны производству идентичности женщины — объекта (мужско­го) желания. На том, что с ней хотят иметь сексуальные отноше­ния, основывается гендерная идентичность. Такую женствен­ность исследователь гендерных отношений и маскулинности
332
Р. Коннелл называет «подчеркнутой» (emphasized), она «испол­няется» для мужчин и одновременно «господствует» над други­ми видами женственности (гомосексуальными, асексуальными, проститутками, сумасшедшими и пр.) (Connell, 1987. С. 183— 188).
Одновременно женщина, по отношению к которой испыты­вают желание, должна достигнуть удовольствия автоматиче­ским образом, без обсуждения, обучения и/или специальных усилий. Поэтому ей приходится применять специальные страте­гии для вписывания себя в дискурс «нормальности». Такой стра­тегией является имитация удовлетворения, которая описывается как обычная, широко распространенная практика: «Я притворя­лась, и делала это достаточно успешно, я хорошо этому научи­лась» (34 года); «Я привыкла это имитировать» (27 лет). От при­знания себя неполноценной {«Лет до 28 я думала, что я совер­шенно ненормальный человек, поскольку с партнером (оргазм) у меня плохо получается» (39 лет)) совершается переход к репре­зентации себя как полноценной в глазах Значимого другого («Я активно разыгрывала все, что было необходимо» (40 лет)). Быть компетентной женщиной — означает быть востребован­ной, выглядеть компетентной — означает скрывать отсутствие удовлетворения. Референция к сексуальному удовольствию как к ценности, которая должна присутствовать в отношениях, приво­дит к встраиванию в индивидуальный опыт имитации телесного удовольствия7.
Телесное удовольствие вводится в данный сценарий «неле­гитимным» способом: оно достигается во взаимодействии с соб­ственным телом, путем мастурбации либо при помощи профес­сионалов-сексопатологов или психотерапевтов (обращение к экспертам упоминается в четырех биографиях среднего поколе­ния). Собственное тело «производит» нелегитимное удовольст­вие, поскольку оно почти всегда сопряжено с описанием стыда и вины: «Воспитание такое, что мастурбацией заниматься пло­хо и вредно... онанизм — это позорно... получается, что не могу найти мужчину» (19 лет). Причина невозможности достигнуть телесного удовольствия во взаимодействиях связывается с ин­дивидуальными особенностями и объясняется личными качест­вами: «Я все-таки очень зажатый человек» (40 лет). Поэтому во взаимодействии удовольствие не переходит на телесный уро­вень: заинтересованности партнера недостаточно для достижения
333
удовольствия, поскольку оргазм — это «функция» собственного тела, а не сексуального взаимодействия: «Ом действительно очень заботился о моем оргазме... что я уже думала, когда же ты отвя­жешься, дорогой* (39 лет).
Такого рода жизненные истории репрезентируют модерни­зирующуюся (с точки зрения либерального дискурса) сексу­альность, которая становится предметом изучения и рефлексии, поводом для обращения к экспертам. Сексуальность «раздваива­ется»: она воспринимается женщиной как индивидуальное телес­ное качество, в котором сексуальное удовлетворение описывается как значимая характеристика. Одновременно на уровне взаимо­действия мужское желание определяет женскую идентичность, а собственное желание реализуется, принося «моральное» удов­летворение. Словами Лакана, желание (женское), будучи фунда­ментально отсутствующим, функционирует как защита от насла­ждения (удовольствия). По Лакану, «женщина не может знать и не может понять, что такое ее субъективность», она может только «интенсивно переживать собственную сексуальность» (Жеребки­на, 2000а. С. 92).
Базовая гендерная идентичность женщины основывается на потребности быть объектом мужского желания (так или иначе фиксируемом во всех историях), которое (как и собственное отсутствующее желание) наделяются онтологическим стату­сом и воспринимаются как «естественные»8. Именно об этом рассказывают те истории, в которых сексуальность не служит репродуктивному процессу, не является основой любви и те­лесных удовольствий. В них «женщина сексуальная» — объект гетеросексуального желания9, «востребованность» составляет ядро идентичности, что описывается через категории «само­оценки» и «самоутверждения». Удовольствие как категория оказывается связанным с категорией «востребованности». В данном случае гендерная идентичность женщины задана ее эксплицитным объектным позиционированием (восприятием себя как объекта сексуального желания и действия), одновре­менно невозможность достигнуть сексуального удовлетворения во взаимодействии рассматривается как индивидуальная ха­рактеристика, как специфическое свойство женщины с «по­давленной» сексуальностью, которое должно быть скрыто во взаимодействии.
334
Секс как телесное удовольствие; «желающая» женщина как субъект действия
Репрезентируя сексуальную жизнь как направленную на по­лучение телесного удовольствия, женщина утверждает:
«Секс — это величайшее наслаждение, которое человеку дала природа... Главное (в сексе) — это получить наслаждение и дать наслаждение другому человеку. Необходимо получить наслажде­ние и на уровне тела, и на уровне подсознания» (31 год).
Биография (и) выстраивается как история преодоления «не­воспитания» и «незнания» в ходе взаимодействия с партнерами. Такая история — это история обретения опыта и знаний, процесса обучения, в ходе которых происходит переоценка собственной сексуальности и секса, преодолевается чувство вины и отожде­ствление секса с постыдностью, вследствие чего сексуальность становится освобожденной и естественной. Это история «натура­лизации» сексуальности:
«Всю жизнь мысль о том, что мне много надо, что я легко воз­буждаюсь и испытываю большое возбуждение в постели, входила в противоречие с моим воспитанием. Я была воспитана, что это ненормально. А потом я поняла, что если есть сексуальность, то зачем с ней нужно бороться. Значит, хорошо, и слава Богу, что эта сексуальность есть. Я перестала бороться с сексуальностью... Наконец-то мне перестало быть необходимо сдерживать свою сексуальность* (31 год).
Оценка сексуальности как «ненормальности» связывается с категорией «борьбы», т. е. подавления. Такая оценка интериори­зована в родительской семье. Процесс ресоциализации приводит к переоценке сексуальности, наделению ее смыслом «естествен­ности» и «нормальности». Сексуальность для женщины стано­вится «раскрепощением природы», «техническими навыками», обретенными через телесное взаимодействие, и воспринимается как собственное индивидуальное качество.
Интерпретация изменений сексуальности как «раскрепоще­ния», «воспитания» и «образования» на уровне опыта совпадает с компонентами либерального дискурса. Отличием является ак­цент на личном опыте, который становится основой образования и раскрепощения, компенсируя отсутствие знаний, аккумулируе­мых и передаваемых профессионалами, экспертами и агентами социализации. Переоценка сексуальности происходит под влия­нием изменяющихся структурных и дискурсивных условий
335
постсоветского периода. Советское общество обвиняется в сек­суальных запретах и репрессиях. Информантки, которые репре­зентируют свою сексуальность как «свободную», единодушны в оценке секса в советское время.
Гендерная идентичность переопределяется — женщина на­деляет себя качествами сексуальной компетентности и ответст­венности. Однако переопределить объектную позицию удается не сразу и не полностью. Женщина (46 лет), репрезентирующая себя как сексуально компетентную, желающую получения те­лесного удовольствия и способную к нему, оказывается зависи­мой от действий и качеств мужчин, от их интерпретации секса и сексуального взаимодействия. Приведу фрагмент из интервью, в котором сексуальность репрезентируется как автономная сфе­ра жизни, связанная с получением удовольствия.
Мужчины «совершенно не могут раскрыть женщину, они со­вершенно не могут ее довести до экстаза и сами войти в экстаз... Это невозможно им объяснить, они этого не понимают... Он ниче­го не знает об этой женщине. Это большинство мужчин. Редко встречаются такие мужчины, которые знают, что женщину можно довести до белого каленья и в ответ получить фантасти­ческое удовольствие. Это очень редко встречается... Требуются совершенно простые вещи: любовь к телу той самой женщины, с которой он общается. Он из этого тела может извлечь фанта­стическую музыку».
Мужчины в данном рассказе разделяются на две категории, большинство из которых характеризуются как сексуально неус­пешные. Отношения с мужчинами, принадлежащими к большин­ству, наделяются негативным смыслом. Одновременно категории, которые связывают мужчину и женщину в сексуальных отношени­ях, ставят мужчину в позицию субъекта Мужчины не могут, не по­нимают, не знают, неправильно оценивают женщину, им невозмож­но это объяснить. Женщина — объект, который нужно понять, тело которой надо любить, которую можно довести до белого кале­нья и извлечь из ее тела фантастическую музыку.
Женщина, владеющая сексуальной техникой, знаниями, ком­муникативными навыками, понимающая тело (свое и партнера), остается зависимой от партнеров, которые характеризуются как незнающие свои возможности, нечувствительные, неспособные к вербализации и к коммуникации. Однако в рассказе позиция женщины меняется — она осуществляет выбор, принимает на
336
себя ответственность за поддержание отношений и вербальную коммуникацию, позиционирует себя как «учителя».
«И я их всех учу сексу. Потому что те мужчины, которых я выбираю, которые мне симпатичны, с которыми я продолжаю поддерживать отношения, как правило, сами очень любят пого­ворить со мной о сексе. Они сами задают вопросы, просят что-ни­будь меня объяснить про женщин».
Познавательные интенции исходят от мужчины, однако следст­вием реализации этих намерений, подрывающих онтологический статус сексуальности, становится разрушение коммуникации:
«И тут я встречаю реакции, которые поражают меня. Чело­век безумно обижается, он считает, что он неполноценный, если с ним начинаешь разговаривать на такую тему».
Позиция учителя делает женщину уязвимой, ее активность воспринимается как нарушение правил игры, как подрыв муж­ской компетенции:
«А он считает, что я злая, коварная, противная, издеваю­щаяся и, вообще, феминистка, и, вообще, дрянная баба, которая третирует мужиков, — дьявол в женской юбке. Он себя чувству­ет несостоятельным. И всякое мое замечание воспринимается им как оскорбление, у него даже на глазах появляются слезы от обиды... Мужчины невероятно обидчивы, ранимы фантастиче­ски, женщины не так, я так думаю, в этих делах».
Автономная женская сексуальность становится опасной для обоих партнеров, коммуникация может быть нарушена, если партнеры не выполняют ожидаемые друг от друга действия, если женщина не занимает пассивную позицию и оказывается фемини­сткой и дьяволом в женской юбке. Сексуальные компетентность и ответственность женщины приходят в противоречие с ожидания­ми исполнения пассивной роли. И в таком случае для женщины становится проблематичным выполнение требований либераль­ного дискурса, ей — реципиенту в сексуальных отношениях — достаточно сложно увязывать в когерентное целое компетент­ность, ответственность и пассивность во взаимодействии.
«Раскрепощенная» женская сексуальность оказывается неус­тойчивой, ибо действия женщины-субъекта и ее желания не имеют достаточного морального подкрепления. При тяготении либерального дискурса к натурализации пола (т. е. восприятии его как «естественного», «природного») позиция женщины — равного партнера или учителя — воспринимается как нарушение
337
естественного порядка общественного устройства. Либеральный дискурс оказывается оторванным от базовой гендерной идентич­ности, его «гендерная нейтральность» имплицитно предполагает мужскую сексуальность и обращение к субъекту мужского рода. Таким образом, оказывается неустойчивой новая ценность сексу­альности, которая озвучивается либеральным дискурсом (а также либерально-ориентированным социологическим исследователь­ским дизайном). Автономная сексуальность остается нелегитим­ной для женщины, вместе с тем дискурс раскрепощения требует от нее получение удовольствия (которое, может быть, замещается имитацией).
Итак, женщине не удается занять субъектную позицию в ин­терпретации собственных практик сексуальности ни в одном из дискурсов без ущерба для гендерной идентичности. Однако существуют и альтернативы.
Сексуальное взаимодействие как «партнерство»: рефлексивность и/или свобода? Идентичность «женщины-подруги»
Если сексуальная жизнь описывается женщиной в рамках «эксклюзивных» отношений, то «сексуальные предпочтения [ее] складываются в зависимости от... общих интересов, это дополне­ние другим языком того, что (и так) существует» (32 года).
Секс описывается через категории общения, это рассказ о со­вместных интересах, «духовной близости», «взаимопонимании» и «дружбе». «Для меня основополагающим моментом является... возможность дружеских отношений между мужчиной и женщи­ной» (44 года). Категория дружбы тесно связана с категорией лю­бовных (сексуальных) отношений: «Я любовь и дружбу не отли­чаю практически... дружеские отношения с мужчиной или пере­ходят в какую-то любовную связь, либо из любовной связи непре­менно переходят в дружеские» (22 года). Дружба — это «огромный совместный опыт», а секс — это продолжение личной комму­никации и приложение к ней. В рассказе появляется новый «субъект», обозначаемый категорией «мы», осуществляющих со­вместные действия. «Мы», пара, партнеры связаны интимностью, коммуникацией, обретением совместного социального и сексу­ального опыта: «Мы прекрасно общались, мы прекрасно вместе что-то делали... Мы очень много говорим обо всем, очень много говорим, очень откровенно» (22 года).
338
Сексуальный опыт может накапливаться (нерефлексивным) «естественным» образом (у старшего и среднего поколения), а может быть предметом рефлексии партнеров (пары) по поводу сексуальных взаимодействий.
Телесное удовольствие становится стадией развития отно­шений, оно возникает в процессе реципрокной интимной комму­никации. Удовольствие достигается в партнерских сексуальных отношениях: оно зависит от способности к взаимодействию, каче­ства данного взаимодействия, обоюдного понимания и учета по­требностей друг друга. Взаимный (партнерский) опыт включает понимание тела и развитие его способностей. «Мне безумное удо­вольствие доставляло доставлять ему удовольствие. Никогда такого не было ощущения! Не просто морального такого, что классно, что человеку классно. А ощущения ужасного возбуждения тоже совместного» (22 года).
Женская идентичность выходит за пределы пассивного по­зиционирования, преодоление которого происходит не за счет ин­дивидуальной активности, а за счет помещения себя в качестве активного субъекта в категорию «мы». Сексуальное взаимодейст­вие становится составляющей «человеческих» взаимоотношений пары.
Телесное удовольствие женщины младшей возрастной груп­пы связывают с вербализуемым совместным обучением, с «позна­нием» своих индивидуальных особенностей и особенностей парт­нера. «Показатель — мы можем так откровенно говорить на эти темы», при этом партнерской рефлексивности тоже обучаются «понять со словами — училась как азбуке» (22 года).
Сексуальная социализация данной группы приходится на пе­риод либерализации, когда появляются возможности для усвое­ния «теоретического (до- и внеопытного) знания»: «Я читала книжки. И вот как раз попала в ту волну и струю, когда все, что не запрещено... то хорошо... в 90-х годах, может быть, пик всяких порнушек, сексуальных передач» (22 года). Агенты сексуального взаимодействия становятся рефлексирующими субъектами и через рефлексию обретают свою сексуальную идентичность.
В современных исследованиях сексуальности существуют разные оценки вербализации сексуальности, которые определя­ются парадигмальными основаниями. Один подход, следующий за Гидденсом, утверждает необходимость такой вербализации, связывая развитие интимности, рефлексивности, формирование
339
идентичности и самовыражения со способностью говорить о сексе (Plummer, 1995; Byers, Demmons, 1999; West, 1999). В дру­гом подходе, следующим за Фуко, полагается, что «говорение» о сексе является выражением регуляции и репрессивной власти. Гидденсовская риторика «чистых отношений» и демократиза­ции сексуальных отношений рассматривается как терапевтиче­ский дискурс, сводящий многообразие интимности к эксплицит­ной вербализации и взаимной рефлексии. Интимность, полагает, например, Л.Джеймисон (Jamieson, 1999), включая невербали­зуемую заботу и «практическую любовь», необязательно требует постоянного самораскрытия в отношениях, в которых гораздо бо­лее важными являются совместная история, разделяемые репер­туары рассказов и табу.
Оценки в жизненных историях совпадают с этой дихотоми­ей. Сексуально-дружеское партнерство в младших группах вклю­чает рефлексивную интимность. Сексуальное партнерство в стар­ших группах сопротивляется рефлексивности (о поколенческих особенностях вербализации сексуального см. также: Герасимова, 1997), и возникает ностальгия по свободе сексуального поведения, связанной с ее запретностью, т. е. отсутствием публичных дис­курсов:
«У нас (имеется в виду советское время) был секс в любых ус­ловиях: хоть в лифте, хоть в садике, хоть еще где... Конечно он был, естественно, вовсю, и разговоры о нем были... ну, не было, мо­жет быть, такого кинотеатренного и там порнографического... Сейчас его не стало больше, наоборот, стало все скучнее как-то, потому что менее запретно» (42 года).
В постсоветской действительности снятие всевозможных барьеров может интерпретироваться как «снижение эмоциональ­ной наполненности опыта, его интенсивности и напряженности» (Ионин, 2000. С. 339—340). Утраченная запретная сексуальность советского времени репрезентируется как свободная и особо при­влекательная. Сопротивление публичному дискурсу о сексуаль­ности становится опытом тех женщин, кто был «особо посвящен­ным» в советский период и оценивает свою сексуальную жизнь как связанную с удовольствием, включающим интимную комму­никацию в категорию «мы». В период «запретов» и «умолчаний» свободный секс означал приобщение к сфере тайного, запретного, неозвученного — к сфере свободы. Сексуальное удовольствие и интимная коммуникация были редким свойством, ограниченным
340
и потому особо ценным «ресурсом». Поскольку «запретная» сфе­ра сексуального не принуждала женщину к обязательности ис­полнения себя как человека сексуального, женская идентичность формировалась в отношениях, не интерпретируемых в терминах «сексуальности» 10. Сексуальность — это «другой язык» (32 года), публичное эксплицирование которого воспринимается как при­нуждение.
Партнерство, как рефлексивное, так и не рефлексивное, осо­бым образом влияет на женскую идентичность — в первом случае связывая ее с взаимодействием в паре (с категорией «мы»), а во втором — с преодолением запретного («мы» в этом случае часто противопоставляется «они» — т. е. советскому официозу). И в первом и во втором случае собственное поведение оценивается как свободное. Сексуальная свобода, таким образом, получает различные интерпретации на уровне индивидуального опыта. Ностальгическая интерпретация свободы противостоит «финали­зированной», «технизированной», «профессионализированной» сексуальности (Бежен, 1997). Рефлексивная интерпретация сво­боды включает «финализацию» и «технизацию», хотя этим не ис­черпывается.
В ситуации сексуального партнерства гендерная идентичность женщины становится менее отчетливой. Рефлексивное партнер­ство распространяется на обоих партнеров, запретная сексуаль­ность также не дифференцирует людей на полярные категории по признаку пола.
Либерализация сексуальности и женская идентичность. Заключение
Гедонистический дискурс акцентировал место удовольствия в сфере сексуальности и открыл пространство для его вербали­зации в публичной сфере и во взаимодействиях. Удовольствие стало ожидаемым, желаемым и принудительным. Телесное удо­вольствие выступает в качестве той референции, относительно которой на уровне индивидуального опыта меряется нормаль­ность/ненормальность, удачность/неудачность сексуальной жиз­ни. Желаемой и ожидаемой становится и вербализация сексу­альности, «говорение» о сексе. Интерпретация сексуальности включает данные системы референций, по отношению к которым происходит переоценка индивидуального опыта.
341
На уровне индивидуального опыта публичные дискурсы о сек­суальности, возможности образования и рефлексивной коммуни­кации в одних случаях воспринимаются как способы преодоления репрессированной в советское время сексуальности, в других — как принуждение, обесценивающее личный уникальный опыт. Одновременно формируются средства новых репрезентаций, новых интерпретаций женского сексуального опыта.
Интерпретация сексуальности и удовольствий, получаемых женщиной в сексуальной жизни, зависит от способа репрезен­тации гендерной идентичности. Идентичности «асексуальной матери» и «влюбленной женщины» строятся в сексуальной сфере через объектную позицию, в которой удовольствие либо отсутствует, либо связывается с действиями мужчины (парт­нера).
При идентификации женщины как «сексуально востребован­ной» категория «(морального) удовлетворения» непосредственно связывается с категорией «мужского желания». Изменения сек­суальности в направлении либерализации в таких случаях оста­ются либо неосуществимыми, либо зависимыми от мужского «взгляда» и действия. Женщина, которая оценивает свою сексу­альность как репрессированную, может следовать рекомендациям дискурса либерализации (образования, воспитания, раскрепоще­ния) только при наличии «посредника» (мужчины).
Идентичность «желающей женщины» строится, балансируя между объектной и субъектной позицией. Это позволяет сексу­альности «раскрепощаться», однако идентичность теряет ус­тойчивость. В позиции объекта женщина не может проявлять активность и репрезентировать автономную сексуальность, в по­зиции субъекта для нее возникает угроза коммуникации и цело­стности гендерной идентичности.
Идентичность «женщины-подруги» в сексуальной сфере так­же может включать раскрепощение сексуальности на уровне ин­дивидуального опыта, однако это происходит не в репрезентации собственной сексуальности, а посредством установления связи между категорией «удовольствия» и контекстом, в котором опре­деляется положение «пары» (категории «мы»).
Итак, либерализация сексуальности на уровне индивидуаль­ного опыта, так же как и в теоретических дискурсах, восприни­мается, с одной стороны, как необходимая для раскрепощения женской сексуальности, которая сопряжена с особыми женскими
342
депривациями. С другой стороны, «принудительность» раскрепо­щения для женщины — иная по сравнению с мужской, так как она либо связывается с действием и желанием посредника, либо несет в себе потенциальную угрозу для женской идентичности.
Либеральный дискурс заявляет о себе как гендерно-нейтраль­ный, разрешая женщине раскрепощать сексуальность и, говоря словами Фуко, принуждая их к этому11. Однако в таком случае дискурс обращается к абстрактной женщине, поскольку ни одна из реконструированных гендерных идентичностей не является его прямым адресатом.
Анализ сексуальности на уровне индивидуального опыта показывает, что женская идентичность остается когерентной только при наличии в ней качеств объектности — описываемых в терминах пассивности, зависимости, безответственности, не­компетентности и пр. Средства сексуальной идентификации женщины формируются в зависимости от «взгляда» и оценки значимого Другого (мужчины). Таким образом, возникает кон­груэнтность либерального дискурса, по существу, обращающе­гося к мужчине как субъекту желания, а к женщине — как объ­екту, и интерпретации базовой идентичности «сексуально вос­требованной (желаемой) женщины» на уровне индивидуального опыта.
Гендерная нейтральность оборачивается вполне традицион­ной интерпретацией женской идентичности12, что одновременно, по мнению некоторых феминистских исследователей, позволяет женщине «ускользать» от тотального дискурсивного контроля над сексуальностью.
Примечания
1 6 биографий женщин 57—63 лет, 1934—1940 гг. рожд.; 10 био­графий женщин 32—48 лет, 1949—1965 гг. рожд.; 9 биографий женщин в возрасте 22—31 год, 1966—1975 гг. рожд.
2 Дискурсы о сексуальности, разумеется, не исчерпываются дву­мя вышеперечисленными. Однако они настолько мало иссле­дованы, что говорить о какой-либо исчерпывающей картине в настоящее время не приходится. Мне известно только одно ис­следование — Е. Омельченко (Омельченко, 1999), показываю­щее различия дискурсов о сексуальности трех молодежных журналов, в том числе репрезентирующих «новые» интерпре-
343
тации сексуальности (гомосексуальность, бисексуальность). В данном исследовании они не обсуждаются, поскольку не яв­ляются базовыми компонентами идентичности, реконструи­руемой на основании биографического материала.
3 Данный дискурс выступает преемником советского в отноше­нии семьи как базовой формы идеологии гендерных отноше­ний (см., например: Тартаковская, 2000).
4 Дифференциация данных оценок наиболее отчетливо прояви­лась при ответе на вопрос «Как Вы относитесь к высказыва­нию о том, что в СССР не было секса», который был включен в путеводитель интервью.
5 В рассказах о сексуальном дебюте — дефлорации — сексуаль­ное желание у женщин презентируется крайне редко, телесное удовольствие всегда отсутствует, в ситуации взаимодействия женщина всегда пассивна (Яргомская, 2000).
6 Как показала в своем исследовании Ю. Зеликова, отчуждение тела производится и воспроизводится в родительской и суп­ружеской семьях, когда главным референтным образом ста­новится образ хорошо воспитанной, скромной женщины, хо­рошей хозяйки, несовместимый со свободным проявлением сексуальности (Зеликова, 2000). Удовольствие оказывает­ся противоречащим правильному «исполнению» женской роли.
7 Сравним данную ситуацию со следующим высказыванием: «Женщины притворяются, что переживают оргазм, даже во время оргазма. В рамках исторического понимания женщин как неспособных к оргазму, Ницше утверждает, что притворст­во является единственным сексуальным удовольствием жен­щин» (Г. Спивак,— цит. по: Лауретис, 2000. С. 369). Имитация может интерпретироваться как удовольствие.
8 В антропологическом исследовании обмена женщинами Г. Ру­бин пишет: «С точки зрения системы, нужна такая женская сексуальность, которая бы отвечала на желания других, а не та­кая, которая бы активно желала и искала ответа» (Рубин, 2000 С. 111).
9 Гомосексуальная идентичность является специальным пред­метом анализа. В корпусе данных текстов одна гомосексуаль­ная биография и несколько гомосексуальных эпизодов пока­зывают, однако, что базовые компоненты идентичности могут быть сохранены и при изменении «ориентации».
10 Фактор «запретности» повышает эротизм и в том случае, когда «запрет» наложен на конкретные отношения: «А вот эти
344
редкие очень как бы сексуальные связи с ним, они были настоль­ко сильные... из-за запретности этих отношений» (22 года).
11 Морально-охранительный дискурс воспроизводит традицион­ные гендерные идентичности, в результате чего он оказывается адекватным опыту «женщины-матери» и «влюбленной жен­щины». Основными оппонентами в этом дискурсе становятся традиционные гендерные репрезентации: позитивная репре­зентация женщины-матери и негативная женщины-сексуаль­ного объекта.
12 Е. Омельченко в исследовании российских медиа-дискурсов подростковой сексуальности показывает, что создаваемая в мо­лодежном журнале «Ровесник» модель сексуальности, которая имеет образовательную направленность, воспроизводит тради­ционно-патриархальные конструкции мужественности и жен­ственности (Омельченко, 1999).
Литература
Баллаева Е. Гендерная экспертиза законодательства РФ: репро­дуктивные права женщин в России. М.: МЦГИ, 1998.
Бежен А. Рационализация и демократизация сексуальности // Социология сексуальности (Антология) / Науч. ред. С. Голод. СПб.: ФИС РАН, 1997. Бовуар С., де. Второй пол. М: Прогресс; СПб.: Алетейя, 1997.
Герасимова К. Вербализация сексуальности: разговоры о сексе с партнерами // Биографический метод в изучении постсоциали­стических обществ / Под ред. В. Воронкова, Е. Здравомысловой. СПб.: ЦНСИ, 1997. Вып. 5. С. 104-110.
Голод С. Сексуальная эмансипация женщин и проблема Дру­гого // Журн. социологии и социальн. антропологии. 1999. № 2. С. 105-114.
Голод С. Российские сексуальные стандарты и их транформа­ции (вторая половина XX столетия) // Там же. 2000. № 2. С. 105-114.
Жеребкина И. Страсть: женское тело и женская сексуальность в России // Гендерн. исслед. 1998. № 1. С. 155-210.
Жеребкина И. Лиля Брик: женская сексуальность в эпоху ста­линского террора // Там же. 1999. № 3. С. 187-213.
345
Жеребкина И. «Прочти мое желание...» Постмодернизм. Пси­хоанализ. Феминизм. М.: Идея-Пресс, 2000а.
Жеребкина И. Против западного феминизма: русская эманси­пированная женщина Аполинария Суслова // Гендерн. исслед. 2000б. № 4. С. 189-108.
Зеликова Ю. Женское тело: отчуждение и запрет на удовольст­вие // Исследования сексуальности в современной России / Европ. ун-т в Санкт-Петербурге. СПб., 2001. (В печати).
Ионин Л. Социология культуры: путь в новое тысячелетие. М.: Логос, 2000.
Иригарэй Л. Пол, который не единичен // Гендерн. исслед. 1999. № 3. С. 64-70.
Кон И. Введение в сексологию. М: Медицина, 1988.
Кон И. Сексуальная культура в России: клубничка на березке. М: ОГИ, 1997.
Лауретис Т. Риторика насилия. Рассмотрение репрезентации и тендера // Антология гендерных исследований / Сост. Е. Га­пова, А. Усманова. Минск: Пропилеи, 2000. С. 347—372.
Омельченко Е. От пола к тендеру? Опыт анализа секс-дискурсов молодежных российских журналов // Женщина не существует: современные исследования полового различия. Сыктывкар: Сыктывкар. ун-т, 1999. С. 77-115.
Рубин Г. Размышляя о поле: заметки о радикальной теории сек­суальных политик // Гендерн. исслед. 1999. № 3. С. 5—63.
Рубин Г. Обмен женщинами. Заметки о «политической эконо­мии» пола // Хрестоматия феминистских текстов / Пер.; Под ред. Е. Здравомысловой, А. Тёмкиной. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 89-139.
Тартаковская И. Мужчины и женщины в легитимном дискурсе // Гендерн. исслед. 2000. № 4. С. 246-265.
Тёмкина А. Динамика сценариев сексуальности в автобиографи­ях современных российских женщин: опыт конструктивистско­го исследования сексуального удовольствия // Гендерные тет­ради / Под ред. А. Клецина. 1999. Вып. 2. С. 20-54.
346
Фуко М. Воля к истине. По ту сторону знания, власти и сексу­альности. М.: Касталь, 1996.
Яргомская Н. Сценарии сексуального дебюта женщин // Иссле­дования сексуальности в современной России / Европ. ун-т в Санкт-Петербурге. СПб., 2001. (В печати).
Byers ?., Demmons S. Sexual Satisfaction and Sexual Self-Disclosure Within Dating Relationship // J. Sex Res. 1999. Vol. 36, N 2. P. 180-189.
Connell R. Gender and Power. Society, the Person and Sexual Politics. Cambridge Univ. Press, 1987.
Gessen M. Sex in Media and the Birth of the Sex Media in Russia // Postcommunism and the Body Politics / Ed. by E. Berry. New York; London: New York Univ. Press, 1995. P. 197-228.
Giddens A. The Transformation of Intimacy. Sexuality, Love and Ero­ticism in Modern Societies. Stanford: Stanford Univ. Press, 1992.
Gronow J., Haavio-Mannila E., Kivinen M., Lonkila M., Rotkirch A. Cultural Inertia and Social Change in Russia. Distributions by Gender and Age Group. Univ. of Helsinki, 1997. Manuscript.
Jamieson L. Intimacy Transformed? A Critical Look at the «Pure Relationship» // Sociology. 1999. Vol. 33, N 3. P. 477-494.
Kontula 0., Haavio-Mannila E. Sexual Pleasure. Enchancement of Sex Life in Finland, 1971-1992. Dartmouth: Aldershot, 1995.
Lapidus G. Sexual Equality in Soviet Policy: A Developmental Perspective // Women in Russia / Ed. by D. Atkinson et al. Stanford: Stanford Univ. Press, 1977. P. 115-138.
McNay L. Foucault and Feminism? Power, Gender and the Self. Boston: Northeastern Univ. Press, 1992.
Plummer K. Telling Sexual Stories. Power, Change and Social Worlds. London: Routledge, 1995.
West J. (Not) talking about Sex: Youth, Identity and Sexuality // Soc. Rev. 1999. Vol. 47, N 3. P. 525-547.
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие редактора....................5
раздел 1. ФУКО И ОБЩЕСТВЕННЫЕ НАУКИ
Робер Кастель. «Проблематизация» как способ прочтения истории Пер. с англ. А. Маркова....................10
Робер Кастель. Мишель Фуко и социология: к «истории настоящего» Пер. с фр. В. Каплуна.....................33
Олег Хархордин. Фуко и исследование фоновых практик............46
Дидье Делёль. Интеллектуальное наследие Фуко (беседа с Франческо Паоло Адорно) Пер. с фр. В. Каплуна.....................82
раздел 2. ФУКО: РОССИЙСКИЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ
Виктор Визгин. Генеалогический проект Мишеля Фуко: онтологические основания.......... 96
Александр Бикбов. Пространственная схема аналитики Фуко: социальное объяснение как инструмент разрыва с горизонтом обыденной очевидности......111
348
Алексей Марков. «Думать иначе»: этика и логика в «философской деятельности» Мишеля Фуко 138
Виктор Каплун. От Ницше к Ницше: об одном пересечении двух философских биографий (Семен Франк и Мишель Фуко]......146
раздел 3. РОССИЯ В ЗЕРКАЛЕ ФУКО: ПЕРСПЕКТИВЫ АНАЛИЗА
Александр Эткинд. Фуко и имперская Россия: дисциплинарные практики в условиях внутренней колонизации.............166
Лия Янгулова. Юродивые и Умалишенные: генеалогия инкарцерации в России.............192
Доминик Кола. Фуко и Советский Союз Пер. с фр. В. Каплуна....................213
Стивен Коткин. Новые времена: Советский Союз в межвоенном цивилизационном контексте Пер. с англ. А. Маркова и Д. Калугина............239
Анна Тёмкина. К вопросу о женском удовольствии: сексуальность и идентичность................316
349
МИШЕЛЬ ФУКО И РОССИЯ Сборник статей
Утверждено к печати Ученым советом Европейского университета в Санкт-Петербурге
Редактор - Е. И. Васьковская Техн. редактор - В. Г. Васильев Макет, вёрстка - В. Г. Васильев
Европейский университет в Санкт-Петербурге 191187, Санкт-Петербург, ул. Гагаринская, 3
Издательско-торговый дом «Летний сад» 121069, Москва, Большая Никитская, 46. Изд. лицензия ИД 03439 от 5.12.2000 г.
Сдано в набор 12.12.2001. Подписано в печать 11.3.2002. Формат 84x108/32. Бумага офсетная. Печать офсетная. Гарнитура Петербург. Усл. печ. л. 18,48. Уч.-изд. л. 18. Тираж 1000 экз. Заказ Na 1541
Книга отпечатана в ПФ «Полиграфист» 160001, Вологда, ул. Челюскинцев, 3
Сканирование и форматирование: Янко Слава (Библиотека Fort/Da) slavaaa@lenta.ru || yanko_slava@yahoo.com || http://yanko.lib.ru || Icq# 75088656 || Библиотека: http://yanko.lib.ru/gum.html ||
Выражаю свою искреннюю благодарность Максиму Мошкову за бескорыстно предоставленное место на своем сервере для отсканированных мной книг в течение многих лет.
update 04.04.04




Европейский университет в Санкт-Петербурге В 2002 г. готовит к выпуску в свет книгу
А. Н. Дмитриев
Марксизм без пролетариата: Георг Лукач и ранняя Франкфуртская школа (1920—1930-е гг.)
Книга посвящена истории формирования запад­ного марксизма (или неомарксизма). Автор подроб­но рассматривает политические, интеллектуальные и академические аспекты деятельности Франкфуртско­го института социальных исследований (созданного в 1923 г.) в контексте интеллектуальной истории Вей­марской Германии. На основании большого количест­ва прижизненных публикаций, изданных в последние десятилетия в ФРГ материалов и архивных докумен­тов раскрываются малоизученные ранее стороны биографии Г. Лукача, К. Грюнберга, М. Хоркхаймера, В. Беньямина, Т. Адорно и других создателей запад­ного марксизма.
Для специалистов в области истории философии, социологии, политологии и гуманитарных наук — научных сотрудников, преподавателей, аспирантов и студентов.

Европейский университет в Санкт-Петербурге В 2002 г. готовит к выпуску в свет книгу
Ницше и современная западная мысль
Сборник статей
Что представляет собой философия Ницше сего­дня? Каково ее место в европейской культурной тради­ции и ее значение для современной западной социаль­но-политической и этической мысли? «Некоторые рож­даются посмертно»,— писал Ницше в конце XIX века, предвидя судьбу своего творческого наследия. Эта судь­ба стала своеобразным отражением эпохи: безвестность при жизни, огромная популярность в начале XX века, фальсификация текстов и идей, мрачная тень нацизма, со­вершенно иной Ницше, рождающийся в результате «ре­волюции» в западном ницшеведении 1960—70-х годов... Этот новый Ницше, оказавший существенное влияние на западную мысль последних десятилетий, почти не из­вестен российскому читателю. В сборник вошли статьи специалистов из России, Германии, Франции, Швейцарии и США, освещающие современное состояние проблемы.
Для историков философии и специалистов в об­ласти социальной и политической теории, студентов гуманитарных вузов, а также широкого круга читателей.
Научное издание
Труды факультета политических наук и социологии
Выпуск 1


<<

стр. 2
(всего 2)

СОДЕРЖАНИЕ