<<

стр. 2
(всего 9)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

логическую основу всего производного
знания. Второй уровень обоснования - это
"подкрепление", удостоверение истинности
или правильности самих базисных положений.
Так, Декарт строил философию и науку на
единственном содержательном основании: "Я
мыслю, следовательно, я существую", из
которого он дедуцировал все остальные
знания, т.е. полагание данного постулата и
было обоснованием знания. Но на чем
зиждется само это исходное положение?
Гарантия его истинности - самоочевидность,
засвидетельствованная интеллектуальной
интуицией.
Лейбниц, в отличие от Декарта, основанием
системы знаний считал не какое-то одно
исходное положение, а множество анали-
тических суждений (т.е. суждений,
____________________
1 Cм.: Печенкин А.А. Обоснование научной
теории: классика и современность. М.,
1991. С. 11.


38

выражающих тождество), истинность которых
самоочевидна для разума. Вообще, критерий
самоочевидности применительно к исходным
знаниям имел весьма широкое признание в
философии нового времени, к нему
апеллировали не только рационалисты, но и
- с определенными дополнениями и оговорками
- также эмпирики. Согласно Лейбницу,
аналитические истины, составляющие
фундамент знания, будучи независимыми от
случайностей опыта, обладают всеобщностью и
необходимостью, они суть "истины во всех
возможных мирах". Эти характеристики
переносятся и на производные знания в той
мере, в какой последние можно свести к
тождественно-истинным суждениям. На
подобных истинах основана, в частности,
чистая математика, которая в целом (т.е.
вместе с выводным знанием) представляет
собою систему аналитических истин.
Радикальное новшество в
рационалистические представления об
обосновании знаний внес Кант. Всеобщими и
необходимыми, полагал он, могут быть не
только аналитические, но и синтетические
суждения, при условии их априорности.
Именно априорность (обусловленная наличием
врожденных форм чувственности и рассудка),
а не аналитичность сама по себе является
источником необходимости того или иного
суждения. Синтетическими априори являются,
например, основоположения науки,
открываемые с помощью чистых рассудочных
понятий. Обосновать знание - это и значит
найти, установить такие основоположения,
которые, являя собою необходимую истину,
сами в силу этого уже не нуждаются в каком-
то дополнительном обосновании, подведении


39

под них некоего иного фундамента. Эти осо-
бенности эпистемологии Канта, как мы увидим
далее, отразились на его концепции
обоснования морали.
Разумеется, философская и научная мысль и
после Канта продолжала продуцировать разные
модели обоснования знания, в том числе
такие, которые решительно порывают с
классической традицией2. Однако именно
"Критика чистого разума" (в ее преломлении
через "Критику практического разума")
задала те направления поисков и тот круг
логико-эпистемологических понятий, в
которых этика рационалистического толка до
сих пор ставит и пытается решить проблему
обоснования морали.


Обоснование морали в понятиях
рационалистической эпистемологии

Выстраивая фундамент морали,
рационалистическая мысль (если иметь в виду
общую логику ее движения) проходит два
этапа, подобные тем, из которых
складывается обоснование научной теории. На
первом этапе отыскиваются, формулируются
основные положения, принципы морали,
принадлежащие самому нравственному сознанию
и логически первичные по отношению ко всему
____________________
2 Анализ современных концепций обоснования
знания содержится в следующих работах:
Никитин Е.П. Открытие и обоснование. М.,
1988; Печенкин А.А. Указ. соч.; Сокулер
З.А. Проблема обоснования:
Гносеологические концепции Л.Витгенштейна
и К.Поппера. М., 1988.


40

множеству конкретных моральных норм и
оценок. На втором этапе ставится задача
подвести рациональную основу уже под эти
исходные принципы, доказать их истинность,
правильность, необходимость, обязательность
и т.д., опираясь на санкцию разума (причем
разум понимается как особая познавательная
способность).
Граница между указанными этапами обычно
размыта, само наличие этой
двухступенчатости в обосновании морали
почти не артикулировалось, не подвергалось
рефлексии в рационалистических концепциях
нового времени. Многие философы сводили
обоснование морали к доказательству
абсолютности, объективности, необходимости
первых принципов морали, не фиксируя со-
держания этих принципов. Такого рода
"усеченное" обоснование встречалось,
главным образом, в трудах тех мыслителей,
для которых этические проблемы не
составляли самостоятельной области
исследования, а затрагивались лишь попутно,
в более общем теоретико-познавательном
контексте3. Однако подобный подход
характерен и для некоторых собственно
этических концепций. Так, этический
____________________
3 Лейбниц, например, вообще избегал ссылки
на какие-то суждения морали,
ограничившись указанием на то, что эти
суждения суть"необходимые истины - вроде
тех, которые встречаются в чистой
математике", и что "наука о
нравственности", как и арифметика,
"зависит от доказательств, доставляемых
разумом" (Лейбниц Г.В. Соч.: В 4 т. М.,
1983. Т. 2. С. 49-50; 94).


41

интуитивизм XVIII века, отстаивая
абсолютность и автономность морали,
оставлял ее содержательный аспект на
усмотрение разумной интуиции4.
Оба названных этапа обоснования
представлены в философии Канта. Логически
первым шагом на пути обоснования нрав-
ственности было полагание категорического
императива. Формула этого императива, по
мысли Канта, должна выполнять роль
основания всей системы действительных и
возможных оценок и норм морали, должна
удостоверять их моральную аутентичность. Из
данной формулы можно развернуть все
конкретное содержание нравственности (что
Кант и демонстрирует с помощью ряда
примеров).
Нетрудно видеть, что основной постулат
морали есть органический продукт кантовской
эпистемологии. Практический разум как
непосредственный источник категорического
императива - это не какая-то особая
способность, противостоящая спекулятивному
(теоретическому) разуму: "мы имеем дело с
одним и тем же разумом, который должен
иметь различие лишь в применении"5.
Познавательная деятельность чистого разума
одновременно есть и деятельность
полагающая, конструктивная; априорные
суждения (и аналитические, и синтетические)
именно в силу своей априорности суть знания
- конструкты, произведенные разумом.
____________________
4 См.: Артемьева О.В. Этический
интеллектуализм Ричарда Прайса // Филос.
науки. 1991. N 4.
5 Кант И. Соч.: В 6 т. М., 1965. Т. 4,
ч. 1. С. 226.


42

Поэтому и основоположение нравственности у
Канта - это не результат исследования и
обобщения реальных, "эмпирических"
феноменов морального сознания, а фабрикат
чистого разума.
Из эпистемологии же берется и основание
общеобязательности морального принципа.
Собственно говоря, для Канта полагание,
установление принципа (т.е. то, что было
обозначено выше как первый этап
обоснования) и определение его в качестве
всеобщего и необходимого (т.е. вторая
ступень обоснования) фактически сливаются
воедино, так как и формула исходного прин-
ципа, и его обязующий характер в равной
мере обусловлены априорностью чистого
разума. Из этого источника проистекают и
"общая законосообразность поступков"
(требование которой составляет содержание
категорического императива)6, и сама его
"категоричность".
Стремлением Канта "возвысить" мораль до
объективности (дать ее объективный критерий
и представить ее императивы как
"объективные требования") можно объяснить
то, что нравственное сознание он выражает и
описывает в категориях безличной
рационалистической теории познания;
адресатом моральных предписаний выступает
не личность с ее чувствами и стремлениями,
даже не люди вообще с их "эмпирически
____________________
6 Несмотря на прокламируемую "формальность"
категорического императива, он,
несомненно, несет в себе определенное
содержание, хотя и весьма абстрактное и
бедное, сообразно своему статусу
всеобщего принципа.


43

случайной" телесной и духовной
организацией, а любые разумные существа.
Кант не может избежать упоминания таких
важнейших некогнитивных составляющих
нравственного сознания, как чувство долга,
добрая воля, уважение к закону и т.п.,
однако и эти феномены "эмпирической
психологии" он подвергает эпистемологи-
ческим операциям, несмотря на сильнейшее
сопротивление материала. В результате
специфический эмотивный субстрат морального
императива бесследно исчезает, растворяясь
в абстрактно-когнитивной форме. Так,
обязующий характер морального требования,
его необходимость Кант (как и весь
классический рационализм) полностью
отождествляет с необходимостью,
свойственной некоторым когнитивным -
например, логически-истинным - суждениям.
Действительно, этическая рефлексия дает
повод для такого отождествления: ведь
субъективно человек воспринимает,
переживает моральное требование как нечто
существующее "во мне", но "не мое" и в этом
смысле объективное; к тому же это
требование выражено самым настоятельным,
категорическим образом. Поэтому оно и
получает определение "объективно-
необходимого". Однако необходимость эта
фактически имеет психологический смысл, она
обозначает "непреклонность" императива,
обращенного к воле и чувствам, тогда как в
сфере знания аналогичный термин фиксирует
определенную логико-эпистемологическую
характеристику суждения, свободную от
эмотивно-волевых ассоциаций.
Рассматривая мораль через призму своей
теории познания, Кант полагал, что


44

эмпирически, путем исследования реального
содержимого человеческой психики,
невозможно "составить представление об
обязательности" какого-либо требования и,
следовательно, определить его в качестве
морального; такое понятие выводимо лишь
априори из разума7. Он был бы прав, если бы
обязательность морального требования
выражала особую модальность (а именно -
аподиктичность) высказывания, описывающего
данное требование. Если же обязательность
(необходимость, категоричность и т.п.)
понимать как реальное свойство реальных (в
психологическом смысле) феноменов морали,
то оно вполне поддается эмпирическому
познанию. Это относится к моральному
сознанию в целом, в том числе и к осно-
воположениям нравственности. Не существует
неодолимых препятствий к тому, чтобы, не
прибегая к категориям "чистого разума",
выявить абстрактно-всеобщее содержание
нравственности, сложившееся в сознании
людей помимо всякой философской или научной
теории.
Иными словами, если под обоснованием
морали понимать обнаружение и
формулирование некоторой элементарной мак-
симы, выражающей содержательную специфику
морали, то такое обоснование в принципе
осуществимо. Собственно, формула ка-
тегорического императива и есть, по
существу, один из возможных вариантов
эмпирического обобщения реалий
нравственного сознания, а вовсе не
априорное свидетельство разума. Другой ва-
____________________
7 См.: Кант И. Указ. изд.
Т. 4, ч. 1. С. 225-226.


45

риант подобного же обобщения - известное с
древних времен "золотое правило"
нравственности. Многочисленные попытки
найти новую, усовершенствованную формулу,
адекватно выражающую суть морали, и тем
самым подвести основание под всю систему
нравственных ценностей, имели место в
прошлом, предпринимаются они и сейчас.
Анализ и обобщение в сфере морали
возможны потому, что этим операциям
подвергается не "долженствование" (или
"одобрение") как феномен психики, а
содержание понятий, обозначающих объекты
долженствования. Любая конкретная норма
морали - это ответ на вопрос, как (или что)
должно делать. Вот эти многочисленные как
или что составляют то эмпирически данное
содержание, из которого анализ выделяет
минимальный набор общезначимых и
специфичных для морали признаков, вкладывая
их в предельно абстрактную формулу
нравственного закона, постулата или
принципа. Что касается долженствовательной
формы моральных норм и принципов, то она на
этом первом этапе обоснования не
затрагивается анализом и не претерпевает
изменений, будучи перенесена от единичных
императивов ко всеобщим.
Второй этап обоснования - это подведение
рационального фундамента под абстрактно-
всеобщий принцип нравственности, т.е.
попытка ответить на вопрос, почему должно
поступать так-то, почему вообще должно что
бы то ни было. Заслуга этического
рационализма - в том, что он убедительно
доказал бесплодность и ошибочность всех
положенных в истории этики способов обо-
снования морального долга и добра ("должно,


46

потому что ведет к наслаждению", "потому
что соответствует природе", "способствует
прогрессу", "так велел Бог" и пр.).
Однако, отстаивая специфику морально
должного и доброго, их несводимость ни к
чему внеморальному, автономию морали,
философы этого направления использовали
исключительно эпистемологическую
аргументацию. По Канту, несостоятельность
всех попыток обосновать должное связана с
применением эмпирических методов
доказательства, не могущих обеспечить
специфическую для морали аподиктичность ее
императивов. Согласно рационалистическому
интуитивизму (Р.Прайс, Дж.Э.Мур), добро и
долг суть элементарные, далее не разложимые
понятия, которые нельзя "определить" через
другие понятия, они постигаются лишь
посредством интуиции. Впрочем, и сам
рационализм, ссылаясь на разум как источник
морального долга, не дает действительного
обоснования исходного принципа морали, ибо
отвечает не на вопрос, почему должно делать
нечто, а совсем на другой - откуда берутся
в нашем сознании императивы нравственности.
Если принять ту точку зрения, согласно
которой должное есть специфическая
интенционально-побудительная реалия психики
(т.е. чувство долга), а не проявление
когнитивной необходимости, непонятным
образом определяющей "добрую волю", тогда
необосновываемость должного выглядит
существенно по-другому, чувство долга (как
и любое другое чувство, как и вообще любая
реалия) не подлежит обоснованию потому, что
объектом данной процедуры могут быть только
суждения, поверяемые на истину-ложь.
Чувство может наличествовать или


47

отсутствовать, его можно испытать,
пробудить, можно описать, объяснять его
природу и функции, - но нельзя
"обосновать". Что касается высказываний,
содержащих термины "долг", "добро" и их
производные, то вопрос об их
обосновываемости зависит от контекста, от
расстановки смысловых акцентов. Если,
например, "высказывание "Я должен то-то"
есть вербальное выражение чувства долга, то
оно не является суждением и не подлежит
обоснованию. Если же смысл высказывания
состоит в том, чтобы обозначить объект
долженствования (при этом та или иная
интерпретация долга не сказывается на
понимании данного объекта), то это
высказывание есть истинностное суждение,
подпадающее под логико-когнитивные операции
(включая и обоснование).
Конкретные нормы нравственности,
ситуативные моральные оценки поддаются
обоснованию потому, что здесь не возникает
вопроса о сути, природе долженствования,
оно берется как непосредственная данность,
внимание обращается лишь на то, что именно
должно делать. Обосновываются эти частные
нормы и оценки путем подведения их под
более общие положения, в которых также
содержатся "само собою понятные" термины
долга и добра. Когда дело доходит до
предельно общего принципа нравственности и
возникает проблема его обоснования, то
игнорировать ценностный, императивно-
оценочный характер моральных высказываний
становится уже невозможным. Неразрешимые
трудности, с которыми сталкивается
этический рационализм в своих попытках
обосновать начала морали, обусловлены тем,


48

что ее суждения не сводимы без остатка к
когнитивным элементам и потому не подлежат
эпистемологическому обоснованию.


Альтернатива обоснования и объяснения
морали

Весьма распространенная в современной
метаэтике мысль о том, что принципы
нравственности не могут быть рационально
обоснованы, встречает резкое неприятие со
стороны многих теоретиков морали. Помимо
возражений ценностного характера (суть
которых в том, что мораль, под которую не
подведено рациональное основание,
беззащитна и становится легкой добычей
релятивизма), помимо также разнообразных
попыток теоретического опровержения
этического антифундаментализма, имеется еще
один довод, рассмотрение которого уместно в
связи с темой данной статьи. Речь идет,
собственно, не о каком-то осознанном и ясно
артикулированном возражении, а скорее о на-
глядной демонстрации принципиальной
возможности обосновать мораль посредством
теоретического объяснения ее исходных
принципов. Иными словами, задавшись целью
обосновать мораль, философ разрабатывает
определенную версию ее происхождения,
сущности, социальных функций и пр., т.е.
дает ее объяснение. То обстоятельство, что
мораль поддается объяснению (хотя,
разумеется, любое из представленных
объяснений является предметом дискуссий),
рассматривается вместе с тем как свиде-
тельство ее обосновываемости.



49

"Вы утверждаете, что принципы морали не
подлежат рациональному (или вообще
научному) обоснованию? Значит, вы считаете
мораль необъяснимой, непостижимой,
иррациональной", - этот довольно обычный
для метаэтических споров аргумент покоится
на недоразумении, на ошибочном смешении
двух разных процедур - обоснования и
объяснения. Едва ли не все этические
концепции прошлого содержат в себе эту
фундаментальную ошибку, наличие которой во
многом обесценивает результаты этических
изысканий. Здесь я хотел бы ограничиться
простым сопоставлением названных операций
без детального их анализа, с тем чтобы,
отвечая на заглавный вопрос статьи,
прояснить специфику рационального
обоснования морали еще в одном важном
отношении.
Обоснование морали - это рациональная
процедура практического, нравственного
сознания, включающего в свой состав не
только ценностные компоненты (принципы,
нормы, оценки), но и рассуждения,
доказательства, аргументы. Обоснование, по
существу, и есть аргументация в пользу
определенных ценностей, доказательство их
правильности, обязательности и т.д.
Объяснение же морали - это рациональная
процедура теоретического сознания,
назначение которой - доставить знание о
природе нравственного феномена, его
истоках, причинах и пр. Знание о принципах
и нормах нравственности само по себе не
есть аргумент за или против их принятия,
поэтому объяснение не может заменить
обоснования исполнить его функцию.



50

Неявная подстановка объяснения на место
обоснования - одна из важнейших, на мой
взгляд, причин многократно отмеченного в
литературе практического бессилия
рационалистической этики. И дело совсем не
в том, что эта концепция дает неверное
объяснение морали, ошибочно усматривая в
разуме источник долженствования: будь даже
такое объяснение теоретически безупречным,
истинным, оно все равно представляло бы
собою знание, когнитивную модель
"механизма" нравственности, и в качестве
знания не несло бы в себе практического
импульса.
Рационалистическая этика обращается к
индивиду с таким "практическим
силлогизмом": "Разум - источник
безусловного долженствования (имеющего
определенную содержательную на-
правленность), ты - разумное существо;
следовательно, ты безусловно должен
(руководствоваться данным ориентиром)".
Однако заключительное ценностное
утверждение вовсе не вытекает из
предшествующих констатирующих посылок, т.е.
моральный императив остается здесь
необоснованным. Помимо ссылки на формальный
запрет выведения суждений должного из
суждений сущего, можно привести и другие
соображения. Если нравственный закон
действительно производен непосредственно от
разума, и мой разум соответствующим образом
уже определил мою волю, то, следовательно,
долженствование сложилось в моем сознании
до и независимо от всякого обоснования и,
значит, эта операция излишня. Если же
индивид в силу каких-либо причин пока еще
не утвердился в своих нравственных


51

предпочтениях, то этический рационалист
может адресовать ему лишь совет "по мере
сил... развивать свои мыслительные
способности, ибо у нас нет другого
надежного руководителя и авторитета, помимо
собственного разума"8. Этот совет, очевидно
зиждется на определенном понимании
(объяснении) нравственности, однако не
содержит никакого обоснования моральных
ценностей. Практическая бесплодность
нравственно-воспитательных установок такого
рода, весьма популярных и в западной, и в
отечественной этике, проистекает уже не из
подмены обоснования морали ее объяснением,
а из ошибочного объяснения морали.
Дихотомия объяснительной и
обосновательной процедур в этике - это
следствие реального несовпадения двух сфер
духовности: познавательной и ценностной,
теоретической и практической. Представление
о том, будто чистая теория может непосред-
ственно "перетекать" в моралистику, т.е.
некоторые абстрактно-логические построения
могут якобы задавать направление и импульс
нравственному сознанию - характерная
иллюзия классического (да и современного)
рационализма. Основу этой позиции
составляет эпистемологическая трактовка
морали, депсихологизация нравственного
сознания, редукция ценностей к знаниям.
Преодоление указанной иллюзии позволило бы
выявить специфику рационального обоснования
морали, его возможности и границы.


____________________
8 Хэар Р. Как решать моральные вопросы
рационально? // Наст. изд. С. 9-21.


52



А.А. Ивин



Моральное рассуждение



Этика, в отличие, скажем, от математики
или физики, не является точной наукой.
Общим местом является мнение, что она в
принципе не может быть такой наукой. Многие
современные философы убеждены, что этика
вообще не наука и никогда не сможет стать
ею. Вот как выражал эту мысль Л.Витгенштейн
в прочитанной им однажды лекции по этике:
"... Когда я задумываюсь над тем, чем
действительно являлась бы этика, если бы
существовала такая наука, результат кажется
мне совершенно очевидным. Мне
представляется несомненным, что она не была
бы ничем, что мы могли бы помыслить или
высказать... Единственное, что мы можем, -
это выразить свои чувства с помощью мета-
форы: если бы кто-то смог написать книгу по
этике, которая действительно являлась
книгой по этике, эта книга, взорвавшись,
разрушила бы все иные книги мира. Наши
слова, как они используются в науке,
являются исключительно сосудами, способными
вместить и перенести значение и смысл,
естественные значения и смысл. Этика, если






53

она вообще чем-то является, свер-
хъестественна"1.
Язык морали - особый язык. Своеобразие
морального рассуждения связано прежде всего
с тем, что в нем используются моральные
оценки и нормы. Действительно ли эти
специфические его составляющие имеют
значение, несовместимое с обычным, или
естественным значением слов?
Прежде чем попытаться ответить на эти
вопросы, нужно проанализировать способы
выражения моральных оценок и норм в языке и
их основные функции.





Истина и ценность

Без ценностей нет социальных наук,
которые, подобные этике, политической
экономии, теории права и т.д., ставят своей
непосредственной задачей обоснование и
утверждение определенных ценностей. Без
ценностей нет естественных наук: понимание
природы является оценкой ее явлений с точки
зрения того, что должно в ней происходить,
то есть с позиции устоявшихся, опирающихся
на прошлый опыт представлений о
"нормальном" или "естественном" ходе вещей.
Без ценностей, нет, наконец, логико-
математического знания, прескриптивная ин-
терпретация которого является даже более
____________________
1 Wittgenstein L. Lecture on Ethics //
Philosophical Review. 1965. Vol. 74. N 1.
P. 7.


54

обычной, чем его дескриптивная
интерпретация. Понятие ценности столь же
важно для эпистемологии и методологии
науки, как и понятие истины.
"Истина" и "ценность" представляют собой
два фундаментальных, взаимно дополняющих
друг друга понятия. Это положение диктует
общую линию подхода к анализу ценностей.
Существуют десятки определений понятия
ценности. Они различаются деталями, но суть
их одна: ценностью определяется предмет
некоторого интереса, желания, стремления и
т.п., или, короче говоря, объект, значимый
для человека или группы лиц. В более общем
случае ценностью считается любой предмет
любого интереса. На всех этих определениях
сказывается обычное убеждение, что истина -
это свойство мыслей, правильно отображающих
действительность, а ценность - свойство
самих вещей, отвечающих каким-то целям,
намерениям, планам и т.п.
Однако, ценность, как и истина, является
не свойством, а отношением между мыслью и
действительностью.
Утверждение и ситуация, которой оно
касается, могут находиться между собой в
двух противоположных отношениях: опи-
сательном и оценочном. В случае первого
отправным пунктом сопоставления является
ситуация, утверждение выступает как ее
описание и характеризуется в терминах
понятий "истинно" и "ложно". В случае
оценочного отношения исходным является ут-
верждение, функционирующее как стандарт,
перспектива, план. Соответствие ему
ситуации характеризуется в терминах понятий
"хорошо", "безразлично" и "плохо". Истинным
является утверждение, соответствующее


55

описываемой им ситуации. Позитивно ценна
ситуация, соответствующая высказанному о
ней утверждению, отвечающая предъявляемым к
ней требованиям.
Допустим, что составляется дом и его
план. Можно, приняв за исходное дом,
сказать, что план, соответствующий дому,
является истинным. Но можно, приняв за
исходное план, сказать, что дом, отвечающий
плану, является хорошим, то есть таким,
каким он должен быть. Неутверждаемое
выражение "этот дом голубой" для которого
не указан способ соотнесения его с
ситуацией ("способ утверждения"), не
является ни описанием, ни оценкой, ни
вопросом. Описание "Истинно, что этот дом
голубой", оценка "этот дом должен быть
голубым" и вопрос "этот дом голубой?" со-
впадают по своей основе и различаются
только способом соотнесения с
действительностью.
Следующий пример возможности двух разных
направлений приспособления между словами и
миром принадлежит Г.Энскоум2. Предположим,
что некий покупатель, снабженный списком,
наполняет в универсаме свою тележку
указанными в этом списке товарами. Другой
человек, наблюдающий за ним, составляет
список отобранных им предметов. При выходе
из магазина в руках у покупателя и его
наблюдателя могут оказаться два одинаковых
списка, но имеющих совершенно разные фун-
кции. Цель списка покупателя в том, чтобы,
так сказать, приспособить мир к словам;
цель списка наблюдателя - привести слова в
____________________
2 См.: Auscombe G.E.M. Intintion. Oxford,
1957. Ch. 1.


56

согласие с миром. Для покупателя отправным
пунктом служит список; мир, преобразованный
в соответствии с последним и отвечающий
ему, будет позитивно ценным (хорошим). Для
наблюдателя исходным является мир; список,
соответствующий ему, будет истинным. Если
покупатель допускает ошибку, для ее ис-
правления он предпринимает предметные
действия, видоизменяя плохой, не отвечающий
списку мир. Если ошибается наблюдатель, он
вносит изменения в ложный, не согласующийся
с миром список.
Цель описания - сделать так, чтобы слова
соответствовали миру, цель оценки - сделать
так, чтобы мир отвечал словам. Это - две
диаметрально противоположные функции.
Очевидно, что они не сводимы друг к другу.
Нет оснований также считать, что опи-
сательная функция языка является первичной
или более фундаментальной, чем его
оценочная функция.
Иногда противопоставление описаний оценок
воспринимается как неоправданное упрощение
сложной картины употреблений языка. Так,
Д.Остин пишет, что "наряду со многими дру-
гими дихотомиями надо отменить и привычное
противопоставление "нормативного или
оценочного фактическому"3. Д.Серль также
говорит о необходимости разработки "более
серьезной таксономии, чем любая из тех, что
опираются на весьма поспешные обобщения в
терминах таких категорий, как


____________________
3 Остин Дж.Л. Слово как действие // Новое в
зарубежной лингвистике. Вып. XVII. М.,
1986. С. 117.


57

"оценочный/описательный" или
"когнитивный/эмотивный"4.
Сам Д.Остин выделяет пять основных
классов речевых актов: вердикты, приговоры;
осуществление власти, голосование и т.п.;
обещания и т.п.; этикетные высказывания
(извинения, поздравления, похвала, ругань и
т.п.); указания места высказывания в
процессе общения ("Я отвечаю", "Я
постулирую" и т.п.)5. Однако все эти случаи
употребления языка представляют собой
только разновидности оценок, в частности,
оценок с предполагаемыми санкциями, то есть
норм.
Д.Серль говорит о следующих пяти
различных действиях, которые мы производим
с помощью языка: сообщение о положении
вещей; попытка заставить сделать; выражение
чувств; изменение словом мира (отлучение,
осуждение и т.п.); взятие обязательства
сделать6. Однако здесь опять-таки первый и
третий случаи - это описания, а остальные -
разновидности оценок (приказов). Описание и
оценка являются двумя полюсами, между
которыми существует масса переходов. Как в
повседневном языке, так и в языке науки
имеются многие разновидности и описаний, и
оценок. Чистые описания и чистые оценки до-
вольно редки, большинство языковых
выражений носит двойственный, или
"смешанный", описательно-оценочный
характер. Все это должно, разумеется,
____________________
4 Серль Дж.Р. Что такое речевой акт? //
Новое в зарубежной лингвистике. Вып.
ХVII. М., 1986. С. 169.
5 Остин Дж.Л. Указ. соч. С. 119.
6 Серль Дж.Л. Указ. соч. С. 194.


58

учитываться при изучении множества
"языковых игр", или способов употребления
языка. Но нужно учитывать и то, что всякий
более тонкий анализ употреблений языка
движется в рамках и сходного и
фундаментального противопоставления
описаний и оценок и является всего лишь его
детализацией.
Таким образом, истина - это соответствие
мысли своему объекту, позитивная ценность
(добро) - соответствие объекта мысли о нем.
Формы явного и неявного вхождения
ценностей в наши рассуждения, и в частности
в моральные рассуждения, многочисленны и
разнородны. Что касается языкового
выражения ценностного отношения, то чаще
всего оно фиксируется утверждениями с явным
или подразумеваемым "должно быть": "Человек
должен быть критичным", "Всякий проступок
должен наказываться" и т.п.
Явные абсолютные оценки обычно выражаются
в форме "Хорошо (плохо, безразлично), что
то-то и то-то", или опять-таки с "должно
быть". В явных сравнительных оценках
используются "лучше", "хуже" и
"равноценно".
В языковом представлении оценок важную
роль играет контекст, в котором они
формируются. Можно выделять обычные, или
стандартные, формулировки оценочного
высказывания, но в принципе, предложение
едва ли не любой грамматической формы
способно выражать оценку. Попытка
ограничить оценочное высказывание от других
видов высказываний, опирающаяся на чисто
грамматические основания, не ведет к
успеху.



59

Моральные оценки, как и все другие, могут
быть абсолютными и сравнительными ("Ложь
морально предосудительна" и "Морально
простительнее лгать дальнему, чем
ближнему"). В моральном рассуждении гораздо
более употребительны, однако, абсолютные
оценки. Для этой "категоричности" морали
есть свои основания, о которых в дальнейшем
будет сказано несколько слов. Каких-либо
стандартных формулировок моральных оценок
не существует, обороты "морально хорошо",
"морально предосудительно", "морально
предпочтительнее" и т.п. звучат искус-
ственно. То, что какая-то оценка является
моральной, определяется обычно контекстом
ее употребления, а не ее формулировкой.
К выражениям оценочного характера
относятся, помимо явных оценок, также
всякого рода стандарты, правила, образцы,
идеалы, утверждения о целях, конвенции,
аналитические высказывания, номинальные
определения и т.п.
Очевидный оценочный характер традиций,
советов, пожеланий, методологических и иных
требований, предостережений, просьб,
обещаний и т.п.
Вопросы, имеющие характер требований или
рекомендаций предоставить определенную
информацию, также содержат неявно оценку.
Оценки входят неявно и в целевые, или
технические нормы, устанавливающие цели и
указывающие средства для их достижения.
Ценностное отношение находит свое
выражение также в разнообразных нормах. Их
область крайне гетерогенна и включает
законы (типы законов государства), правила
всякого рода (правила грамматики, ритуала и



60

т.д.), команды, директивы, технические
нормы, моральные нормы и т.д.
Обычно нормы противопоставляются и
описаниям, и оценкам. Однако, если исходить
из существа дела, нормы представляют собой
частный случай ценностного отношения между
мыслью и действительностью. Как таковые они
являются особым случаем оценок. Именно тем
случаем, который представляется
нормативному авторитету настолько важным,
что он находит нужным установить
определенное наказание за приведение дей-
ствительности в соответствие с оценкой.
Норма - это социально навязанная и
социально закрепленная оценка. Средством, с
помощью которого оценка превращается в
норму, является "санкция", или наказание в
широком смысле слова7.
Наказание многолико и разнородно, начиная
с лишения жизни и кончая осуждением истории
и, соответственно, граница области норм не
является четкой. В частности, правовые
нормы - это жестко закрепленные социальные
оценки со строго фиксированной санкцией.
Методологические правила - оценки, отказ от
которых грозит возникновением каких-то, не
оговоренных заранее затруднений в
исследовательской деятельности. Правила
игры - оценки со своеобразной санкцией:
человек, пренебрегающий ими, выбывает из
игры ("играет в другую игру").
Особенности моральных норм во многом
связаны со своеобразием стоящих за ними
____________________
7 О сводимости норм к абсолютным оценкам
см: Ивин А.А. Ценности в научном познании
// Логика научного познания. Актуальные
проблемы. М., 1987. С. 246-247.


61

санкций. Морально наказание не фиксируется
жестко, оно является не только внешним
("моральное порицание"), но и внутренним
("угрызения совести"). Такое наказание по
своему характеру занимает, как кажется,
"промежуточное" положение между правовыми
санкциями, санкциями за нарушение правил
игры и санкциями за нарушение технических
норм.
Разнообразие возможных видов человеческой
деятельности - от преобразования природы и
общества до игры в крестики-нолики - лежит
в основе разнообразия тех наказаний,
которыми сопровождается нарушение норм, и
разновидности поля самих норм.
Моральные нормы как оценки,
стандартизированные с помощью санкций,
являются частным и достаточно узким классом
моральных оценок. Моральные нормы касаются
человеческих действий или вещей, тесно
связанных с деятельностью, в то время как
моральные оценки могут относиться к любым
объектам; нормы направлены в будущее,
оценки могут касаться как прошлого и
настоящего, так и того, что существует вне
времени.
Отличие норм от социальных оценок имеет
социальную природу. Это не означает,
разумеется, что нормы и оценки вообще никак
не связаны. Напротив, связи их многообразны
и тесны, хотя и не носят - за одним
исключением8 - характера логического
вывода.
____________________
8 Из нормы, предписывающей какое-то
действие, логически следует позитивная
оценка этого действия. Подробнее речь об
этом идет далее.


62

Санкция как элемент, делающий чисто
оценочный оператор нормативным, не является
самостоятельным компонентом нормы, а входит
в качестве смысловой части в нормативный
оператор.
Продолжая разговор о формах, в которых
воплощается ценностное отношение, нужно
отметить, что многие понятия как обычного
языка, так и языка науки, имеют явную
оценочную окраску. Их иногда называют
"хвалебными", круг их широк и не имеет
четких границ. В числе таких понятий
"знание" как противоположность слепой вере,
"труд", "эксплуатация", "рациональность" и
т.д. Введение подобных понятий редко обхо-
дится без одновременного привнесения
неявных оценок.
Но ценности входят в рассуждение не
только с особыми "хвалебными" словами.
Любое слово, сопряженное с каким-то
устоявшимся стандартом, вводит при своем
употреблении неявную оценку. Называя вещь,
мы относим ее к определенной категории и
тем самым определяем ее как вещь данной, а
не иной категории. В зависимости от имени,
каким она названа, от того образца, под
который она подводится, вещь может
оказаться хорошей или же оказаться плохой.
Хорошее здание, заметил как-то Спиноза, -
это всего лишь плохие развалины. "Все, что
кажется древним, прекрасно, все, что
кажется старым, прекрасным не является"9.
Глупое сочинение становится блестящим и
остроумным, если только предположить, что
____________________
9 Жубер Д. Дневники // Эстетика раннего
французского романтизма. М., 1982.
С. 377.


63

глупость - сознательный прием10. Называние
- это подведение под определенное понятие,
под представляемый им образец вещей
определенного рода и, значит, оценка.
Назвать привычную вещь другим именем - зна-
чит подвести ее под другой образец и,
возможно, иначе ее оценить.
Таким образом, не только "хвалебные", но
и, казалось бы, оценочно нейтральные слова
способны выражать ценностное отношение. Это
делает грань между описательной и оценочной
функциями языковых выражений особенно
зыбкой и неустойчивой.
Интерес к формам выражения оценок и норм
в языке связан с тем, что чистые "моральные
суждения", представляющие собой собственно
моральную оценку или норму, встречаются
редко. Обычно моральные оценки (нормы)
входят в рассуждение в форме оценок (норм)
других видов, составляя их своеобразный
аспект или акцент. Граница между оценкой и
описанием не является четкой; оценка
(норма) едва ли не каждого вида может вы-
ражать также моральную оценку (норму). Все
это означает, что понятие "морального
рассуждения" - несомненная идеализация.


Двойственность моральных принципов

Чистые оценки не так часты, как это
обычно представляется. Гораздо более
употребительны двойственные, описательно-
оценочные (или дескриптивно-прескриптивные)
выражения. В зависимости от ситуации своего
____________________
10 Жан-Поль. Приготовительная школа
эстетики. М., 1981. С. 138-139.


64

использования они или описывают, или
оценивают, но нередко даже знание ситуации
не позволяет с уверенностью сказать, какую
из этих двух функций выполняет
рассматриваемое выражение11.
Простым и наглядным примером двойственных
выражений могут служить определения тол-
ковых словарей. Задача такого словаря -
дать достаточно полную картину стихийно
сложившегося употребления слов, описать те
значения, которые придаются им в обычном
языке. Но составители словарей ставят перед
собой и другую цель - нормировать и
упорядочить обычное употребление слов,
привести его в определенную систему.
Словарь не только описывает, как реально
используются слова. Он указывает также, как
они должны правильно употребляться.
Описание он соединяет с требованием.
____________________
11 Еще Сократ столкнулся с затруднением,
связанным с возможностью и истинностной,
и ценностной интерпретации одного и того
же утверждения. На вопрос, может ли
справедливый человек однажды совершить
неспрведливый поступок, он отвечал, что
нет: если это произойдет, человек
перестанет отвечать идее справедливого.
Сократ придерживался ценностного подхода
и шел от идей к вещам. В рамках же
истинностного подхода такая ситуация
вполне возможна. Не случайно Л.Шестов
писал, что "сократовское уверение, будто
с дурным не может приключиться ничего
хорошего, а с хорошим - ничего дурного" -
есть "пустая болтовня" и "поэтический
образ"... (Шестов Л. Скованный Парменид.
Париж, 1927. С. 50-51).


65

Почти все определения, употребляемые в
науке, имеют двойственный, дескриптивно-
прескриптивный характер. Именно поэтому так
трудно провести границу между реальными
определениями, описывающими некоторые
объекты, и номинальными определениями,
требующими наличия у них каких-то свойств.
Очевидна, далее, двойственная природа
общих принципов и законов научной или иной
теории. Ими описываются и объясняются
некоторые совокупности фактов. В качестве
описаний они должны соответствовать
эмпирическим данным и эмпирическим
сообщениям. Вместе с тем принципы и законы
являются также стандартами оценки как
других утверждений теории, так и самих
фактов.
Моральные принципы также относятся к
двойственным выражениям. В них содержится
описание сферы моральной жизни и
опосредствованно тех сторон жизни общества,
одним из обнаружений которых является
мораль. Этими же принципами предписываются
определенные формы поведения, требуется
реализация известных ценностей и идеалов.
Нередко это противоречивое единство
описания и предписания разрывается, и
моральным принципам дается либо дескрип-
тивная, либо прескриптивная интерпретация.
Характерны в этом плане споры по поводу
истинности данных принципов.
Те, кто считает их описаниями или прежде
всего описаниями, убеждены, что понятия
истины и лжи приложимы к ним точно в том же
или несколько модифицированном смысле, что
и к остальным описаниям. Нередко в качестве
дополнительного аргумента утверждается, что
если бы моральные принципы не были связаны


66

с истиной, то ни одну моральную систему
нельзя было бы обосновать, и все такие
системы оказались бы равноправными. Эта
ссылка на угрозу релятивизма и
субъективизма в морали очевидным образом
связана с убеждением, что объективность,
обоснованность и тем самым научность
необходимо предполагают истинность, и что
утверждения, не допускающие квалификации в
терминах истины и лжи, не могут быть ни
объективными, ни обоснованными, ни
научными. Это убеждение - характерная черта
того стиля теоретизирования, который присущ
XVII-XVIII вв.
Авторы, подчеркивающие в моральных
принципах их регулятивную, проектирующую
функцию и считающие главным не
дескриптивное, а прескриптивное их
содержание, полагают, что к этим принципам
неприложимо понятие истины. Нередко при
этом, чтобы избежать релятивизма и иметь
возможность сопоставлять и оценивать разные
системы морали, взамен истины вводится
некоторое иное понятие. Его роль - быть как
бы "заменителем" истины в сфере морали и
показывать, что хотя понятие истины не
приложимо к морали, она тем не менее как-то
связана с действительностью, и в ней
возможны некоторые достаточно твердые
основания. В качестве таких "суррогатов"
истины предполагались "правильность",
"значимость", "целесообразность",
"выполнимость" и т.п.
Ни один из этих подходов к проблеме
истинности моральных принципов не является,
конечно, обоснованным. Каждый из них
представляет собой попытку разорвать то
противоречивое дескриптивно-прескриптивное


67

единство, каким является моральный принцип,
и противопоставить удерживаемую сторону
другой его стороне.
Первый подход предполагает, что в
терминах истины может быть охарактеризована
любая форма отображения действительности
человеком, и что там, где нет истины, нет
вообще обоснованности и все является зыбким
и запредельным. С этой точки зрения добро и
красота являются всего лишь
завуалированными формами истины. Очевидно,
что такое расширительное толкование истины
лишает сколь-нибудь ясного смыса не только
те понятия, которые она призвана заместить,
но и самое истину.
В случае второго подхода уже сама
многочисленность предлагаемых "суррогатов"
истины, их неясность, их короткая жизнь,
отсутствие у них корней в истории этики,
необходмость для каждой формы отображения
действительности, отличной от чистого
описания, изобретать свой особый
"заменитель" истины говорят о том, что на
этом пути не приходится ожидать успеха.
Проблема обоснования моральных принципов
- это проблема раскрытия их двойственного,
дескриптивно-прескриптивного характера.
Принцип морали напоминает двуликое
существо, повернутое к действительности
своим регулятивным, оценочным лицом, а к
ценности - своим "действительным",
истинностным лицом: он оценивает
действительность с точки зрения ее соответ-
ствия ценности, идеалу, образцу и
одновременно ставит вопрос об укорененности
этого идеала в действительности.
Аналогичную дескриптивно-прескриптивную
природу имеют, как указывалось, и обычные


68

законы науки. Но если у моральных принципов
явно доминирует прескриптивное, оценочное
начало, то у научных законов ведущим обычно
является описательный момент.
Таким образом, проблема не в том, чтобы
заменить добро в области этики истиной, и
не в том, чтобы заместить добро чем-то, что
напоминало бы истину и связывало бы,
подобно ей, мораль с действительностью.
Задача в выявлении взаимосвязи и
взаимодополнения истины и добра, в
выявлении их взаимоотношений с другими
этическими категориями.
Если под "обычным", или "естественным"
значением утверждения понимается, как это
нередко бывает, его описательное значение,
то ясно, что моральные принципы не имеют,
строго говоря, такого значения: они
описывают, но лишь для того, чтобы
эффективно оценивать, и оценивают, чтобы
адекватно описывать. Функции описания и
оценки - диаметрально противоположны.
Однако вряд ли оправдано говорить на этом
основании о какой-то "неестественности"
значения данных принципов. Двойственный,
дескриптивно-прескриптивный характер имеют
не только они, но и многие другие языковые
выражения, включая и самые обычные научные
законы. Тем не менее определенная
потенциальная опасность, связанная с
указанной двойствнностью, существует. Она
обнаруживает себя, когда моральные принципы
истолковываются либо как чистые описания,
либо как чистые оценки (предписания). В
первом случае значение понятия
"описательное утверждение" оказывается
настолько размытым, что"книга по этике"
становится в известном смысле опасной для


69

обычных научных книг. Во втором случае
вместо "книги по этике" появляется перечень
достаточно произвольных предписаний,
связанных скорее с господствующей
идеологией, чем с моралью.


Некоторые особенности морального
рассуждения

Их сказанного по поводу природы моральных
принципов можно сделать некоторые выводы,
имеющие отношения как к теме своеобразия
морального рассуждения, так и к проблеме
обоснования моральных оценок и норм.
Прежде всего - о "логике морального
рассуждения". Пусть N - некоторое
нормативное высказывание, Е - оценочное
высказывание, D - описательное высказывание
и - - отношение логического следования.
Можно ли о морально хорошем и плохом,
обязательном и запрещенном рассуждать
логически последовательно и непроти-
воречиво? Можно ли быть логичным в области
этики и других наук о ценностях? Вытекают
ли из одних оценок и норм какие-то иные
оценки и нормы? На эти и связанные с ними
вопросы отвечают логика оценок и логика
норм (деонтическая логика). Первая из них
занимается переходами типа Е - Е, вторая -
переходами типа N - N. Поскольку нормы -
это частный случай оценок, деонтическая
логика сводима к логике оценок, и всякое
нормативное суждение может быть
преобразовано в оценочное. Логика оценок
показывает, что рассуждения о ценностях не
выходят за сферу "логического" и могут
успешно анализироваться и описываться с


70

помощью обычных методов формальной логики.
Законы логики оценок просты и очевидны:
ничто не может быть хорошим и плохим
одновременно, с одной и той же точки зре-
ния; невозможно быть сразу и хорошим и
безразличным; логические следствия хорошего
позитивно ценны и т.п. Эти законы относятся
к оценкам любых видов, включая и моральные
оценки. Особой "логики морального
рассуждения", таким образом, не существует.
Второе. Согласно Д.Юму, из суждений со
связкой "есть" логически не выводимы
суждения со связкой "должен". Это, замечает
Юм, ставит под сомнение всякую этическую
систему, пытающуюся вывести моральное
долженствование из описания социальной
жизни или природы человека. Принцип Юма,
запрещающий переходы D-E и D-N , все еще
вызывает споры12. Очевидно, однако, что
если ценность истолковывается как проти-
воположность истины, поиски логического
перехода от "есть" к "должен" лишаются
смысла. Не существует логически обоснован-
ного вывода, который вел бы от посылок,
включающих только описательные
высказывания, к заключению, являющемуся
оценкой или нормой. Кажущиеся исключения из
этого правила связаны, как правило, с
двойственностью моральных принципов: в
посылках выводов, выдвигаемых в качестве
контрпримеров к нему, таким принципам
дается дескриптивная интерпретация, а в
заключении - прескриптивная.

____________________
12 О попытках опровергнуть принцип Юма
см.: Iwin A.A. Grundlagen der Logik von
Wertungen. Berlin, 1975. S. 299-305.


71

Известно, какое большое значение
придавали принципу Юма А.Пуанкаре и позднее
К.Поппер. Им представлялось, что этика не
может иметь какого-либо эмпирического
основания и, значит, не является наукой.
Принципу Юма нередко и сейчас еще
отводится центральная роль в методологии
этики и других наук, стремящихся обосновать
какие-то ценности и требования. Иногда даже
утверждается, что в силу данного принципа
этика не способна перейти от наблюдения
моральной жизни к ее кодификации, так что
все системы (нормативой) этики не опираются
на факты и в этом смысле автономны и
равноценны.
Третье. Хотя принцип Юма справедлив,
принцип автономии этики ошибочен. Ни логика
норм, ни логика оценок не санкционирует
выводов, ведущих от чисто фактических
(описательных) посылок к оценочным или
нормативным заключениям. Обсуждение
проблемы "автономии этики" требует,
конечно, учета этого логического
результата. Вместе с тем ясно, что он не
предопределяет решение методологических
проблем обоснования этики, точно также, как
невозможность перехода с помощью только
логики от фактов к научным законам не
предрешает ответа на вопрос об
обоснованности теоретического знания.
Научные законы не вытекают логически из
фактов, но это не значит, что опыт для них
безразличен. Переход от эмпирического
описания к закону не является логическим
выводом, это всегда скачок в неизвестность,
связанную с тем, что закон приобретает
двойственное, описательно-оценочное
значение. Он не только обобщает известные


72

факты, но и становится критерием оценки
новых фактов и других законов.
Двойственность научных законов не означает,
конечно, что каждая наука автономна и не
зависит от эмпирического материала.
Существует определенная асимметрия между
гуманитарными и естественными науками с
точки зрения вхождения в них ценностей.
Первые достаточно прямо и эксплицитно
формулируют и обосновывают оценки и нормы
разного рода, в то время как вторые
включают ценности только имплицитно, в
составе описательно-оценочных утверждений.
Это усложняет сопоставление процедур
обоснования в двух разных типах наук. Но
что касается обоснования этических
утверждений, то оно осуществляется так же,
как и во всех других гуманитарных науках.
Если проблема обосования этики и
существенна (что сомнительно), она не
отличается от проблемы обоснования других
наук о человеческой деятельности.
Четвертое. И.Кант утверждал, что если
человек должен что-то сделать, то он
способен это выполнить. Если "принцип
Канта" истолковывается как допущение
возможности логического перехода от
суждения долженствования (то есть оценки) к
описанию (а именно, к описанию способностей
человека), он является неверным. Этот
принцип представляет собой, скорее, совет,
адресованный нормативному авторитету: не
следует устанавливать нормы, выполнение
которых выходит за пределы (обычных) че-
ловеческих способностей. Этот совет, как и
всякий другой, является оценкой. Принцип
Канта можно интерпретировать также как
описание: из утверждения о существовании


73

нормы можно с определенной уверенностью
вывести утверждение, что предписываемое ею
действие лежит в пределах человеческих
способностей. Но эта дескриптивная

<<

стр. 2
(всего 9)

СОДЕРЖАНИЕ

>>