<<

стр. 3
(всего 9)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

интерпретация не является, конечно, конт-
рпримером к положению о выводимости оценок
из описаний.
Пятое. Одно время важное значение
придавалось разграничению этики и
метаэтики. Первая истолковывалась как
система моральных норм, предписывающих
определенное поведение, вторая - как
совокупность описательных утверждений о
таких нормах, прежде всего об их
существовании или "пребывании в силе".
Нормативная этика считалась ненаучной и не
допускающей обоснования из-за отсутствия
связи моральных норм и фактов. Описательная
этика (метаэтика) трактовалась как обычная
эмпирическая дисциплина.
Противопоставление прескриптивного и
дескриптивного имело место в этике всегда,
хотя и не в столь резкой форме про-
тивостояния "ненаучного" и "научного". В
основе противопоставления лежит
двойственный прескриптивно-дескриптивный
характер моральных принципов. Между этими
двумя основными функциями нет ясной
границы, даже контекст использования не
всегда позволяет ее провести. Это означает,
что (нормативная) этика и (описательная)
метаэтика также не могут быть эффективно
отграничены друг от друга, при условии, что
обе они не оказываются искусственными
построениями и сохраняют связь с реальной
моралью. Этика и метаэтика - два крайних
полюса, между которыми движутся и к которым



74

постоянно тяготеют конкретные этические
теории.
Шестое. Категориальная структура
человеческого мышления отчетливо
распадается на две системы понятий,
самодостаточные и вместе с тем дополняющие
друг друга. В первую из них входят
абсолютные понятия, представляющие свойства
объектов, во вторую - сравнительные
понятия, говорящие об отношениях между
объектами. В систему абсолютных понятий
входят бытийная категория "существует",
динамический временной ряд "было-есть-
будет", "становление", "предопределенность
(судьба)", абсолютный оценочный ряд
"хорошо-безразлично-плохо" и т.п. Система
сравнительных понятий включает
сравнительные аналоги соответствующих
абсолютных категорий: бытийное "более
реально,чем", статический ряд "раньше-
одновременно-позже", "изменение",
"причина", сравнительный ряд "лучше-
равноценно-хуже" и т.п. За каждой из этих
категориальных систем стоит свое видение
мира, свой способ его восприятия и
осмысления. Отношение между системами можно
уподобить отношению между обратной перспек-
тивой в изображении предметов,
доминировавшей в средневековой живописи , и
прямой перспективой "классической" живописи
Нового времени: обе системы перспективы
внутренне связаны, цельны и самодостаточны,
каждая из них, будучи необходимой в свое
время и на своем месте, не лучше и не хуже
другой. Система абсолютных понятий тяготеет
к представлению мира как становления. В
системе сравнительных понятий мир предстает
как нечто сложившееся, ставшее, как бытие.


75

Первое видение харктерно для гуманитарных
наук, наук о человеке и его деятельности,
трактующих свои объекты прежде всего как
процесс и поток, порождающий новое.
Естественные науки ориентируются преиму-
щественно на представление мира как
постоянного повторения одних и тех же
элементов, их связей и взаимодействий.
Реальность, к которой относятся моральные
принципы, - это реальность, описываемая
абсолютными понятиями, мир становления,
судьбы и человеческого действия. Именно
этим связана упоминавшаяся ранее
"категоричность" морали, явное преобладание
в моральном рассуждении абсолютных оценок.
Мнение Витгенштейна о невозможности этики
и противопоставление ее естественным
наукам, допускающим достаточно надежное
обоснование, противоречит многовековой
философской традиции. Еще не так давно, а
именно в конце семнадцатого века, столь же
распространенным было прямо противоположное
убеждение. Наиболее яркое выржение оно
нашло в философии Спинозы, предпринявшего
грандиозную попытку построить этику по
образцу геометрии. Современник Спинозы,
Локк, никогда не сомневался в возможности
научной этики, столь же очевидной и точной,
как и математика. Он полагал, сверх того,
что, - несмотря на работы "несравненного
мистера Ньютона" - естественная наука
невозможна. Отстаивая возможность строгой и
точной этики, Спиноза и Локк не были
оригинальны. Они только поддерживали и
продолжали старую философскую традицию, у
истоков которой стояли Сократ и Платон.




76



А.А. Гусейнов



Обоснование морали как проблема

Обоснование морали - традиционная, к тому
же центральная, тема философской этики. Как
всякая философская тема она является
вечной: не имеет однозначного решения, хотя
и предполагает его. Обоснование морали
остается предметом постоянного философского
вопрошания. Это - одна из тех темных кошек,
которую приходится ловить в темной комнате
без твердой уверенности в том, что она там
находится. И хотя время от времени среди
ищущих раздаются радостные возгласы
"нашел", "нашел", тем не менее скоро
выясняется, что нашедший держит в руках не
живую кошку, а очередную дохлую мышь. Само
многообразие исключающих друг друга
философских обоснований морали, каждое из
которых претендует на то, чтобы считаться
истинным, является аргументом против них.
Здесь есть, однако, один специфический
момент, в силу которого этическая проблема
и именно потому, что она этическая, не
может обрести статус вечной - постоянно
разрешаемой и никогда не разрешимой - про-
блемы. Открытость, принципиальная
антитетичность выводов, вполне терпимая и,
быть может, даже желательная в гносеологии,
оказывается недопустимой, просто
невозможной в этике, поскольку здесь, как
установил еще Аристотель, целью является



77

"не познание, а поступки"1. Поступки же
требуют определенности, однозначности. Без
этого они не могут состояться. Если
теоретический разум может пребывать в со-
мнениях до такой степени, что это
становится его стихией, то практический
разум должен преодолеть со-мнения, пометить
в качестве истинного одно из них, каким бы
сомнительным оно ни оставалось. Вот почему,
несмотря на то, что философия многократно
продемонстрировала свою неспособность дать
обоснование морали и даже, как это мы позже
увидим, открыто признала свое бессилие в
данном вопросе, мораль как феномен культуры
испытывает потребность какое-то из
обоснований морали - чаще всего последнее
по времени - рассматривать в качестве
истинного. Возникает вопрос: почему так
происходит, почему мораль ищет своего
обоснования в философии, если та заведомо
не может дать той однозначности и
определенности решения, которая требуется
самим существом дела и в лучшем случае
способна заменить истину ее суррогатом?
В истории философии были, конечно, не
только скептические и критические теории.
Преобладающими в ней являются догматические
системы, каждая из которых предлагает
окончательное решение неразрешимых проблем.
Философскую догматику, однако, нельзя
считать сугубо рациональной конструкцией.
Она является такой неразложимой смесью веры
и положительных знаний, про которую никогда
нельзя сказать, по той ли причине она
принята на веру, что считается истинной
____________________
1 Аристотель. Соч.: В 4 т. Т. 4. М., 1983.
С. 56.


78

или, напротив, потому считается истинной,
что принята на веру. Применительно к нашей
теме это означает, что те или иные
конкретные обоснования морали, как и любые
определенные решения вечных проблем,
обладают доказательной силой только в
пределах философских систем, в рамках
которых они существуют. Подобно тому, как
суры Корана убеждают только мусульман,
точно также эпикурово обоснование морали
убедительно для эпикурейцев, стоическое -
для стоиков и т.д. Философское обоснование
морали обладает той особенностью, что оно
должно быть принято до самого этого
обоснования. В таком случае уместно
спросить: об обосновании ли морали идет
здесь речь?


Что скрыто за вопросом об обосновании
морали?

Чтобы обнажить скрытый смысл, подтекст
вопроса об обосновании морали, следует
выяснить, что заставляет человека за-
даваться им.
Начнем, однако, с текста, с явного смысла
самого вопроса. Обосновать мораль - это
значит 1) определить собственную основу
морали, ее первопринцип, добраться до
простейшего морального факта, до источника,
из которого река морали берет свое начало,
очистить мораль от посторонних скрывающих
ее природу наслоений (так, в частности,
интерпретировал вопрос А.Шопенгауэр в
сочинении "Об основе морали", усмотревший
такую основу в сострадании, направленном на
чужое благо); 2) подвести под мораль


79

основу, более прочную чем она сама, вывести
ее из иной - внеморальной - реальности,
обладающей жестким бытийным статусом (из
такого понимания исходят натуралистические
и социологические концепции, которые
подводят под мораль фундамент инстинктов
рода или общих интересов); 3) раскрыть
всеобщую основу, объективно-истинное
содержание морали, независимое от каких бы
то ни было субъективных интерпретаций и
индивидуальных воплощений (момент
объективности или, что одно и то же,
всеобщности, общеобязательности был
решающим в кантовском обосновании морали);
4) обосновать ее логически, как требование
разума, необходимый вывод последовательного
мышления (в этом состоял основной пафос
Сократа, который тем только и занимался,
что испытывал общепринятые моральные
суждения на логическую прочность).
Обозначенные смыслы не исключают друг друга
и могут быть интерпретированы как разные
аспекты одной и той же проблемы.
Если исходить из прямого смысла вопроса
об обосновании морали, то речь идет о том,
что мораль в ее наличных формах потеряла
убедительность и как бы ищет поддержки в
иных сферах, прежде всего в утилитарной и
познавательной. Это очевидно тогда, когда
обоснование понимается как выведение морали
из внеморального источника.
Но и тогда, когда вопрос сводится к
выявлению собственных оснований морали,
можно говорить в какой-то мере о капитуля-
ции морали, осознании ею своей слабости.
Эти основания выявляются и удостоверяются
разумом. Чтобы стать моральными, они должны
прежде приобрести эпистемологический


80

статус. Словом, обоснование морали,
понимаемое в буквальном смысле, должно
усилить мораль, стать дополнительным
аргументом в ее пользу. С этой точки зрения
вполне логично было бы предположить:
человек испытывает потребность в
обосновании морали тогда, когда он не может
быть моральным в силу очевидности и он
окольным путем пытается достичь того, что в
силу каких-то причин уже не дается ему
непосредственно, самопроизвольно. Но именно
это предположение является логически
некорректным в силу одной, совершенно
уникальной особенности морали.
Мораль претендует на абсолютность. Ее
требования предстают как безусловные,
категоричные. Они имеют такую форму как
если бы они содержали в себе свою
собственную основу. Мораль абсолютна в
своей непосредственности, данности. В ре-
альном человеческом опыте абсолютное
предшествует мысли о нем. В жизни личности
абсолютная нравственность обнаруживает себя
в качестве неумолимой иррациональной силы,
которая позднее получает название голоса
совести. В культурно-историческом опыте
также существуют многообразные
дорефлективные коды абсолютного, среди
которых необходимо упомянуть, по крайней
мере, следующие два: во-первых, безусловную
категоричность естественного морального
языка; во-вторых, аксиологическую
предзаданность, своеобразную
заколдованность сознания, которое во всех
своих формах обнаруживает асимметрию добра
и зла. Сознание как бы стянуто нравственно-
аксиологическим обручем. В пределах
сознательной жизни человека освободиться от


81

морали невозможно, если даже очень хотеть
этого. Интересно, в частности, заметить,
что даже самые решительные критики морали,
как, например, Ницше или Троцкий, пользу-
ются скрытой моральной аргументацией. Ницше
хочет вырваться по ту сторону добра и зла,
так как это, по его мнению, открывает
перспективу высочайшей могущественности
человека, он выступает против сострадания,
ибо оно унижает человека - словом, он
против христианско-социалистической морали,
потому что она недостаточно... моральна;
Троцкий критикует идею вечной
гуманистической морали на том основании,
что эта идея якобы прикрывает и
оправдывает... угнетение человека; однако,
осуждая угнетение, считая его злом, Троцкий
неявно становится на ту самую точку зрения
общегуманистической морали, которую он явно
пытается опровергнуть. Вообще надо
заметить: логически непротиворечивое
обоснование морального нигилизма - вещь
невозможная, что как раз доказывает
изначальную и принципиально неустранимую
аксиологичность сознания. Словом,
философская этика не открывает факт
абсолютности морали, она лишь задним числом
пытается понять его. Рациональное раз-
мышление о моральном абсолюте вторично. До
такой степени вторично, что философы до Юма
вообще не замечали безусловно-
долженствовательной природы моральных
суждений, а после Юма безуспешно ломают
голову над этой непостижимой тайной.
Шопенгауэр проницательно заметил: "С
теоретическим исследованием фундамента
морали сопряжена та совершенно особенная
опасность, что оно легко воспринимается как


82

подрыв этого фундамента, который может
повлечь за собой падение самого здания"2.
Следует добавить, что оно не только может
восприниматься, но и является подкопом под
мораль, если иметь в виду ее самосознание,
которое замкнуто на саму себя. Мораль,
подставляя себя под рациональную критику,
уже одним этим фактом отказывается от своей
абсолютности и самодостаточности.
Принято считать, что опыты философско-
этического обоснования морали стимулированы
реальным разнообразием материальных
принципов нравственности в разных культурах
и в особенности их изменением в процессе
эволюции одной и той же культуры. Когда
реально практикуемые моральные нормы оказы-
ваются под угрозой, и индивид попадает в
ситуацию ценностного конфликта,
"двусторонних притязаний", как говорит
Кант, тогда появляется потребность в
арбитражной роли философского разума.
При этом важно уточнить: не само по себе
соприкосновение и столкновение различных
норм порождает потребность в обосновании
морали, а неизбежное в ходе такого контакта
их релятивирование. Индивиды задумываются
над обоснованностью своей позиции, как
правило, тогда, когда им нужно найти осно-
вания для ее изменения. Ими движет не
желание закрепиться на занимаемых позициях,
найти дополнительные аргументы в пользу
практикуемых и считающихся безусловными
конкретных моральных норм. Напротив, на
самом деле они пытаются их ограничить и
преодолеть. Они ищут пути для отступления,
____________________
2 Шопенгауэр А. Свобода воли и
нравственность. М., 1989.


83

которое не выглядело бы капитуляцией и
нельзя было бы истолковать как выражение
аморализма. Этика рождается из соблазнов и
сомнений. То, что очевидно, не нуждается во
вторичной аргументации. Аксиомы не требуют
доказательств. И если человек начинает ис-
кать доказательств абсолютности морали, то
это как раз доказывает, что она потеряла
для него аксиоматический, абсолютный
характер. Мусульманин, приученный с детства
воздерживаться от употребления в пищу
свинины, знает, конечно, о существовании
"неверных", которые думают и поступают
иначе. Но такое абстрактное знание само по
себе не создает для него проблем, не
рождает сомнений в правильности своей
жизненной позиции до тех пор, пока он не
попадает в среду "неверных", не сближается
с ними, пока практические обстоятельства не
начинают постоянно искушать его, а
одновременно с этим и дискредитировать саму
норму. Душевная смута рождает раздумья:
действительно ли этот запрет имеет
безусловный нравственный смысл? Он
задумывается над природой моральной чистоты
для того, чтобы найти аргументы для
достойного отступления и компромисса в
данном конкретном вопросе. Когда человек
задается вопросом, почему я должен
соблюдать ту или иную норму, то под этим
чаще всего подразумевается, а почему бы мне
не нарушить ее. Когда он задумывается над
обоснованием морали, то это как правило
означает, а правильно ли я понимаю мораль.
За теоретическими усилиями по осмыслению и
переосмыслению абсолютности морали лежат
практические потребности по релятивированию
ее конкретного материального наполнения.


84

Обоснование абсолютности в морали: от
Сократа до Канта

Если рассмотреть реальные опыты
обоснования морали в истории философии,
взяв за исходный пункт Сократа, а за коне-
чный Канта, то мы увидим, что этика
проделала интересный, для понимания
интересующего нас предмета исключительно
важный круг.
Размышления Сократа, а в некотором смысле
и собственная история европейской
философской этики начались с интересного
наблюдения: люди пользуются некоторыми
понятиями как, например, справедливость,
мужество, прекрасное, но не знают, что они
обозначают, не могут их определить.
Парадокс состоит в том, что эти понятия,
относительно которых люди не могут дать
себе отчет, рассматриваются ими в качестве
самых важных, к ним как к высшей и
последней инстанции они апеллируют при
решении практических вопросов. Получается,
что люди действуют словно слепые,
доверившиеся поводырю, который сам ничего
не видит. И Сократ задумался. Он разделял
убеждение своих современников, что речь в
данном случае идет о первостепенных, самых
ценных вещах, ориентирующих человека в
жизни. Более того, это убеждение он сделал
исходным пунктом своего философствования.
Если, рассуждал он, добродетель есть нечто
самое важное и ценное из всего, к чему
стремятся люди, то надо рассмотреть природу
человеческих стремлений и выяснить, что
мешает их полному осуществлению.
Несомненно, люди стремятся к пользе,
удовольствиям. И будь они способны


85

правильно измерять пользу и удовольствия,
они вполне могли бы стать добродетельными,
счастливыми. Следовательно, вся проблема в
измерении или в знании того, что полезно и
что вредно. Так как добродетель полезна, то
получается, что она и есть знание.
Так мораль сомкнулась с логикой, с
познанием. Сократовское сведение
добродетели к знанию означало, что нрав-
ственно ответственный выбор совпадает с
рационально обоснованным решением,
этическое убеждение приобретает законную
силу только в качестве логического
принуждения.
Итак, добродетель есть знание. Какое же
строгое познавательное содержание заключено
в добродетели или в ее разновидностях -
понятиях справедливости, мужества и т.д.?
Этого собеседники Сократа не знают, все их
позитивные утверждения не выдерживают
нагрузки сократовской диалектики. Но этого
не знает и сам Сократ, который отличается
от собеседников только тем, что он если не
знает, то и не воображает, будто знает.
Тезис "я знаю, что ничего не знаю", на мой
взгляд, является в этике Сократа одним из
ключевых. Это - по сути дела его позитивная
программа. Чтобы понять этико-нормативный
смысл данного тезиса, надо иметь в виду,
что, согласно логике рассуждений Сократа,
знать, что такое добродетель, и поступать
добродетельно есть одно и то же.
Сознательное зло невозможно, ибо невозможно
представить себе, чтобы человек охотно
стремился к страданиям, находил пользу в
ущербе. И то и другое есть бессмыслица.
Поэтому знание добродетели означало бы его
непреложное, однозначное осуществление.


86

Однако люди в своей реальной жизне-
деятельности далеки от добродетели, что
является неопровержимым доказательством
отсутствия у них адекватных знаний. Простая
последовательность мысли обязывала Сократа
к выводу о сознании незнания. В противном
случае он должен был бы признать мораль
осуществленной. Бесконечность оказалась бы
сосчитанной.
Сократовское утверждение "Я знаю, что
ничего не знаю", несмотря на внешний
скептицизм, имело вдохновляющий смысл. Оно
открывало обоснованную перспективу
нравственного самосовершенствования и
обязывало к такому совершенствованию. В
самом деле, если добродетель есть знание, а
я ничего не знаю и знаю об этом незнании, и
если я не хочу морально капитулировать, то,
следовательно, я должен узнать, должен
продолжать исследовательский поиск. Важно
подчеркнуть: парадокс незнания утверждает
первостепенную важность (и в этом смысле
абсолютность) добродетели в жизни человека.
Говоря иначе, Сократ понимал, что знание
добродетели уничтожает добродетель в ее
специфическом качестве возвышающей человека
силы. То, что становится фактом, перестает
быть задачей.
У Сократа не было определенного знания о
добродетели. Но у него было безусловное
убеждение в наличии такого знания. Его
ученик Платон, продолжая с того места, на
котором остановился учитель, предположил:
раз Сократ не смог найти оснований доб-
родетели в этом мире, не смог обнаружить в
его предметном многообразии того,
отражением или выражением чего являются
нравственные понятия, то логично


87

предположить, что существует другой мир,
где моральные понятия обладают бытием, где
как раз они-то и обладают бытием. Так
возникает платоновский мир идей, где
верховенствует идея блага. Платоновские
идеи обладают теми качествами абсолютности,
совершенства, подлинности, са-
модостаточности, которые человек связывает
с моральными понятиями. Фактически
платоновское решение проблемы обоснования
морали состоит в том, что он перевернул ее:
он постулировал мораль в качестве высшей
реальности и тем самым сменил вектор
исследовательского поиска. Проблемой уже
стала не мирская укорененность морали, не
поиск ее объективных оснований, проблемой
стала моральная оправданность мира,
выявление ее идеальных первообразов. Но тем
самым моральные идеи оказались отчужденными
от личности, что противоречит их изначаль-
ному определению. Платону понадобилась вся
его буйная фантазия с переселением душ,
несущимися по небу колесницами и многим
другим, чтобы восстановить интимную связь
человека и морали. Платон-художник
замаливает грехи Платона-философа.
Рационализируя смысл философско-этической
конструкции Платона, Аристотель сделал
вывод о том, что особый статус морали в
системе человеческих предпочтений
определяется особой целью, на которую она
замкнута. Его замечательные рассуждения на
эту тему в начале "Никомаховой этики"
хорошо известны: каждая деятельность
стремится к своей цели; многообразию дея-
тельностей соответствует многообразие
целей, которые иерархически организованы,
соподчинены таким образом, что то, что


88

выступает целью в своей области, в более
широком контексте является средством и т.д.
Чтобы оказалась возможной человеческая
практика, необходимо предположить
существование последней цели, которая
является самодостаточной, никогда не может
стать средством, вызывает наше безусловное
уважение и является совершенной. Эта
последняя цель и будет высшим благом. Для
Аристотеля - это счастье. Этические
добродетели оказываются самым надежным
путем к высшему благу. Таким образом, со-
гласно Аристотелю, абсолютность морали
определяется абсолютностью цели, на которую
она замкнута (замкнута и в том смысле, что
является средством по отношению к
абсолютной цели и в том смысле, что
однородна ей).
Обоснование морали через абсолютность
цели и соответственно этому расчленение
этической теории на учение о благе и учение
о добродетелях стало основной, хотя,
разумеется, и не единственной, тенденцией в
послеаристотелевской философии. Такая
теоретическая конструкция, несмотря на свои
несомненные логические достоинства и
вдохновляющий человеческий пафос, является
уязвимой именно как способ обоснования
морали, ее абсолютности. Оставляя в стороне
вопрос о научной доказательности, следует
признать, что цель, претендующая на этичес-
кую абсолютность, должна быть как минимум
бесспорной, хотя бы признаваемой всеми в
качестве последней, высшей цели. Однако
найти такие материальные цели нелегко, во
всяком случае ни одна из целей,
постулировавшихся в этических системах в
качестве абсолютной, не являлась


89

общепризнанной. Даже по поводу счастья как
конкретного обозначения высшего блага
Аристотель вынужден выражаться осторожно:
"По поводу названия, - говорит он, -
сходятся, пожалуй, почти все, причем как
большинство, так и люди утонченные называют
высшим благом счастье"3. Почти все, но все-
таки не все. Даже если бы удалось решить
проблему абсолютной цели и именно тогда,
когда удалось бы ее решить, мораль лишается
твердых оснований вместо того, чтобы
обрести их. Абсолютная внеморальная цель
снижает ранг морали, искажает природу
морального мотива. Она при всех оговорках и
тонких различиях, которые в этом случае
делаются, все-таки низводит мораль до
уровня средства. Обоснование морали через
иную, лежащую за пределами самой морали
абсолютную цель противоречит идее
абсолютности морали. Вполне закономерно
поэтому, что против такого типа обоснования
решительно выступил мыслитель, которого
прежде всего интересовала проблема
абсолютности, безусловности морали, а
именно, Кант. Кант в этом смысле резко
разорвал с традицией, заявив, что любая
гетерономия воли является источником
ненастоящих принципов нравственности.
Кантовское обоснование морали хорошо
известно. Его особенность состоит в том,
что Кант органически объединил различные
аспекты процесса обоснования морали,
сфокусировав их на формулирование
нравственного закона, основополагающего
поведенческого принципа.
____________________
3 Аристотель. Указ. изд. Т. 3. М., 1983.
С. 57.


90

Прежде всего следует заметить, что такие
теперь уже считающиеся сугубо кантовскими
характеристики морали как идеи
нравственного закона, безусловного долга и
доброй без ограничения воли, то есть все те
идеи, которые образуют то, что можно
назвать абсолютностью нравственности,
являются в этике Канта не итоговыми
выводами, а исходными положениями. Это -
априорные понятия. Раз они априорны, значит
даны вместе с разумом, притом - и это Кант
особенно подчеркивает в "Основах метафизики
нравственности" - "в самом обыденном
человеческом разуме так же, как и в
исключительно спекулятивном"4. Философия
лишь продолжает и завершает потребность
практического обыденного разума в
исчерпывающей критике, чтобы представить
априорные нравственные понятия в чистом
виде, без всякой двусмысленности, чтобы
освободить их от искажающих и искушающих
эмпирических наслоений.
Таким образом, нам заранее, изначально
известно, что мораль абсолютна, такое
знание, собственно, есть своего рода удо-
стоверение личности практического разума.
"Каждому необходимо согласиться с тем, -
читаем мы в предисловии к
"Основоположениям", - что закон, если он
должен иметь силу морального закона, то
есть быть основой обязательности, непре-
менно содержит в себе абсолютную
необходимость"5. Так как нравственный закон
обладает абсолютной необходимостью, это
предрешает проблему ее обоснования.
____________________
4 Кант И. Указ. изд. Т. 4, ч. 1. С. 249.
5 Кант И. Указ. изд. Т. 4, ч. 1. С. 223.


91

Абсолютное не может быть выведено из чего
бы то ни было другого. Оно содержит свои
основания в себе. Поэтому обоснование
нравственного закона оказывается
установлением связей между нравственными
понятиями, способом их синтеза в суждение.
Обоснование морального закона и
формулирование морального закона, выявление
его оснований и выявление его содержания
есть один и тот же акт. Это в случае
гипотетического императива нельзя
определить содержание, пока не будет дано
его условие. Что же касается категори-
ческого императива, то его вообще нельзя
помыслить без того, чтобы знать, что он в
себе содержит.
Каково же основание нравственного закона,
являющееся вместе с тем его содержанием
или, выражаясь по другому, каково
содержание нравственного закона, являющееся
одновременно его основанием? И то и другое
заключено во всеобщности закона. Вот это
место из второго раздела "Основоположений":
"так как императив кроме закона содержит в
себе только необходимость максимы - быть
сообразным с этим законом, закон же не
содержит в себе никакого условия, которым
он был бы ограничен, то не остается ничего
кроме всеобщности закона вообще, с которым
должна быть сообразна максима поступка, и,
собственно, одну только эту сообразность
императив и представляет необходимой"6. И
дальше идет знаменитая первая формула
категорического императива.
Итак, тайна абсолютности морали заключена
во всеобщности морального закона. Это по
____________________
6 Там же. С. 260.


92

сути дела означает, что абсолютное и есть
мораль. Или, говоря по иному, человек не
имеет дело с иным абсолютным, кроме морали.
В отождествлении абсолютного с моралью и
состояло, на мой взгляд, кантовское решение
проблемы. Сократ высказал убеждение в
существовании абсолютной морали, но не смог
определить ее. Кант обосновал, что это
убеждение в существовании абсолютной морали
и есть то единственное абсолютное, что
вообще можно сказать о ней. Так конец
сошелся с началом. То, что в случае Сократа
было удостоверено его гением (даймонием),
Кант попытался осмыслить в строгих
философских формулах. Только попытался,
признавшись честно, что понимание того, как
чистый разум может стать практическим,
выходит за рамки возможностей человеческого
разумения. В этом смысле смыкание Канта с
Сократом является более конкретным, чем
принято думать. В особенности если
вспомнить последнюю фразу
"Основоположений": "Итак, мы не постигаем
практической безусловной необходимости
морального императива, но мы постигаем его
непостижимость; более этого уже нельзя по
справедливости требовать от философии,
которая стремится в принципах дойти до
границы человеческого разума"7.
Попытки обоснования морали в ее
абсолютности привели к тому неожиданному
результату, что в морали нет ничего абсо-
лютного, кроме самого абсолютного. Философы
формулировали разные содержательные
моральные принципы. Кант положил этому
конец, заявив, что существует один
____________________
7 Кант И. Указ. изд. С. 310.


93

единственный всеобщий нравственный закон,
который требует руководствоваться только
такими правилами, которые могут стать
всеобщими. Можно ли считать такой итог
разочаровывающим? Все, что с точки зрения
логики, истории, антропологии, здравого
смысла можно было сказать против
кантовского обоснования морали, было
многократно сказано. Сказано талантливо,
остроумно, во многом точно. Ну, хотя бы,
например, Гегелем и Шопенгауэром. И тем не
менее кантовское решение проблемы оказалось
более жизнестойким, влиятельным в философии
и за ее пределами, чем новые материальные
принципы нравственности, которые
формулировались после него. Почему?
Объяснение я вижу в том, что философские
обоснования морали, завершившиеся этическим
абсолютизмом Канта, коррелируют с
исторической тенденцией реального
функционирования морали.


Как может функционировать абсолютная мораль
в относительном мире?

Как лучи солнца, попадая в земную
атмосферу, ослабевают и благодаря этому
оживляют землю, которую бы они в случае
прямого воздействия непременно сожгли,
подобно этому моральные мотивы, соединяясь
с мотивами целесообразности, теряют свою
чистоту и только поэтому приобретают
практическую действенность в человеческом
опыте. Платон уподоблял благо жидкой смеси,
состоящей из двух струй - струи холодной
воды и струи хмельного меда. Одна вода сама
по себе безвкусна. Один мед сам по себе


94

опьяняет. Только их соединение, их смесь
образует напиток жизни. И проблема блага,
проблема правильного выбора жизненных целей
сводится к правильной пропорции между ними
- бодрящей водой и пьянящим медом, между
разумением и удовольствиями. Кант считал
нравственный закон законом прямого
действия. Он сам содержит в себе основу
своей обязательности, способность
непосредственного воздействия на волю
входит в его определение. Вместе с тем
воля, поскольку она является человеческой
волей, всегда движима себялюбивыми
мотивами. Человеческая воля испытывает
сверху давление морали, а снизу давление
себялюбия. Она вообще представляет собой
результат этих двух напряжений. И если даже
согласиться с Кантом, что моральные мотивы
не растворяются в чужеродной среде, что они
в принципе не могут органически соединиться
с мотивами себялюбия, то и в этом случае
встает вопрос о характере их соприкос-
новения на одной и той же площадке
человеческой воли.
Моральные мотивы и мотивы
целесообразности - это как бы
непересекающиеся параллельные орбиты. Но
именно потому, что они таковы, они могут
накладываться друг на друга. Тогда они,
оставаясь на разных уровнях, выстраиваются
по одной оси и как бы закрывают друг друга,
в результате чего мотивы целесообразности
выглядят одновременно как моральные мотивы,
а моральные мотивы в свою очередь как
мотивы целесообразности. В конкретном плане
наложение мотивов выражается в том, что
мораль освящает, санкционирует социально
одобренные традиции, исторически


95

сложившиеся нормы приличия, словом, какие-
то совершенно определенные формы поведения.
Или, говоря по другому, какие-то конкретные
общественно значимые цели и поведенческие
стереотипы поднимаются до высоты моральных
обязанностей. Помню в пору моего детства в
нашей мусульманской деревне считалось для
мужчин неприличным, а для женщин абсолютно
недопустимым ходить по улице с непокрытой
головой; этого нельзя было сделать, не
заслужив всеобщего морального презрения.
Моральные кодексы, говоря точнее,
морально санкционированные поведенческие
кодексы различных культур и социальных
групп, приходя в соприкосновение друг с
другом, неизбежно конфликтуют. Проблема
заключается в том, что очевидно разные,
часто противоречивые нормы оцениваются в
рамках одной и той же моральной схемы,
подводятся под одни и те же понятия
хорошего и плохого. Встает вопрос о том,
какой из кодексов является более истинным,
действительно моральным.
Уже отмечалось, что ситуация конфликта
моральных кодексов стимулирует этические
размышления, направленные на переосмысление
оснований нравственности и основных
нравственных принципов. При этом возможны
различные этические стратегии:
догматическая, которая объявляет истинным
один из кодексов и отвергает другой,
релятивистская, которая вообще ставит под
сомнение существование единой морали.
Однако возможна еще одна стратегия, которая
в истории европейской культуры была
превалирующей и которую можно назвать
критической. Ее суть в том, что
осуществляется критика морального сознания


96

и вырабатывается новое понимание морали, по
отношению к которому конфликтующие кодексы
оказываются равноправными. Говоря по-
другому, сталкивающиеся между собой нормы
поведения интерпретируются как нравственно
нейтральные. Доказывается, что связь этих
поведенческих стереотипов с моралью
является случайной. Если вернуться к нашему
примеру, то вырабатывается более широкое
понимание морали, которое уже не связывает
нравственное достоинство с тем, ходит ли
человек в общественных местах с покрытой
головой или нет. Кстати заметить, этому
способствовало появление русских учительниц
- достойных людей, которые тем не менее
имели привычку ходить с обнаженной головой,
а также то обстоятельство, что многие жи-
тели деревни в качестве студентов, солдат,
торговцев побывали в русской среде и
выработали более свободный взгляд на этот
вопрос.
В реальном опыте общественного развития
обнаруживается четко выраженная тенденция
нравственного детабуирования, нравственной
десакрализации социальных норм или, что
одно и то же, нарастающей эмансипации
человеческой практики от морального
диктата. Чем глубже наш взгляд проникает в
историю, тем более поведение человека
предстает перед нами опутанным
разнообразными безусловно обязательными
нормами. Достаточно даже взять изменения
нравов за последние два столетия, чтобы
убедиться в правильности этого наблюдения.
Всего лишь два примера. В Англии еще в XIX
веке хирургов и дантистов не принимали в
обществе, так как они работали руками.
Обманутая дворянином бедная Лиза в


97

одноименной повести Николая Карамзина
утопилась в пруду - по нравственным поня-
тиям того времени у нее не было другого
выхода. Достаточно лишь с "Бедной Лизой"
Карамзина сопоставить "Лолиту" Набокова или
вспомнить, что светскими львами сегодня
являются люди, которые работают ногами -
футболисты. Вообще сегодня взгляды на все
эти вещи сильно изменились. Я полагаю,
каждый из нас совершает массу действий,
которые в прежние времена считались
недопустимыми и наверняка многие из наших
сегодняшних нравственных представлений
будут со временем восприниматься как
предрассудки. Словом, в реальном исто-
рическом опыте происходил и происходит
процесс уточнения собственных границ морали
- процесс, в ходе которого выясняется, что
мораль имеет более всеобщую и устойчивую
природу, чем каждый раз принято думать. Я
бы выразился так: кантовской критике
практического разума предшествовала
историческая критика практического разума.
Как конкретно протекал процесс
нравственного детабуирования отдельных сфер
общественной жизни, какой стадии он достиг
сегодня - это особый вопрос, нуждающийся в
специальном исследовании. Однако все-таки
можно утверждать, что такая тенденция
существует и что историко-философские опыты
обоснования морали вполне коррелируют с
ней. Так, античные усилия по осмыслению
морали, начавшиеся с релятивизма софистов,
а завершившиеся космополитизмом стоиков,
были увязаны с практическими усилиями,
направленными на преодоление этно-племенной
ограниченности человеческого кругозора. Они
были направлены против взглядов, на


98

основании которых Фемистокл велел казнить
двуязычного посланника персидского царя из-
за того, что тот посмел использовать
эллинский язык для передачи приказаний
варвара. А философско-этическая
деятельность Нового времени, начавшаяся
скептицизмом Монтеня и завершившаяся
абсолютизмом Канта, была связана с
практической борьбой по преодолению
сословно-классовой ограниченности морали.
Она противостояла жизненной философии,
которой руководствовался Вронский - герой
толстовского романа - считавший, что
карточный долг надо платить во что бы то ни
стало, а возвращать долг сапожнику не
обязательно. Древняя философия
способствовала формированию убеждения,
согласно которому нравственное достоинство
не связано с тем, является ли человек
эллином или варваром. А ново-европейская
философия способствовала формированию
убеждения, согласно которому нравственное
достоинство человека не зависит от того,
принадлежит ли он к благородным сословиям
или к низким. Правда, и в том и в другом
случае философия - не единственная, даже не
решающая духовная сила величайших
общественных преобразований, о которых идет
речь. Такой решающей духовной силой явились
в первом случае христианская религия, во
втором - правосознание. Это лишь
подчеркивает специфику философии, которая
не является массовой формой культуры и роль
которой поэтому ограничивается тем, что она
кладет начало очередному витку духовного
обновления человека и общества. Но начало
все-таки она кладет.



99

Таким образом, и теория и история выносят
материальные цели в их неисчерпаемом
многообразии за моральные скобки.
Оправдание материальных целей как
материальных состоит в том, что они
удовлетворяют определенные эмпирические
потребности. Они оцениваются по их
собственным критериям. Этический абсолютизм
открывает дорогу предметному многообразию
мира, исходя из посылки, что в естественном
нет ничего постыдного. Это однако вовсе не
означает, что материальные цели, вся
совокупность жизненных благ образует некую
нравственно нейтральную область, как то
полагали стоики, и что в этой области все
позволено, как тому же стоическому мудрецу,
который при случае мог даже нарушить нормы
инцеста или употребить в пищу человеческое
мясо. Совсем наоборот.
Из того факта, что ни одна из
материальных целей не обладает
абсолютностью и не имеет нравственного
статуса, вытекает тот вывод, что каждая из
них должна обрести нравственное качество
дополнительно, вне и помимо ее предметного
содержания. Я уже говорил выше о наложении
друг на друга моральных мотивов и мотивов
целесообразности, которые существуют на
разных, не пересекающихся между собой
уровнях. Теперь можно добавить, что эти два
разных уровня могут находиться в разных
плоскостях и тогда их совмещение по оси
бывает частичным. Но они же могут
находиться и в одной плоскости, и тогда их
совмещение по оси, а соответственно и
наложение друг на друга будет полным. Идея
абсолютной морали как раз и предполагает
такое полное наложение, полную


100

соотнесенность друг с другом двух уровней
мотивации.
Нравственное качество материальных целей
связано не с их материальностью, а с особым
свойством функционирования в качестве
человеческих целей, то есть с их
общественной формой. Идея абсолютной морали
требует того, чтобы каждая материальная
цель, помимо того, что она материальная,
была еще и достойна человека. То, что
оправдано по законам природы, должно еще
получить оправдание по законам свободы, так
как "нет настоящего противоречия между
свободой и естественной необходимостью
одних и тех же человеческих поступков"8.
Естественная необходимость поступка
заключена в его материальном содержании,
свобода поступка - в его нравственной
форме.
Три формулировки категорического
императива Канта выражают три аспекта
волевых усилий, в результате которых есте-
ственные предпосылки бытия человека
становятся результатами его нравственной
деятельности. Поступок получает
нравственное оправдание тогда, когда он,
во-первых, рассмотренный объективно,
подчинен правилу, имеет форму всеобщности,
во-вторых, рассмотренный субъективно,
выступает как акт доброй воли, и, в-
третьих, полагается в качестве свободного,
как если бы он был порожден волей,
устанавливающей всеобщие законы.
Абсолютная нравственность становится
действенной, оставаясь абсолютной - как
неиссякаемый источник постоянного нрав-
____________________
8 Кант И. Указ. изд. Т. 4, ч. 1. С. 301.


101

ственного бодрствования человека. Если в
материальной этике, например, в
эпикуреизме, нравственный идеал описывается
как состояние безмятежности и вечного
покоя, то перспективу этического
абсолютизма можно уподобить напряжению
Атланта, который держит на своих плечах
небесный свод. Во внешнем, объективном
аспекте нравственность выступает как такое
качество правового пространства, которое
выражается во всеобщности формы. Во
внутреннем, субъективном аспекте она
выступает как качество мотивов,
усматривающее в каждом человеке цель саму
по себе. И всеобщность формы и добрая воля
- не состояния, а непрерывный процесс:
всеобщность формы необходимо открывать и
утверждать в максиме каждого поступка,
добрая воля представляет собой вечный бой с
мотивами себялюбия. И то и другое - вещи
необычайно трудные. Однако намного труднее
их соединение. Здесь заключена подлинная
загадка - и теоретическая, и историческая.
Проблема, на мой взгляд, состоит в том, что
в современном мире углубляется конфликт
между объективной нравственностью, которая
выступает как соответствующая организация
правового пространства, и субъективной
нравственностью, которая выступает как
определенное состояние мотивов, между
этикой правил и этикой целей. Но это уже
новый вопрос и другая тема.





102



Р.Холмс



Мораль и общественное благо

Чтобы больше узнать о некотором предмете,
необходимо хорошо уяснить, о чем,
собственно, идет речь, а для этого надо оп-
ределить ключевые понятия. Хотя Витгенштейн
и его последователи подвергли сомнению эту
сформулированную еще Сократом философскую
максиму, суть ее остается в силе:
прояснение понятий (посредством дефиниций
или анализа) - является важной частью
философского исследования.
Сказанное справедливо и в отношении
этики. Большую часть ХХ столетия этическая
теория занималась анализом моральных
суждений, определением моральных терминов,
выяснением преимуществ деонтологических
теорий перед консеквенциалистскими и пр.
Сравнительно недавно в центре ее внимания
оказались вопросы об относительных
достоинствах этики добродетели и этики
поведения, о существовании "моральных
фактов" и о том, принадлежат ли принципы и
нормы морали к ее сущности. Ставя подобные
проблемы, философ обычно считает само
понятие морали вполне определившимся и
ясным. Даже для того, чтобы сомневаться в
существовании нравственности, как это
делают скептики, или, подобно нигилистам,
напрочь отрицать ее существование, надо
иметь некоторое представление о том, в чем
именно мы сомневаемся или что отрицаем.


103

Несмотря на заметный прогресс в
исследовании природы моральных суждений, в
анализе принципов морали и пр., само
понятие морали продолжает оставаться
трудноуловимым. В самом деле, вопрос "Что
такое нравственность?" (А) заключает в себе
целый ряд вспомогательных, дополнительных
вопросов, например: "Является ли данный
индивид, группа, общество или культура
носителем нравственности?" (Б) или:
"Является ли Х моральным суждением,
обязательством, практикой, обычаем,
решением, соглашением, принципом,
личностью, точкой зрения, образом жизни?"
(В). Вряд ли возможен некий общий, единый
ответ на эти вопросы. Следовательно,
существует не какая-то единая проблема
прояснения понятия морали, но целый ряд по-
добных проблем сообразно множеству
контекстов, в которых употребляется это
понятие.


I

Кант в "Основах метафизики
нравственности" выявил все смысловые
оттенки безусловного, абсолютного понятия
долга. Значительную часть его теории
составляет разработка концептуального
аппарата, необходимого для понимания того,
что есть долг в данном абсолютном смысле.
Я намерен идти примерно в том же
направлении, анализируя само понятие
морали. Уверен, что мы все имеем хотя бы
приблизительное, зачаточное понимание того,
что такое мораль. Как Кант считал наше
понятие долга абсолютистским, так и я


104

рассматриваю наше неявное понятие морали
как абсолютистское, а также и рациональное.
Я не утверждаю, что это единственное
понимание морали, свойственное обыденному
сознанию; можно было бы показать, что,
наряду с абсолютистским, там присутствует и
релятивистское толкование морали. Я также
не утверждаю, что абсолютистское понятие
морали в равной мере распространено во всех
обществах, или что оно присуще всем индиви-
дам - членам одного и того же общества.
Думаю, что в рудиментарном виде такое
понятие присутствует во всех обществах и в
сознании каждой личности (исключая
психопатов и безумных), но определить, так
ли это на самом деле - задача антропологов,
социологов и, возможно, психологов. Но даже
если я ошибаюсь относительно
распространенности указанного понятия в
обыденном сознании, абсолютистская
концепция морали все равно должна быть
признана одним из главных направлений
западной философской и религиозной мысли, и
уже поэтому она заслуживает серьезного
внимания.
Абсолютистская концепция включает в себя
ряд положений, каждое из которых может быть
взято в качестве критерия, позволяющего
определить, насколько согласуется с нею
какое-либо иное толкование морали. Думаю,
любой ответ на вопрос (А), чтобы
соответствовать нашему предполагаемому
пониманию понятия морали, должен
удовлетворять следующим условиям:

1. Он не должен в принципе исключать
моральной оценки любых действий любого



105

субъекта (индивида, группы, общества,
нации).
2. Он должен исключать возможность
противоречия между базисными моральными
суждениями, являющимися одновременно
правильными.
3. Он должен предполагать, что этические
разногласия всегда могут быть в принципе
разрешены рационально (не на основе со-
глашения между оппонентами, а исключительно
посредством доказательства - при
достаточном фактическом знании и концепту-
альной ясности - ошибочности одной из
позиций или сразу обеих).
4. Он должен содержать четкий критерий
отличия нравственного мотива от
эгоистического интереса.
5. Он должен исходить из приоритета
моральных соображений над прочими в случае
их конфликта.
6. Он должен допускать возможность
корректировки любого морального суждения.

Каждое из этих условий можно было бы
рассмотреть более детально. Пока же замечу,
что теория, допускающая одновременную
истинность противоречащих друг другу
моральных суждений, является
релятивистской, соблюдение же условия (2),
исключающего подобную возможность,
гарантирует абсолютистское понимание
морали. Кроме того, выполнение этого
условия является необходимой предпосылкой
другого условия - (3), согласно которому
мораль должна содержать в себе некоторое
рациональное начало.
Против пункта (2), а вместе с ним - и
пункта (3) может быть выдвинуто следующее


106

возражение. Два противоречащих друг другу
базисных моральных суждения не могут быть
оба правильными только в одном случае -
если в самом исходном определении морали
уже заложена определенная моральная
позиция. Именно такое допущение делает
логически корректными одни моральные
суждения и некорректными другие. Однако для
тех, кто придерживается иной моральной
позиции, иными будут и признаки
некорректности суждений. Происходит, таким
образом, неправомерное смешение
метаэтического концептуального анализа с
непосредственным выражением определенной
моральной позиции1.
Что можно сказать по поводу данного
возражения? Я согласен с тем, что
привнесение какой-либо моральной
(ценностной) позиции в дефиницию морали
неправомерно. Вместе с тем я допускаю
возможность включения некоторого реального
содержания (например, ссылки на
общественное благо) и представление об
источниках морали. Подобное допущение само
по себе не сделает противоречащие моральные
____________________
1 См.: Stevenson C.L. Ethics and Language.
New Haven: Yale University Press, 1945.
P. 218. Того же мнения придерживается и
А.Гьюэрт. Анализ различных подходов к
определению морали привел его к выводу о
том, что "любая дефиниция такого рода
сопряжена с необходимостью рационального
выбора исходного принципа из множества
конкурирующих моральных ценностей, каждая
из которых претендует на обладание высшим
авторитетом" (Gewirth A. Reason and
Morality. Chicago, 1978. P. 10).


107

суждения логически несовместимыми с моралью
вообще, однако оно поможет фактически
устранить одно или оба этих моральных
суждения из системы морали, обнаружив их
несоответствие с указанным содержанием (в
случае, например, если они идут вразрез с
общественным благом).


II

Легче всего, разумеется, удовлетворить
условию (2) посредством натуралистических
дефиниций моральных терминов. Если,
например, определить "правильное" как то,
что "максимизирует ценность", то тем самым
исключается возможность быть истинным для
суждения, в котором некоторый поступок или
способ действия атрибутируется как
"неправильный" или "максимизирующий
ценность". Возражения против такого рода
дефиниций выдвигали многие философы ХХ
века, от Дж.Мура до Р.Хэара. Я не буду
воспроизводить здесь их доводы.
Натуралистические дефиниции - не
единственный способ выполнения условия (2).
Тот же эффект имеет и апелляция к некоторым
сложившимся системам нормативной этики.
Если, например, признать утилитаризм верной
теорией, то придется сделать вывод, что
противоречащие друг другу базисные суждения
морали не могут быть одновременно
истинными. То же самое справедливо и для
такой деонтологической теории, которая в
качестве фундаментального принципа морали
провозглашает повиновение Богу. Если
принять этот принцип, то невозможно до-
пустить, что Бог, будучи последовательным,


108

одновременно рекомендует и не рекомендует
одно и то же действие. Вообще, западные
этические теории, основанные на каком-либо
определенном принципе, являются
абсолютистскими в рассмотренном смысле.
Возможно, кто-то теперь предложит
определять мораль через тот или иной
нормативный принцип (заимствованный, напри-
мер, из кантианства, или утилитаризма, или
теории божественной воли). Тем самым
условие (2) выполнялось бы столь же на-
дежно, как и при использовании дефиниций
моральных терминов (вроде термина
"правильный"). Однако здесь может возник-
нуть то же самое возражение, о котором уже
шла речь. Ибо если в основу морали положить
утилитаристский принцип, то против него
может быть выдвинут кантианский, и
наоборот. Относительно любой дефиниции
такого рода можно было бы сказать, что она
ведет к смещению моральной позиции (в
данном случае - базисного принципа
нравственности) с метаэтическим анализом
понятия нравственности.
Необходим такой анализ морали, который не
опирается на какие-то готовые значения
моральных слов, выработанные той или иной
метаэтической теорией, и не основывается
также на неких базисных принципах морали,
выдвинутых той или иной нормативной
теорией.
Но выполнимо ли в принципе условие (2)?
Полагаю, что да. Я покажу, что в понятие
морали можно ввести некоторое особое,
самостоятельное содержание таким образом,
чтобы обойти рассмотренное выше возражение.
Это и будет необходимым условием бытия

<<

стр. 3
(всего 9)

СОДЕРЖАНИЕ

>>