<<

стр. 23
(всего 30)

СОДЕРЖАНИЕ

>>


1. Парадокс Ницше. Против интерпретаций

В истории мировой мысли Ницше уникален: если в отно
шении любого другого мыслителя можно прийти к более
менее общему пониманию, то в отношении Ницше иссле
дователи в принципе не могут договориться о том, что же
представляет собой ницшеанство.
Сразу после того, как реальный человек по фамилии
Ницше ясным январским днем рухнул в безумии на турин
скую мостовую, появилось множество философов Ницше,
зачастую ведущих беспощадную войну друг с другом. Возник
особый духовный феномен, своего рода Мега Ницше — це
лая сфера, переливающаяся взаимоисключающими смысла
ми. Первым на это обратил внимание Ж. Батай, отметив
ший, что учение Ницше можно использовать в любом на
правлении. Это же констатирует в те же 30 е годы и его
соотечественник Пьер Дрие ла Рошель: «Могут быть… ниц
шеанцы правые и левые. И мне кажется, что сталинская
Москва и Рим [имеется в виду Рим Муссолини — Н.О.] — пос
ледний — сознательно, первая — неосознанно — уже базиру
ются на этих двух типах ницшеанства»1.
Этот парадокс Ницше лучше всех выразил Деррида:
«...Почему и как «одни и те же» слова и «одни и те же» выс
казывания, если они одни и те же, могут раз за разом слу
жить в смыслах и контекстах, которые принято считать
различными и даже несовместимыми...»2. В самом деле, ка
ким образом возможно, что Ницше становился знаменем
диаметрально противоположных партий, почему ницшеан
ство, словно раскаленный воздух на средиземноморском
солнце, вибрирует и двоится, троится, множится, прини
мая бесконечно разнообразные формы?..
Почему Ницше, несомненно, был крестным отцом на
ционал социализма и при этом идейным предтечей освобо
дительного порыва майской революции 1968 года во Фран

1
П. Дрие ла Рошель. Фашистский социализм, СПб., 2001, с. 93.
2
Ж. Деррида. Слухобиографии. СПб., 2002. С. 75.




nietzsche.pmd 680 22.12.2004, 0:07
Black
[681. Николай Орбел «Ecce Liber»]

ции? Почему этот ярый пропагандист иерархии стал куль
товым философом анархизма? Почему его рецептура жесто
кости оказалась востребована как эсесовскими «оператора
ми» Аушвица, так и самыми великими творцами нашей эпо
хи? Как стало возможно, что «рабы», которых этот аристок
рат духа презирал и требовал держать в узде, восстали с его
именем на своих знаменах? Наконец, почему тот, кто был гла
шатаем величайшей свободы личности, оказался апостолом
невиданного доселе в истории рабства? Но самое порази
тельное, каким образом в ницшеанстве уживаются нестер
пимая жажда взорвать весь мир, и в то же время тотальное
благословление и утверждение всего миропорядка?
В XX веке почти не было идейных или общественных
движений, не попытавшихся завладеть ницшеанством. С
самого начала круг претендентов на наследие философа
был предельно широк: германские националисты, русские
символисты, итальянские футуристы, австрийские психо
аналитики... Даже советские большевики не избежали его
чар. В 20 е годы о своих монопольных правах на Ницше заяв
ляют Муссолини, а затем Гитлер. Еще до краха III Рейха его,
в своих целях, начинают спасать от нацизма левые фран
цузские мыслители — Ж. Батай и А. Камю. Сразу после Вто
рой мировой войны кропотливую работу по денацификации
наследия Ницше и интеграции его в западный истеблиш
мент разворачивает целая армия либеральных исследова
телей. В противовес им ницшеанские идеи инкорпориру
ют в свои леворадикальные конструкции идеологи Франк
фуртской школы Т. Адорно и Г. Маркузе. Их эстафету под
хватывают в 60 е годы французские постмодернисты, для
которых Ницше становится парадигматической фигурой —
М. Фуко, Ж. Делез, Ж. Деррида, Ж. Л. Нанси… Мода на Ниц
ше, захлестнувшая Запад, вызвала ответную реакцию цело
го ряда современных либеральных философов, которые
публикуют нашумевший сборник памфлетов «Почему мы
не являемся ницшеанцами»1: им он кажется, с одной сторо
ны, слишком правым, а с другой их смущает, с какой легко
стью его наследие используется в революционных целях.
И в самом деле, современная леворадикальная мысль в ли

1
Pourquoi nous ne sommes pas nietzscheens? Paris, 1991.




nietzsche.pmd 681 22.12.2004, 0:07
Black
[682]

це своих самых ярких представителей (например, Тони
Негри) видит в Ницше, несмотря на его антидемократизм,
мощного союзника. Одну из своих последних работ, посвя
щенную социальной революции в эпоху постмодерна, Не
гри прямо озаглавил «Работа Диониса»1.
Каждая крупная философская школа создала своего
Ницше. И дело вкуса, а не одномерной истины, предпо
честь, например, экзистенциалистскую трактовку ницше
анства Хайдеггером постструктуралистской интерпрета
ции Делеза, религиозно символистской версии Андрея Бе
лого или эзотерическим толкованиям Штайнера и Ошо. Фи
гурам Ницше несть числа.
В разные эпохи и в разных странах выходили на пер
вый план, выпячивались и гипертрофировались разные сто
роны ницшеанства. Если, например, в Германии, унижен
ной Версальским миром и растерзанной экономическим
кризисом, на первый план вышли языческая стихия, бру
тальный активизм и антиморальный пафос, то Франция
1968 года подняла в качестве знамени освободительный про
ект ницшеанства.
Но мало того. В разных культурах ницшеанство, слов
но хамелеон, рядилось в те или иные национальные одеж
ды. Немцы, например, интерпретируют ницшеанство пре
имущественно как позднеметафизическую философию. Фран
цузы — как философию политическую, с особым упором на
проблематику власти. Итальянцы склонны видеть в ницше
анстве чувственный сплав философии и искусства. Англо
саксонские философы скрупулезно анализируют ницшеан
ство, разлагая его на многочисленные «case studies».
Русские же поначалу восприняли ницшеанство как не
бывалый религиозный феномен. Однако встреча русской
культуры с Ницше была на 70 лет прервана революцией, на
пророченной мыслителем динамитом. За это время Россия
в полной мере пережила трагедии XX века, предсказанные
Ницше: смерть Бога, крушение традиционной морали, гос
подство «сверхчеловека», прыжок «по ту сторону добра и
зла», большую политику... В этом смысле русский народ впол

1
M. Hardt, A. Negri. Il lavoro di Dioniso. Per la critica dello stato
postmoderno. Roma, 1995.




nietzsche.pmd 682 22.12.2004, 0:07
Black
[683. Николай Орбел «Ecce Liber»]

не ницшеанский. Современной русской культуре еще пред
стоит открытое, осознанное столкновение с Ницше, тем
более необходимое в условиях начавшегося XXI столетия.
И сегодня пока невозможно предвидеть, какое содержание
даст это новое пришествие Ницше в Россию. В самом деле,
мысль Ницше, словно змея, из эпохи в эпоху, из страны в
страну меняет свои кожные покровы. Новая эпоха и новые
народы, вступающие в эпицентр истории, несомненно, да
дут нам и новые восприятия Ницше.
XX век научил нас осторожности в обращении с Ниц
ше: этот непредсказуемый мыслитель появлялся на знаме
нах враждебных армий, его мысли становились лозунгами
диаметрально противоположных партий антагонистов. Он
словно одновременно бьется сам с собой, ускользая от всех
своих апроприаторов. При этом все, кто пытались восполь
зоваться в своих целях идеями философа, неизбежно натал
кивались на глубоко враждебное сопротивление целостно
го ницшеанства. Всякий раз обнаруживалось, что Ницше —
больше, чем любая идеологическая схема, что этот мысли
тель всегда вырывается из любых сетей. Он ускользает даже
от самого себя. Так, фашисты вынуждены были в замеша
тельстве замалчивать его аристократическое презрение к
массам и отвращение ко всякому национализму, а левая
мысль, завороженная ярким, как солнце, ницшеанским про
ектом освобождения, при этом в досаде отшатывалась от его
категорического антидемократизма и неистового восхва
ления эксплуатации, угнетения и рабства. Эту парадоксаль
ность ницшеанства остро чувствовал Мишель Фуко: «Ниц
ше развивал идеи — или, если угодно, инструменты — фан
тастические. Им воспользовалась нацистская партия; а сей
час его использует немало левых мыслителей. Мы не мо
жем, таким образом, наверняка узнать, революционно ли
то, что мы говорим, или нет»1.
Еще в большем затруднении оказываются современ
ные либеральные профессора по обе стороны океана, пы
тающиеся интегрировать Ницше в западный академичес
кий истеблишмент. Очевидно, на уровне инстинкта они
чувствуют угрозу, подспудно исходящую от ницшеанства. И

1
M. Foucault. Dits et Escrits. T. II, P., 2001, p. 476.




nietzsche.pmd 683 22.12.2004, 0:07
Black
[684]

потому стремятся стерилизовать наиболее верильные ин
стинкты этого философа зла, очистить его — в духе совре
менной политкорректности — от прославления рабства, бе
локурой бестии, оправдания жестокости. Однако и в этом
случае Ницше без особого труда взрывает разного рода ли
беральные конструкции. Он убежденно прославляет самые
чудовищные стороны жизни, которые «нормальное» мо
ральное сознание с отвращением отвергает: насилие, жес
токость, войну, разделение на касты. Это мыслитель мыслит
реальное зло, ни на что не закрывая глаза и не впадая в мо
рализирующую истерику.
Только в одном отношении Ницше категоричен и од
нозначен; нет ничего более ошибочного, чем считать его
глашатаем моральной распущенности, вседозволенности и
релятивизма, а в «Воле к власти» видеть философский учеб
ник по культуризму. Кто воспринял Ницше лишь как певца
животной, дочеловеческой брутальности, тот ничего в нем
не понял. Ницше несет железный панцирь нравственных
императивов, на порядки более жестких, чем те, которы
ми до него пользовалось человечество. Он категорически
отвергает старую мораль, построенную на человеческих
страхах и слабостях, пронизанную двуличием, оставляю
щую лазейку из каждого правила, и возвещает о невиданной
доселе нравственности, требующей от людей постоянного
духовного усилия. Это — нравственность для героев в про
тивовес морали усталых, униженных и жалких людей.
Ницше решительно и бесповоротно отвергает преда
тельство, трусость, любую низость. Его главный вопрос,
обращенный к человеческой породе: «Можно ли сделать лю
дей благородными?». Благородство по Ницше — это доб
лесть, храбрость, независимость, честность, верность. Все
это качества, мало востребованные в «самую вульгарную
эпоху» рыночных отношений. Сегодня очевидно: Ницше и
поздний капитализм — вещи абсолютно несовместные. Не
свидетельствуют ли поэтому настойчивые попытки фаго
цитоза ницшеанства либерализмом о тайном страхе за судь
бы капитализма, над которым вновь нависает тень вечно
возвращающегося Ницше?
Свое решение этого «парадокса Ницше» еще в 30 е го
ды предложил Дрие ла Рошель: «Ницше — поэт и художник.




nietzsche.pmd 684 22.12.2004, 0:07
Black
[685. Николай Орбел «Ecce Liber»]

Его учение многолико и иносказательно, как учение любо
го художника. Это учение всегда будет уклоняться от пол
ного присвоения его людьми какой то одной партии и од
ного времени, а какой то из своих сторон всегда будет от
крыто поискам другой партии в другое время»1. Я исхожу
из того, что дело не только в образно художественной мно
гозначности ницшеанства. Одним лишь этим не объяснить,
почему до сих пор все политические партии и философс
кие школы стремились присвоить ту или иную сторону уче
ния Ницше, и неизменно терпели поражение перед лицом
интегрального ницшеанства.
Проблему, с которой в лице Ницше сталкивается вся
постницшеанская философия, выразил Г. Г. Гадамер: «Ниц
ше, несомненно, остается провокацией для современного
мыслителя... Ницше был гением крайности, радикальным
экспериментатором мысли. Он сам, впрочем, характеризо
вал будущего философа как «того, кто умножает опыты»; не
того, кто приносит истину, но того, кто вводит риск. Вот
почему концептуальный анализ Ницше и его интеграция в
историю философской традиции — задачи чудовищной слож
ности»2. Я исхожу из того что Ницше в принципе не интег
рируем в традицию. Он являет собой ее радикальный разрыв.
Я вижу причины провала попыток всех направлений мыс
ли XX века присвоить ницшеанство, во первых, в непони
мании особой природы ницшеанства, а во вторых, в исполь
зовании для этого традиционного способа апроприации
любого нового духовного феномена — интерпретация.
Мы не научились читать и понимать философские тек
сты иначе, как интерпретируя их. На протяжении после
дних ста лет крупнейшие умы человечества изощрялись в
толковании ницшеанских текстов. При этом обнаружилась
их удивительная особенность. Они предоставляют практи
чески неисчерпаемые возможности для самых разнообраз
ных толкований. Ни одно из философских учений — от Пла
тона до Витгенштейна — не позволяет проделывать над со
бой такое экзегетическое насилие, не служит одновремен
но такой массе противоположных интересов (за исключе

1
П. Дрие ла Рошель. Фашистский социализм, СПб., 2001, с. 91.
2
H. G. Gadamer. Nietzsche l’antipode. P. 2000, p. 13




nietzsche.pmd 685 22.12.2004, 0:07
Black
[686]

нием, пожалуй, лишь одного — охранительного), как это воз
можно в отношении ницшеанства. В итоге мы имеем такое
количество самых разнообразных толкований, что закрады
вается сомнение: а имеет ли вообще смысл интерпретиро
вать Ницше? Не находится ли само ницшеанство по ту сто
рону всяких толкований? Более того — не нацелено ли оно
против нашего фундаментального инстинкта толковать и
оценивать?
Откуда в нас этот интерпретаторский зуд? Его источ
ник (как впрочем и корень бед человечества) Ницше видел
в утрате природной спонтанности и замещении ее сознани
ем в том виде, в каком оно сложилось в осевую эпоху. Имен
но в эту эпоху индивид выделяется из рода, мифологически
целостное, аналоговое мышление замещается мышлением
морально логическим, специализированным. Человек ста
вится перед необходимостью толковать и давать оценку.
Возникает феномен интерпретации — особый механизм, с
помощью которого наше сознание приводит к своему собст
венному знаменателю всю получаемую информацию. Имен
но из за того, что каждое сознание индивидуально, нам не
обходимо договариваться друг с другом, чтобы, согласован
но взаимодействуя, выживать в реальном мире. Этот импе
ратив человеческого общежития прекрасно выразил Мон
тень: «Истолкование истолкований — дело более важное,
нежели истолкование вещей». Интерпретация образуется
в зазоре и из за зазора между индивидуальными сознания
ми. Сознание и есть бесконечный набор интерпретаций и
как таковое есть самоинтерпретация, порожденная, по Ниц
ше, ресентиментом рабов, которые ищут в объяснении и
самообъяснении облегчения своих страданий.
Эта логико интерпретационная опухоль разрастается
до такой степени, что рассекает мир на собственно реаль
ный мир и наше представление о нем. Оформили этот рас
кол Платон — первый дровосек человечества, получивший
топор от Сократа, — и Христос, освятивший это удваиваю
щее расщепление мира. Этот второй мир — мир наших пред
ставлений и согласований, протекающих в языковой фор
ме, — неизбежно становится для нас более подлинным, чем
реальный мир, от которого мы загородились экраном соб
ственного сознания. Барьер, отъединяющий нас от подлин




nietzsche.pmd 686 22.12.2004, 0:07
Black
[687. Николай Орбел «Ecce Liber»]

ного мира, должен быть как можно более непреодолимым,
чтобы минимизировать «шумы», идущие от реального мира,
которые могут мешать нам взаимодействовать друг с дру
гом. В результате мы оказываемся отъединенными дважды:
во первых, от действительного мира, а во вторых, — в силу
наших индивидуальных различий — друг от друга. А поэто
му мы обречены на то, чтобы толковать мир и самих себя.
Человека, следовательно, можно определить как животное,
обучившееся толковать, а мир вокруг нас и между нами —
как совокупность интерпретаций. Ницше первым понял
это: «...Мы лишний раз убедились в «бесконечности» мира
[обратите внимание на кавычки! — Н. О.], поскольку не су
мели доказать невозможность того, что он заключает в себе
бесконечное число интерпретаций»1. В итоге получается,
что «нет фактов, есть лишь интерпретации»2. Ницше, по
видимому, первым почувствовал развернувшуюся со вре
мен Платона деградацию философии в метафизический
набор интерпретативных техник. Из упражнения в смер
ти, из способа противостоять отчаянию философия неот
вратимо превращалась в навыки чтения и толкования фи
лософских текстов, в интерпретации интерпретаторов.
Мы утратили способность прямого мышления, то есть чувст
венного понимания мира, научившись взамен толковать и
перетолковывать. Интерпретационное же мышление яв
ляется вторичным актом: мыслить,— замечает Ницше,— мо
гут лишь отталкиваясь от мысли3.
В конце концов всякая интерпретация оборачивает
ся нанизыванием всего богатства мира на единый шампур,
выбранный по вкусу интерпретатора. Поскольку существу
ет бесконечное множество сознаний, то, интерпретируя,
мы делаем не что иное, как на свой лад упорядочиваем чу
жое сознание, делаем его понятным, логически выстроен
ным для себя. «...понять, — отмечает Ницше, — значит, с наив
ной точки зрения, только — иметь возможность выразить
нечто новое на языке чего то старого, знакомого»4. Иными

1
Ф. Ницше. Стихотворения. Философская проза. СПб., 1993, с. 515.
2
«Воля к власти», § 481.
3
ср. Ф. Ницше, т. II, с. 718.
4
«Воля к власти», § 479.




nietzsche.pmd 687 22.12.2004, 0:07
Black
[688]

словами, интерпретировать — это «человеческий, слишком
человеческий» способ присвоения чужой мысли. Это в сути
своей сведение новых смыслов к старому, общепринятому
смыслу. Это — стандартизация, в силу чего она противопо
ложна творчеству. Но, и в этом — парадокс феномена интер
претации, — коль скоро все интерпретаторы отличаются
друг от друга, интерпретаций будет столько, сколько интер
претаторов. Некоторое единство интерпретаций возможно
лишь в той мере, в какой интерпретаторы имеют сходство.
Совершенно прав поэтому Г. Г. Гадамер: всякий, кто вообще
понимает, понимает иначе.
Ницше позиционирует себя в мировой философии как
антагонист интерпретаторской традиции. Деррида указы
вает на «два способа истолковывать истолкование, струк
туру, знак и игру. Первое истолкование стремится и силит
ся расшифровать некую истину, или начало, не подвластное
ни игре, ни порядку знака, когда сама необходимость нечто
истолковывать воспринимается как симптом изгнания. Вто
рое истолкование, отвратившее свой взор от начала, утвер
ждает игру и пытается встать по ту сторону человека и гу
манизма... Это второе истолкование истолкования, идущее
по путям, указанным нам Ницше...»1. По сути оно уже не
является собственно интерпретацией, ибо не стремится к
установлению какой то истины и затем сведению к ней все
го многообразия жизни. (Впоследствии этот контринтер
претационный демарш назовут антифундационизмом).
Несомненным вкладом в развенчание интерпретатор
ского инстинкта явилось открытие перспективизма. Мы ин
терпретируем мир в соответствии не с уровнем нашего
интеллекта, а с уровнем и качеством нашей воли. Иначе
говоря, именно воля задает направление и качество (пози
тивные — негативные, глубокие — поверхностные) нашим
интерпретациям. Фуко, следуя за Ницше, чрезвычайно тон
ко отмечает этот волевой момент интерпретации: «В ин
терпретации устанавливается скорее не отношение разъяс
нения, а отношение принуждения. Интерпретация не про
ясняет некий предмет, подлежащий интерпретированию

1
Ж. Деррида. Структура, знак, игра в дискурсе гуманитарных наук.
В: От структурализма к постструктурализму. М., 2000, с. 425.




nietzsche.pmd 688 22.12.2004, 0:07
Black
[689. Николай Орбел «Ecce Liber»]

и ей якобы пассивно отдающийся, — она может лишь насиль
ственно овладеть уже имеющейся интерпретацией и дол
жна ее ниспровергнуть, перевернуть, сокрушить ударом
молота»1. «Воля к власти» и сопутствующий ей корпус тек
стов представляют собой сокрушительный удар по всей «на
шей метафизико логической догматике как в принципе ил
люзорной». Сверхзадача Ницше как философа — взорвать
«разумное мышление», которое «есть интерпретирование по схе
ме, от которой мы не можем освободиться»2.
Главное наступление он разворачивает против цент
рального понятия сократовско логического мышления — ис
тины. Со времен Сократа вся философия и — шире — все
наше мышление держались только на авторитете и дикта
те Истины. Весь категориальный аппарат старой филосо
фии был изобретен для «ловли» истины. Сами эти катего
рии, будучи продуктами воли к власти рабов (выразителя
ми которых были Сократ и Христос), институционализи
ровались в «метафизико логическую догматику», которая с
тех пор и выдает себя за истину. Ницше буквально взрыва
ет старую философию как совокупность жреческих процедур
нахождения, установления и навязывания «Истины», это
го комплекса моральных приспособлений, производных от
отношений господства подчинения. Философ обнаружива
ет за каждой конкретной истиной конкретный тип власти.
Она есть идеальный инструмент власти, осуществляющий
контроль над человеком изнутри. «...Дело идет не о мета
физических истинах, когда говорят о «субъекте», «объек
те», «бытии», «становлении». Могучие, вот кто дал силу
закона именам вещей, и среди могучих были те величайшие
художники абстракции, которые создали категории»1. Ис
тин интерпретаций столько, сколько воль к власти, и толь
ко та объявляется Истиной, чья воля к власти одерживает
верх над другой волей. А поскольку жизнь — это непрестан
ная борьба различных воль к власти, то «истина» постоян
но меняется. Она есть наше изобретение, помогающее нам

1
M. Foucault. Nietzsche. Freud. Marx. In: Dits et Ecrits. P. 2001, t. I,
p. 599.
2
«Воля к власти», § 522.
3
«Воля к власти», § 208.




nietzsche.pmd 689 22.12.2004, 0:07
Black
[690]

выживать в этом мире и взаимодействовать друг с другом
и меняющаяся всякий раз, когда верх одерживает новая,
более могущественная воля к власти. Постоянно лишь наше
«чувство истины», которое Ницше называл одним из самых
могучих «проявлений морального чувства».
Итак, если единой истины нет, то тогда есть только
интерпретации. И ни одна из этих интерпретаций средств
не является истинной: «Один и тот же текст допускает бес
численные интерпретации: нет никакого истинного толко
вания»1. Если приложить ницшевский метод перспективиз
ма к его собственным текстам, то становится ясно, что их
можно читать под углом бесчисленных перспектив и что
многие из прочтений поражают своей изощренностью и
глубиной и во многих отношениях являются равноценны
ми. Мы имеем дело в итоге с вопиющим конфликтом ин
терпретаций, который обессмысливает само толкование
как таковое. Приходится признать, что ницшеанство в прин
ципе не подлежит интерпретациям, поскольку оно само по
себе изначально сконструировано как конфликт интерпре
таций. Как отмечает Ваттимо: «Концепция мира как конф
ликта интерпретаций... кажется опасно близкой ницшеан
скому прославлению воли к власти»2.
Меньше всего я хотел бы предложить еще одну интер
претацию ницшеанства. Конечно, это не значит, что дан
ное исследование свободно от искусов интерпретаций как
самого Ницше, так и его интерпретаторов. Но моей задачей
было как раз показать, что сам Ницше — по ту сторону тол
кований. Вслед за Фуко я с резиньяцией признаю: «...Нельзя
сказать, что есть подлинное ницшеанство и что наше ниц
шеанство более подлинно, чем другие...»3. И когда профес
сиональные ницшеведы говорят, что понимать Ницше надо
так то и так то, а тексты его должны быть такие то и такие
то, то они упускают из виду, что выражение «правильная
интерпретация» в отношении Ницше лишено смысла, по


1
KSA, Bd. 12, 2 [120].
2
G. Vattimo. Beyond Interpretation. The Meaning of Hermeneutics
for Philosophy. Stanford, 1997, p. 28.
3
M. Foucault. Dits et Escrits. t. II. P., 2001, p. 1263.




nietzsche.pmd 690 22.12.2004, 0:07
Black
[691. Николай Орбел «Ecce Liber»]

тому что, по Ницше, мы не знаем, что есть правильная ин
терпретация. Поэтому сегодня никто не обладает монопо
лией на «подлинного Ницше». Этот мыслитель словно «ухо
дит сквозь пальцы», когда пытаются ухватить его.
О какой истинной интерпретации Ницше может идти
речь, когда сама истина по сути упразднена, а интерпрета
ция — результат борьбы различных воль к власти! По сути
речь может идти не об истинности той или иной интерпре
тации (с тем же успехом можно было бы говорить о ложно
сти той или иной фальсификации), а о мощи того или ино
го философа, вступившего в конфронтацию с Ницше. Но
только тот достойно выйдет из этой конфронтации, кто,
пройдя по твердым плитам, выложенным Ницше в болоте
метафизики, сумеет вырваться за рамки интерпретацион
ной парадигмы, кто сумеет подняться (или погрузиться) в
сверхчеловеческое мышление, которое так опасно и так
маняще демонстрирует нам этот мизософ от философии. Для
такой могущественной и самостоятельной философской
мысли не столь уж важна текстологическая выверенность
того или иного фрагмента, ибо она схватывает данный фраг
мент в ансамблевой целостности всего ницшеанства. Она
стремится не интерпретировать (это для интерпретато
ров сверхважна текстологическая правильность), а интег
рировать отдельные мысли в некое сверхмышление. Толь
ко так мы сделаем шаг от ситуации, которую Хайдеггер за
гадочно и горько охарактеризовал: мы еще не мыслим. Ос
таваясь в этой ситуации, мы должны признать, что когда мы
интерпретируем, мы не мыслим.
С точки зрения нынешнего логоцентрического, диа
лектического, контрадиктивно центрированного мышле
ния дать всеохватывающую картину ницшеанства невоз
можно. Любые интерпретации с этих позиций будут запу
тываться в противоречиях, бессильно отступать перед оше
ломляющим богатством ницшеанства, впадать в односто
ронность или оборачиваться вопиющей банализацией. Сто
лет толкования Ницше позволяют сделать вывод: этот мы
слитель принципиально нетолкуем. Толковать его языком
систематической рационалистической философии — не из

1
M. Foucault. Dits et Escrits. t. II. P., 2001, p. 1263.




nietzsche.pmd 691 22.12.2004, 0:07
Black
[692]

девательство ли это над мыслителем, который поставил
своей целью разбить философию как совокупность интер
претативных методик? Но разве не так поступают почти
все его исследователи? И разве и по сей день умеем мы
делать иначе? Ведь как только кто то начинает излагать или
объяснять ницшеанство на «птичьем» языке философов,
сразу теряется искрящаяся магия его мысли. Ницшеанство
в принципе нельзя «конвертировать» в этот философский
«старояз», потому что весь пафос ницшеанства был направ
лен на слом этого «языка философов», выродившегося в
своего рода жаргон. Ницше ускользает всякий раз, когда его
образы вписываются в схемы старой мыслительной пара
дигмы: неизбежно получается «либо не совсем то, либо со
всем не то». Осмысливать или интерпретировать Ницше в
рамках конвенционального мышления — все равно, что ру
бить мечом море.
Таким образом, вопрос «Что имел в виду Ницше?» дол
жен переформулироваться в вопрос: «Насколько то, что
имеет в виду читатель, читая Ницше, имел в виду сам Ниц
ше?». По большому счету понять Ницше могут лишь люди,
по структуре своей личности родственные ему самому, лишь
люди, испытавшие в своей жизни схожие трагедии и стра
дания, ибо ницшеанство — не умозрительная философия,
как у Платона или Канта, а сверхплотный сгусток экстре
мального жизненного опыта, выраженного в метафорах,
образах и чувствах, и к тому же описанных на редком, по
чти утраченном или еще не обретенном языке. Мы имеем
дело не столько с учением, сколько, со страдающей и борю
щейся жизнью человека, выраженной философскими сред
ствами, но отвергающей весь этот каскад интерпретаций:
сначала Ницше был «неправильно» издан, затем «правиль
но» переиздан, нацифицирован фашистами, денацифици
рован и либерализован, олевачен и академизирован и т. д.
Так, национал социалистская интерпретация ницше
анства — не фальшивка и не грубое искажение, а знак эпо
хи, которая востребовала именно такое прочтение Ницше.
И ценность этой интерпретации с точки зрения ницшеанс
кой методологии не больше и не меньше, чем ценность на
вязчивого стремления воссоздать «подлинного» Ницше или
сверхусложненных толкований постмодернистов. Поэтому




nietzsche.pmd 692 22.12.2004, 0:07
Black
[693. Николай Орбел «Ecce Liber»]

«Воля к власти», «сфабрикованная» сестрой и другом, не
может быть причиной искажения Ницше у последующих
философов. Сегодня, в начале XXI века, приходит понима
ние, что никто не фальсифицировал ницшеанство, которое
содержит в себе такое же многообразие «добра» и «зла»,
«хорошего» и «плохого», что и вся совокупность нашего ми
ра. Плоская антифашистская апологетика зеркально явля
ется такой же догматизацией ницшеанства, каковая твори
лась в III Рейхе. По отношению к этому мыслителю выпя
чивание смертоносного драйва к мировому господству и,
наоборот, кастрация воинственных тенденций ницшев
ской мысли — процедуры совершенно равноценные. Сегод
ня наша задача не в том, чтобы заклеймить Ницше за ужасы
нацизма или, наоборот, реабилитировать его. Наша задача
— понять это неведомое нам мышление, которое, будто из
деваясь над мышлением нашим, толкает нас к самым раз
нообразным, взаимоисключающим интерпретациям. И тог
да, возможно, мы должны будем признать, что Ницше взры
вает саму нашу способность к толкованию, а заодно — о, ужас!
— наше старое мышление! Что время оценочного, логизи
рующего, толкующего мышления подошло к концу… Время
интерпретаций закончилось.
Совершенно очевидно, что осознанной целью Ницше
было создание такого духовного продукта, который не был
бы подвержен интерпретациям. «Каждый глубокий мысли
тель больше боится быть понятым, чем непонятым»1. Ведь
быть понятым значит «быть понятым иначе». И он прила
гает изощренные усилия, чтобы сделать дело своих будущих
интерпретаторов невозможным. С этой целью он вживля
ет в тело своей мысли мощные «антиоксиданты», исполь
зуя в собственных произведениях разные антиинтерпрета
ционные стратегии. Во первых, Ницше сам становится луч
шим интерпретатором ницшеанства. Все его творчество
как бы многократно «двоится», оно выступает как самореф
лексия. Во вторых, даже в самых пафосных мыслях слыш
на затаенная ирония, словно в сам текст инкорпорирована
беспощадная самокритика и самопародия. Мы не знаем, ко
гда Ницше шутит, а когда он серьезен. В третьих, тайная

1
Ф. Ницше. т. II, с. 400.




nietzsche.pmd 693 22.12.2004, 0:07
Black
[694]

стратегия Ницше как творца кодированных текстов состо
ит в том, чтобы не допустить саму возможность понимать
их одинаково, разбить стандартизированность в их воспри
ятии. Ницшеанский текст разрушает сознание читателей
как согласованное, усредненное понимание текста. Ницше
не хочет, чтобы чтение его текста было интерпретацией,
то есть поиском и нахождением единообразного, устраива
ющего многих толкования. Он не хочет, чтобы относительно
него существовало единодушие. По поводу Ницше еще труд
нее договориться, чем по поводу того, что означает, напри
мер, «Черный квадрат» Малевича или музыка Шнитке или
Шенберга. Ведь чем величественней произведение искус
ства, тем больше оно допускает толкований. По сути Ниц
ше атакует великий закон человеческого общежития, кото
рый требует, чтобы люди понимали нечто более или менее
одинаково. Он как раз хочет разрушить стадное понимание
мира. Ведь если большинство понимают именно так, а кто
то один единственный понимает то же самое иначе, кто до
кажет, что его понимание — ложно, а их — истинно только на
том основании, что их большинство. В четвертых, Ницше
присуще «глубокое отвращение к тому, чтобы раз навсегда
успокоиться на каком нибудь одном широком миропонима
нии. Соблазнительность противоположного способа мыс
лить: не допускать лишить себя привлекательности энигма
тического характера»1. Поэтому всякого, кто пишет о Ниц
ше в творческом, а не догматическом ключе, охватывает за
вораживающее ощущение его неисчерпаемости. Ницше мож
но интерпретировать до бесконечности. Он строит свои
тексты так, что ввергает всех своих интерпретаторов в
дурную бесконечность толкований, в своего рода хаос ин
терпретаций. Обычно остановка в интерпретации ницше
анства происходит в двух случаях. Либо остановиться тре
буют соображения объема. Либо интерпретатор создает
себе иллюзию некоей завершенности своей интерпрета
ции путем создания своей системы, имеющей к Ницше бо
лее менее отдаленное отношение. Но всякий, кто вскричал:
«Вот я поймал его! Вот он — подлинный», имеет глупый вид.
«...Нет, нет... Я не есть там, где вы меня засекли, но там,

1
«Воля к власти», § 470.




nietzsche.pmd 694 22.12.2004, 0:07
Black
[695. Николай Орбел «Ecce Liber»]

откуда, смеясь, я смотрю на вас»1, — эти слова, принадлежа
щие Фуко, будто произносит сам Ницше.
Таким образом, ницшеанство так сконструировано,
что оно интерпретационно неисчерпаемо. Ницше, прово
цируя нас на бесконечное интерпретационное усилие и
словно издеваясь, показывает, что мы никогда не доберем
ся до «конца» интерпретации. Ибо такой последней осно
вы, на которой можно было бы успокоиться — нет. «Эта
принципиальная незавершенность интерпретации,— пи
шет Фуко,— связана, как мне кажется, еще с двумя фунда
ментальными принципами... Первый из них: если интер
претация никогда не может завершиться, то просто пото
му, что не существует никакого «интерпретируемого». Не
существует ничего абсолютно первичного, что подлежало
бы интерпретации, так как все, в сущности, уже есть ин
терпретация, любой знак по своей природе есть не вещь,
предлагающая себя для интерпретации, а интерпретация
других знаков... Интерпретируется не то, что есть в озна
чаемом, но, по сути дела, следующее: кто именно осуще
ствил интерпретацию. Основное в интерпретации — сам
интерпретатор, и, может быть, именно этот смысл Ницше
придавал слову “психология”»2.
Оказывается, толкуя Ницше, мы толкуем самих себя!
Именно в этом секрет популярности Ницше как объекта
толкования среди философов. Интерпретируя Ницше, мы
получаем совершенно уникальный инструментарий для ин
терпретации самих себя, для изложения и прояснения сво
их мыслей. Но тогда оказывается, что, начав интерпрети
ровать, мы сами сразу и неизбежно становимся предметом
интерпретации. Поэтому важнейшее значение имеет воп
рос: кто — интерпретатор? Ведь «философы работают не с
подлинными текстами, а с собственными толкованиями»3.
Сегодня ницшеанство не может оставаться только за
дачей, требующей разъяснений и толкований. Как таковая,
она неразрешима. Ни самый полный филологический ана
лиз, ни скрупулезное критико историческое издание, ни

1
М. Фуко. Археология знания. М., 1977. с. 28.
2
M. Foucault. Dits et Ecrits. P. 2001, t.I, p. 599, 601.
3
Ср. Ф. Ницше, т. II, с. 258.




nietzsche.pmd 695 22.12.2004, 0:07
Black
[696]

изощреннейшие толкования его философии не решат этой
задачи. Это признают даже те исследователи, кто, как Кол
ли, посвятили десятилетия реконструкции «аутентичного»
Ницше: «Ницше не нуждается в интерпретаторах. Он сам
достаточно и вполне определенно высказался о себе и сво
их идеях. Важно лишь внимательно вслушаться в его слова
и для этого не требуются посредники»1.
В чем же нуждается Ницше, так это в читателях. Осо
бых читателях.


2. Почему Ницше не закончил «Волю к власти»?

В своих знаменитых лекциях о Ницше Хайдеггер специаль
но останавливается на причинах того, почему Ницше по
терпел неудачу в создании «Воли к власти»: «С момента,
когда мысль о «Воли к власти» явилась ему во всей своей
окончательной определенности (к 1884 г.), до последних
недель своей вменяемости (конец декабря 1888 г.), Ницше
боролся, чтобы концептуально структурировать свою един
ственную мысль. В проектах и намерениях Ницше эта струк
туризация должна была принять вид того, что он сам назы
вает в традиционном значении этого термина капитальным
трудом. Но этот главный труд не только не был доведен до
конца, но и не мог стать «трудом» по типу философских ра
бот Нового времени, наподобие «Размышлений о первой фило
софии» Декарта, «Критики чистого разума» Канта, «Феномено
логии духа» Гегеля, «Философских исследований о сущности че
ловеческой свободы» Шеллинга.
Почему же движение ницшеанской мысли к Воле к вла
сти так и не привело к созданию аналогичного «труда»? Исто
рики, психологи, биографы и прочие деятели, работающие
на удовлетворение человеческого любопытства, не скупят
ся на рассуждения, когда речь идет о подобном «случае». Тем
более что в «случае» Ницше причин в глазах вульгарной
части общественного мнения вполне хватает, чтобы про
странно объяснить, почему отсутствует «главный труд»1.

1
G. Colli. Apres Nietzsche. P., 2000, p. 20.
2
M. Heidegger. Nietzsche. P., 1998, t. I, p. 376.




nietzsche.pmd 696 22.12.2004, 0:07
Black
[697. Николай Орбел «Ecce Liber»]

Хайдеггер, подробно анализируя причины, не позво
лившие Ницше завершить «Волю к власти», приходит к вы
воду: все объяснения неудачи в создании «главного труда»
основаны на предположении, что речь идет о традицион
ном типе философского трактата. «А вот это уже ничем не
обосновано и неприемлемо, потому что это абсолютно не
соответствует ни сущности, ни стилю мысли о Воли к влас
ти»1. И далее он подчеркивает: «...Ницше считал необходи
мым структурировать свою фундаментальную мысль, при
дав ей форму, совершенно отличную от той, которая прису
ща «труду» в традиционном смысле. Незаконченность, если
иметь смелость определить таким образом состояние, в
котором к нам дошло то, что осталось от «Воли к власти»,
заключается совсем не в том, что труд «о» Воле к власти не
был доведен до конца. Незаконченность эта отнюдь не оз
начала бы, что мыслитель не смог придать внутреннюю
форму своей единственной мысли. ...Квалифицировать «фраг
ментами», «эскизами», «подготовительными работами» то,
что осталось неопубликованным Ницше, — это можно по
зволить себе только, если произвольно предположить, что
Ницше поставил перед собой задачу закончить «труд» в со
ответствии с теми прототипами, которые на протяжении
длительного времени определяли для него сущность тако
го труда. Другого решения не существует. Но так как это
предположение ни на чем не основано и не имеет ничего
общего с фундаментальной мыслью этого мыслителя, то то,
что осталось от его рассуждений, принимает совсем иной
характер»2. По сути Хайдеггер подразумевает, что Ницше
хотел создать принципиально иной — в сравнении с тради
ционным — тип философского произведения.
Действительно, с самого начала Ницше планировал не
обычный философский трактат, а своего рода сверхкнигу:
ошеломляюще новая философия требовала и небывалых
форм выражения, в том числе и совершенно особой книж
ной структуры. Многие исследователи, привыкшие исклю
чительно к традиционному, логически связанному, постро
енному в виде цепей рассуждения способу философствова

1
M. Heidegger. Nietzsche. P., 1998, t. I, p. 377.
2
Ibid., p. 378.




nietzsche.pmd 697 22.12.2004, 0:07
Black
[698]

ния, столкнувшись с «Волей к власти», не увидели (или не
могли увидеть), что Ницше радикально пересматривает тра
диционные параметры философского произведения с точ
ки зрения структуры, способов подачи материала, языка и
даже самого синтаксиса. Большинство современников не
поняли, что тот, кто бросил вызов старой культуре, должен
атаковать ее главный институт — книгу.
Традиционно книга является стержнем культуры в том
ее виде, в каком она существует вот уже около трех тысяч
лет. Логически выстроенная, имеющая начало и конец, тра
диционная книга является идеальным выражением культур
ного разума, организующего всю общественную жизнь по
законам необходимости и упорядоченности. Книга, как она
существовала до Ницше, — это совершенная ипостась соци
альной власти в духовно культурной сфере. Такая книга в
его понимании есть экстраполяция на мыслительную сфе
ру всей репрессивной силы культуры по отношению к че
ловеку. Именно такой книгой для него была Библия.
Борясь с книгой, Ницше боролся и с книжностью в
самом себе. Книжность — это господство вторичной культу
ры над живой жизнью. Это — восприятие любого предмета
— солнца и моря, любви и смерти — не непосредственно, а
через культурный опыт предшествующих поколений. Книж
ная культура лишила вещи их природной первозданности.
Книга поработила Ницше как филолога, специалиста по
текстам, воспринимающего жизнь как упорядоченный текст.
Дионисийский художник восстал в нем против книги.
Годы работы над «Волей к власти» пронизаны страст
ным поиском этой новой «сверхкнижной» формы, в которой
должно свершиться разрушение классического платоновско
го трактата и прорыв к постметафизическому мышлению.
Но по мере продвижения вглубь своего замысла Ницше все
больше убеждался, что, при наличии всего необходимого
для этой сверхкниги, призванной увенчать все творение,
она, тем не менее, никак не складывается и не заканчивает
ся. Что то не давало книге состояться. Этим чем то была как
раз… воля к власти. Неоконченность книги «Воля к власти»
словно задавалась природой самой идеи воли к власти…
Глубокое объяснение того, почему Ницше не смог за
кончить «Волю к власти» предлагает итальянский теоретик




nietzsche.pmd 698 22.12.2004, 0:07
Black
[699. Николай Орбел «Ecce Liber»]

Джанни Ваттимо: «...проблематика идеи воли к власти и
учения, при помощи которого Ницше намеревался ее раз
решить, так и осталась не преодоленной самим Ницше»1,
который, похоже, «также осознает, что именно является
конечной причиной провала его попыток придать истори
ческую конкретность собственному учению»2. По его мне
нию, Ницше, работая над «Волей к власти», столкнулся с
такими структурными творческими препятствиями, кото
рые в принципе исключали возможность завершения это
го произведения. В какой то момент он стал все четче осоз
навать, что воля к власти, хотя и является первосущностью
мира, взятая как методологический принцип объяснения
и структурирования всего мироздания, вступает в непри
миримое противоречие с принципом антифундаменцио
низма, то есть отсутствия всякого фундамента, оперевшись
на который, человеческая мысль обретает последнее осно
вание. Но такого дна — нет! Это со всей страшной очевид
ностью обнаружилось той холодной ночью, когда для Ниц
ше «Бог умер!».
Я ощущаю почти физически противоречие, которое
раздирает Ницше: он чувствовал, что его неимоверный твор
ческий взлет, выразившийся в создании духовно художе
ственной мистерии «Заратустры», остался во многом эзо
терическим, то есть спрятанным от непосвященных. Он
понимал, что необходима трансляция этого символическо
го языка на привычный язык философии. Но чем больше
он «объяснял» великие образы символы Заратустры, тем
больше понимал, что занимается интерпретаторством, «тол
кованием». Он ощущал, что «метафизическое окостенение
учения о воли к власти влечет за собой также возврат и «ка
нонизацию» сконструированных и консолидированных ме
тафизикой структур мышления и жизни, против которых
была направлена сверхчеловеческая полемика «Заратуст
ры» и освободительная весть о вечном возвращении. Имен
но возврат к подобным структурам породил проблематич
ность и двусмысленность, не говоря уже о появлении откро

1
G. Vattimo. Il sojetto e la masquera. Nietzsche e il problema di libera
zione. Milano, 1999, p. 351.
2
Ibid, p. 353.




nietzsche.pmd 699 22.12.2004, 0:07
Black
[700]

венно неприемлемых... аспектов учения о воли к власти»1.
Вместо того, чтобы быть самой сущностью жизни, которую
следует полнокровно переживать, воля к власти превраща
лась в еще один методологический принцип еще одного толко
вания мира и конструирования «еще одной метафизики».
Конечно, Ницше не мог пойти на это. Для него это было бы
стратегическим откатом назад, даже творческим пораже
нием в сравнении с духовным уровнем, достигнутым «За
ратустрой». Он, великий разрушитель всех метафизик, со
вершенствует метафизику!
По сути, воля к власти превращалась в еще один фило
софский камень, в еще одну философскую отмычку ко всем
проблемам, редуцируя все богатство жизни к некоему тол
кованию в духе идей Платона или абсолютного духа Гегеля
или материи материалистов. Следы этого стремления при
дать концепции воли к власти научно системный характер
в духе позитивизма ощущаются, как отмечает Ваттимо, в
целом ряде фрагментов «Воли к власти»: например, в афо
ризмах 618–715 развертываются целые системы космоло
гии и человеческой культуры в терминах метафизики воли
к власти2. Эти «метафизоидные» мысли («К философской
космологии», «Мир и воля к власти», «Вечное возвраще
ние»), видимо, глубоко не удовлетворяли его. Чувствуется
предельная противоречивость отношения автора к тому,
что он пишет.
Критики «Воли к власти» уловили это противоречие,
и, основываясь на нем, объявили саму концепцию теорети
чески несостоятельной, что, по их мнению, в конце концов
делало невозможной книгу с одноименным названием. Ины
ми словами, Ницше не сумел создать «Волю к власти» пото
му, что по мере работы над ней убеждался в ложности сво
ей главной идеи. Однако то, что сам Ницше не написал кни
гу с названием «Воля к власти», отнюдь не свидетельствует
о том, что концепция воли к власти не является централь
ной в его творчестве или что он разочаровался в ней. Она
остается таковой и работах «последнего штурма» — «Анти
христе» и «Ecce Homo». И именно разработанность концеп

1
Ibid, p. 361.
2
Ibid. p. 365.




nietzsche.pmd 700 22.12.2004, 0:07
Black
[701. Николай Орбел «Ecce Liber»]

ции воли к власти придает незаконченной книге модус куль
турально существующего произведения. Это произведение
существует как состоявшаяся мысль, порождающая смысло
вое поле такой силы, в котором материал стремится к само
организации. Дело в другом: природа трудностей, с которы
ми столкнулся Ницше, — иная, а их масштаб выходит далеко
за переделы традиционных философских представлений.
Весь текст «Воли к власти» как бы двоится, ибо прони
зан борьбой автора с собственным соблазном использовать
волю к власти как принцип редукционистской методологии.
Для него воля к власти — не некая глобальная категория,
которая позволяет свести весь мир воедино: «нет никаких
устойчивых конечных единиц, никаких атомов, никаких
монад»1. Из чего же состоит мир по Ницше? Не из вещей, а
из «динамических количеств, находящихся в известном от
ношении напряженности ко всем другим динамическим
количествам; сущность их состоит в их отношении ко всем
другим количествам, в их “действии” на последние»2. Воля
к власти ни в коей мере не является логической конструк
цией. Она «не есть ни бытие, ни становление, а пафос — са
мый элементарный факт, из которого уже возникает неко
торое становление, некоторое действование»3.
Ницше постоянно выламывает принцип воли к влас
ти из интерпретационной парадигмы нашей логоцентри
рованной культуры. Он пытается использовать как раз волю
к власти для слома самой машины интерпретации, лежащей
в основе метафизического мышления. Он развертывает
наступление против этой машины по всем правилам воен
ного искусства: «… сущность всякого интерпретирования»
— это «насилие, подтасовка, сокращение, пропуск, набива
ние чучел, измышлений, подделок»4. Ницше на разные ла
ды показывает, как, используя язык — самый тонкий инст
румент власти, — интерпретаторы выстраивают эффектив
ные цепочки отношений господства подчинения: «В дей
ствительности интерпретация сама есть лишь средство до

1
«Воля к власти», § 715.
2
«Воля к власти», § 635.
3
Там же.
4
Ф. Ницше. Т. II, с. 516.




nietzsche.pmd 701 22.12.2004, 0:07
Black
[702]

стигнуть господства над чем нибудь. (Органический про
цесс постоянно предполагает интерпретирование»1.)
Но по мере того, как Нише уводил волю к власти от
метафизического окостенения, он с нарастающей тревогой
обнаруживал, что не может ни остановить, ни закончить
книгу. Напрасно он искал для этого последнее слово, послед
нюю мысль. Проблема этой нескончаемой книги (и в целом
ницшеанского Мегатекста) как раз и состоит в том, что не
существует так называемого последнего слова, которое окон
чательно закрывало бы текст. Слова требовали все новых
слов, лишь нагнетая ощущение незаконченности. Ведь тот,
кто мыслит афоризмами, никогда не сумеет поставить точ
ку: последним афоризм может сделать лишь остановка мыс
ли. Ницше все больше понимал, что оставаясь в поле Слова,
логоса, невозможно остановить бешенную, но нескончаемую
динамику «Воли к власти». Требовался разрыв этого поля.
Эта нескончаемость мысли о воли к власти в его пос
ледние месяцы приобрела характер наваждения: чем боль
ше он продуцировал текста, тем больше ощущал, что мысль
упирается в невыразимое, тщетно пытаясь выразить себя
выдохшимися словами… Слотердайк так описывает его со
стояние: «Тип говорения, который опробует Ницше, извер
гается из говорящего настолько стремительно, точно, сухо
и фатально, что в какой то момент начинает казаться, что
различия между жизнью и речью больше не существует. В
точке наивысшей оральной интенсивности говоримое изво
дит себя в говорении; все представления сгорают в акте вы
говаривания. Больше никакой семантики — только жестика
и мимика. Никаких идей — только фигуры энергии. Никако
го высшего смысла — только земное возбуждение. Никакого
логоса — только оральность. Ничего сакрального — только
стук сердца. Никакого духа — только дыхание. Никакого Бога
— только движение губ. Удивительно ли, что эта речь по сей
день ищет того, кто ее понимает. Эта речь постметафизичес
кого человека или, может быть, просто речь ребенка — воз
вращение радостной оральности на вершине культуры»2.

1
«Воля к власти», § 643.
2
П. Слотердайк. Мыслитель на сцене. Материализм Ницше.
В: Ф. Ницше. Рождение трагедии. М. 2001, с. 660–661.




nietzsche.pmd 702 22.12.2004, 0:07
Black
[703. Николай Орбел «Ecce Liber»]

Язык Ницше предельно трансформируется. Манера его
письма, по меткому замечанию Колли, становится глубоко
эзотеричной, зашифрованной, словно предназначенной для
посвященных.
Фрагменты, несмотря на свою прозрачную ясность,
представляют собой какие то тайные знаки сокровенного
знания, которые мы принуждены отгадывать.
Эзотеричность своей манеры письма сам Ницше объяс
няет как способ защиты: «Принято защищаться против низ
ших созданий, которые стремятся нас эксплуатировать. Так
же и я защищаюсь против современного государства про
тив культуры и т.д.». Ницше специально кодирует свое твор
чество как энигму, как некий кроссворд. Он нигде напря
мую не раскрывает логически содержание таких понятий,
как воля к власти, вечное возвращение, сверхчеловек. По
сути, эти синтетические комплексы — некая смесь художе
ственного образа, метафоры, мифологемы и научного кон
цепта. Поэтому «всюду, где речь идет непосредственно об
учении, о нем говорится пока в поэтической форме, в срав
нениях: смысл и истина выражаются образно, то есть через
символику чувственного»1.
Ницше поначалу полагал, что это та часть его филосо
фии, которая еще не полностью сформулирована. Однако
по мере того как он продвигался в работе над «Волей к вла
сти», им все больше осознается, что эта часть его филосо
фии в принципе и не могла быть сформулирована в рамках
метафизической парадигмы.
Именно в «Воле к власти» эта «неформулируемость»
подошла к самому порогу выразимости.
Ваттимо отмечает, что многие места у Ницше являют
ся загадочными даже для самого автора, поскольку «профе
тическая форма целого ряда его текстов не просто — стили
стический или риторический прием, но связана с «немыс
лимостью» их содержания»2.
Но что означает эта «немыслимость»? Это значит, что
Ницше уже не может (или не хочет) мыслить по старому.

1
М. Хайдеггер. Вечное возвращение равного. — В кн.: Splendor solis.
М., 1995, с. 105.
2
См. G. Vattimo. Introduction a Nietzsche. Paris, 1999, р. 85.




nietzsche.pmd 703 22.12.2004, 0:07
Black
[704]

То, что ему открылось, невозможно описать логическо диа
лектическим языком.
В противовес старому языку, соответствующему мета
физике, Ницше пытается пробиться к некоему, по опреде
лению Фуко, «структурально эзотерическому языку. То есть
он не сообщает, скрывая его, какой то запредельный смысл;
он сразу же уходит в сущностную даль речи. Даль, которая
опустошает его изнутри и, возможно, до бесконечности. То
гда какая разница, что говорится на данном языке, какие
смыслы в нем открываются? Именно такое темное и цент
ральное освобождение слова, его бесконтрольное бегство
к беспросветному источнику не может быть допущено ни
одной культурой в ближайшее время. Не по смыслу, не по
своей вербальной материи такое слово будет преступным,
трансгрессивным — сама игра его будет трансгрессией.»1
Это не просто проблема неадекватности старого язы
ка открывшейся реальности (всякий крупный мыслитель
решает эту проблему изобретением своего нового языка).
Дело в том, что Ницше хочет вырваться за пределы языка
как такового. Он хочет прорваться к неязыковому мышле
нию. Слова нам загораживают дорогу, — вот та проблема, над
которой бьется поздний Ницше. Все его творчество эпохи
«Воли к власти» — «на самой грани передаваемого словами»2.
В ней почти физически ощущается тягостная маета языком,
который заставляет всех мыслить стандартно и несвободно.
«Мы перестаем мыслить, как только отказываемся подчи
нять себя при этом принудительным формам языка, в луч
шем случае мы можем лишь усомниться, имеем ли мы здесь
границу, которую мы не можем перейти!.. Разумное мышле
ние есть интерпретирование по схеме, от которой мы не
можем освободиться»3. Язык выступает как естественная,
богом данная, непобедимая сила. Через язык общество кон
тролирует человека. Ницше воспринимает язык как тота
литарную диктатуру, жестоко господствующую над нами и на
шим духом. Освободиться от языка и есть высшая свобода.
В конце концов, радикальная переоценка всех ценностей,

1
М. Фуко. Безумие, отсутствие творения.— В: Фигуры Танатоса. СПб.
2
Ф. Ницше. Т. I, с. 49.
3
«Воля к власти», § 522.




nietzsche.pmd 704 22.12.2004, 0:07
Black
[705. Николай Орбел «Ecce Liber»]

осознание Вечного возвращения, становление Сверхчело
века возможны лишь, если выйти за пределы языка — этой
беспощадной машины, перемалывающей мир и человека.
При этом борьба против языка ведется посредством
невиданного доселе развития языковых средств. Язык Ниц
ше потому внушает такое могучее очарование, что несет
возможность иного, непривычного опыта жизни. Он не
усредняет любого читающего, не разливает смысл в равные
миски, а уносит по ту сторону слова.
Слово в ницшеанском языке возвращается к полово
дью жизненных символов, запахов, звуков, света, когда оно
еще не стало словом. Язык его выходит за границы, очер
ченные словом. Ницше погружает нас в магическую магму
речевого потока. Однако в наивысший момент языкового
напряжения мы внезапно ощущаем катастрофический кол
лапс речи, неспособный выразить новые пласты жизни,
куда еще не доводил язык человеческий. Поэтому объявив
ший о смерти Бога неизбежно объявит и о смерти Слова,
ибо, как сказано в Писании, «Слово есть Бог». И новые боги,
уже шествующие на горизонте, так не похожи на старых
богов, что и новое слово вряд ли уже будет похоже на про
шлую речь.
И тогда «возможно, нашей речи потребуется… не столь
ко захлебывающееся многословие, сколько простое мол
чание. Только кто из нас, нынешних, дерзнет вообразить,
что его мыслительным опытам сродни тропы молчания?»1.
Эта ускользающая эзотерическая недоговаривающая
манера письма делает ницшеанские «концепты» неулови
мыми для логического, метафизического мышления. Более
того, любая такая попытка объяснения оборачивается ужа
сающей банализацией, выхолащиванием трепещущей жиз
ненной тайны, которой веет от ницшеанских образов. Ниц
ше громоздит вокруг них изощренные фортификации, что
бы исключить их одномерное, примитивное понимание. Он
никогда не говорит: «Вы должны понимать меня так то».
Более того, он сам так часто меняет маску, что читатель как
бы мечется по пространству «Воли к власти» в поисках ав
тора кочевника.

1
М. Хайдеггер. Цит. соч., с. 209.




nietzsche.pmd 705 22.12.2004, 0:07
Black
[706]

Глубочайшие умы посленицшевской эпохи страстно
пытались проникнуть в смысл, который Ницше вдохнул в эту
книгу призрак. Я ощущаю буквально тоску в словах пожалуй
самого великого из них, Мартина Хайдеггера: «Мысли мыс
лителя ранга Ницше — отголосок еще не познанной истории
бытия в слове, которое исторический человек говорит на
его, бытия «языке»… Мы, нынешние, однако, еще не знаем
причины, почему самое сокровенное в метафизике Ницше
не могло быть вверено общественности им самим, но оста
лось таящимся в наследии; все еще таящимся, хотя это на
следие в основном, пусть в очень обманчивом облике, ста
ло доступным».1 Но, по видимому, это и не входило, строго
говоря, в его планы, поскольку он никак не хотел «вверить
общественности» самое сокровенное в форме метафизики.
Нельзя не признать, что это эзотерическое ницшеан
ство крайне резистентно любой иной организации в текст,
кроме простой публикации. Это все больше начинает осоз
навать и сам Ницше, когда в самый разгар работы над «Во
лей к власти» делает поистине пронзительную запись: «На
читателей я больше не оглядываюсь. Как мог бы я писать
для читателей?.. Но я записываю самого себя для себя»2. Что
толкнуло Ницше на произнесение этих слов: отчаяние от
непонимания современников или погружение в такую пу
чину своего существа, которая исключают уже возможность
коммуникации с другими, во всяком случае, с помощью слов?
Несомненно, горечь от непонимания пронизывает
все Посмертные фрагменты. Но это «неуважение» к читате
лю имеет и более глубокие корни. При чтении этих фраг
ментов возникает впечатление, что Ницше высказал гораз
до меньше того, что чувствовал и над чем постоянно раз
мышлял. Пережить и передать пережитое — далеко не одно
и то же. По мере работы над «Волей к власти» он все боль
ше приближался к исчерпанию возможностей языка. Я ощу
щаю, как он почти физически тяготился этой ограничива
ющей его клеткой, как, часто рискуя нарушить законы язы
кового взаимопонимания между людьми, он подходил к опас
ной черте, когда мысль вырывалась за пределы языка. Он

1
М. Хайдеггер. Время и бытие. М. 1993, с. 69.
2
KSA, XII, 9 [188].




nietzsche.pmd 706 22.12.2004, 0:07
Black
[707. Николай Орбел «Ecce Liber»]

вплотную подошел к границе, за которой начинается невы
разимое и непередаваемое.
Это страстное стремление выразить невыразимое де
лали «Волю к власти» и в целом ницшевскую философию в
принципе незавершаемой. По Хайдеггеру, то, что сам Ниц
ше опубликовал, — «лишь фасад», а его подлинная филосо
фия так и осталась в «посмертной форме»1. По видимому,
эта «посмертная форма» — единственно возможный способ
существования подлинного ницшеанства.
Полагаю, что Ницше сознательно оставил свое творче
ство незавершенным, открытым. Удивительно, что по ме
ре продвижения ницшевской мысли эта незавершенность
лишь нарастала: подобно Колумбу, он столкнулся с безудер
жно расширяющейся Вселенной... У всякого, кто устремит
ся вслед за ницшевской мыслью, будет нарастать ощущение
увеличивающегося разрыва между, с одной стороны, гигант
ским потенциалом его возможного творчества, и реальным
наследием — с другой. «Моя философия, — писал он 2 июля
1885 года Овербеку, — если я могу назвать так то, что разди
рает меня до самого основания моей сущности, не являет
ся более передаваемой, по крайней мере в печатном виде»2.
По мере работы над «Волей к власти» Ницше все больше
понимал, что вплотную упирается в границу выразимости,
что дальше уже писать невозможно: задача выразить невы
разимое не могла иметь лингвистического решения. Для
того чтобы остановиться, ему казалась все более привлека
тельной ужасающая перспектива вырваться за пределы язы
ка. Писать было больше нельзя. Ведь слова перестали схва
тывать мысль. «Слова заступают нам дорогу». Отныне до
рога была открыта... Открыта в безумие.
Попытки прорыва языковой блокады не могут вести
никуда, кроме как в доязыковое (или сверхъязыковое) бы
тие, что для нашего сознания означает не что иное, как
безумие. Ницшеанское безумие предстает в этом свете как
парадоксальное выражение невыразимого, вернее даже как
экстремальный способ разрушения невыразимого, если уж
выразить его нельзя. Но тогда это — едва ли не преднаме

1
M. Heidegger. Nietzsche. T. I, P., 1998, p. 17–18.
2
KGB III, 3, S. 62.




nietzsche.pmd 707 22.12.2004, 0:07
Black
[708]

ренное сошествие с ума, незавершаемый способ завершения
«Воли к власти». Тем самым безумие включается в семанти
ческое поле, развертывающееся за обрывом этой «неокни
ги». Я отнюдь не хочу сказать, что любой антиметафизичес
кий труд должен заканчиваться сумасшествием автора. Я
хочу лишь сказать, что любой антиметафизический труд
есть безумие с точки зрения нашего метафизического мыш
ления как оно существует в последние 25 веков.
Что же мы имеем? Вместо завершенного философско
го произведения — бесконечно незавершенное мышление,
то есть безумие... Эта ненаписанная книга и это его стран
ное безумие имеют нечто общее: в них он уже не принадле
жит себе, в них он продолжает существовать, как бы выйдя
за свои, личные пределы человека по имени Фридрих Ниц
ше. Все концы «Воли к власти» теряются в безумии. Но не
является ли само его безумие не простым сумасшествием, а
неким сверхзашифрованным посланием нам, которое мы не
в силах пока разгадать? Не является ли оно самым предель
ным и страшным знаком, который нам гордо подает Ницше?
Оставаясь во власти интерпретационной парадигмы
старой культуры, мы никогда не проникнем в тайну этого
ужасающего знака. Но если нам достанет мужества, то вслед
за Батаем мы увидим, что Ницше впал в безумие гениально
и вместо нас, что его безумие не просто отвергает наше
старое метафизическое мышление, а является таинствен
ным правозвестием какого то иного образа мысли. Глубже
других это чувствовал Фуко: «Незавершенность интерпре
тации, ее разорванность, то, что она всегда зависает в нео
пределенности на краю себя самой, обнаруживается у Мар
кса, Ницше и Фрейда, как я думаю, сходным образом: в
форме отказа от поиска начала… Чем дальше мы движемся
в интерпретации, тем ближе мы становимся к той абсолют
но опасной области, где интерпретация не просто вынуж
дена повернуть вспять, но где она исчезает как таковая, как
интерпретация, вплоть до исчезновения самого интерпре
татора. Точка абсолюта, к которой стремится интерпрета
ция, есть в то же время и точка ее разрыва… То, о чем идет
речь в точке разрыва интерпретации, в этом стремлении
интерпретации к точке, где она становится невозможной,
— это что то вроде опыта безумия. Опыта, которому проти




nietzsche.pmd 708 22.12.2004, 0:07
Black
[709. Николай Орбел «Ecce Liber»]

вился Ницше и который так его притягивал…»1. Такой опыт
безумия Фуко называет «абсолютным познанием». «Воля к
власти» как раз рас творяется в таком опыте безумия, ко
торое явилось результатом непомерной и невыносимой тя
жести этой нескончаемой книги. Более того, это безумие
стало единственно возможным завершением «капитально
го труда», а сама «Воля к власти» — незавершаемым посла
нием этого «абсолютного познания — безумия».
Надо было быть очень могучим, очень сопротивляю
щимся, очень стойким человеком, чтобы выдержать неимо
верную тяжесть воли к власти. Эта тяжесть оказалась чрез
мерной и не позволила завершить книгу с одноименным
названием. Безумие автора стало завершением «Воли к вла
сти», и — одновременно — катастрофой, взорвавшей ее тело
на множество фрагментов. Но как иначе и ярче выразить ре
альную катастрофу человеческой истории и культуры, чем
создав эту книгу–катастрофу и ввергнув себя в безумие?!
Безумие Ницше — великий и ужасный символ. И хотя
среди философов такие «несчастные случаи на производ
стве» не редки, никто так ярко, как Ницше, не показал, что
крупнейшие проблемы жизни не имеют философского ре
шения. Эти проблемы имеют решение только в самой жиз
ни. И только когда они находят его в жизни, философия
реально воплощается. Становясь жизнью, философия встре
чает свою смерть. Вот почему мы никогда не поймем Ниц
ше только как текст. Сам грандиозный феномен Ницше —
экстратекстуален. Он — совокупность своей жизни, своего бе
зумия и — что не менее важно — своей «постсмертной био
графии». Ни один мыслитель в истории идей не выходил
так масштабно за пределы своих текстов, разрывая их гра
ницы и оставляя их в столь вызывающе выпотрошенном,
словно картины Френсиса Бэкона, виде…


3. Преодолел ли Ницше метафизику?

Самый первый (но решающий) шаг к Ницше — это осознать,
что он ставит перед собой радикальную задачу — осуще

1
M. Foucault. Dits et escrits. T.1, P.,2001, p. 597–599.




nietzsche.pmd 709 22.12.2004, 0:07
Black
[710]

ствить обратный контрпереворот в отношении того сдви
га в нашем мышлении, который произошел в «осевую» эпо
ху усилиями постсократовских философов и религиозных
пророков. Его цель — прорваться к иному способу мышления
и пребывания в этом мире, в принципе отличному от того,
как мы мыслим и существуем последние 25 веков. До сих
пор мы мыслим метафизически. Вкратце это значит: а) опе
рируем нашим «Я», мыслим мир через нашу субъективность;
б) апеллируем к верховной идее Бога для подкрепления
принципа А; в) выстраиваем мир в упорядоченную, причин
но следственную структуру; г) ранжируем миропорядок по
шкале ценностей, называя то, что значимо для наших по
требностей, истиной и добром, а то, что вредно — ложью и

<<

стр. 23
(всего 30)

СОДЕРЖАНИЕ

>>