<<

стр. 3
(всего 9)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

сплошь и рядом господствует над половым
влечением и без которого это последнее
вырождается в отвратительную нужду.
Соответственно этому каждый будет, во-
первых, решительно предпочитать и страстно
желать красивейших индивидов, т.е. таких, в
которых наиболее чисто выявился характер
рода; во-вторых же, он возжелает в другом
индивиде тех в особенности совершенств,
каких недостает ему самому, - найдет даже
прекрасным и несовершенства, составляющие
противоположность его собственных, -
поэтому, например, низенькие мужчины ищут
высоких женщин, блондины любят брюнеток и
т.д. Кружащий голову восторг, который
овладевает мужчиной при виде женщины
соответствующей ему красоты и выдает ему за
высшее благо соединение с нею, это именно и
есть чувство рода, которое, узнавая
отчетливую печать рода, желает продлить его
с этим явно выраженным характером. На этом
решительном влечении к красоте основано

75

сохранение типа рода: поэтому-то оно и
действует с такою силой. Те моменты, на
которые обращает оно внимание, мы
рассмотрим подробно ниже. Итак, то, что
ведет при этом человека, действительно есть
инстинкт, направленный на лучшее с точки
зрения рода, тогда как сам человек мнит,
будто ищет лишь более сильного собственного
наслаждения. - В этом перед нами, в самом
деле, очень поучительное разъяснение внут-
ренней сути всякого инстинкта, каковой
почти всегда и всюду, как и здесь, приводит
в движение индивида на благо рода. Ибо
очевидно, что та тщательность, с которой
насекомое отыскивает определенный цветок
или плод, мясо или навоз, или же (как на-
ездники-ихневмониды) личинку другого
насекомого, чтобы отложить личинки лишь
туда, и для достижения этой цели не оста-
навливается ни перед трудностью, ни перед
опасностью, - весьма подобна той, с которой
мужчина старательно выбирает для полового
удовлетворения женщину определенного, ему
индивидуально приятного свойства и так
упорно стремится к ней, что часто для
достижения этой цели вопреки всякой
разумности жертвует собственным своим
счастьем, - в безрассудном ли браке, в
любовных ли интригах, стоящих ему
состояния, чести и самой жизни, - или даже
совершая преступления - прелюбодеяние или
изнасилование; все лишь для того, чтобы,
согласно полновластной от века воле
природы, целесообразнейше послужить роду,
хотя бы и за счет индивида. А именно, везде
и всегда инстинкт есть действие как бы
согласно некоему понятию о цели, и все же
совершенно без оного. Природа внедряет его

76

там, где действующий индивид был бы
неспособен понять цель ее или не желал бы
стремиться к ней; поэтому он, как правило,
свойственен лишь животным, а среди них
прежде всего низшим, имеющим всего менее
рассудка, - но почти исключительно в
рассматриваемом здесь случае присущ также и
человеку, который хотя и может понять эту
цель, но не стал бы преследовать ее с
нужным усердием, а именно даже и за счет
своего индивидуального блага. А потому
здесь, как и во всяком инстинкте, истина
принимает обличие иллюзии, чтобы повлиять
на волю. Сладострастная греза нашептывает
мужчине, что в объятиях женщины приятной
ему красоты он найдет больше наслаждений,
чем в объятиях любой другой; или, будучи
направлена исключительно на единственного
индивида, прочно убеждает человека, что
обладание им даст ему безмерное счастье.
Вследствие чего человек мнит, что его муки
и жертвы служат его собственному
наслаждению, в то время, как все это
происходит лишь ради сохранения правильного
типа рода, или же потому, что должна
возникнуть совершенно определенная
индивидуальность, которая может произойти
только от этих родителей. Характер
инстинкта, - т.е. действие как бы по не-
которому понятию о цели, и все же
совершенно без оного, - так полно
присутствует здесь, что тому, кого влечет
эта иллюзия, часто даже отвратительна и
нежелательна та цель, которая только и
руководит им, т.е. зачатие: а именно это
так при всех внебрачных любовных связях.
Сообразно изложенному характеру предмета
всякий влюбленный, достигнув наконец

77

наслаждения, испытает странное
разочарование, и подивится тому, что столь
страстно желанное дает не более чем всякое
другое половое удовлетворение; так что, как
он видит, не очень-то он этим и вдохновлен.
Дело в том, что это желание относится ко
всем прочим его желаниям, как род относится
к нему, индивиду; т.е. как бесконечное к
конечному. Удовлетворение же, напротив,
достается лишь роду, а поэтому и не доходит
до сознания индивида, который здесь, вдо-
хновлен волей рода, жертвенно служил такой
цели, которая вовсе не была его
собственной. Поэтому-то всякий влюбленный,
совершив, наконец, свое дело великое,
чувствует себя в дураках: ибо исчезла та
иллюзия, посредством коей индивидуум был
здесь обманут родом. Следовательно, очень
удачно сказал Платон: Сладострастие есть
самое суетное желание15.
Но все это, в свою очередь, бросает свет
на природу инстинктов и побуждений
животных... - Значительным преобладанием
мозга у человека объясняется то, что у него
меньше инстинктов, чем у животных, и что
даже эти немногие легко могут быть введены
в обман. А именно, чувство красоты,
инстинктивно руководящее выбором предмета
полового удовлетворения, сбивается и
заблуждается, если вырождается в склонность
к педерастии, - аналогично тому, как
навозная муха (...), вместо того, чтобы со-
ответственно инстинкту отложить яички в
гниющее мясо, откладывает их в чашечку
цветка Arum Draculculus, - соблазнившись
трупным запахом этого растения.
То же, что в основе всякой половой любви
лежит направленный на будущее потомство

78

инстинкт, станет совершенно достоверным
после более точного анализа его, которого
мы поэтому не можем избежать. Прежде всего
сюда относится то, что мужчина от природы
склонен к непостоянству в любви, а женщина
- к постоянству. Любовь мужчины заметно
убывает с того момента, как она получила
удовлетворение, - почти всякая другая
женщина привлекает его больше, чем та,
которой он уже обладает, - он жаждет
разнообразия. Любовь женщины, напротив,
возрастает с этого самого момента. Это
следствие природной целесообразности,
которая направлена на сохранение, а поэтому
и на возможно большее размножение рода.
Дело в том, что мужчина спокойно может
зачинать более сотни детей в год, если в
его распоряжении будет столько же женщин;
женщина же, с любым числом мужчин, может
произвести на свет только одного ребенка в
году (если не учитывать рождения
близнецов). Поэтому он постоянно ищет
других женщин; она же крепко привязывается
к одному, - ибо природа побуждает ее
инстинктивно, без размышлений, обрести
кормильца и защитника будущего потомства.
Вследствие того, супружеская верность для
мужчины искусственна, для женщины же
естественна, а значит, и прелюбодеяние со
стороны женщины, - как объективно, по своим
последствиям, так и субъективно, по своей
противоестественности, гораздо менее
простительно, чем измена мужчины.
Но чтобы быть основательным и полностью
убедиться в том, что благорасположение к
противоположному полу, каким бы объективным
ни казалось нам оно, есть все же
замаскированный инстинкт, т.е. чувство

79

рода, стремящегося сохранить свой тип, -
нам следует ближе изучить те моменты, на
которые обращает взор это
благорасположение, и рассмотреть их в
подробностях, - хотя все те нюансы, о
которых здесь придется упомянуть, в
философских трудах фигурируют редко. Такие
моменты можно разделить на те, которые
непосредственно касаются типа рода, т.е.
красоты, - те, которые обращены на
психические свойства, - и наконец, чисто
релятивные, происходящие из необходимости
взаимной коррекции или нейтрализации
односторонностей и аномалий обоих
индивидов. Рассмотрим их по очереди.
Первейшее соображение, руководящее нашим
выбором и нашей склонностью, есть возраст.
В целом мы допускаем его в пределах от
возраста появления до возраста прекращения
менструации, но решительно предпочитаем,
однако, период от восемнадцати до двадцати
восьми лет. Напротив, за гранью этого
возраста никакая женщина не может быть для
нас привлекательной; старая, т.е. не
менструирующая уже женщина вызывает у нас
отвращение. Молодость без красоты все же
привлекательна; но красота без молодости -
никогда. - Очевидно, то, что мы бессо-
знательно имеем в виду при этом, есть
возможность деторождения вообще: поэтому
всякий индивид теряет привлекательность для
другого пола по мере того, как он удаляется
в годах от периода, пригодного для зачатия
или деторождения. - Второе соображение -
это здоровье, - острое заболевание мешает
вкусу лишь какое-то время,
хроническое...отталкивает нас, - ибо оно
переходит и к ребенку. - Третье соображение

80

есть скелет, - поскольку он составляет
основу типа рода. Ничто кроме старости и
болезни, так не отталкивает нас, как
горбатость; даже прекраснейшее лицо не
может поправить положение; более того, даже
безобразнейшее будет, при стройности
фигуры, безусловно предпочитаемо. Далее,
всякая диспропорция скелета, например,
укороченная или коротконогая фигура, очень
явственно ощущается нами; также и хромота,
если она не вызвана внешней случайностью.
Напротив, исключительно красивая фигура
может компенсировать все недостатки, - она
очаровывает нас. Отметим также, какую
большую ценность имеют для всех маленькие
ступни; это оттого, что таков существенный
характер рода, коль скоро ни у какого из
животных плюсна и предплюсна в совокупности
так не малы, как у человека, - это связано
с прямизной походки. Соответственно тому
говорит и Иисус, сын Сирахов (26, 23...):
"Жена, чей стан строен и стопы прекрасны,
подобна сводам золотым на опорах
серебряных". Важны для нас также зубы,
поскольку они существенны для питания и
особенно часто передаются потомству. -
Четвертое соображение - это известная
полнотелость, т.е. преобладание
вегетативной функции..., поскольку она
предвещает плоду обильную пищу; поэтому нас
явно отталкивает сильная худоба. Полная
женская грудь имеет необычайную прелесть
для рода мужского, - поскольку она, будучи
непосредственнейшим образом связана с
пропагативной17 функцией женщины, обещает
новорожденному изобильное питание.
Чрезмерно же полные женщины, напротив,
возбуждают в нас отвращение, - причина

81

здесь та, что свойство это указывает на
атрофию матки, а значит, бесплодность, -
только это известно не голове, а инстинкту.
- Лишь в последнюю очередь принимается в
соображение красота лица. Здесь также
учитываются прежде всего костистые части
лица; поэтому смотрят главным образом на
красивый нос, а короткий курносый нос
портит все дело. Жизнь и счастье бесчис-
ленного множества девушек предрешены
небольшой горбинкою или вздернутостью носа,
и не без причин: ведь дело идет о типе
рода. Очень важен маленький рот при
маленьких челюстях, как характерная
особенность человеческого лица по сравнению
с мордами животных. Особенно неприятен
плоский, как бы срезанный подбородок, - ибо
исключительно характерная черта нашего вида
есть mentum prominulum18. Наконед попадают
в поле зрения красивые глаза и лоб, - это
связано с психическими свойствами, прежде
всего интеллектуальными, наследуемыми от
матери.
Те же соображения, которым бессознательно
следует склонность женщины, мы, конечно, не
можем указать так же точно. Но в целом
можно утверждать следующее. Они отдают
предпочтение возрасту от тридцати до
тридцати пяти лет, даже по сравнению с
юношеским возрастом, который, собственно,
есть пора наибольшей красоты человека.
Причина в том, что ими руководит не
эстетический вкус, а инстинкт, признающий
за указанным возрастом акмэ способности к
деторождению. Вообще они мало обращают
внимания на красоту, в том числе на красоту
лица, - создается впечатление, что они
всецело принимают на себя задачу передать

82

своим детям его. Главным образом их
привлекает сила и связанная с нею смелость
мужчины, - ибо они предвещают рождение
сильных детей и в то же время храброго
защитника для них. Всякий телесный
недостаток мужчины, всякое отклонение от
родового типа, женщина может исправить при
зачатии, в отношении будущего ребенка,
благодаря тому, что сама безупречно сложена
в соответствующих частях тела, или даже
являет в них противоположную крайность.
Исключение составляют лишь те качества
мужчины, которые характерны для его пола и
которые, следовательно, мать не может
передать ребенку: среди них - мужское
строение скелета, широкие плечи, узкие
бедра, прямизна голеней, мускульная сила,
храбрость, бородатость и т.д. Поэтому-то
женщины часто любят безобразных с виду
мужчин, но никогда не полюбят
немужественного, - они ведь не могут
нейтрализовать его недостатков.
Соображения другого рода, лежащие в
основе половой любви, касаются психических
качеств. Так, мы обнаружим, что женщину в
мужчине всегда привлекают сердечные
качества, свойства характера, -
наследующиеся от отца. В первую очередь
женщин покоряют твердость воли,
решительность и смелость, а возможно также
честность и добросердечие. Интеллектуальные
же преимущества не имеют над ними столь
непосредственно-инстинктивной власти;
именно потому, что они не наследуются от
отца. Скудоумие не мешает успеху у женщин,
-скорее, напротив, могучая сила духа и даже
гениальность, как аномалия, скажется на нем
неблагоприятно. Поэтому мы часто видим, как

83

глупый и грубый урод обставляет по части
любовных побед человека образованного,
остроумного и миловидного. Также и браки по
любви заключаются порой между совершенно
разными по духу существами: он, например,
грубый, мощный и ограниченный, она же тонко
чувствует, изощренно умна, начитана,
эстетична и пр. ; или же он гениален и
учен, она же глупа как гусыня;

Так Венере самой, видно, уж
нравится,
Зло шутя, сопрягать тех, что не
сходствуют
Ни душою, ни внешностью18.

Причина в том, что здесь действуют
соображения далеко не интеллектуальные:
соображения инстинкта. Цель брака - не
остроумные собеседования, а рождение детей,
- это союз сердец, а не умов. Глупы и
смехотворны все заверения женщин в том, что
они-де полюбили некоего мужчину за его ум и
духовное богатство, - или это говорит в них
сумасбродство испорченной натуры. Мужчин же
в инстинктивной любви вдохновляют вовсе не
черты характера женщины, и поэтому столь
часто Сократы отыскивали себе Ксантипп, -
как, например, Шекспир, Дюрер, Байрон и
т.д. Однако на них действуют свойства
интеллекта, - как наследуемые от матери, -
тем не менее их влияние легко может переси-
лить телесная красота, - ведь затрагивая
более существенные моменты, она и действует
непосредственнее. В то же время, пред-
чувствуя это влияние или на опыте
убедившись в его силе, матери заставляют
дочерей своих учиться искусствам, языкам и

84

тому подобному, чтобы сделать их
привлекательнее для мужчин; при этом они
желают искусственными средствами помочь
развитию интеллекта, как они при случае
орудуют ими на бедрах и на груди. -
Заметьте, что здесь повсюду речь идет
только о непосредственнейшей, напоминающей
инстинкт притягательности, из которой
только и произрастает подлинная
влюбленность. Что рассудительная,
образованная женщина ценит в мужчине ум и
духовность, что и мужчина, по разумном
размышлении, оценивает и учитывает характер
своей будущей невесты, - все это ничего не
меняет в нашем предмете, - это служит
основой разумного выбора при
бракосочетании, а не страстной любви,
которая составляет нашу тему.
До сих пор я рассматривал лишь абсолютные
соображения, т.е. такие, что действительны
для всякого человека; я перехожу теперь к
релятивным, которые индивидуальны,
поскольку целью их является выправление уже
воплотившегося с недостатками типа рода,
коррекция отклонений от него, встречающихся
в собственной персоне выбирающего человека,
и возвращение, таким образом, типа рода к
некоторому чистому воплощению. Здесь всякий
любит то, чего ему недостает. Исходя из
собственного индивидуального характера и
ориентируясь на индивидуальные же черты,
выбор, основанный на таких релятивных
соображениях, гораздо определеннее,
решительнее и претенциознее, чем исходящий
лишь из соображений абсолютных; поэтому
именно в этих, релятивных, соображениях
лежит, как правило, исток истинно страстной
любви; а причина обыденной, более слабой

85

склонности - в абсолютных. Сообразно тому и
величайшие страсти вспыхивают вовсе не
обязательно от правильного совершенства
красоты. Для возникновения такой страстной
привязанности нужно нечто такое, что может
быть выражено разве что только метафорой из
химии: обе натуры должны нейтрализовать
друг друга, как кислота нейтрализует щелочь
и сама нейтрализуется, образуя соль.
Необходимые для этого предпосылки, в
существенном и главном, таковы. Во-первых:
всякая половая определенность есть
односторонность. Эта односторонность
выражена в одном индивиде заметнее и в
большей степени, чем в другом, - поэтому во
всяком индивиде она лучше дополняется и
нейтрализуется каким-либо одним свойством
другого пола, чем иным, - для дополнения
типа рода в том вновь возникающем индивиде,
на свойства которого все только и нацелено.
Физиологам известно, что мужественность и
женственность допускают бесчисленное
разнообразие степеней, через которые первая
возрастает вплоть до миловидной андрогины,
последняя же исчезает вплоть до от-
вратительного гинандра и при гипоспадии, -
ибо с обеих сторон изменение может
достигнуть стадии полного гермафродитизма,
на которой стоят индивиды, находящиеся
посредине между двумя полами, но не могущие
быть причислены ни к одному из них, а
следственно, непригодные к продолжению
рода. Для рассматриваемой взаимной
нейтрализации двух индивидов необходимо,
следовательно, чтобы определенная мера его
мужественности точно соответствовала
определенной мере ее женственности, чтобы
обе односторонности именно

86

взаимоуничтожались. Сообразно этому, самый
мужественный мужчина будет искать самую
женственную женщину, и наоборот, и так же
точно всякий индивидуум взыщет
соответствующего ему по степени половой
определенности. В какой мере между двумя
людьми существует требуемое соотношение -
это они инстинктивно чувствуют сами, - и
это-то лежит в основе высших степеней
влюбленности, наряду с другими релятивными
соображениями. И когда влюбленные с пафосом
говорят о гармонии своих душ, - существо
дела составляет большей частью то, что мы
здесь доказали, та согласность, что
касается порождаемого ими существа в его
совершенстве; и от нее очевидно также
зависит гораздо более, чем от гармонии их
душ, - каковая часто, вскоре после свадьбы,
оборачивается кричащею дисгармонией. Сюда
же, далее, добавляются другие релятивные
соображения, основанные на том, что всякий
надеется исправить присущие ему недостатки
и слабости, отклонения от типа рода,
посредством другого индивида, чтобы только
они не продолжались в порожденном ими
ребенке и тем более не превратились в нем в
совершенные аномалии. Чем слабее мужчина в
смысле мускульной силы, тем более желанны
ему будут физически сильные женщины; так же
точно и у женщин. Поскольку же от природы
женщине, как правило, свойственна меньшая
сила мышц, - то, как правило, женщины будут
отдавать предпочтение самым сильным
мужчинам. - Важный момент, далее, есть
рост. Маленькие мужчины испытывают явную
склонность к рослым женщинам, и vice versa;
а именно, у низкого ростом мужчины слабость
к высоким женщинам будет еще более явною,

87

если сам он был рожден от высокого отца и
остался малорослым лишь из-за влияния
матери; ведь он получил от отца такую
энергию сосудистой системы, что она может
снабжать кровью и крупное тело, - но если,
напротив, его отец и дед уже были малого
роста, то и эта его склонность будет
выражена слабее. Неприязнь высокой женщины
к высоким же мужчинам коренится в намерении
природы избежать появления слишком рослой
расы, если с теми жизненными силами, что
достанутся ей от этой женщины, она окажется
слишком слаба, чтобы быть долговечной. Если
же, однако, подобная женщина все же
избирает себе в супруги человека
высокорослого, - чтобы, скажем, лучше
выглядеть в свете, - то, как правило,
потомство вынуждено будет искупить этот
безрассудный шаг. - Очень значительно также
соображение комплекции. Блондины желают
всегда шатенок или брюнеток; но очень редко
наоборот. Причина здесь в том, что
белокурые волосы и голубые глаза
представляют собой некую оригинальность,
почти аномалию, подобно белым мышам или по
крайней мере лошадям белой масти. Они не
свойственны туземцам ни в какой части
света, даже поблизости от полюсов, но
наличествуют только в Европе и очевидно
пришли из Скандинавии. Здесь, кстати,
уместно высказать одно мое убеждение, а
именно что белый цвет кожи не естественен
для человека, но что от природы кожа у
человека черная, или смуглая, как у наших
праотцов индусов; что, следовательно,
никогда не выходил из лона природы белый
человек, а значит, не существует никакой
"белой расы", сколько б о ней ни болтали,

88

но всякий белый человек есть лишь человек
побелевший. Попав на чуждый ему север, где
он существует примерно на равных правах с
экзотическими растениями и, подобно им,
нуждается с каждой зимой в теплице, человек
в течение веков стал светлокожим. Цыгане, -
индийское племя, всего лишь четыре века
назад перекочевавшие к нам, - являют собой
переход от комплекции индусов к нашей,
европейской. Поэтому в половой любви
природа стремится вернуться к темноволосым
и кареглазым, как к первичному типу, - а
белый цвет кожи стал второй природой; хотя
и не настолько, чтобы нас отпугивала
смуглая кожа индусов. - Наконец, и в
отдельных частях тела всякий ищет того, что
исправит его недостатки и отклонения от
типа, с тем большей решительностью, чем
важнее эта часть. Поэтому курносым так
несказанно нравятся ястребиные носы,
попугаеподобные лица, - и так же точно
обстоит и с другими частями тела. Люди с
исключительно стройным удлиненным телом
могут счесть красивым даже чрезмерно
плотного коротышку. - Подобным образом
действуют и соображения темперамента, -
всякий предпочтет противоположный себе,
однако лишь в той мере, насколько ясно
выражен его собственный. - Кто сам очень
совершенен в каком-либо смысле, тот хотя
ищет и любит не само несовершенство в том
же отношении, но легче других мирится с
таким несовершенством, - потому что сам
гарантирует детей от явного несовершенства
в этом. Например, у кого у самого очень
белая кожа, того не отталкивает желтоватый
цвет лица, - но кто сам желт лицом, будет
преклоняться перед красотой людей

89

ослепительно белолицых. - Тот редкий
случай, когда мужчина влюбляется в ре-
шительно безобразную видом женщину,
происходит, если при описанной выше полной
гармонии степени половой определенности все
ее отклонения от нормы составляют прямую
противоположность, а значит - корректив,
его собственных. И тогда влюбленность
достигает обыкновенно большой силы. Та
абсолютная серьезность, с которой мы
останавливаем свой испытующий взгляд на
всякой части тела женщины, а она делает то
же со своей стороны, критическая
придирчивость, с которой мы оцениваем
женщину, начинающую нравиться нам,
своенравие нашего выбора, напряженная
внимательность, с которой смотрит жених на
свою невесту, его осмотрительность, как бы
не обмануться в каком-либо отношении, и та
большая ценность, какую придает он всякому
нюансу в самомалейшей части ее тела, - все
это вполне соответствует важности цели. Ибо
такую же или подобную черту должен будет
всю жизнь носить в себе новорожденный, -
если, например, женщина лишь немного
кривобока, - это легко может наградить
горбом ее сына, - так же и во всем прочем.
Все это, конечно, не осознается; более
того, всякий воображает, будто осуществляет
сей трудный выбор в интересах своего лишь
собственного вожделения (которое, по сути
дела, вовсе не может быть в этом замешано),
- но он делает выбор именно так, как это,
при учете его собственного телосложения,
отвечает интересу рода, сохранение типа
коего возможно более чистым и есть скрытая
задача всего выбора. Индивид здесь, сам
того не ведая, действует по заданию высшей

90

силы - рода, - отсюда важность, которую
придает он вещам, могущим и даже
долженствующим самому ему как таковому быть
безразличными. - Есть нечто совершенно
неповторимое в той, хотя и неосознанной,
серьезности, с какой рассматривают друг
друга два молодых существа противоположного
пола, когда впервые друг друга видят; в том
тщательном осмотре, какому подвергают они
все члены и черты другого. А именно, это
изучение, эта проверка есть размышление ге-
ния рода о возможном в них обоих индивиде и
сочетании его свойств. По результату этого
размышления предрешится и степень их
взаимного расположения и взаимного
вожделения. Это последнее, достигнув уже
значительной силы, может вдруг снова
угаснуть, если будет обнаружено нечто, что
прежде оставалось незамеченным. - Таким-то
образом размышляет во всех способных к
деторождению людях гений рода над грядущим
поколением. Характер сего последнего - вот
великое дело неизменно деятельного
размышляющего и философствующего Купидона.
По сравнению с важностью его великой
задачи, касающейся рода и грядущих
поколений, все дела индивидов, в их
эфемерной целокупности, чрезвычайно мелки,
поэтому он всегда готов без раздумий
пожертвовать ими. Ибо он относится к ним
как бессмертный к смертным, а его интересы
к их интересам - как бесконечное к ко-
нечному. А поэтому, сознавая, что действует
в интересах высших, чем касающиеся лишь
индивидуальных благ и несчастий, он от-
стаивает эти свои интересы с величественным
спокойствием посреди неразберих военного
времени, или в сутолоке деловой жизни, или

91

в свирепстве чумы, - и не оставляет своего
дела даже в уединении монастыря.
Выше мы видели, что интенсивность любви
нарастает вместе с ее
индивидуализированностью, - ведь мы
доказали, что телесные свойства двух
индивидов могут быть таковы, когда для
возможно более полного воспроизведения типа
рода один служит детально совершенным
дополнением другого, а потому они и
вожделеют исключительно лишь друг друга. В
этом случае появляется уже значительной
силы страсть, которая в то же время, именно
благодаря тому, что направлена на
единственный предмет и только на него, а
поэтому является как бы по особому заданию
рода, обретает некий более благородный и
возвышенный оттенок. По той же причине так
обыденно, напротив, простое половое
влечение, - поскольку оно без
индивидуализации направлено на всех и
стремится к чисто количественному, без
особенного внимания качеству, сохранению
рода. Но индивидуализация, а с ней и
интенсивность влюбленности, может достичь
столь высокой степени, что если она не
удовлетворяется, все блага жизни и даже
сама жизнь теряют всякую ценность. И тогда
это желание возрастает до такой силы, какой
не знает никакая другая потребность, а
поэтому оно делает человека готовым на
любые жертвы и, - если исполнение его
остается неизменно недоступным, - может
привести к сумасшествию и даже к
самоубийству. В основе подобной страсти,
кроме вышеуказанных соображений, должны
лежать и другие, не столь очевидные.
Поэтому следует предположить, что здесь

92

чрезвычайно соответствуют друг другу не
только телосложение, но и воля мужчины и
интеллект женщины, вследствие чего только
они одни могут произвести на свет некоего
определенного индивида, существование
которого входит в намерения гения рода, по
причинам, заложенным в сущности вещи в
себе, а потому для нас непостижимым. Или,
вернее говоря, воля к жизни желает здесь
объективироваться в строго определенном
индивиде, который может быть зачат только
этим отцом от этой матери. Это
метафизическое вожделение воли-в-себе не
имеет вначале в ряду существ иной сферы
действия, кроме сердец будущих родителей,
которые бывают поэтому и сами охвачены этим
порывом и при этом полагают, что желают для
самих себя того, что на данный момент имеет
лишь чисто метафизическую, т.е. лежащую вне
ряда действительно существующих вещей,
цель. Итак, исходящий из первоистока всех
существ порыв к существованию будущего,
ставшего теперь только возможным индивида -
вот что предстает в явлении как
возвышенная, все иное полагающая мелочным,
взаимная страсть будущих родителей, -
воистину бесподобная иллюзия, в силу ко-
торой такой влюбленный отдал бы все мирские
блага за совокупление с этой женщиной, -
которая в действительности дает ему не
более, чем любая другая. Однако то, что
только это есть цель его, явствует из того,
что и эта высокая страсть, как и всякая
другая, угасает в удовлетворении, к
великому изумлению сторон. Она угасает
также, когда вследствие, скажем, бесплодия
женщины (которое, по Гуфеланду, может
возникать от девятнадцати случайных пороков

93

конституции), осуществление подлинной ме-
тафизической цели становится невозможным;
как это случается ежедневно в миллионах
погибших зародышей, - ведь в них стремится
в бытие тот же самый метафизический принцип
жизни; при этом успокаивает нас лишь то,
что в распоряжении воли к жизни -
бесконечность пространства, времени и
материи, а следовательно, неисчерпаемая
возможность повтора и возвращения.
...Любовная страсть, химерос, выражением
коей в бесчисленных оборотах и образах
неустанно заняты поэты всех времен, хотя
они все же не исчерпали предмета, да и не
представили его ни разу удовлетворительно,
- эта страсть, ассоциирующая с обладанием
определенной женщиной представление о
безмерном блаженстве, а с мыслью о ее
недостижимости - невыразимую боль, - этой
страсти и этой боли не хватило бы
содержания в потребностях одного эфемерного
индивида, - они суть вздохи гения рода,
который видит, что находит или теряет здесь
незаменимое средство достижения своих
целей, а потому и глубоко вздыхает. Один
лишь род живет бесконечно и способен
поэтому на бесконечные желания, бесконечное
удовлетворение и бесконечные муки. Но эти
последние заключены в грудь смертного
сознания, - неудивительно поэтому, что она,
кажется, вот-вот разорвется, и что она не
может найти выражение для переполняющего ее
предчувствия бесконечного наслаждения или
бесконечного горя. Именно это служит
предметом всей эротически-возвышенной
поэзии, блуждающей, соответственно, в
дебрях трансцендентных метафор,
возносящихся над всем, что есть на земле.

94

Такова тема Петрарки, сюжет для Сен-Пре,
Вертеров и Якопо Ортисов, - иначе нельзя
было бы ни понять, ни объяснить их. Ведь на
каких бы то ни было духовных, вообще
реальных, объективных преимуществах любимой
не может быть основано это их безмерное
превознесение, - уже хотя бы потому, что
любящий, ко всему прочему, часто
недостаточно хорошо знает ее, - как это и
было в случае Петрарки. Только лишь дух
рода способен с одного взгляда увидеть,
какую ценность она имеет для него, для
достижения его целей. Да и величайшие
страсти, как правило, возникают при первом
взгляде:

Тот не любил, кто сразу не
влюбился19.

...Соответственно и потеря любимой из-за
соперника или из-за ее смерти становится
для страстно влюбленного мукой, пре-
восходящей все прочие, - именно потому, что
природа ее трансцендентна, - ведь она
затрагивает его не просто как индивида, но
поражает в его essentia aeterna, в родовой
жизни, по особой воле и заданию которой и
исполнял он в этом случае свое призвание.
Поэтому-то столь жестока и мучительна
ревность, - а уступая свою любимую,
приносят величайшую из возможных жертв. Ге-
рой устыдится всяких жалоб, кроме только
жалоб любви, ибо в них плачет род, а вовсе
не он сам... Примечательно... суждение
Шамфора: "Когда мужчина и женщина
испытывают друг к другу пламенную страсть,
мне всегда кажется, что каковы бы ни были
обстоятельства, их разделяющие: супруг,

95

родители и т.д.,- любовники по самой
Природе предназначены друг другу, и что они
имеют на это некое божественное право,
невзирая на все человеческие законы и
условности" (Шамфор. Максимы. Гл. 6). Тому,
кто стал бы возмущаться по поводу этих
слов, стоило бы поразмыслить над той
странной снисходительностью, с какой Спаси-
тель в Евангелии обращается с
прелюбодейкою, предполагая в то же время
такой грех на совести всех присутствующих.
- Большая часть Декамерона с этой точки
зрения выглядит сплошной насмешкой и
издевательством гения рода над попираемыми
им правами и интересами индивидов. - С
подобной же легкостью гений рода одолевает
и сводит на нет сословные различия и все
тому подобные отношения, если они
препятствуют соединению страстно
влюбленных, - ведь, преследуя свои цели,
относящиеся к бесчисленному ряду поколений,
он смахивает как пыль все эти человеческие
установления. По той же глубокой причине
там, где дело идет о любовной страсти и ее
делах, добровольно подвергают себя
опасности, и даже тот, кто обычно
нерешителен, становится здесь смельчаком. -
В пьесе и в романе мы также с радостным
участием видим, как два юных создания
отстаивают права своей любви, т.е. интерес
рода, и одерживают победу над старшими,
думающими лишь о благе индивидов. Ибо
стремление влюбленных кажется нам настолько
более важным, возвышенным и потому
справедливым, чем всякое противостоящее
ему, насколько род значительнее индивида.
Соответственно и основная тема почти всякой
комедии развертывается, когда выходит на

96

сцену гений рода с его целями, которые
противоречат личному интересу изображенных
индивидов и потому угрожают гибелью их сча-
стью. Как правило, он добивается
осуществления своих целей, и это
удовлетворяет зрителя, ибо соответствует
поэтической справедливости; зритель ведь
чувствует, что цели рода имеют преимущество
перед целями индивидов. Поэтому в финале он
спокойно оставляет торжествующих
влюбленных, разделяя с ними иллюзию, будто
они заложили основу собственного счастья, -
которым они, скорее, пожертвовали для блага
рода, вопреки воле предусмотрительных
старших... В трагедиях с любовной интригой
чаще всего из-за недостижимости целей рода
гибнут сами влюбленные, бывшие лишь их
орудием, например, в "Ромео и Юлии",
"Танкреде", "Дон Карлосе", "Валленштейне",
"Мессинской невесте" и многих других.
Влюбленность человеческая часто
доставляет комические, а по временам и
трагические явления, - то и другое
происходит от того, что человек захвачен
здесь и покорен гением рода, не принадлежа
уже себе самому, а потому и действия его не
соразмерны с ним как с индивидом...
Ощущение того, что они действуют в
интересах такой трансцендентальной
важности, - вот что так возносит любящих
над всем земным и даже над самими собой,
вот что прячет их вполне физические желания
в столь гиперфизические тоги, что любовь
становится поэтическим эпизодом даже в
жизни самого прозаического человека; в этом
случае дело приобретает порой совершенно
комический оборот. Это задание объ-
ективирующейся в роде воли предстает в

97

сознании любящего под маской антиципации
безмерного блаженства, которое он будто бы
найдет в слиянии с данным индивидом
женского пола. На высших же стадиях
влюбленности эта химера становится столь
ослепительно яркой, что, если она
оказывается недостижимой, сама жизнь теряет
всякую привлекательность и кажется теперь
столь пустой, безрадостной и невыносимой,
что отвращение к ней побеждает даже страх
смерти, а потому иногда человек добровольно
сокращает себе эту скуку. Воля такого
человека попадает в водоворот родовой воли,
или же иначе говоря, она обретает такой
перевес над индивидуальной волей, что если
последняя не может действовать в качестве
первой, она пренебрегает и своим бытием в
индивидуальности. Индивид здесь - слишком
слабый сосуд, чтобы быть в состоянии
вынести бесконечную страсть родовой воли,
сконцентрированную на определенном
индивиде. В этом случае исходом бывает
самоубийство, а иногда одновременное
самоубийство двух влюбленных; если только
природа во спасение жизни их не призовет
безумие, которое скрывает тогда под своим
покровом трагическое сознание столь
безнадежного положения. - Не проходит и
года, чтобы на множестве случаев не под-
тверждалась реальность только что
сказанного.
Но не только неудовлетворенная любовная
страсть приводит порой к трагическому
исходу; и страсть удовлетворенная чаще
ведет человека к несчастью, чем к счастью.
Ведь ее требования зачастую так сильно
противоречат личному благополучию ее ис-
пытывающих, что, будучи непримиримы со

98

всеми прочими отношениями их, они разрушают
основанные на этих отношениях жизненные
перспективы, а это губит и само
благополучие. Да ведь любовь часто
противоречит не только внешним обстоятель-
ствам, но и собственной индивидуальности, -
когда она обращена на такого человека,
который, если отвлечься от полового отноше-
ния, был бы в глазах любящего неприятен,
презрен, даже отвратителен. Но уж настолько
сильнее родовая воля воли индивидуальной,
что любящий закрывает глаза на все эти
неприятные для него качества, все
игнорирует, все отрицает, и навсегда
соединяет свою судьбу с предметом своей
страсти, - так сильно ослепляет его эта
иллюзия, которая исчезает, как только
исполнена воля рода, и оставляет рядом с
ним ненавистную спутницу жизни. Только этим
можно объяснить, что часто мы видим, как
разумные, исключительные даже мужчины
вступают в брак с драконицами и
дьяволицами, и не можем понять, как это они
могли сделать подобный выбор. По этой-то
причине древние изображали Амура слепым.
Ведь влюбленный может даже ясно видеть и
горько переживать невыносимые пороки
характера или темперамента своей невесты и
все же не пугаться этого. Ибо в сущности он
ищет не чего-то своего, но того, что
принадлежит кому-то третьему, а именно
тому, кто еще только должен возникнуть, -
хоть им и владеет иллюзия, что искомое им
есть его частное дело. Но именно это
искание-не-своего-интереса, которое всегда
есть признак величия, придает и страстной
любви черты возвышенного и делает ее
достойным предметом поэзии. - Наконец,

99

половая любовь оказывается совместимою с
чрезвычайной силы ненавистью к ее предмету;
поэтому уже Платон уподобил ее любви волков
к агнцам. А именно, такое случается, когда
страстно влюбленный, несмотря на все усилия
и мольбы, не может ни при каких условиях
добиться взаимности... И это в самом деле
не гипербола, если влюбленный зовет
жестокостью холодность любимой, ее
злорадное тщеславие, любующееся его стра-
данием. Ибо он подвержен влиянию такого
влечения, которое подобно инстинкту у
насекомых, понуждает его, вопреки всем
разумным основаниям, безусловно
преследовать свою цель и пренебрегать всем
остальным: он не может перестать. Не один
уже был на свете Петрарка, вынужденный всю
жизнь влачить за собой неисполненное
любовное желание, как вериги, как слиток
железа у ног, и изливавший свои вздохи в
безлюдных чащах, - но только в одном
Петрарке бился также поэтический дар, так
что о нем верно говорит прекрасный стих
Гёте:

"Где человек средь мук своих
молчит,
Мне дал господь поведать, как
страдаю"20.

И действительно, гений рода постоянно ведет
войну с гениями - хранителями индивидов, -
он их преследователь и враг, всегда готовый
безжалостно разрушить личное счастье для
достижения своих целей; да что там - благо
целых народов было порою жертвой его
переменчивого настроения. Все сие основано
на том, что род, в котором коренится наша

100

сущность, имеет на нас преимущественное,
первоочередное право сравнительно с
индивидом; а потому и дело его пользуется
преимуществом. Чувствуя это, древние
олицетворяли гений рода в Купидоне, -
злонамеренном, жестоком и потому
пользующемся дурною славой, невзирая на его
ребяческую внешность, божке, капризном,
деспотичном демоне, который все же
властвует над богами и людьми ... Смерто-
носный лук, слепота и крылатость - таковы
его атрибуты. Последнее указывает на
непостоянство, а оно, как правило, проявля-
ется лишь вместе с тем разочарованием, что
следует по пятам за удовлетворением
желаний.
Ведь поскольку страсть основывалась на
некоторой иллюзии, обманчиво выдававшей то,
что имеет ценность лишь для рода, за ценное
для индивида, - то по достижении родовой
цели обман должен исчезнуть. Дух рода,
захвативший индивида в свою полную власть,
вновь отпускает его на свободу. Оставлен же
им, индивид возвращается в исходную
ограниченность свою и убожество и с
изумлением видит, что после таких высоких,
героических и беспредельных усилий
наслаждению его перепадает не больше, чем
при всяком половом удовлетворении, -
вопреки ожиданиям он обнаруживает, что не
стал счастливее, чем был. Он замечает, что
был обманут родовой волей. Поэтому, как
правило, осчастливленный Тесей покидает
свою Ариадну. Ежели бы страсть Петрарки
была удовлетворена, то с этого же самого
мгновения замолкла бы его песнь, как песня
птицы замолкает, как только отложены яйца.


101

Браки по любви заключаются в интересах
рода, а не в интересах индивидов. Хотя
стороны и воображают, будто способствуют
лишь достижению собственного счастья, -
подлинная цель их чужда им самим, ибо
состоит в произведении на свет некоего
индивида, возможного лишь через их
посредство. И раз уж их свела эта цель, они
должны отныне стараться ужиться друг с
другом возможно лучше. Но очень часто двое,
которых свела вместе эта инстинктивная
иллюзия, составляющая сущность страстной
любви, во всем остальном совершенно
разнородны. Это выясняется с исчезновением
иллюзии, - а исчезновение ее неизбежно.
Соответственно браки, заключенные по любви,
оказываются, как правило, несчастными, -
ибо благодаря им род заботится о грядущем
поколении за счет поколения настоящего.
"Кто женился по любви, тот в страданиях
живи", - говорит испанская пословица. -
Иначе обстоит дело с браками, заключенными
по расчету, большею частью по выбору
родителей. Решающие мотивы здесь, каковы бы
они ни были, во всяком случае, реальны и не
могут исчезнуть сами собой. Благодаря им
обеспечивается счастье живых, хотя,
конечно, в ущерб грядущим, - да и само это
счастье остается тогда проблематичным.
Мужчина, который, вступая в брак,
рассчитывает лишь на деньги, а не на
удовлетворение своей склонности, живет
более в индивиде, нежели в роде, - что
прямо противоречит подлинному положению
дел, а потому выглядит противоестественным
и вызывает некоторое презрение. Девушка,
которая вопреки совету родителей отвечает
отказом на предложение богатого и не

102

старого еще человека, чтобы, отбросив все
соображения расчета, избирать лишь по своей
инстинктивной склонности, - жертвует своим
индивдуальным благом на благо рода. Но
именно по этой причине нельзя удержаться от
одобрения ее, - ведь она предпочла то, что
важнее, и действовала в смысле природы
(вернее, рода), - в то время как родители
советовали ей соответственно чувству
индивидуального эгоизма. - Вследствие всего
этого кажется даже, что при заключении
брака в убытке должен оказаться либо
индивид, либо родовой интерес. Чаще всего
так и обстоит дело, - ибо чрезвычайно редок
тот счастливый случай, когда рука об руку
шли бы расчет и страстная любовь.
Физическое, моральное и интеллектуальное
убожество большинства людей коренится,
скорее всего, отчасти и в том, что браки
обычно заключаются не по одной лишь
склонности и выбору, а по самым различным
внешним соображениям, по случайным
обстоятельствам. Но если, однако же, наряду
с расчетом принимается в какой-то мере в
соображение также и склонность, то это что-
то вроде компромисса с гением рода.
Счастливые браки, как известно, редки, -
именно потому, что такова уж природа
браков: главная цель их не в настоящем, а в
будущем поколении. Между тем в утешение
нежным и любящим душам стоит добавить, что
временами к страстной половой любви
присоединяется чувство совсем другого
происхождения, а именно - действительная,
основанная на гармонии душевного склада
дружба, которая, однако, выступает по
большей части тогда, когда собственно
половая любовь уже угасла в своем

103

удовлетворении. Эта дружба возникнет тогда
от того, что дополняющие друг друга и
гармоничные физические, моральные и
интеллектуальные свойства двух индивидов, -
из которых, в рассуждении порождаемого ими,
и возникла половая любовь, - дополняют друг
друга и в отношении самих этих индивидов,
как противоположные темпераменты и духовные
достоинства, и служат тем самым прочной ос-
новой гармонии двух душ...21





























104



ГЕОРГ ЗИММЕЛЬ



ФРАГМЕНТ О ЛЮБВИ*

Что любовь относится к великим
формообразующим категориям сущего, - это
скрыто и определенными реальностями души, и
определенными видами теоретических
представлений. Несомненно, что любовный
аффект несчетное число раз смещает и
искажает тот образ своего предмета, который
должен признаваться объективным, и
постольку общепризнано, конечно, что этот
аффект - "формообразующий"; но он при том
явно не может считаться согласованным с
другими формирующими силами духа. Ведь что
здесь, собственно, происходит?
Теоретические факторы - как предполагается
- вызвали "истинный" образ любимого
человека. К нему только присоединяется, в
известной мере добавочно, эротический
фактор, одни стороны усиливая, другие
вытесняя, все перекрашивая. Итак, здесь
только изменяется в своей качественной
определенности существующий образ, причем
его теоретический уровень не теряется и
категориально новое образование не
создается.
____________________
* Simmel G. Fragment uber die
Liebe // Simmel G. Das Individuum und die
Freiheiz. Esseis. B. (West): Klaus
Wagebach, 1984. S. 19-28. Перевод
А.Ф.Филиппова.

105

Эти модификации, которые уже возникшая
любовь привносит в объективно правильное
представление, не имеют ничего общего с тем
первичным творением, которое показывает
любимого человека именно как любимого.
Человек, которого я созерцаю и познаю,
человек, которого я боюсь или чту, человек,
которому дало форму произведение искусства
- это всякий раз особое образование. Если
за человека, как он "есть в
действительности", мы станем признавать
лишь того, кто постигается рассудком, а все
названные модусы будем считать всего лишь
многообразными положениями, в которые мы
внутренне ставим эту неизменную
действительность, то этим мы обязаны тому
преобладающему значению, какое имеет для
нашей практической деятельности именно
интеллектуальный образ. Фактически, все эти
категории согласованы по своему смыслу, все
равно, когда или при каких обстоятельствах
они становятся действительными. И к ним
относится любовь, поскольку она творит свой
предмет как совершенно самородное
образование.
Конечно, внешним образом и по временному
порядку, человек должен быть в наличии и
познаваться, прежде чем он станет любимым.
Но с этим уже существующим человеком тем
самым ничего не совершается, однако в
субъекте творчески созидающей становится
совершенно новая основная категория. Если
другой есть "мое представление", то с тем
же правом он есть и "моя любовь" - не такой
неизменный элемент, который бы входил во
все возможные конфигурации, включая и
конфигурацию "быть любимым", а любовь бы
еще известным образом прилагалась к нему, -

106

но исконное единое образование, прежде не
существовавшее.
Задумайтесь только о том же явлении в
религии: Бог, которого любят, именно
поэтому - иной бог, чем тот, у которого
были бы все те же свойства, всегда
предполагавшиеся самим понятием о нем, но
который не был бы любим. Даже если он любим
из-за определенных своих свойств или
действий, эти "основания" любви находятся
все же в ином слое, чем сама любовь, и они,
одновременно с целым его сущности,
восчувствуются в принадлежности ко вполне
новой категории, коль скоро любовь действи-
тельно наступает, в противоположность
категории, занимаемой ими при возможном
ненаступлении нашей любви, даже если в
обоих случаях этим основаниям одинаково
"верят". Но и в данном обосновании нет
никакой нужды. Экхарт определенно заявляет,
что нельзя нам любить Бога ради того или
иного особого качества или повода, но
любить его можно исключительно потому лишь,
что он есть именно Он. Это недвусмысленно
открывает, что любовь есть категория
необоснованная и первичная.
Она именно такова, поскольку определяет
свой предмет в его полной и последней
сущности, поскольку она творит его как вот
этот, прежде не существовавший предмет. Как
сам я, любящий, есмь иной, чем прежде - ибо
любит ведь не та или иная из моих "сторон"
или энергий, но весь человек (что еще не
должно означать видимого изменения всех
обычных внешних проявлений), - так и
любимый в качестве любимого есть иное
существо, восходящее из иного априори, чем
человек познанный или вызывающий страх,

107

безразличный или уважаемый. Так только и
оказывается любовь абсолютно связанной со
своим предметом, а не просто
ассоциированной с ним: предмет любви в
своем категориальном значении наличествует
не до нее, но лишь посредством нее. Отсюда
только становится вполне ясно, что любовь,
- а в более широком смысле - все поведение
любящего как такового - есть нечто
совершенно единое, не могущее быть
составленным из иных, обычно наличествующих
элементов.
Мне кажется чрезвычайно важным признать
любовь (das Lieben) имманентной, я бы
сказал, формальной функией душевной жизни,
функцией, которая тоже, правда,
актуализируется идущим от мира импульсом,
но ничего заранее не определяет касательно
носителей этого импульса. Это чувство более
полно, чем многие другие, может быть -
большинство других, связано с охватывающим
единством жизни. Множество наших чувств на-
слаждения и боли, уважения и презрения,
страха и заинтересованности поднимаются и
живут на сильном удалении от той точки, где
соединяются течения субъективной жизни,
или, точнее: в которой они, как центре,
возникают. Даже там, где мы "любим"
неодушевленный предмет, вместо того, чтобы
квалифицировать его как нужный, приятный
или красивый, мы предполагаем центральное,
хотя и весьма отличное по силе ощущение,
которое он в нас возбуждает, в то время как
эти оценки больше соответствуют
периферическим реакциям. В конечном счете,
наличие заинтересованности, ощущений,
внутренних переплетений наряду с любовным
чувством неверно определять как дифферен-

108

циацию областей души; напротив, я полагаю,
что при всех обстоятельствах любовь есть
функция относительно недифференцированной
целостности жизни, а эти случаи указывают
только на меньшую степень ее интенсивности.
Любовь всегда есть, так сказать,
рождающаяся из самодостаточности внутренней
жизни (des Innern) динамика, которая,
правда, благодаря своему внешнему объекту
может быть переведена из латентного в
актуальное состояние, но, в точном смысле
слова, вызвана быть не может; душа владеет
или не владеет ею как последним фактом, мы
не можем обнаружить за нею какого-либо
внешнего или внутреннего движущего начала
как чего-то большего, чем, так сказать,
причины-повода. В этом состоит глубочайшее
основание того, почему совершенно
бессмысленно требовать от нее какого-либо
удостоверения ее прав. Я даже не вполне
уверен, что ее актуализация всегда зависит
от некоторого объекта; не есть ли то, что
называют томлением или потребностью в
любви, глухое беспредметное напряжение
порыва, особенно юности, к чему-то, что
можно было бы любить - не есть ли это уже
любовь, которая движется еще только в самой
себе, в некотором роде - холостой ход
любви.
Реальная возможность, априорная
заложенность той формы поведения, которая
называется любовью, при определенных об-
стоятельствах позволит наполниться жизнью
начальной стадии ее действительности и
донесет ее до сознания как темное общее
чувство еще прежде, чем привходящее
возбуждение определенным объектом приведет
ее к совершенному проявлению. То, что

109

наличествует это безобъектное, как бы вновь
и вновь обращающееся в себя напряжение
порыва - чисто внутренне рождаемый первый
слабый звук любви, но все-таки - уже ее
звучание, - именно это является самым
решительным свидетельством, удостоверяющим
чисто внутреннюю центральную сущность собы-
тия любви, часто скрываемую неясным
способом представления; словно бы любовь
есть некий род приходящей извне захваченно-
сти или приневоленности (впрочем, и так она
может выступить в субъективном или
метафизическом слое), для чего самый подхо-
дящий символ - "любовный напиток"; словно
бы это не род так-бытия, определенной
модификации и самонаправленности жизни как
таковой; словно бы она приходит от своего
объекта, в то время как в действительности
она идет к нему.
Но этот внутренне определенный тип и ритм
жизненной динамики, каковым представляет
себя любовь (так что человек является
любящим, подобно тому как он сам по себе
добр или зол, возбужден или задумчив),
имеет свою полярность. Ибо любовь есть то
чувство, которое - не говоря о чувствах
религиозных - связано со своим предметом
теснее и безусловнее, чем любое другое. С
каким накалом восстает она из субьекта, с
таким же и нацеливается на объект. Главное
здесь то, что между субъектом и объектом не
оказывается никакой инстанции более общего
рода. Если я кого-то уважаю, то это
опосредуется общим до известной степени
качеством достижимости, которое вкупе со
своей специфической формой, плотно
прилипает к образу этого человека, покуда я
его уважаю. Так в образ человека, которого

110

я боюсь, вплетается вызываемый им ужас и
его причина, и даже человека, которого я
ненавижу, в большинстве случаев в моем
представлении не оставляет причина этой
ненависти - вот в чем одно из различий
между любовью и ненавистью, опровергающее
тривиальное утверждение об их формальном
тождестве. И несмотря на увещевание
Экхарта, все отношение души к Богу чуть ли
не целиком связано с характером его
свойств: благостью и справедливостью,
властью и отцовской заботой - иначе в этом
увещевании не было бы нужды.
Но любви свойственно исключать
опосредующее, всегда относительно общее
качество своего предмета, которое,
например, и позволило, чтобы возникла
любовь к этому предмету, исключать его из
уже возникшей любви. Тогда она наличествует
как интенция, непосредственно и центрально
направленная на этот предмет, и
обнаруживает свою подлинную и уникальную
сущность именно в тех случаях, где она
продолжает жить, даже невзирая на
недвусмысленное отпадение причины своего
возникновения. Лишь там, где речь
действительно идет о чистой любви к Богу,
правильна формула Экхарта - но она
правильна для всякой любви, ибо любовь
оставляет позади себя все те свойства люби-
мого, которые послужили ее возникновению.
Экстатические выражения любящих, что,мол,
любимый для него - это "весь мир", что
"кроме него, ничего нет" и тому подобное,
означают только позитивную перелицовку той
исключительности любви, с какой она, будучи
событием насквозь субъективным, прямо
охватывает свой предмет, точно и без

111

<<

стр. 3
(всего 9)

СОДЕРЖАНИЕ

>>