<<

стр. 6
(всего 9)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

этим мы встречаем наставление: "Не любите
мира, ни того, что в мире" (I
Послание Иоанна II, 10, 15). Невольно
возникает недоумение: разве брат которого
мы должны любить, не находится в мире, не
входит в состав мира? Или другой пример:
как совместить заповедь Евангелия не
заботиться о том, что есть, что пить и во
что одеваться (Мтф. 6, 25) с заповедью
накормить алчущего, напоить жаждущего,
одеть нагого (Мтф. 25, 35-40)? И,
несомненно, что в разных формах
христианской жизни или в разных течениях
христианской мысли преобладает один из этих
двух мотивов, оттесняя на задний план, а
иногда и совсем вытесняя другой, ему про-
тивоположный.
Существует христианский аскетизм,
основанный на стремлении "спасти свою
душу", обрести "сокровище на небесах" через
уход из мира и равнодушие ко всем земным
нуждам и заботам человека; и существует
христианская активность в мире, основанная
на деятельной любви к людям, на стремлении
помочь им в их земной нужде и часто
отвергающая - по крайней мере на практике -
всяческий аскетизм, всякую мысль о небесном
сокровище, как уклонение от христианского
завета любовного служения людям. И все же
остается бесспорным, что христианская
жизненная установка по существу немыслима
вне совмещения в некоем высшем единстве

185

этих двух противоборствующих мотивов:
всякое духовное направление, в котором это
единство не наличествует и нарушается, есть
уклонение от христианской правды.
Указанная двойственность христианской
духовной установки имеет своим очевидным
основанием двойственную природу человека и
мирового бытия. Ее можно коротко выразить
так: человек и мир по их фактическому
составу, как они даны в эмпирической
реальности, - не таковы, каковы они суть в
их основе, в их подлином существе. Различие
это состоит в том, что, с одной стороны,
все сущее, будучи сотворено Богом
прекрасно, ценно, носит на себе отпечаток
божественного совершенства и величия -
более того - пронизано божественными
силами, укоренено в Боге и носит Его в
своей глубине - и, с другой стороны,
фактически преисполнено несовершенства,
страданий, зла. Не нужно при этом думать,
что эта двойственность есть лишь плод
произвольной принятой "на веру"
богословской теории, которая именно в силу
этого обличалась бы как ложная; не нужно
думать, что трудность сама собой
устраняется, если мы признаем, что мир не
сотворен всеблагим Богом, а либо имеет
основание своего бытия в каком-либо
несовершенном и злом начале, напр.,
сотворен и управляется "дьяволом", либо же,
не будучи никем "сотворен", просто су-
ществует в качестве первичного, далее
необъяснимого факта, во всем своем
несовершенстве и всей своей
бессмысленности. "Сотворенность мира Богом"
или, обще говоря, пронизанность
божественным началом, абсолютная ценность

186

человека, всего конкретно сущего в их
первооснове, в их подлинном, глубочайшем
существе, не есть тезис, утверждение какой-
либо отвлеченной теории; это есть факт,
удостоверенный опытно - именно опытом
нашего сердца. Что, напр., убийство,
уничтожение человека - более того, что
всякое умаление и повреждение живого су-
щества через его унижение, оскорбление,
причинение ему страданий, - есть зло, т.е.
нечто недопустимое, - это мы знаем не из
какой-либо внушенной нам и на веру нами
принятой богословской теории; это есть
самоочевидная истина, о которой нам говорит
наше сердце; человек может, конечно,
заглушить в себе голос этой истины, может
действовать вопреки ему и приучить себя не
внимать ему, но он не может уничтожить,
отменить силу, значимость этой истины, как
не может сделать черное белым; и нарушение
этой истины так или иначе карается
искажением, порчей души, потерей душевного
равновесия и душевной ясности у нарушающего
ее (гениальное описание этого процесса во
всей его неумолимой стихийности дал
Достоевский в "Преступлении и наказании").
Но в этом сознании уже заключается
восприятие божественности, абсолютной
ценности самого существа человека и, в
конечном счете, всего живого и конкретно
сущего - и, значит, - тем самым, содержится
признание божественности его первоосновы
или первоисточника. Христианская вера
только отчетливо выражает и санкционирует
то, о чем с недвусмысленной ясностью
говорит нам нравственный опыт нашего
сердца. (И, напротив, распространенный тип
неверия, признание бессмысленности, грубой

187

фактичности всего сущего, сочетающийся с
моральным требованием уважения и любви к
человеку, содержит явное и совершенно
безвыходное противоречие). Тем более опытно
очевиден другой соотносительный член этой
антиномии - реальность несовершенства,
страданий, зла, хотя и здесь, предо-
ставленный самому себе, как бы разнузданный
человеческий разум часто пытается -
открыто, или же косвенно, скрытым обходным
путем - отвергать опытно данную,
объективную реальность зла (открытое
отрицание ее выражено, например, в фило-
софии Спинозы; скрытое и обходное ее
отрицание содержится во всех вариантах
рациональной теодицеи, которые всегда
сводятся в конечном счете к попытке так
"объяснить" зло, чтобы показать, что оно
"собственно" есть не зло, а добро). Таким
образом, эта антиномия дана опытно и потому
абсолютно неустранима. В христианском и уже
в ветхозаветном вероучении эта антиномия
выражена в учении о грехопадении. Это
учение представляется современному,
"просвещенному", неверующему сознанию
произвольной выдумкой богословской мысли -
и притом выдумкой зловредной, ибо
препятствующей естественному и ценному
стремлению достигнуть совершенства в
устройстве мира и человеческой жизни. Но
уже выше, в главе о догматах веры, мы уяс-
нили, что если оставить в стороне образно-
мифологическую, символическую сторону этого
учения, то его существо сводится к
констатированию простого и самоочевидного
факта, что мир в его фактическом
эмпирическом составе и состоянии не таков,
каким он должен быть по своему истинному

188

божественному существу. Если это так, и
если основание этому очевидно не может
лежать в самом существе мира и человека,
т.е. в его благом первоисточнике, то это
соотношение, как мы уже видели, не может
быть выражено иначе, чем в утверждении, что
мир и человек "пал", т.е. фактически
находится на уровне низшем, чем тот, к ко-
торому он предназначен по своему существу и
происхождению. Как возможен такой факт,
т.е. почему Бог не мог так сотворить мир
или даровать ему такое существо, что его
"падение" было бы невозможно, - это есть
уже другой вопрос; и этот вопрос остается
навсегда неразрешимым. Здесь мы стоим перед
последней границей постижимого. Обычное
объяснение, что Бог даровал человеку
свободу, а человек плохо ей воспользовался,
употребив ее во зло, - ничего не объясняет;
ибо при этом остается необъяснимым, почему
всемогущий и всеблагой Бог не мог даровать
человеку такую свободу, которой нельзя было
бы злоупотребить - свободу святости,
возможность которой опытно удостоверена
жизнью святых. В гениальной книге Иова
открыто обличена религиозная
несостоятельность, гордыня и потому
кощунственность всех попыток рациональной и
морализирующей теодицеи. Мир и человек
фактически не таковы, каково их истинное,
исконное существо; и ответственность за это
не может падать на Бога, которого мы опытно
воспринимаем как абсолютное Благо и
абсолютный творческий Разум. Этими двумя
отрицательными аксиомами или опытными
данными исчерпывается все то, что мы можем
знать о происхождении зла и бедствий, и
догмат о грехопадении есть по существу не

189

что иное, как просто единство, совместное
признание этих двух истин.
Из этого хотя и рационально непонятного,
но опытно данного положения вещей с
очевидностью вытекает существо христианской
духовной установки. Ее можно выразить так:
осуществление природы и назначения человека
и мира возможно только через их
преодоление. Ибо осуществление означает при
этом положении дела освобождение истинного
существа человеческой души и - вообще
говоря - мирового бытия через преодоление
их искаженной, испорченной, "падшей"
эмпирической природы. Это значит:
достижение "сокровища на небесах" - того
блага, которое дарует полное и совершенное
удовлетворение запросам человеческой души,
соответствующим ее исконно-первозданному
существу -осуществимо лишь на пути борьбы с
"плотской", "мирской" природой человека и
ее преодоления - на пути аскетизма. Идти по
пути к блаженству и спасению, указанному
Христом, можно только, взяв на себя "иго"
Христово, возложив на себя его "бремя";
однако, иго это благо, и бремя легко - ибо
оно искупается достигаемым при этом
блаженством, и люди при этом находят
"покой" своим душам. То же выражено в
словах: "Мир оставляю вам, мир Мой даю вам;
не так, как мир дает, Я даю вам: да не
смущается сердце ваше, и да не устрашается"
(Ев. Ио., 14, 27). Высший мир, который
дарует Христос, непосредственно способен
смущать и устрашать человеческое сердце;
ибо он есть нечто иное, чем мир в пределах
и формах эмпирического мира - в его составе
он есть тяжкий труд и борьба, или, как
говорится в другом месте, "не мир, но меч".

190

Так благо достигается через возложение ига,
свобода - через несение бремени, мир -
через готовность идти на устрашающее
состояние войны, "меча".
Отсюда уясняется основоположная истина
христианского сознания: путь к совершенству
- не только к нравственному совершенству
(которое само совсем не есть высшая,
абсолютная цель, а только момент, входящий
в состав конечной цели жизни), но и к
совершенству, как таковому, т.е. к
блаженству, к просветлению, к полному
удовлетворению нашего томления, к
достижению нашего истинного назначения -
этот путь есть путь страдания. "Блаженны
плачущие, ибо они утешатся... Радуйтесь и
веселитесь, ибо велика ваша награда на
небесах". Только банальное, популярное
понимание может толковать эти слова так,
что за страдание и лишение земной жизни
человек получит, как бы по судебному
решению Бога, возмещение с лихвой своих
"убытков" в загробном мире, в посмертном
существовании. Речь идет здесь не о су-
дебном решении (о несовместимости
юридического толкования христианской правды
с самим ее существом уже приходилось го-
ворить, и придется еще подробнее говорить
ниже) и не о "загробном" блаженстве или, по
крайней мере, не о нем одном. Страдание
есть в силу имманентной онтологической
необходимости единственный путь к
блаженству и совершенству. Как говорит
Мейстер Экхарт: "быстрейший конь, который
доведет нас до совершенства, есть
страдание". Это есть истина как бы меди-
цинского порядка: человек есть существо
больное - обреченное на страдание и гибель,

191

поскольку он остается в своем фактическом
состоянии; чтобы освободиться от болезни и
обрести радость выздоровления и полноты
сил, он должен принять горькое лекарство
или подвергнуться болезненной операции.
Человек в своем природном, фактическом
состоянии задыхается, страдает от сужения
дыхательных путей, через которые к нему
притекает необходимый ему живительный
воздух; и страдание есть нечто вроде
обжигающего, раскаленного зонда,
прочищающего дыхательные пути и впервые -
если он проник достаточно глубоко! -
дающего человеку возможность вздохнуть
полной грудью, получить свободное общение с
той глубиной, в которой свежий воздух
входит в его кровь, - и, значит, впервые
обрести настоящую радость и полноту жизни.
Путь этот труден: "многими скорбями
надлежит нам войти в царствие Божие"
(Деяние Ап., 14, 22), и, конечно, кто "не
имеет в себе корня и непостоянен", "когда
настанет скорбь", "тотчас соблазняется"
(Матф. XIII, 21) - подобно трусливому
больному, который готов скорее продолжать
страдать своей болезнью и даже умереть от
нее, чем набраться мужества для временных
страданий лечения. Это не меняет того, что
истинный путь человеческой жизни есть путь,
символизируемый родами женщины: "Женщина,
когда рожает, терпит скорбь, потому что
пришел час ее; но когда родит младенца, уже
не помнит скорби от радости" (Иоанн XVI,
21). Яснее всего это понял величайший
христианский гений Франциск Ассизский в
своем прославлении нищеты, как "Прекрасной
Дамы" и "невесты", любовь к которой дарует
человеку неописуемые блаженства; ибо нищета

192

со всеми лишениями и скорбями, с которой
она связана, несет человеку освобождение от
уз и тягот мира, ту высшую свободу,
легкость и независимость духа, которая одна
есть истинное, неземное блаженство.
Поэтому: "удобнее верблюду пройти сквозь
игольные уши, нежели богатому войти в
царствие Божие". Ибо богатство есть цепь,
порабощающая человеческую душу и соблазном
легких, скоропреходящих и суетных радостей
приковывающая его к земному бытию с его
неизбежными волнениями, заботами и
скорбями, т.е. с увековечением его
несовершенного, горького, смутного
состояния. И, напротив, отказ от собирания
сокровищ на земле есть единственное условие
обладания тем "сокровищем на небесах", о
безопасности которого нет надобности
беспокоиться, потому что оно недостижимо ни
для моли и ржи, ни для воров. (Но об этом
мы уже говорили выше).
Что аскетизм, путь лишений и страданий,
ведет к освобождению и истинному блаженству
- это не есть учение, впервые возвещенное
христианством; эта истина была известна
человеческой мысли задолго до него; она
была открыта уже греческой нравственной
мудростью в лице циников и стоиков; в еще
более резкой форме ее проповедовала
индусская религиозная мудрость. Но при этом
остается существенное различие между этими
двумя формами вне-христианского аскетизма,
с одной стороны, и христианским аскетизмом,
с другой. Можно сказать, что греческая и
индусская форма аскетизма суть две крайние
его формы, в промежутке между которыми
находится аскетизм христианский (в
исторических своих проявлениях он, впрочем,

193

часто склонялся к этим двум иным формам -
что было, однако, уже искажением его
истинного существа). Пафос античного аске-
тизма есть эгоистическое утверждение личной
независимости человека, основанное на
равнодушии к миру; пафос индусского
аскетизма есть достижение блаженства через
самоуничтожение, потушение, растворение
индивидуальной человеческой души - пафос
блаженства или состояния к нему близкого,
нирваны. Обе эти крайние формы аскетизма
вместе с тем сходны между собой в том, что
существо блаженства или конечную цель
человеческой жизни они усматривают в покое
равнодушия, в простом отрицательном моменте
избавления от мира или бегства из него. На-
против, христианский аскетизм не считает
высшей целью жизни ни эгоистическое,
отрешенное от общей судьбы мира и других
людей самоутверждение замкнутой в себе и в
этой форме свободной человеческой души, ни
ее растворение, потухание, уничтожение.
Истинная цель человеческой жизни, к которой
хочет вести людей христианство, есть
самоосуществление, расцвет человеческой
души через такое ее самоограничение и
самопреодоление, которое основано на
всеобъемлющей любви к людям и ко всему
бытию, на преодолении эгоистической
самоутвержденности солидарным единством
всех, соучастием в общей судьбе всего мира.
Можно сказать, что если общая цель всякого
аскетизма есть "спасение души",
преодоление, через самоотречение и стра-
дание, ее несовершенства, то только в
христианстве "спасение души" таково, что
есть одновременно и "спасение мира" и
немыслимо вне последнего; напротив, ни в

194

античном, ни в индусском аскетизме путь
спасения не идет через спасение мира;
античный аскетизм есть просто равнодушие к
судьбе мира, основанное на признании
неизменной и неустранимой обреченности мира
на страдания; индусский аскетизм основан на
убеждении, что единственное возможное
спасение мира есть его самоуничтожение, и
что это самоуничтожение осуществимо только
через самоуничтожение, саморастворение по
одиночке каждой человеческой души,
познавшей тщету и суетность мира.
И античный, и индусский, (или вообще
восточный) аскетизм имеют каждый свое
неотразимое очарование, пленяют душу той
очевидной правдой, которая содержится в
каждом из них. В античном аскетизме пленяет
его пафос аристократической свободы души,
стремление освободиться от унизительного
рабства перед слепым, жестоким роком,
правящим мировой жизнью, достигнуть гордой
автаркии - состояния единственно достойного
богоподобия и богосродства человеческой
души. В индусской религиозности пленяет
острота и живость сознания "иного", глу-
бинного, сверхмирного бытия, в котором
преодолена скорбная раздробленность "этого"
мира, его роковая обреченность на
безысходную, мучительную гражданскую войну
всех против всех; пленяет легкость, с
которой люди Индии и Востока встречают
смерть, страдание, отказываются от благ
этого мира. Но обе эти - в одном отношении
сходные, в другом глубоко разнородные -
установки остаются все же односторонними по
сравнению с христианской правдой.
Христианская правда совмещает истину и
античной, и индусской мудрости с другой, не

195

менее существенной истиной - с истиной
любви к бытию , как таковому, с радостным
приятием и благословлением всего конкретно-
сущего, как образа и воплощения абсолютно-
ценного, божественного бытия. Индусский
аскетизм отвергает, как зло, весь мир
вообще; античный аскетизм, ценя красоту
мира, отвергает связь человека с миром, оба
замыкаются от какой-то конкретной
реальности, говорят ей "нет". Христианское
сознание, напротив, радостно и любовно
приемлет все сущее, говорит ему "да",
отвергает только зло, как искажение и
умаление бытия. Для христианства истинное
освобождение и блаженство человеческой души
осуществимо только на пути ее солидарного
соучастия в судьбе вселенского бытия, ее
служения высшей и общей цели всего сущего.
Эта цель есть преображение мира, достижение
состояния, при котором "царство Божие"
господствовало бы на земле, как оно есть
"на небесах".
Что цель христианской активности есть
преображение мира, достижение им
совершенства, - это вытекает из того, что -
в резкой противоположности индусской
религиозной мудрости - мировое бытие есть,
как только что указано, для христианского
сознания не зло, а добро. "Мир" есть зло,
которого мы должны избегать, только
поскольку под миром мы разумеем именно
искаженное, испорченное состояние бытия,
итог его падения. Поскольку же он есть
просто воплощение бытия, он, в качестве
творения Божия, есть благо. Христос нигде
не учит, что плотские нужды человека сами
по себе суть зло, и что надо избегать их
удовлетворения. Он только учит, что не

196

следует обременять душу заботами об их
удовлетворении; "ищите прежде всего Царства
Божия, и все остальное приложится вам". Он
не говорит, что пища, питье, одежда сами по
себе суть нечто дурное; Он только говорит,
что "душа больше пищи", и что Отец Наш
небесный знает, что мы имеем нужду во всем
этом, и Сам озаботится ее удовлетворением;
ссылаясь на пример "полевых лилий", которых
Бог сам одевает так, как не одевался и
Соломон во всей славе его, Христос не
только учит нас не обременять души земными
заботами, но одновременно признает, что
прекрасное одеяние, будучи даром Божиим,
само по себе есть благо - подобно всему
земному бытию, как творению Божию. Он даже
дает обетование, что всякий, кто оставит
все земное ради Него, получит не только
"вечную жизнь в веке грядущем", но " и
ныне, во время сие", "в сто крат более
домов и братьев, и сестер, и отцов, и
матерей, и детей, и земель".
Христианский аскетизм есть, таким
образом, не цель, а лишь средство; цель
есть, напротив, полнота жизни - всяческой
жизни, - небесной, но и земной. Аскетизм
здесь есть не презрение к миру, не
отвержение мира, как зла, а истинный путь к
приятию подлинного, благого существа
вселенского бытия через освобождение души
от рабства перед условиями мирового бытия,
порожденными его искажением и падением.
Именно в силу этого задача христианской
жизни действенна: она есть, с одной сто-
роны, самоотречение, самоочищение через
страдание, преодоление "мира", как низшего,
искаженного состояния бытия, и в этом
смысле уход из мира, - и, с другой стороны,

197

усмотрение высшего, абсолютно-ценного
существа и назначения мировой жизни,
любовное служение совершенствованию мира,
нуждам ближних. В бескорыстной,
самоотверженной любви осуществляется
сочетание отречения от мира и служения миру
- сочетание, столь интимно-тесное, что оба
мотива взаимно обусловливают и осмысляют
друг друга, так что уже нельзя определить,
что здесь основание и что - следствие. Уход
из мира, самоотречение, стремление
возвыситься до сверхмирной установки - все
это мыслимо только как достижение той
глубины или высоты бытия, на которой
кончается всякая замкнутость души в себе
самой, всякая ее забота о ее собственном,
одиночном благе, и душа осуществляет себя
только в солидарности со всеми другими
людьми, только в любовном служении им. И,
напротив, установка преодоления личного
эгоизма, установка самоотверженного
любовного служения людям и спасения мира
немыслима иначе, как через преодоление
человеком земной, мирской его природы,
через подъем души к Богу и ее укоренение в
Боге. Конечно, заповедь: "Возлюби Господа
Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою
твоею и всем разумением твоим", есть
"первая и наибольшая заповедь"; заповедь
"Возлюби ближнего твоего как самого себя"
есть по сравнению с первой лишь "вторая
подобная ей" (Матф. XXII, 37-39; Мк. XII,
30-31; Лк. X, 27). Эта иерархия заповедей
означает лишь, что любовь к людям, как
природное расположение и сочувствие, не
имеющее религиозного корня и смысла, есть
нечто шаткое и слепое, т.е. что истинное
основание любви к ближнему заключается, как

198

мы уже видели, в благоговейном отношении к
божественному началу личности - другими
словами, в "любви к Богу". Но так как сам
Бог "есть любовь", то истинно иметь и
любить Бога и значит иметь любовь, т.е.
любить людей; соблюдение первой заповеди
подлинно удостоверяется соблюдением второй.
Сердце, покинувшее мир, чтобы жить в Боге и
гореть Богом, тем самым горит любовью ко
всем людям; и, обратно, сердце, горящее
истинной любовью (а не только шатким,
пристрастным, субъективным расположением)
тем самым горит Богом и живет в Боге. Обе
заповеди суть лишь два нераздельно
связанных между собой разных момента единой
заповеди - того наставления "быть
совершенным, как совершенен Отец небесный",
которое указует всеопределяющую цель
христианской жизни.
Итак, преодоление мира, как искаженного,
умаленного, больного состояния бытия, и
любовь к миру в его конкретной, живой
первооснове, в которой он есть образ и
воплощение божественного бытия и
божественной ценности, суть две соотноси-
тельные и неразрывносвязанные стороны
одного и того же религиозного устремления.
Соотношение между ними может быть выражено
еще и так. В отношении себя самого человек
не должен думать ни о чем земном, не должен
заботиться о том, "что есть, и что пить, и
во что одеваться"; он должен думать только
о "сокровище на небесах", искать "царства
Божия", т.е. стремиться покинуть низший,
фактический уровень своего бытия и утвер-
ждаться в своей небесной родине, которая
одна только соответствует истинному его
существу и способна дать "покой его душе".

199

Но в отношении других человек, наряду с
заботой о помощи им в таком же духовном их
возвышении и выздоровлении, должен, памятуя
об абсолютной ценности своих ближних,
осуществлять любовь к ним и в облегчении их
телесных нужд, в заботе о тех земных
условиях их жизни, которые необходимы для
самого их бытия; именно поэтому он должен
"накормить голодного, напоить жаждущего,
одеть нагого, принять странника, посетить
больного и заключенного". Охраняя само
несовершенное мирское бытие ближнего, он
тем самым обнаруживает истинную любовь,
т.е. благоговейное отношение к божественной
первосущности их, как личностей. Этим он
удостоверяет свое бытие в Боге, так как
является проводником совершенства и любви
Отца небесного, который заботится о земных
нуждах людей. Это различное отношение к
себе самому и к другим определено тем, что
каждый из нас прикован к низшему, земному,
искаженному бытию только через посредство
своих собственных, личных плотских страстей
и вожделений, своих собственных земных нужд
и потому только их и должен стремиться
преодолевать; на вершине святости - там,
где эта прикованность уже устранена,
кончается и это различие; и св.Франциск
Ассизский мог обнаруживать сострадание даже
к своему собственному телу, как к "брату-
ослу", с которым он ведет общую жизнь и
которого он не хочет слишком истязать и
насиловать.
Так именно из глубины сверхмирной
установки, укорененности души в Боге,
излучается действенная любовь к ближнему,
благословение всего сущего, самоотверженное
служение ему. И обратно; вне этой широты и

200

открытости души, ее любовной устремленности
служить всему конкретному, воплощенному бы-
тию, как оно дано в его земном облике,
связанным с земными нуждами, нет подлинной
открытости души навстречу Богу, нет
подлинной любви к Богу. Эти два внешне
разных направления человеческой духовной
энергии - как бы часто они не расходились в
несовершенном, всегда одностороннем
эмпирическом человеческом существе - сами
по себе и в своей основе совпадают, суть
одно и то же направление. Преодоление
узости, распространение вширь, достижимо
лишь через углубление, устремленность
вглубь. Только видимым образом, для
поверхностного, близорукого взора движение
вглубь есть сужение, уход от широты вне-
шнего бытия; на самом деле охватить эту
широту можно только, достигнув глубины; и
обратно; нет подлинного достижения глубины,
где нет открытости души для любовного
приятия всей широты вселенского бытия.
Единый акт религиозного раскрытия души,
преодоление замкнутости, узости,
сосредоточенности на самой себе, есть
одновременно и нераздельно ее раскрытие и
вглубь и вширь: ибо душа в ее последней
глубине не замкнута, а настежь открыта; и
потому - чем глубже, тем шире.
Отсюда открывается то, что есть самый
центр евангельского нравственного учения:
заповедь нагорной проповеди любить врагов,
благославлять проклинающих, благотворить
ненавидящим, давать просящему, не
противиться злому, отдавать рубашку тому,
кто отнимает верхнюю одежду, подставлять
ударившему в правую щеку и другую щеку. Эта
столь трогательная и столь парадоксальная

201

заповедь - самое прекрасное и самое
странное и трудноприемлемое из всего, что
когда-либо достигло человеческого сознания
- не только постоянно фактически нарушалось
христианским миром по его человеческой
слабости, по неверию и жестокосердию, но по
большей части оставалось неусвоенной в ее
подлинном смысле.
Конечно, нет ни надобности, ни
возможности "объяснить" эту заповедь или
эту духовную установку в той форме, чтобы
логически обосновать ее, вывести ее, как
следствие, из чего-либо иного, более
первичного. Истина ее - при всей ее
парадоксальности, при всем ее
несоответствии обычной мирской мудрости,
основанной на внешнем, земном опыте - раз
высказанная, удостоверяет сама себя,
самоочевидно воспринимается человеческим
сердцем. Но можно и должно разъяснить
подлиннный смысл или содержание этой
заповеди. Непротивление злу, смиренная
готовность безответно терпеть в отношении
себя самого несправедливость и оскорбления
и отдавать еще больше, чем от тебя требуют
- это, прежде всего, не есть выражение
какой-либо духовной пассивности и тем менее
- нравственной робости или дряблости. Че-
ловек, молча переносящий несправедливость и
оскорбления просто по трусости, конечно,
еще более далек от евангельского со-
вершенства, чем тот, кто бурно против них
протестует и воздает злом за зло. Это есть,
напротив, выражение высшей, самой на-
пряженной духовной активности. Далее: эта
заповедь требует от нас парадоксальным
образом еще больше, чем заповедь любить
ближнего, как самого себя: она учит нас

202

любить ближнего - в отношении земных
интересов и страстей - еще больше, чем
самого себя, сознательно идти на
несправедливое распределение благ - именно
в пользу другого и в ущерб самому себе. Это
требование можно понять только в связи с
указанным выше сочетанием самоопределения с
любовью. В своем внутреннем самосознании
человек имеет опыт, что всякое земное
умаление есть духовное обогащение, что
"давать блаженнее, чем брать"; напротив, в
своем отношении к людям человек должен
руководиться прежде всего сознанием
благотворной силы любви, как божественного,
объединяющего, примиряющего и тем
исцеляющего начала, и зловредности всякого
столкновения личных интересов и страстей,
увековечивающих и укрепляющих зло,
разъединенности и взаимной враждебности.
Так как преодоление земной, корыстной,
испорченной природы человека возможно
только, как внутреннее самоопределение, то
оно, как мы знаем, возможно только в от-
ношении себя самого; другому же мы можем
помочь идти этим путем только одним
способом - дать ему ощутить любовь, как
божественную исцеляющую силу. И вместе с
тем, излучение вовне этой силы любви есть
просто непроизвольное, естественное
обнаружение нашей укорененности в Боге,
присутствия Бога любви в нашей душе. Так
оба указанных выше взаимосвязанных
нравственных мотива - самоопределение и
любовь - войдя в некое химическое
соединение между собой, порождают нечто
новое, еще высшее - самоотверженную любовь.
Путь самоотверженной любви оказывается,
таким образом - если можно выразиться здесь

203

трезво-рассудочно - единственным правильным
и плодотворным путем борьбы со злом и
победы над злом. Так как зло есть
обособление, разъединенность, враждебность,
то его можно подлинно преодолеть только
противоположностью - любовью, как огонь
можно потушить только водою, и тьму
рассеять - только светом; и сильнейшая и
чистейшая любовь есть любовь
самоотверженная. Иного способа сущностного,
реального преодоления и уничтожения зла
вообще не существует.
Это учение, несмотря на всю его
очевидность, все же возбуждает естественные
недоумения и возражения в человеческой
душе. Его упрекают прежде всего в том, что
оно предъявляет человеку требование, явно
превышающее его ограниченные нравственные
силы; как обычно говорится в таких случаях,
"это хорошо в теории, но неосуществимо на
практике". Такой упрек - и такое легкое
оправдание непослушания божественному
наставлению - не трудно отвести двумя
простыми указаниями. С одной стороны, это
наставление, подобно всем евангельским
заповедям, только открывает нам идеал
совершенства и тем указует истинный
нравственный путь, предоставляя каждому
идти по этому пути так далеко, как он
может; и, с другой стороны, слабость че-
ловека, как такового, всегда может быть
дополнена помогаюшей ему бесконечной и
всепревозмогающей благодатной силой Бога,
поскольку человек ею проникается. И если
нам известно, увы, достаточное количество
образцов человеческой нравственной слабо-
сти, то нам известны и случаи совершенно
безмерной нравственной силы, когда человек,

204

чувствуя себя руководимым высшею,
безапелляционно-принудительной для сердца
инстанцией, совершает величайшие подвиги,
сознавая, как зто выразил однажды Лютер:
"иначе я не могу".
Но евангельское учение о борьбе со злом
любовью встречает еще иное, менее корыстное
и на первый взгляд более серьезное
возражение. Указывают на то, что фактически
любовь во многих случаях бессильна одолеть
зло, и что отказ от других, более массивных
и земных средств борьбы со злом, именно от
противодействия ему просто силой, т.е. злом
же, но при этих обстоятельствах
благотворным, равнозначен некой
нравственной пассивности, робкой
капитуляции перед фактом зла - что,
очевидно, совершенно недопустимо - по
крайней мере там, где злая воля вредна и
причиняет страдания не нам самим, а нашим
ближним. Но это возражение, сколько бы
правды оно не содержало, основано на
простом - хотя и не всегда легко
сознаваемом - недоразумении: оно бьет мимо
цели, не понимая истинного смысла заповеди
"не противься злу". Оно справедливо только
в отношении того, столь ярко выраженного
Львом Толстым, - ложного понимания этой
заповеди, по которому, следуя не ее духу, а
ее букве, мы должны разуметь под ней
безусловное запрещение всяких
насильственных действий или вообще действий
земного порядка в борьбе со злом, или даже
перед лицом готовящегося или совершающегося
на наших глазах убийства или истязаний
человека должны ограничиться только
любовным увещанием злодея, даже если оно
остается бесплодным. Заповедь Христа

205

очевидно не может стоять в столь вопиющем
противоречии с тем, что нам явственно
говорит наша совесть. Как бы часто люди не
злоупотребляли силой в борьбе со злом, и
сколь бы морально вредно ни было такое
злоупотребление, остается просто очевидным,
что - поскольку мы не в силах одним
любовным увещанием остановить убийцу или
насильника - мы не только вправе, но и
обязаны противодействовать ему силой,
остановить его преступную руку, обезвредить
его, связав и заперев его - в крайнем
случае, если для обороны жертвы не остается
никакой иной возможности, - даже убив его.
Грех убийства в этом случае, оставаясь
грехом, будет все же меньше греха
пассивности во имя нашей чистоты перед ли-
цом совершающего зла; ибо в таком
вынужденном убийстве будет больше любви не
только к жертве готовящегося преступления,
но даже и к самому преступнику, чем в
отказе от успешной борьбы со злом.
Но как совместить такое, диктуемое
простой человеческой совестью, решение с
недвусмысленным евангельским наставлением
"не противься злу" и притом с разъясненным
выше его смыслом, именно, что единственная
сила, побеждающая зло, есть только любовь и
ничто иное? Недоумение легко разрешается по
существу, хотя в порядке психологическом
его иногда не легко найти и усвоить. Прежде
всего: то, что от нас требуется при всех
условиях, это любить ближнего, и никогда не
отвечать на зло злом, существо которого
есть именно ненависть. Эта заповедь по
существу абсолютно ненарушима, как бы часто
люди по своему несовершенству ее ни
нарушали. Любить и жалеть человека - в том

206

числе и преступника - можно и должно даже в
крайнем случае, когда вынужден бываешь
преградить совершение зла таким грехом, как
убийство преступника. Дело в том, что
евангельская мораль - я уже говорил об этом
- не есть закон, повелевающий или
запрещающий определенные действия, а есть
указание верного пути к совершенствованию
внутреннего строя души (и отношений между
людьми). Так она наставляет нас всегда
любить ближних и изгонять всякую корысть и
ненависть из отношения к людям; но она
отнюдь не запрещает нам - в форме
отвлеченного правила действия - в случаях,
когда это диктуется именно любовью,
физически противодействовать злой воле даже
самыми суровыми мерами. Правда, человеку
психологически трудно совершать такие
насильственные действия, не поддаваясь при
этом внутренней силе злобы и ненависти;
трудно, но не невозможно. Ибо по существу
дела здесь нет никакого непримиримого
противоречия - по той простой причине, что
две разнородные обязанности относятся к
совершенно разным объектам: основная запо-
ведь любви есть требование определенного
умонастроения и отношения к людям,
требование же морально необходимого на-
сильственного вмешательства для ограждения
жизни от зла есть требование определенных
внешних действий. Но еще раз: как все же с
тем смыслом евангельского наставления, что
зло нельзя победить насилием и каким-либо
вообще земными средствами? Здесь надлежит
отчетливо различать две вещи: подлинное
преодоление зла в смысле сущностного его
уничтожения, и простое ограждение жизни от
разрушительного действия зла. Место -

207

пребывание зла, как и добра, есть только
незримая глубина человеческой души,
недостижимая ни для каких внешних насиль-
ственных действий, и достижимая только для
духовных сил любви - или ненависти.
Никакими внешними действиями, ника-
кимпринуждением - вплоть до уничтожения
через убийство самого преступника - нельзя
сущностно уничтожить, развеять зло,
потушить пожар злых страстей. Но наряду с
этой обязанностью сущностно уничтожать или
ослаблять зло любовью, мы имеем еще иную
обязанность, также диктуемую любовью:
спасать людей от действия существующего зла
путем простого ограждения мира, путем
возможного изолирования зла, преграждения
ему путей для его разрушительного действия.
Евангельский завет "не противься
злу"означает наставление не отвечать злом
на зло, не мстить, а напротив, отвечать на
зло добром - любовью. Он означает
одновременно, как уже указано, наставление
не огорчаться, а напротив, радоваться
всякому, наносимому нам самим, земному
ущербу, так как он имеет даже
благотворительное действие для нашей
внутренней духовной жизни, помогая нам
подыматься и обретать "сокровище на
небесах". Но этот евангельский завет не
может означать равнодушия к страданиям
других, причиняемых злом, отказа от земных
активных мер противодействия злу. Напротив,
всюду, где мы не можем облегчить нужды
наших ближних одним лишь излучением
благодатных сил, именно любовь диктует нам
обязанность помочь им всеми земными
средствами - так же как, несмотря на
сущность заботы о земных благах, мы обязаны

208

накормить голодного, напоить жаждущего,
одеть нагого. Христианская любовь должна -
именно в силу разъясненной выше
двойственности нашей человеческой природы -
осуществляться одновременно двумя путями:
непосредственным излучением благодатных сил
любви, поскольку мы им причастны, - и
исполнением долга любви через земные - и
потому иногда обремененные грехом -
действия, направленные на облегчение участи
наших ближних*.






















____________________
* В этой последней части размышления этой
главы мне пришлось вкратце повторить
мысль, подробно обоснованную мною в книге
"Свет во тьме", гл. 4.

209



М. ДЕ УНАМУНО



ЛЮБОВЬ, БОЛЬ, СОСТРАДАНИЕ И ЛИЧНОСТЬ*

Каин:.............
............я хочу изв
едать
Бессмертие заране.
Люцифиер: Ты изведал.
Каин: Когда и как?
Люцефир: Страдая.

(Лорд Байро. Каин,
акт II, сцена I)1

Любовь, дорогой мой читатель и брат, это
самое что ни на есть трагическое в мире и в
жизни; любовь - дитя обмана и мать
разочарованья; любовь - утешение в
безутешности, единственное лекарство против
смерти, а по сути своей - ее сестра.

Fratelli, a un tempo stesso, Amore e Morte
Jngenero la sorte2,

как пропел Леопарди.
Любовь с неистовством ищет в любимом
чего-то превыше него, а не находя,
отчаивается.
____________________
* Глава из книги: Unamuno M. de. Del
sentimiento tragico de la vida enlos hom-
bres yen los pueblos. Madrid, 1971.
Перевод Е.Гаражджи.

210

Говоря о любви, мы всегда имеем в виду
половую любовь, любовь между мужчиной и
женщиной ради продолжения человеческого
рода на земле. Именно это и не позволяет
нам свести любовь ни к чисто умственному,
ни к чисто волевому, отбросив
чувствительное, или, если угодно,
чувственное в ней. Ведь любовь не есть, в
сущности, ни идея, ни воля: она скорее
чувство; любовь это нечто даже и в духе
телесное. Благодаря любви мы чувствуем все
то, что есть в духе от тела.
Половая любовь это обобщающий тип всякой
другой любви. В любви и посредством нее мы
ищем увековечения, но мы увековечиваемся на
земле лишь при условии, что умрем, отдадим
свою жизнь другому. Простейшие зверьки,
самые крохотные живые существа размножаются
делением, распадаясь, переставая быть тем
целым, чем были прежде.
Но исчерпанная в конце концов жизненная
сила бытия, размножающегося посредством
такого деления, должна время от времени
возобновлять источник жизни путем
соединения двух приходящих в упадок
индивидов, т.е. посредством так называемого
спряжения одноклеточных. Они соединяются,
чтобы вновь, с еще большей энергией
разъединиться. И всякий акт рождения есть
некое - полное либо частичное - прекращение
бытия того, что было, некое саморазрушение,
частичная смерть. Жить это значит
плодоносить, увековечиваться, а
увековечиваться и плодоносить - это значит
умирать. Быть может, высшее наслаждение
рождения - это не что иное, как пред-
вкушение смерти, разрыв своей собственной
жизненной сущности. Мы соединяемся с дру-

211

гим, но лишь для того, чтобы разъединиться;
это интимнейшее объятие - не что иное, как
интимнейший разрыв. В своей сущности
сексуальное любовное наслаждение, родовой
спазм, есть ощущение воскрешения,
воскрешения в другом, ведь только в других
мы и можем воскреснуть, чтобы
увековечиться.
Несомненно, в основе любви, какой она
предстает перед нами в своей примитивной
животной форме, в том неодолимом инстинкте,
который заставляет самца и самку
соединяться в неистовом порыве, есть что-то
трагически разрушительное. Ведь именно то,
что соединяет тела, разъединяет души;
заключая объятия, двое столь же ненавидят
друг друга, сколь и любят, а главное - они
вступают в борьбу, борьбу за некоего
третьего, еще не обретшего жизни. Любовь -
это борьба, и есть такие животные, у
которых самец, соединившись с самкой, дурно
обращается с нею, а есть и такие, у которых
самка пожирает самца после того, как он
оплодотворит ее.
О любви говорят, что она - взаимный
эгоизм. Действительно, каждый из любовников
стремится овладеть другим, а домогаться
посредством другого, не помышляя и не помня
в это время о нем, своего собственного
увековечения, которое и является целью, что
это как не алчность? И кто-то для того,
чтобы вернее увековечиться, быть может,
станет хранить девственность. И делать это
он будет для того, чтобы увековечить нечто
более человеческое, нежели тело.
Ведь то, что любовники увековечивают на
земле, есть тело боли, боль, смерть. Любовь
- сестра, дочь и в то же время мать смерти,

212

которая приходится ей сестрой, матерью и
дочерью. И потому в глубинах любви есть
глубины вечного отчаяния, из которого
вырастают надежда и утешение. Ибо из той
телесной, примитивной любви, о которой я
веду речь, из этой любви всякого тела с его
чувствами, являющейся животным истоком
человеческого общества, из этой
влюбленности возникает любовь духовная и
сопряженная с болью.
Эта иная форма любви, любовь духовная,
рождается из боли, из смерти любви
телесной; она рождается также из
сострадательного чувства покровительства,
которое родители испытывают к своим
беспомощным малюткам. Любовникам не достичь
самоотверженной любви, истинного единения
душ, а уже не одних только тел, до тех пор,
пока могучий молот боли не раздробит их
сердец, перемолов их в одной и той же ступе
страдания. Чувственная любовь соединила их
тела, но разъединила души, оставляя их
чуждыми друг другу, но от этой любви имели
они плод тела - сына. А сын этот, рожденный
в смерти, вдруг заболел и умер3. И
случилось так, что над этим плодом их
телесного соединения и духовного
разъединения, или взаимного отчуждения,
когда боль разъединила и охладила их тела,
но соединила их души, любовники, родители,
заключили объятие отчаяния, и тогда из
смерти сына тела родилась истинная,
духовная любовь. Иначе говоря, порвались
связавшие их телесные узы, и они вздохнули
свободно. Ибо духовной любовью люди любят
друг друга лишь тогда, когда они вместе
испытали одну и ту же боль, когда вместе,
запряженные в ярмо одной общей боли,

213

подолгу вспахивали каменистую землю. Лишь
тогда они понимают и чувствуют друг друга,
и сочувствуют друг другу в общем своем
несчастии, сострадают и любят друг друга.
Ведь любить это и значит сострадать, и если
тела соединяет наслаждение, то души
соединяет страдание.
Все это ощущается в высшей степени ясно и
сильно уже там, где появляется на свет,
пускает корни и растет какая-нибудь тра-
гическая любовь, из числа тех, что
вынуждены бороться с неумолимыми законами
Судьбы, появились не ко времени либо на
беду, до или после подходящего момента или
же за пределами той нормы, в которой мир,
т.е. обычай, мог бы их допустить. Чем
больше преград возвели Судьба и мир с его
законом между влюбленными, тем с большею
силой чувствуют они привязанность друг к
другу, и счастье их любви имеет горький
вкус, из-за невозможности любить друг друга
открыто и свободно усиливается боль,
которую они испытывают, и они до глубины
души сочувствуют друг другу, а это их общее
сочувствие, это их общее несчастье и общее
счастье, в свою очередь, поддерживает огонь
их любви и дает ей пищу. Они страдают своим
наслаждением, наслаждаясь своим страданием.
Они ставят любовь свою вне мира, и сила
этой несчастной любви, изнемогающей под
бременем Судьбы, заставляет их интуитивно
предчувствовать мир иной, в котором нет
закона, кроме свободы любви, мир иной, в
котором нет ей преград, потому что нет
плоти. Ведь ничто не внушает нам столько
надежды и веры в мир иной, как
невозможность действительного осуществления
нашей любви в этом мире плоти и иллюзий.

214

А материнская любовь, что это как не
сочувствие слабому, жалкому, беззащитному
малютке, который нуждается в материнском
молоке и материнской заботе?
Любить духовно - значит сочувствовать, и
кто сильнее сочувствует, тот сильнее любит.
Человек вспыхивает горячей любовью к своим
ближним именно потому, что доходит до
предела своего собственного несчастья,
призрачности, ничтожности своего
собственного существования, и обратив вслед
за тем свои таким вот образом раскрытые
глаза на себе подобных, видит и их тоже
несчастными, призрачными, ничтожными,
сочувствует им и любит их.
Человек жаждет любви, или, что то же
самое, жаждет сочувствия. Человек хочет,
чтобы ему сопереживали, чтобы разделяли его
беды и печали. Когда нищий у дороги
показывает путнику свою язву или гангренную
культю, то в этом есть нечто большее, чем
просто уловка с целью получить милостыню.
Скорее всего, именно милостыня, а не
помощь, облегчающая тяготы жизни, является
сочувствием. Нищий не почувствует
благодарности за милостыню, которую ему
подают, отвернувшись, чтоб не видеть его и
пройти стороной, благодарен он будет скорее
за то, что посочувствовали, не оказав
никакой помощи, чем если бы, оказав помощь,
не посочувствовали, хотя, с другой стороны,
он, может быть, и предпочел бы это
последнее. Если не верите, посмотрите, с
каким наслаждением рассказывает он о своих
несчастьях тому, кто внимает ему с
волнением. Он жаждет сострадания, любви.
Как я уже сказал, именно любовь женщины
по самой сути своей всегда сострадательная,

215

материнская. Женщина покоряется влюбленному
потому, что чувствует, как он страдает от
любви. Изабелла почувствовала сострадание к
Лоренцо, Джульетта - к Ромео, Франческа - к
Паоло. Женщина как будто говорит: "Иди же,
бедненький, и не мучайся так из-за меня!".
И потому ее лобовь нежнее и чище, чем
любовь мужчины, она и сильнее, и дол-
говечней.
Итак, сочувствие есть сущность духовной
человеческой любви, любви, сознающей себя,
любви, не являющейся чисто животной, любви
разумной личности, наконец. Любовь состра-
дает, и чем больше сострадают, тем больше
любят.
Перефразируя mihil molitum quin
praecognitum4, я бы сказал: nihil cognitum
quin praevolitum, мы не знаем ничего
такого, чего бы прежде так или иначе не
желали, и даже подчеркнул бы, что
невозможно хорошо знать то, чего мы прежде
не любили, чему не сострадали.
Любовь, эта пылкая страсть, самая
возвышенная и самая глубокая, растет,
распространяясь на все вокруг, сострадая
всему. Соответственно, ты углубляешься в
самое себя и в самое себя погружаешься,
открывая свою собственную ничтожность,
обнаруживая, что ты не есть все то, что не
ты, не являешься тем, чем хотел бы быть,
что, наконец, ты - не более чем пустяк. И
прикоснувшись к своей собственной
ничтожности, не ощутив в себе никакой
прочной основы, не достигнув ни своей
собственной бесконечности, ни тем более
своей собственной вечности, ты всем сердцем
сочувствуешь самому себе и вспыхиваешь
болезненной любовью к себе самому, убивая

216

то, что называется собственно любовью; это
не что иное, как род чувственного
наслаждения самим собою, что-то вроде
плотского удовольствия, которое твоя душа
испытывает от себя самой.
Духовная любовь к самому себе,
сострадание к самому себе, вероятно, может
быть названа эгоизмом; однако, это нечто
совершенно противоположное заурядному
эгоизму. Ведь от этой любви, или
сострадания, к самому себе, от этой полной
безнадежности - ибо как до твоего рождения
тебя не было, так и после смерти тебя не
будет, - ты переходишь к состраданию, то
есть любви, ко всем своим собратьям по
призрачности, несчастным теням, которые
бредут от ничто к ничто, искрам сознания,
вспыхивающим на миг в бесконечном и вечном
мраке. А от сострадания к другим людям,
своим ближним, через сострадание к самым
близким, к тем, кто живет рядом с тобой, ты
переходишь к состраданию ко всему живому, и
даже, может быть, не живому, но
существующему. Та далекая звезда, что сияет
там, наверху, станет пеплом, как только
день погасит ночь, и перестанет сиять и
существовать, а подобно ей перестанет
существовать и все звездное небо.
Несчастное небо!
И если мы испытываем боль от того, что
однажды нам придется прекратить свое
существование, то, может быть, еще мучи-
тельнее было бы быть всегда одним и тем же
и не более, чем одним и тем же, не в силах
быть одновременно другим, не в силах быть
одновременно всем прочим, не в силах быть
всем.


217

Если ты созерцаешь вселенную, самое
близкое и самое глубинное, что ты можешь в
ней увидеть, - в тебе самом; если ты
чувствуешь, а уже не только созерцаешь, все
вещи в своем сознании, где все они оставили
свой болезненный след, то ты дойдешь до
самого дна отвращения к существованию,
омута суеты сует. Именно таким путем ты и
достигнешь сострадания ко всему,
универсальной любви.
Чтобы почувствовать любовь, сострадание,
ко всему, - человеческому и
нечеловеческому, живому и неживому, -
необходимо ощутить все внутри себя самого,
все персонализировать. Ибо любовь
персонализирует все, что любит, все, чему
сочувствует. Мы сострадаем лишь тому, то
есть любим лишь то, что нам подобно и
постольку, поскольку оно нам подобно, и тем
более, чем более оно уподобляется нам, так
наше сострадание, а с ним и наша любовь к
вещам растет благодаря обнаружению их
сходства с нами. Или скорее это сама собой
растущая любовь, именно она открывает нам
это сходство. Если я начинаю сострадать
бедной звезде, которая однажды должна будет
угаснуть в небе, и любить ее, то это
потому, что любовь, сострадание, заставляет
меня предчувствовать в ней более или менее
темное сознание, заставляющее ее страдать
от того, что она не более, чем звезда, и
однажды должна будет прекратить свое
существование. Таким образом, всякое со-
знание есть сознание смерти и боли.
Сознание, conscientia, есть соучаствующее
познание, сочувствие, а со-чувствовать -
значит со-страдать.


218

Любовь персонализирует все, что любит.
Достаточно полюбить идею, чтобы
персонализировать ее. И когда любовь так
велика, так жива, так сильна, так
безудержна, что любит все, тогда она
персонализирует все и обнаруживает, что
тотальное Все, Вселенная, это тоже
Личность, наделенная Сознанием, Сознанием,
которое, в свою очередь, страдает и любит,
то есть является сознанием. Это Сознание
Вселенной, открытое любовью, персона-
лизирующей все, что ею любимо, и есть то,
что мы назвываем Богом. И таким образом
душа сострадает Богу и сама чувствует Его
сострадание, она любит Его и себя чувствует
любимой Им, находя приют своему несчастью в
лоне вечного и беспредельного несчастья, то
есть увековеченного и обеспределенного
высшего счастья.
Таким образом, Бог есть персонализация
тотального Все, вечное и беспредельное
Сознание Вселенной, Сознание, обремененное
материей и борющееся с нею, чтобы
освободиться от нее. Мы персонализируем Все
для того, чтобы спастись от ничто, и
единственная поистине таинственная тайна
есть тайна боли.
Боль есть дорога сознания, и именно
благодаря ей живые существа обретают
самосознание. Ведь иметь сознание самого
себя, быть личностью, - значит знать и
чувствовать себя отличным от всех прочих
существ, а почувствовать это отличие можно
только как удар, как более или менее
сильную боль, как ощущение собственной
границы. Сознание самого себя есть не что
иное, как сознание своей собственной
ограниченности. Я чувствую свое собственное

219

я тогда, когда чувствую, что я не являюсь
всем прочим; знать и чувствовать границу,
до которой я есмь, значит знать, где
прекращается мое существование и меня уже
нет.
Да и как же можно было бы узнать о своем
существовании, если в той или иной мере не
страдать? Как обратиться к себе, достичь
рефлексивного сознания, не испытав боли? В
наслаждении забывают о себе, забывают о
своем существовании, переходя в другого,
отчуждаются. Зато погружаются в себя,
обращаются к себе только в страдании.

Nessum maggier dolore
che ricordarsi del tempo
felice
nella miseria5,

сказал Данте Франческе да Римини (Ад, V,
121-123) ; но если нет большей муки, чем
помнить радостные времена в несчастии, то,
напротив, нет наслаждения большего, чем
помнить о несчастии во времена процветания.
"Самая тяжелая мука на свете для
человека - многое понимать и не иметь силы
бороться с судьбой" (Polla frueuta mhdenos
cratetn), как согласно Геродоту (кн. IX,
гл. 16), на одном пире сказал некий перс
некому фиванцу. Так оно и есть. Все или
почти все можем мы охватить сознанием или
желанием, и ничего или почти ничего -
волей. И счастье не в созерцании - о нет! -
ежели это созерцание означает бессилие. Из
этого столкновения между нашим знанием и
нашей силой возникает сострадание.
Мы испытываем сострадание к тому, что нам
подобно, и сострадание наше тем сильнее,

220

чем сильнее и глубже чувствуем мы это
подобие. И если можно сказать, что это
подобие вызывает в нас сострадание, то
можно утверждать также, что именно наше
стремительно изливающееся на все вокруг
сострадание заставляет нас открывать
подобие всех вещей нам, ту всеобщую связь,
что соединяет нас с ними в страдании.
Наша борьба за обретение, сохранение и
приумножение своего собственного сознания
заставляет нас обнаружить в движениях и
превращениях всех вещей единую борьбу за
обретение, сохранение и приумножение
сознания, к которому стремится все на
свете. Как мои близкие, так и все остальные
люди чувствуют - или, вернее, сочувствуют -
состояние сознания, идентичное моему
собственному, складывающемуся под влиянием
моих собственных действий. Когда я слышу
крик моего брата, моя собственная боль
просыпается и кричит в недрах моего
сознания. И точно так же я ощущаю боль
животных и боль, которую испытывает дерево,
когда у него обламывают ветку, - особенно
если я обладаю живой фантазией, то есть
способностью интуиции, внутреннего
видения6.
Отправляясь от самих себя, от своего
собственного человеческого сознания,
которое и есть то уникальное, что мы чув-

<<

стр. 6
(всего 9)

СОДЕРЖАНИЕ

>>