стр. 1
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Жан БОДРИЙЯР
СИСТЕМА ВЕЩЕЙ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «РУДОМИНО» МОСКВА, 2001
ББЛ 84.4. Фр. Б75
Перевод выполнен по изданию:
Jean Baudrillard. Le systeme des objets.
Gallimard, 1991 (Collection Tel)
Перевод с французского
и сопроводительная статья
С. Зенкина
ISBN 5-7380-0156-7 ISBN 5-7380-0038-2
© Издательство «Рудомино». 2001 © С.H. Зенкин, перевод. 1995, 2001

О ПЕРВОЙ КНИГЕ ЖАНА БОДРИЙЯРА...........................................................................................................2
Введение ......................................................................................................................................................................4
А. ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА, ИЛИ ДИСКУРС ОБЪЕКТА..............................................................7
I. Структуры расстановки ......................................................................................................................................................7
ТРАДИЦИОННАЯ ОБСТАНОВКА................................................................................................................................................................7
СОВРЕМЕННАЯ ВЕЩЬ, СВОБОДНАЯ В СВОЕЙ ФУНКЦИИ.............................................................................................................8
ИНТЕРЬЕР-МОДЕЛЬ ........................................................................................................................................................................................9
Корпусные блоки.............................................................................................................................................9
Стены и свет...................................................................................................................................................10
Освещение......................................................................................................................................................11
Зеркала и портреты........................................................................................................................................11
Часы и время ..................................................................................................................................................12
НА ПУТИ К СОЦИОЛОГИИ РАССТАНОВКИ? ..................................................................................................................................... 12
ЧЕЛОВЕК РАССТАНОВКИ ......................................................................................................................................................................... 13
II. Структуры среды...............................................................................................................................................................15
СМЫСЛОВЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ СРЕДЫ: КРАСКИ .................................................................................................................................... 15
Традиционная окраска ..................................................................................................................................15
«Природная» окраска ....................................................................................................................................15
«Функциональная» окраска ..........................................................................................................................17
Тепло и холод.................................................................................................................................................18
СМЫСЛОВЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ СРЕДЫ: МАТЕРИАЛЫ .................................................................................................18
Природное и культурное дерево.................................................................................................................................................................... 18
Логика среды ..................................................................................................................................................................................................... 19
Материал-модель: стекло..............................................................................................................................20
ЧЕЛОВЕК ОТНОШЕНИЙ И СРЕДЫ................................................................................................................................21
Мягкая мебель................................................................................................................................................21
Окультуренность и цензура..........................................................................................................................22
СМЫСЛОВЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ СРЕДЫ: ЖЕСТУАЛЬНОСТЬ И ЕЕ ФОРМЫ ...........................................................23
Традиционная жестуальность усилия..........................................................................................................23
Функциональная жестуальность контроля..................................................................................................24
Новое оперативное поле ...............................................................................................................................24
Миниатюризация ...........................................................................................................................................25
СТИЛИЗАЦИЯ -СПОДРУЧНОСТЬ - УПАКОВКА ........................................................................................................26
Конец символического измерения ...............................................................................................................27
Абстракция могущества................................................................................................................................27
Функционалистский миф..............................................................................................................................28
Функциональная форма: зажигалка .............................................................................................................29
Формальная коннотация: крыло автомобиля..............................................................................................29
Алиби формы .................................................................................................................................................30
III. Заключение: природность и функциональность........................................................................................................31
ПРИЛОЖЕНИЕ: ДОМАШНИЙ МИР И АВТОМОБИЛЬ .............................................................................................32
В. НЕФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА, ИЛИ ДИСКУРС СУБЪЕКТА ...................................................34
I. Маргинальная вещь — старинная вещь ........................................................................................................................34
ЭФФЕКТ СРЕДЫ: ИСТОРИЧНОСТЬ ....................................................................................................................................................... 35
СИМВОЛИЧЕСКИЙ ЭФФЕКТ: МИФ О ПЕРВОНАЧАЛЕ .................................................................................................................. 35
«ПОДЛИННОСТЬ» ......................................................................................................................................................................................... 36
НЕОКУЛЬТУРНЫЙ СИНДРОМ: РЕСТАВРАЦИЯ................................................................................................................................ 36
СИНХРОНИЯ, ДИАХРОНИЯ, АНАХРОНИЯ .......................................................................................................................................... 38
ОБРАТНАЯ ПРОЕКЦИЯ: ТЕХНИЧЕСКИЙ ПРЕДМЕТ У ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕКА ...................................................... 39
РЫНОК СТАРИНЫ......................................................................................................................................................................................... 39
КУЛЬТУРНЫЙ НЕОИМПЕРИАЛИЗМ ..................................................................................................................................................... 40
II. Маргинальная система: коллекция ............................................................................................................................... 40
ВЕЩЬ, АБСТРАГИРОВАННАЯ ОТ ФУНКЦИИ .................................................................................................................................... 40
ПРЕДМЕТ-СТРАСТЬ...................................................................................................................................................................................... 41
ЛУЧШЕЕ ИЗ ДОМАШНИХ ЖИВОТНЫХ ............................................................................................................................................... 42
СЕРИЙНАЯ ИГРА ........................................................................................................................................................................................... 43
ОТ КОЛИЧЕСТВА К КАЧЕСТВУ: УНИКАЛЬНАЯ ВЕЩЬ ................................................................................................................. 43
ВЕЩИ И ПРИВЫЧКИ: ЧАСЫ..................................................................................................................................................................... 44
ВЕЩЬ И ВРЕМЯ: УПРАВЛЯЕМЫЙ ЦИКЛ............................................................................................................................................. 45
ТАИМАЯ ВЕЩЬ: РЕВНОСТЬ...................................................................................................................................................................... 46
ДЕСТРУКТУРИРУЕМАЯ ВЕЩЬ: ПЕРВЕРСИЯ ..................................................................................................................................... 47
ОТ СЕРИЙНОЙ МОТИВАЦИИ К МОТИВАЦИИ РЕАЛЬНОЙ .......................................................................................................... 49
САМОНАПРАВЛЕННЫЙ ДИСКУРС ........................................................................................................................................................ 50
С. МЕТА- И ДИСФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА: ГАДЖЕТЫ И РОБОТЫ .......................................51
«ТЕХНИЧЕСКАЯ» КОННОТАЦИЯ: АВТОМАТИКА...................................................................................................51
«ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ» ТРАНСЦЕНДЕНТНОСТЬ .....................................................................................................51
ФУНКЦИОНАЛЬНОЕ ОТКЛОНЕНИЕ: ГАДЖЕТ ................................................................................................................................. 52
ПСЕВДОФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ: «ШТУКОВИНА» .......................................................................................................................... 53
МЕТАФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ: РОБОТ.................................................................................................................................................. 55
АВАТАРЫ ТЕХНИКИ .................................................................................................................................................................................... 58
ТЕХНИКА И СИСТЕМА БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО ................................................................................................................................. 60
D. СОЦИОИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ВЕЩЕЙ И ПОТРЕБЛЕНИЯ ..............................................63
I. Модели и серии....................................................................................................................................................................63
ДОИНДУСТРИАЛЬНАЯ ВЕЩЬ И ИНДУСТРИАЛЬНАЯ МОДЕЛЬ ................................................................................................. 63
«ПЕРСОНАЛИЗИРОВАННАЯ» ВЕЩЬ...................................................................................................................................................... 64
Выбор..............................................................................................................................................................64
Маргинальное отличие..................................................................................................................................65
ИДЕАЛЬНОСТЬ МОДЕЛИ ........................................................................................................................................................................... 66
ОТ МОДЕЛИ К СЕРИИ.................................................................................................................................................................................. 67
Технический дефицит ...................................................................................................................................67
Дефицит «стиля» ...........................................................................................................................................68
Классовая рознь .............................................................................................................................................69
Привилегия актуальности.............................................................................................................................69
Личность в беде .............................................................................................................................................70
Идеология моделей........................................................................................................................................71
II. Кредит..................................................................................................................................................................................72
ПРАВА И ОБЯЗАННОСТИ ГРАЖДАНИНА ПОТРЕБИТЕЛЯ ............................................................................................................ 72
ОПЕРЕЖАЮЩЕЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ: НОВАЯ ЭТИКА .......................................................................................................................... 73
ПРИНУДИТЕЛЬНОСТЬ ПОКУПКИ.......................................................................................................................................................... 74
ВОЛШЕБСТВО ПОКУПКИ .......................................................................................................................................................................... 74
ДВОЙСТВЕННОСТЬ ДОМАШНИХ ВЕЩЕЙ .......................................................................................................................................... 75
III. Реклама ..............................................................................................................................................................................75
ДИСКУРС О ВЕЩАХ И ДИСКУРС-ВЕЩЬ .............................................................................................................................................. 76
РЕКЛАМНЫЙ ИМПЕРАТИВ И ИНДИКАТИВ ....................................................................................................................................... 76
ЛОГИКА ДЕДА МОРОЗА .............................................................................................................................................................................. 77
ИНСТАНЦИЯ МАТЕРИ: КРЕСЛО «ЭРБОРН» ....................................................................................................................................... 77
ФЕСТИВАЛЬ ПОКУПАТЕЛЬНОЙ СПОСОБНОСТИ........................................................................................................................... 79
ДВОЙСТВЕННАЯ ИНСТАНЦИЯ: ОДАРИВАНИЕ И ПОДАВЛЕНИЕ................................................................................. 80
ПРЕЗУМПЦИЯ КОЛЛЕКТИВА................................................................................................................................................................... 82
Стиральный порошок «Пакс».......................................................................................................................82
ГАРАП............................................................................................................................................................84
НОВЫЙ ГУМАНИЗМ?................................................................................................................................................................................... 84
Серийная постановка рефлекса ....................................................................................................................84
НОВЫЙ ЯЗЫК? ............................................................................................................................................................................................... 87
Универсальный код: стэндинг......................................................................................................................90
Заключение: к определению понятия «потребление»................................................................................91
СОДЕРЖАНИЕ .......................................................................................................................................................94



О ПЕРВОЙ КНИГЕ ЖАНА БОДРИЙЯРА
«Система вещей» вышла впервые в 1968 году и сразу принесла славу своему автору,
французскому ученому и эссеисту Жану Бодрийяру (род. в 1929 г.). Целая сфера современного
общественного быта — потребление товаров, вещей — открылась в ней для исследования
строгими научными методами и одновременно для глубокой социальной критики.
Потребление, по мысли Бодрийяра, - это характерно современный феномен, определяющий
признак так называемого общества изобилия. В таком обществе использование вещей не
исчерпывается их простым практическим применением (какое имело место всегда и всюду) или
даже их семиотическим применением как знаков отличия, богатства, престижа и т.д. (что тоже
встречается во всех человеческих обществах). Потребление — это интенсивный процесс выбора,
организации и регулярного обновления бытовых вещей, в котором неизбежно участвует каждый
член общества. Приобретая вещи, человек стремится к вечно ускользающему идеалу - модному
образцу-модели, опережает время благодаря покупке в кредит, пытается зафиксировать и
присвоить себе время, собирая старинные, коллекционные вещи. Свои фантазмы и тревоги он
проецирует на технические игрушки современной цивилизации - так называемые «гаджеты», на
сложные автоматы и полуфантастических роботов, этот гибрид вещи и человека. Для утверждения
и регулирования такого способа обращения с вещами служит реклама, цель которой — не столько
способствовать продаже того или иного конкретного товара, сколько внедрять в сознание людей
целостный образ общества, «одаривающего» своих членов материальными благами. Понятое
таким образом, потребительство не знает предела
4
и насыщения, поскольку имеет дело не с вещами как таковыми, а с культурными знаками, обмен
которыми идет непрерывно и бесконечно, со все нарастающей скоростью. Эти знаки четко
соотносятся друг с другом в рамках структурного кода, зато все больше отрываются от
референтного, то есть собственно человеческого (личностного или родового) смысла; это знаки
дегуманизированной культуры, в которой человек отчужден.
«Система вещей» вышла в пору расцвета французского структурализма и поначалу могла
восприниматься как одно из произведений этого научного направления. Действительно, Бодрийяр
широко пользуется лингвистическими категориями структуральной семиотики — прежде всего
понятием «коннотации», дополнительного смысла, приписываемого обществом обычному знаку
или, в данном случае, вещи; он открыто опирается на опыт Ролана Барта, который в книге
«Мифологии» (1957) обосновал это понятие и в работах последующих лет стремился
распространить семиотические методы на сферу повседневного быта. Само название книги
Бодрийяра — «Система вещей» - соотносится с заголовком последней на тот момент работы Барта
«Система моды» (1967), с которой ее сближает и задача методического описания легковесной,
казалось бы, сферы бытовых вкусов и привычек как стройной многоуровневой системы значений.
Однако первая книга Бодрийяра уже содержит в себе и неявную критику структурализма: дело в
том, что системное манипулирование вещами-знаками, которым занимается структуралист-
аналитик, имеет себе соответствие и на уровне самого «общества потребления» -например, в той
же деятельности коллекционера. Структурный метод из научного метаязыка, метода критики
современного общества незаметно превращается в один из объектов критического анализа.
Подобное происходит в «Системе вещей» и с марксизмом, популярным в то время среди
французских интеллектуалов (не лишне напомнить, что книга вышла в 1968 году - в год
«студенческой революции» в Париже, причем застрельщиками массовых выступ-
5
лений явились тогда студенты Нантерского университета -того самого, где преподавал
социологию Жан Бодрийяр). С одной стороны, в книге сделана попытка углубить марксистскую
критику буржуазного общества, выявив механизмы подчинения, отчуждения личности не только в
сфере товарного производства, но и в сфере потребления, которую марксисты до тех пор были
скорее склонны считать прибежищем человеческой свободы и индивидуальности. С другой
стороны, такое углубление и расширение перспективы вскоре показало Бодрийяру, что сам
феномен капиталистического производства в новейшую эпоху уже не является центральным и
определяющим, что он сам включен в систему знаковых отношений на правах более или менее
условной подсистемы. Поэтому Бодрийяру пришлось заменить политическую экономию
материального производства и обращения более обобщенной «политической экономией знака»
(«К критике политической экономии знака», 1972), а само производство предстало ему
обманчивым призраком-симулякром, кривым зеркалом общественного сознания («Зеркало
производства», 1973).
В «Системе вещей» впервые вводится, хотя и без четкого определения, это центральное понятие
зрелого Бодрийяра — «симулякр», то есть ложное подобие, условный знак чего-либо,
функционирующий в обществе как его заместитель. Примеры, приводимые автором книги
(например, симулякр природности, которой искусственно окружает себя отдыхающий «на лоне
природы» отпускник, или же симулякр истории, ностальгически обустраиваемый хозяином со-
временного дома путем включения в его конструкцию остатков старинной фермы, разрушенной
при его строительстве), показывают, что он и здесь исходит из размышлений Р.Барта об
обманчивой «натурализации» идеологических значений, о превращении реальной природы (или
же истории) в условный знак природности или историчности. Правда, в своем анализе бытовых
вещей Бодрийяр еще выделяет «нулевой уровень» симуляции - уровень чисто функциональных,
собственно технологических задач и решений, ко-
6
торые внутренне не зависят от знаковой системы потребления, однако могут искажаться и
сдерживаться ею в своем развитии. Именно под давлением этой системы, пишет он вслед за
другими социологами (Льюисом Мамфордом, Эдгаром Мореном), бытовая техника уже несколько
десятилетий переживает стагнацию, не обогащаясь какими-либо принципиально новыми
объектами и решениями; в скором будущем его безрадостная констатация была опровергнута
появлением такой революционной технической новинки, как персональный компьютер... В
позднейших своих работах — и, пожалуй, только в этом отношении «Система вещей» может
считаться его «ранней» книгой - Бодрийяр был вынужден оставить идею «настоящей»
технической реальности вещей, опираясь на которую можно было бы вести критику неподлинных
подобий; симулякры у него все более и более заполняют мир, не давая никакого доступа к
«подлинности». Такая обобщенная критическая теория современного мира как мира знаков и
подобий выдвинула зрелого Бодрияйра в ряд ведущих теоретиков так называемого
постмодернистского состояния общества, которому соответствуют и новейшие формы
постмодернистского искусства (их анализу также посвящены многие тексты Бодрийяра 70-90-х
годов).
Первая книга Жана Бодрийяра, как и вообще его творчество, отличается ясностью изложения,
парадоксальным остроумием мысли, блеском литературно-эссеистического стиля. В ней
новаторски ставятся важнейшие проблемы социологии, философии, психоанализа, семиотики и
искусствознания. Для России, с запозданием приобщившейся или приобщающейся к строю
общества потребления, эта книга сегодня особенно актуальна, помогая трезво оценить чело-
веческие возможности подобного общества, перспективы личностного самоосуществления
живущих в нем людей.
С. Зенкин

Введение
Поддается ли классификации буйная поросль вещей — наподобие флоры или фауны, где бывают
виды тропические и полярные, резкие мутации, исчезающие виды? В нашей городской
цивилизации все быстрее сменяют друг друга новые поколения продуктов, приборов, «гаджетов»,
в сравнении с которыми человек выступает как вид чрезвычайно устойчивый. Если вдуматься, их
изобилие ничуть не более странно, чем бесчисленная множественность природных видов, а им
человек уже составил подробную опись. Причем в ту самую эпоху, когда он начал делать это
систематически, он сумел также создать в Энциклопедии исчерпывающую картину окружавших
его бытовых и технических предметов. В дальнейшем равновесие нарушилось: бытовые вещи (о
машинах здесь речи нет) стремительно размножаются, потребностей становится все больше, про-
цесс производства заставляет вещи рождаться и умирать все быстрее, в языке не хватает слов,
чтобы их именовать. Так возможно ли расклассифицировать этот мир вещей, меняющийся у нас
на глазах, возможно ли создать его дескриптивную систему? Критериев классификации как будто
почти столько же, сколько самих вещей: классифицировать вещи можно и по величине, и по
степени функциональности (как вещь соотносится со своей объективной функцией), и по
связанной с ними жестуальности (богатая она или бедная, традиционная или нет), и по их форме,
долговечности, и по тому, в какое время дня они перед нами возникают (насколько прерывисто
они присутствуют в поле нашего зрения и насколько мы это осознаем), и по тому, какую материю
они трансформируют (это ясно в случае кофемолки —
10
временном моторе каждая сколько-нибудь важная деталь так тесно связана с другими через
процессы энергетического обмена, что она уже не может быть другой... В зависимости от формы
головки цилиндра, от металла, из которого она сделана, от их взаимосвязи с другими элементами
цикла определяется степень нагрева электродов свечи зажигания; в свою очередь эта температура
влияет на характеристики зажигания и всего мотора в целом.
Современный мотор конкретен, прежде же он был абстрактен. В старом моторе та или иная деталь
участвует в цикле внутреннего сгорания лишь в определенный момент, а дальше уже как бы не
воздействует на другие детали; части мотора подобны работникам, сменяющим друг друга в од-
ном и том же трудовом процессе, но не знакомым между собой... Существует, таким образом,
некая примитивная, абстрактная форма технической вещи, где каждая теоретическая или
материальная единица понимается как некий абсолют, который для своего нормального
функционирования должен образовывать замкнутую систему. При этом проблема интеграции
деталей в целое распадается на ряд частных проблем, решаемых по отдельности... для каждой из
основных частей мотора создаются особые структуры, которые можно назвать защитными:
например, головку цилиндра для охлаждения делают ребристой. Эти ребра как бы приставлены
извне к идеальному цилиндру и его головке, выполняя одну-единственную функцию охлаждения.
В двигателях же последних лет эти ребра играют еще и механическую роль — служат ребрами
жесткости, препятствующими деформации головки под давлением газов... Обе функции больше не
различимы — образовалась единая структура, представляющая собой не компромисс, но взаи-
моналожение и конвергенцию двух функций. Ребристую головку можно сделать более тонкой, что
позволяет добиться более быстрого охлаждения; то есть бивалентная система ребер охлаждения /
ребер жесткости синтезирует в себе две
11
прежде различных функции, и притом выполняет их более качественно; интегрируя эти две
функции, она превосходит каждую из них... Мы можем, таким образом, сказать, что эта структура
конкретнее прежней и знаменует собой объективный процесс развития технической вещи; ибо ре-
альная технологическая проблема заключается в том, чтобы добиться конвергенции функций в
одной структурной единице, а не в том, чтобы искать компромисса между их противоречивыми
задачами. В пределе такого движения от абстрактного к конкретному техническая вещь имеет тен-
денцию к превращению во всецело связную, всецело объединенную систему» (с. 25-26).
Это очень важная мысль: в ней намечается такая внутренняя связность вещей, которая никогда
нами не переживается, никогда не осознается в практическом обиходе. Технология излагает нам
строго научную историю вещей, где антагонизмы функций разрешаются в рамках все более ши-
роких структур. При каждом переходе от одной системы к другой, более интегрированной, при
каждой перестройке внутри уже структурированной системы, при каждом синтезе различных
функций возникает новый смысл, некая объективная смысловая структура, независимая от
индивидов, которые ею пользуются; мы здесь находимся на уровне языкового кода, и по аналогии
с лингвистикой эти простые технические элементы, которые отличны от реальных вещей и на
сочетании которых основывается технологическая эволюция, можно назвать «технемами». На
данном уровне могла бы возникнуть структуральная технология — наука об организации этих
технем в более сложные технические объекты, об их синтаксисе в рамках простых технических
комплексов (отличных от реальных вещей), а также о смысловых взаимоотношениях между этими
различными вещами и комплексами.
Но подобная наука является строго применимой лишь в узких секторах техники — в
лабораторных разработках или
l2
же в таких высокотехничных областях, как авиация, космонавтика, судостроение, большегрузные
автомобили, сложные станки и т.д. Иными словами, там, где острая техническая необходимость
позволяет в полной мере осуществиться требованиям структурности, где в силу коллективного,
внеличностного характера предметов сводится к минимуму воздействие моды. Легковой
автомобиль всецело определяется комбинацией своих форм, тогда как технологический его статус
(водяное охлаждение, цилиндровый двигатель и т.д.) остается чем-то второстепенным; напротив, в
авиации по чисто функциональным причинам (безопасность, скорость, эффективность)
приходится создавать в высшей степени конкретные технические изделия. В подобном случае
линия технологической эволюции прорисовывается почти безукоризненно. Но такой структурно-
технологический анализ явно не срабатывает в применении к системе бытовых вещей.
Можно мечтать об исчерпывающем описании технем и смысловых отношений между ними,
которое охватило бы весь мир реальных вещей; но все это не более чем мечты. Если мы
соблазнимся использовать технемы как звезды в астрономии — то есть, по словам Платона, «так
же, как в геометрии, с применением общих положений, а то, что на небе, оставим в стороне, раз
мы хотим действительно освоить астрономию и использовать еще неиспользованное разумное по
своей природе начало нашей души» («Государство», VII)1, — мы немедленно столкнемся с
психосоциологической переживаемостью вещей, которая независимо от их материальной
ощутимости создает ряд своих требований, постоянно изменяющих и нарушающих связность
технологической системы. Здесь нас как раз и интересуют такие нарушения — то, как
рациональность вещей борется с иррациональностью потребностей и как из такого противоречия
возникает система значений, пытающаяся его разрешить; нас будет занимать только это, а не
технологические
1
Платон, Собр. соч. в 4-х тт., т. 3. М., 1994, с. 314. - Прим. перев.
13
модели, хотя именно на фоне их фундаментальной истинности и вырисовывается постоянно
переживаемая реальность вещи.
Каждый из предметов нашего быта связан с одним или несколькими структурными элементами,
но при этом обязательно ускользает от технологической структурности в сферу вторичных
значений, от технологической системы в систему культуры. Наше бытовое окружение остается в
значительной мере «абстрактной» системой: как правило, в нем уживается множество
функционально разобщенных вещей, и лишь человек, исходя из своих потребностей, заставляет их
сосуществовать в одном функциональном контексте, в малоэкономичной и малосвязной системе,
подобной архаическому устройству примитивных бензиновых моторов; они являют собой набор
частных, зачастую несвязанных или даже противоречащих одна другой функций. При этом
современная тенденция такова, чтобы не искать разрешения этой несвязности, а просто отвечать
на новые потребности все новыми вещами. В результате каждая вещь, прибавляясь к уже
существующим, отвечает своей собственной функции, зато противоречит единству целого, а
бывает даже, что одновременно и отвечает и противоречит своей же функции.
Кроме того, поскольку на несвязность функций накладываются формально-технические
коннотации, то возникает живо переживаемая, но несущественная система социализированных
или бессознательных, культурных или практических потребностей, которая сама воздействует на
существенный технический строй вещей и делает сомнительным их объективный статус.
Возьмем для примера кофемолку: в ней структурно «существенное», то есть самое конкретно-
объективное, — это электромотор, энергия, получаемая с электростанции, законы выработки и
преобразования энергии; уже менее объективна, так как связана с потребностями того или иного
человека, ее конкретная функция помола кофе; и уж со-
l4
всем необъективно, а стало быть, несущественно, то, что она зеленая и квадратная, а не розовая и
трапециобразная. Одна и та же структура — электромотор — может конкретизироваться в
различных функциях; функциональная дифференциация оказывается уже вторичной (и оттого
может дойти до полной несвязности «гаджета»). В свою очередь, один и тот же функциональный
предмет может конкретизироваться в различных формах — здесь мы вступаем в область «пер-
сонализации» изделий, в область формальных коннотаций, то есть в область несущественного. А
вещи промышленного производства тем и отличаются от ремесленных изделий, что
несущественные черты определяются здесь не случайными вкусами заказчика и исполнителя —
они всецело систематизируются современным индустриальным производством1, которое через эти
несущественные черты (и через универсальную комбинаторику моды) осуществляет свои
собственные цели.
Такая чрезвычайная усложненность ведет к тому, что выделять автономную сферу технологии,
делая возможным структуральный анализ в области вещей, приходится при иных предпосылках,
чем в области языка. Если исключить предметы чисто технические, с которыми мы никогда не
вступаем в субъективное отношение, то окажется, что два уровня — объективной денотации и
коннотации (на котором вещь получает психическую нагрузку, идет на продажу,
персонализируется, поступает в практический обиход и включается в систему культуры) — в
современных условиях производства и потребления не поддаются точному разделению, как
языковой код и речь в лингвистике. Технологический уровень не образует структурной
автономии, где «речевые факты» (в данном случае — вещь как «вербализован-
1
Ныне, таким образом, становятся относительно систематичны сами модальности перехода от существенного к
несущественному. Эта систематизация несущественного имеет социологические и психологические аспекты, у нее
имеется также и идеологическая функция интеграции (см. раздел «Модели и серии»).
15
ный» предмет) были бы нерелевантны при анализе вещей, как нерелевантны они при анализе
языковых фактов. Если раскатистое или грассирующее произношение «р» ничего не меняет в
системе языка, то есть коннотативный смысл ни в чем не подрывает денотативных структур, то в
вещи коннотация ощутимо изменяет и искажает ее технические структуры. В отличие от
естественного языка, технология не образует стабильной системы. Технемы, в противоположность
монемам и фонемам, постоянно эволюционируют. А коль скоро система технологии, находясь в
состоянии перманентной революции, тем самым оказывается тесно привязана к временному
бытованию «вербализирующих» ее вещей (так происходит и с системой языка, но в бесконечно
меньшей мере); коль скоро цель подобной системы — помочь человеку в освоении мира и
удовлетворить его потребности, — цель более конкретная и труднее отделимая от практики, чем
коммуникация, составляющая цель языка; коль скоро, наконец, технология жестко обусловлена
социальными факторами, состоянием технологических разработок, а тем самым и мировым строем
производства и потребления (такого внешнего воздействия совсем не испытывает естественный
язык), — то из всего этого вытекает, что система вещей, в отличие от системы языка, может быть
научно описана лишь постольку, поскольку вместе с тем рассматривается как результат
постоянного наложения бытовой системы на техническую. Действительное положение дел опи-
сывается не столько через внутренне связные структуры техники, сколько через те способы,
которыми быт воздействует на технику или, точнее говоря, сковывает ее. Словом, описание
системы вещей невозможно без критики практической идеологии этой системы. На уровне
технологии противоречия нет: здесь у вещей есть только их прямой смысл. Гуманитарная же
наука может быть лишь наукой о смысле и его нарушении — о том, каким образом связная
система техники диффундирует в бессвязную систему быта, каким об-
16
разом «язык» вещей «вербализуется», каким образом эта система «речи» (или что-то среднее
между языковым кодом и речью) устраняет систему кода. То есть, в итоге, о том уровне, где
действует не абстрактная связность системы вещей, а ее непосредственно переживаемая
противоречивость1.
1
На основе данного разграничения можно провести тесную аналогию между анализом вещей и лингвистикой, вернее
семиологией. То, что в области вещей мы называем маргинальным, или несущественным различием, аналогично
введенному в семиологии понятию «дисперсивного поля»: «Дисперсивное поле образовано вариантами реализации
какой-либо единицы (например, фонемы), которые не влекут за собой смысловых изменений (то есть не становятся
релевантными)... Имея в виду язык пищи, можно говорить о дисперсивном поле какого-либо блюда; это поле будет
ограждено границами, в пределах которых данное блюдо остается значимым, каковы бы ни были индивидуальные
«новации» его изготовителя. Варианты, образующие дисперсивное поле, называются комбинаторными вариантами: они
не участвуют в коммутации смысла, не являются релевантными... Эти варианты долгое время рассматривались как
факты речи. Они и на самом деле очень близки к речи, но в настоящее время их считают фактами языка, если они имеют
«обязательный» характер» (Ролан Барт — «Коммюникасьон», № 4, с. 128)*. И далее Р. Барт пишет, что это понятие
призвано сделаться центральным в семиологии, ибо подобные варианты, незначимые в плане денотации, могут стать
значимыми в плане коннотации.
Как мы видим, между комбинаторными вариантами и маргинальными различиями существует глубокая аналогия: и те и
другие касаются несущественных черт, лишены релевантности, связаны с комбинаторикой и обретают свой смысл на
уровне коннотации. Но есть и принципиальная разница: если комбинаторные варианты остаются внешними и безразлич-
ными по отношению к семиологическому плану денотации, то маргинальные различия именно что никогда не
«маргинальны». Действительно, технология, в отличие от системы языка в лингвистике, составляет здесь не устойчивую
методологичскую абстракцию, воздействующую на реальный мир через изменчивость коннотации, но развивающуюся
структурную схему, которая под действием коннотации (несущественных различий) становится фиксированной,
стереотипной и регрессивной. Структурная динамика техники застывает на уровне вещей, в дифференциальной субъек-
тивности системы культуры, а та в свою очередь оказывает обратное действие и на уровне техники.
* Ср.: Р.Барт. Основы семиологии. — В кн.: Структурализм: «за» и «против». М., 1975, с. 154-155. — Прим. перев.


А. ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА, ИЛИ ДИСКУРС
ОБЪЕКТА
l8

I. Структуры расстановки
ТРАДИЦИОННАЯ ОБСТАНОВКА
В расположении мебели точно отражаются семейные и социальные структуры эпохи. Типичный
буржуазный интерьер носит патриархальный характер — это столовая плюс спальня. Вся мебель
здесь, различная по своим функциям, но жестко включенная в систему, тяготеет к двум
центральным предметам — буфету или кровати. Действует тенденция занять, загромоздить все
пространство, сделать его замкнутым. Всем вещам свойственна монофункциональность,
несменяемость, внушительность присутствия и иерархический этикет. У каждого предмета строго
одно назначение, соответствующее той или иной функции семьи как ячейки общества, а в более
отдаленной перспективе это отсылает к представлению о личности как об уравновешенном наборе
отличных друг от друга способностей. Предметы переглядываются между собой, сковывают друг
друга, образуя скорее моральное, чем пространственное единство. Все они располагаются на
одной оси, обеспечивающей регулярную последовательность поступков и символизирующей
постоянную явленность семьи самой себе. В свою очередь, и каждый предмет в таком приватном
пространстве усваивает себе свою функцию и получает от нее символическое достоинство; на
уровне дома в целом межличностные отношения окончательно включаются в полузамкнутую
систему семейства.
Все вместе это образует особый организм, построенный на патриархальных отношениях традиции
и авторитета, в сердце же его — сложная аффективная соотнесенность
19
его членов. Семейный дом — специфическое пространство, мало зависящее от объективной
расстановки вещей, ибо в нем главная функция мебели и прочих вещей — воплощать в себе
отношения между людьми, заселять пространство, где они живут, то есть быть одушевленными1.
Реальная перспектива, в которой они живут, порабощена моральной перспективой, которую они
призваны обозначать. В своем пространстве они столь же мало автономны, как и члены семьи в
обществе. Вообще, люди и вещи тесно связаны между собой, и в такой согласованности вещи
обретают внутреннюю плотность и аффективную ценность, которую принято называть их
«присутствием». Очевидно, именно из-за этой сложной структуры внутреннего пространства, где
вещи очерчивают у нас перед глазами символические контуры фигуры, именуемой жилищем, —
очевидно, именно из-за нее у нас в памяти столь глубоко запечатлевается образ родного дома.
Разделенность внутреннего и внешнего пространства, их формальная противопоставленность в
социальном плане собственности и в психологическом плане имманентности семьи превращают
такое традиционное пространство в нечто замкнуто-трансцендентное. Вещи, словно антропо-
морфные боги-лары, воплощающие в пространстве аффективные связи внутри семейной группы и
ее устойчивость, становятся исподволь бессмертными, до тех пор пока новое поколение не
разрознит их, не уберет с глаз долой или же, в некоторых случаях, не восстановит их в правах нос-
тальгически актуальных «старинных» вещей. Как нередко бывает и с богами, предметы
обстановки порой обретают второе рождение, из наивного обихода перемещаясь в категорию
культурных причуд.
Эта система «столовая — спальня», структура движимой собственности, соответствующая дому
как структуре недвижимости, все еще пропагандируется рекламой в широких кругах публики.
Такие магазины, как «Левитан» или «Галери Барбес», по-прежнему внушают общественному
вкусу нормы «декоративной» обстановки, пусть даже линии
1
Кроме того, в них может быть — но может и не быть — вкус и стиль.
20
ее «стилизованы», а все убранство в целом уже не столь нас умиляет. Подобная мебель находит
покупателя не потому, что стоит дешевле, а потому, что ею как бы официально санкционируется
буржуазная семейная группа. Таким образом, подобным вещам-монументам (кроватям, буфетам,
шифоньерам) и их взаимной соотнесенности соответствует стойкость традиционных семейных
структур в весьма широких слоях современного общества.

СОВРЕМЕННАЯ ВЕЩЬ, СВОБОДНАЯ В СВОЕЙ ФУНКЦИИ
Одновременно с переменой во взаимоотношениях индивида с семьей и обществом меняется и
стиль домашней обстановки. Традиционные гарнитуры уступают место угловым диванам,
задвинутым в угол кроватям, низким столикам, стеллажам, блочной мебели. Меняется и вся орга-
низация обстановки: кровать скрадывается, превращаясь в диван-кровать, буфеты и шифоньеры —
в скрытые стенные шкафы. Вещи складываются и раскладываются, то исчезая, то вновь появляясь
в нужный момент. Разумеется, подобные новинки не имеют ничего общего с вольной
импровизацией — в большинстве случаев такая повышенная подвижность мебели, ее
многофункциональность и способность до времени исчезать из виду происходят просто от
вынужденного приспособления к недостатку жилой площади; это ухищрения от бедности.
Поэтому если прежде столовый гарнитур нес на себе тяжелую нагрузку моральных условностей,
то тонко продуманные современные интерьеры часто производят впечатление чисто функцио-
нальных решений. Им «не хватает стиля» просто потому, что не хватает места, их максимальная
функциональность возникает от нужды, когда жилище, не утрачивая внутренней замкнутости,
утрачивает свою внутреннюю организованность. Таким образом, деструктурирование простран-
ства и «присутствия» вещей, не сопровождаемое их преобразованием, — это прежде всего
обеднение.
21
Итак, современный серийный гарнитур предстает деструктурированным, но не
реструктурированным вновь; ничто не компенсирует в нем выразительную силу прежнего
символического строя. Однако в этом есть и прогресс — более либеральные отношения между
индивидом и такого рода вещами, не осуществляющими и не символизирующими более
морального принуждения; через такие вещи индивид уже не так жестко соотносится с семьей1.
Благодаря их подвижности и многофункциональности он становится свободнее в организации
пространства, что отражает и его более широкие возможности в социальных отношениях. Но
подобное освобождение — сугубо неполное. Среди серийных вещей, при отсутствии новой
структурированности пространства, такая «функциональная» эволюция оказывается, пользуясь
терминологией Маркса, лишь эмансипацией, а не освобождением, означая освобождение функции
вещи, но не самой вещи. Такие предметы, как легкий, разборный, нейтрального стиля стол или
кровать без ножек, занавесей и балдахина — так сказать, нулевая ступень кровати, — такие
предметы с «чистыми» очертаниями, как бы даже непохожие на самих себя, сводятся к
наипростейшей конструктивной схеме и окончательно секуляризуются: в них стала свободной и
тем самым освободила нечто в человеке их функция (или же человек, освобождая себя, освободил
ее в вещах). Эта функция более не затемняется моральной театральностью старинной мебели, она
не осложнена более ритуалом, этикетом — всей этой идеологией, превращавшей обстановку в
непрозрачное зеркало овеществленной структуры человека. Нынешние вещи наконец стали
кристально прозрачны в своем функциональном назначении. Таким образом, они свободны в
качестве объекта той или иной функции, то есть обладают свободой
1
Вопрос, однако, в том, не оказывается ли он через их посредство связанным со всем обществом в целом; см. на этот счет
раздел «Модели и серии».
22
функционировать и (в случае серийных вещей) практически не имеют никакой иной свободы1.
Но пока вещь освобождена лишь в своей функции, человек тоже освобожден лишь в качестве
пользователя этой вещи. Следует повторить: это прогресс, но все-таки не решительный шаг.
Кровать есть кровать, стул есть стул — между ними нет никаких отношений, пока они служат
лишь по своему прямому назначению. А без их соотнесенности нет и пространства, так как
пространство существует лишь будучи открыто, призвано к жизни, наделено ритмом и широтой в
силу взаимной соотнесенности вещей — новой структуры, превосходящей их функции.
Пространство — это как бы действительная свобода вещи, тогда как функция — ее формальная
свобода. Буржуазная столовая обладала структурностью, но то была замкнутая структура.
Функциональная обстановка более открыта, более свободна, зато лишена структурности,
раздроблена на различные свои функции. Между этими двумя полюсами — интегрированным
психологическим и раздробленным функциональным пространством — и располагаются
серийные вещи, соприкасаясь и с тем и с другим, порой даже в рамках одного и того же интерьера.

ИНТЕРЬЕР-МОДЕЛЬ

Корпусные блоки
Подобное небывалое прежде пространство, где нет уже ни внешней принужденности, ни
внутренней укромности, подобная свобода и «стильность», каких не найти в серийных вещах,
порабощенных своею функцией, — все это на-
1
Сходным образом буржуазно-промышленная революция постепенно избавляет индивида от повязанности
религиозными, моральными, семейными структурами, он обретает свободу де-юре в качестве человека, но де-факто —
лишь в качестве рабочей силы, то есть свободу продавать себя как рабочую силу. Это не случайное совпадение, но
глубокое соответствие: «функциональный» серийный предмет, равно как и социальный индивид, освобождается в своей
«функциональной» объективированности, но не в своей особенности и целостности, как вещь или как личность.
23
личествует зато в интерьерах-моделях. В них обнаруживается некая новая структура и некая
значимая эволюция1.
Перелистывая роскошные журналы — «Мэзон франсез», «Мобилье э декорасьон» и другие2,
можно заметить в них две чередующихся темы. С одной стороны, это великолепные, из ряда вон
выходящие дома, старинные здания XVIII века, чудесно оборудованные виллы, итальянские сады
с инфракрасным отоплением, обставленные этрусскими статуэтками, - одним словом, мир
уникального, который следует лишь созерцать, не питая никаких (по крайней мере, соци-
ологически оправданных) надежд его обрести. Все эти модели аристократического жилища своей
абсолютной ценностью поддерживают вторую тему — тему современного интерьера.
Предлагаемые здесь вещи и предметы обстановки, хотя и относятся к высокому уровню
«стэндинга», все же допускают социальную реализацию, это уже не просто воображаемые,
внекоммерческие творения, а именно модели в точном смысле слова. Из области чистого
искусства мы попадаем в сферу, затрагивающую, по крайней мере в потенции, все общество.
Такого рода авангардные модели мебели строятся на фундаментальной оппозиции корпусные
блоки/мягкая мебель и подчиняются практическому императиву расстановки, то есть
синтагматической исчислимости, которому противостоит (так же как мягкая мебель противостоит
корпусной) общее понятие домашней «среды».
«ТЕКМА: составные корпусные блоки, которые можно сочленять, трансформировать и расширять;
гармонически сочетаясь, они образуют безупречно однородную обстановку; они функциональны и
удовлетворяют всем требованиям современ-
1
Таким образом, происходит это на уровне привилегированной части общества. Существует целая проблема —
социологическая и социальная, — состоящая в том, что определенная узкая группа людей обладает конкретной
свободой через посредство своих вещей или домашней обстановки выступать в качестве модели в глазах всего
общества. Эта проблема будет обсуждаться ниже (раздел «Модели и серии»).
2
Невозможно представить себе журнала, посвященного серийной мебели; для этой цели существуют лишь каталоги.
24
ной жизни. Они отвечают на все ваши потребности: в каталоге имеются полки для книг, бар, блок для радио,
платяной шкаф, вешалка, секретер, буфет, комод, шкаф для посуды, полки под стеклом, стеллаж для бумаг,
выдвижной стол.
ТЕКМА изготовляется из смолистого тика или из лакированного красного дерева».
«ОСКАР: создайте своими руками среду своего дома в стиле ОСКАР! Увлекательно и непривычно! ОСКАР
— это мебельный конструктор, комплект деталей для сборки.
Откройте для себя удовольствие своими руками построить уменьшенную красочную модель своей
обстановки! Вы создаете ее у себя дома, не спеша, пробуя разные варианты!
Наконец, найдя окончательное решение, вы заказываете себе гарнитур ОСКАР по оригинальной
персональной модели, и он станет гордостью вашего дома!»
«МОНОПОЛИ: Любой из гарнитуров МОНОПОЛИ станет лучшим другом вашей индивидуальности. Это
высококачественная столярная работа по тику или макоре, четырехсторонние корпусные блоки со
скрытыми сочленениями, допускающие бесконечно многообразную компоновку мебели в полном
соответствии с вашими вкусами, мерками, потребностями.
Корпусные блоки едины по форме и многообразны по комбинациям; остановив на них свой выбор, вы и в
своем доме создадите изысканную атмосферу, о которой мечтаете».
Подобные примеры показывают, как над функциональной вещью надстраивается некий новый
уровень организации быта. Символические и потребительские ценности отступают на второй
план, оттесняемые смысловыми элементами организационного порядка. Субстанция и форма
старой мебели окончательно отбрасываются ради предельно свободной игры функций. Вещи
более не наделяются «душой» и не наделяют нас более своим символическим «присутствием»;
наше отношение к ним делается объективным, сводится к размещению и комбинаторной игре.
Значимость такого отношения
25
-- уже не инстинктивно-психологического, а тактического порядка. Знаками вашей личности
служат те или иные приемы конструктивной игры, а не ваше таинственно-уникальное отношение
к вещам. Устраняется фундаментальная замкнутость домашнего интерьера, и происходит это
параллельно с изменением социальных и межличностных структур.

Стены и свет
Сами комнаты выходят за традиционные рамки стен, делавшие дом укромным пространством-
убежищем. Комнаты распахиваются, всецело сообщаются друг с другом, разбиваются на
подвижные сектора, когда в каждом углу образуется своя особая зона, плавно переходящая в
соседние. Происходит либерализация комнат. Окна — это уже не отверстия для воздуха и света,
который раньше падал на вещи извне и освещал их «как изнутри». По сути, окон больше нет, а
свет, вместо того чтобы проникать извне, стал как бы универсальным атрибутом каждой вещи.
Точно так же и сами предметы утратили лежавшую в их основе субстанцию и замыкавшую их
форму, с помощью которой человек привязывал их к своему воображаемому облику; ныне между
ними свободно играет пространство, становясь универсальной функцией их взаимосвязей и
«эффектов».

Освещение
Многие детали показательны для такого рода эволюции — например, тенденция скрывать
источники света. «В уступе потолка по всему периметру комнаты располагаются неоновые лампы,
скрытно освещающие собой все пространство». «Однородный свет от ламп, скрытых в нескольких
точках: на потолочной кромке вдоль занавесей, над шкафами, под верхними стенными шкафами и
т.д.» Источник света словно рассматривается как лишнее напоминание о том, откуда происходят
вещи. Даже когда свет не падает с потолка на собравшееся за столом семейство, даже будучи
рассеянным, исходящим из многих точек, он все еще остается знаком особо укромной
интимности, накладывает на вещи особую значимость, оттеняет их, очерчивает контуры их
26
присутствия. Понятно, что система, тяготеющая к исчислимости простых и однородных
элементов, стремится устранить даже малейшие признаки такого внутреннего свечения вещей,
символически обволакивающихся взором или желанием.

Зеркала и портреты
Другой симптом — исчезновение больших и малых зеркал. О Зеркале было так много
метафизических рассуждений — пора бы написать и его психосоциологию. Традиционная
крестьянская обстановка не знает зеркал и даже, пожалуй, опасается их: в них есть что-то
колдовское. Напротив того, буржуазный интерьер, постольку поскольку он продолжает жить в
современной серийной мебели, отличается множеством зеркал — на стенах, шкафах,
сервировочных столиках, буфетах, панелях. Как и источник света, зеркало представляет собой
особо отмеченное место в комнате: в богатом доме оно всякий раз играет идеологическую роль
избытка, излишества, отсвета; в этом предмете выражается богатство, и в нем уважающий себя
буржуазный хозяин обретает преимущественное право умножать свой образ и играть со своей
собственностью. В более общей форме можно сказать, что зеркало, как символический объект, не
просто отражает черты индивида, но и в своем развитии сопровождает развитие индивидуального
сознания как такового. Тем самым оно несет в себе залог целого общественного строя; не
случайно век Людовика XIV воплощается в версальской Зеркальной галерее, а в более близкую к
нам эпоху — от Наполеона III до стиля модерн — бурное распространение комнатных зеркал
совпало с распространением торжествующего фарисейства буржуазного сознания. Но с тех пор
многое переменилось. В функциональном гарнитуре более не практикуется отражение ради
отражения. Зеркало остается лишь в ванной, без всякой рамы, обретая там свою прямую функцию.
Получив себе точное назначение в заботе о внешности, которая требуется для социального
общения, оно избавляется от изящных чар субъективно-домашней среды. А тем самым и
остальные вещи освобождаются от него, им боль-
27
ше не грозит соблазн замкнуться в самолюбовании. Действительно, зеркало придает пространству
завершенность, позади него предполагается стена, а само оно отсылает вперед, к центру
помещения; чем больше в комнате зеркал, тем ярче сияет ее интимность, но одновременно и
самозамкнутость. Нынешняя тенденция создавать как можно больше проемов и прозрачных
перегородок идет в прямо противоположном направлении. (К тому же создаваемые зеркалом
оптические эффекты идут вразрез с современным требованием, чтобы каждый материал открыто
заявлял о себе.) Оказался разорванным некий круг, и следует признать за современной
обстановкой реальную логику: в ней последовательно устраняются как центральные, слишком
видные источники света, так и отражавшие их зеркала, то есть одновременно и фокус излучения и
возвратная отсылка к центру, — избавляя пространство от конвергентного страбизма, когда
домашняя обстановка, как и все буржуазное сознание, вечно косилась сама на себя1.
Исчезла и еще одна вещь, составлявшая параллель зеркалу, — семейный портрет: свадебная
фотография в супружеской спальне, ростовой или грудной портрет хозяина дома в гостиной,
развешанные повсюду изображения детей. Все эти предметы, составлявшие как бы
диахроническое зеркало семьи, исчезают вместе с настоящими зеркалами на известной стадии
современной цивилизации (пока еще относительно мало распространившейся). Даже картина —
оригинал или репродукция — находит себе место в таком интерьере уже не как абсолютная
ценность, а как элемент некоторой комбинаторики. То, что в убранстве комнат над картиной стала
преобладать гравюра, объясняется помимо прочего ее меньшей абсолютной значимостью, а стало
быть большей значимостью ассоциативной. Подобно лампе или зеркалу, ни одна вещь не должна
слишком интенсивно фокусировать в себе пространство.
1
В некоторых случаях зеркало вновь вступает в свои права, но уже во вторичной функции, как причудливый элемент
культурного наследия, — например, зеркало «романтическое», «старинное», выпуклое. Назначение его уже совсем иное;
оно будет анализироваться ниже, в ряду «старинных» вещей.
28

Часы и время
В современном интерьере рассеялся и еще один мираж
— мираж времени. Исчез такой важный предмет, как часы
— стенные или настольные. Вспомним, что в крестьянской комнате центром служит огонь в очаге,
но и часы выступают как элемент внушительный и живой. В интерьере буржуазном и
мелкобуржуазном массивные стенные часы чаще всего уже превращаются в небольшие каминные,
а над ними возвышается и зеркало, — все вместе любопытным образом создает краткую
символическую формулу буржуазной домашности. Действительно, часы играют ту же роль во вре-
мени, что и зеркало в пространстве. Подобно тому как соотнесенность вещи с ее зеркальным
отражением делает пространство замкнутым и как бы интроективным, так же и в часах
парадоксально символизируются постоянство и интроективность времени. В крестьянских домах
часы являются одной из самых изысканных вещей: дело в том, что они улавливают в себя время,
делают его уютно-предсказуемым предметом обстановки, играя роль сильнейшей психоло-
гической поддержки. Измерение времени тревожит, поскольку привязывает нас к социальным
обязанностям, но и действует успокоительно, поскольку превращает время в субстанцию и
разделяет его на порции, словно некий предмет потребления. Всякому приходилось чувствовать,
как тиканье больших или маленьких часов придает помещению уют, — причина в том, что при
этом помещение уподобляется внутренности нашего собственного тела. Комнатные часы — это
механическое сердце, заставляющее нас не беспокоиться о нашем собственном сердце. Именно
такой процесс проникновения времени в тело, телесное усвоение его субстанции,
непосредственное переживание временной длительности, — как раз и отвергается (подобно всем
прочим центрам инволюции) в современной обстановке, построенной как нечто сугубо внешнее,
пространственное и объективно-реляционное.
29

НА ПУТИ К СОЦИОЛОГИИ РАССТАНОВКИ?
Исчез, таким образом, весь мир Stimmung'a1, «природного» созвучия, в котором сливались мир
души и присутствие вещей; исчезла интериоризированная атмосфера жилища (атмосфера
современных «интерьеров» экстериоризи-рована). Сегодня жилище ценится не за его удобство и
уют, а за его информативность, насыщенность изобретениями, контролируемость, постоянную
открытость для сообщений, вносимых вещами; ценность сместилась в сторону синтагматической
исчислимости, которая, собственно, и лежит в основе современного «жилищного» дискурса.
Действительно, изменилась вся концепция домашнего убранства. В ней более нет места
традиционному вкусу, создававшему красоту через незримое согласие вещей. То был своего рода
поэтический дискурс, где фигурировали замкнутые в себе и перекликавшиеся между собой
предметы; сегодня предметы уже не перекликаются, а сообщаются между собой; утратив
обособленность своего присутствия, они в лучшем случае обладают связностью в рамках целого, в
основе которой — их упрощенность как элементов кода и исчислимость их отношений. Через их
неограниченную комбинаторику человек и осуществляет свой структурирующий дискурс.
Такой новый тип обстановки повсеместно утверждается рекламой: «Оборудуйте себе удобную и
рациональную квартиру на площади 30 метров!» «Умножьте свою квартиру на четыре!» Вообще,
интерьер и обстановка трактуются рекламой в понятиях «задачи» и «решения». Именно в этом, а
не во «вкусе», заключается ныне умение обставить свой дом — не в создании с помощью вещей
театральной мизансцены или особой атмосферы, а в решении некоторой задачи, в нахождении
наиболее остроумного ответа в сложно переплетенных условиях, в мобилизации пространства.
На уровне серийных вещей возможности такого Функционального дискурса ограниченны. Вещи и
предметы обстановки представляют собой рассеянные элементы,
1
Настроения (нем.). — Прим. перев.
30
для которых не найдено правил синтаксиса: если их расстановка и обладает исчислимостью, то это
исчислимость от нехватки, и вещи предстают здесь скудными в своей абстрактности. Однако
такая абстракция необходима: именно благодаря ей на уровне модели элементы функциональной
игры получают однородность. Человек прежде всего должен перестать вмешиваться в жизнь
вещей, вчитывать в них свой образ, — и тогда, по ту сторону их практического применения, он
сумеет спроецировать в них свою игру, свой расчет, свой дискурс, а эту игру осмыслить как некое
послание другим и себе самому. На такой стадии вещи, образующие «среду», совершенно меняют
свой способ существования, и на смену социологии мебели приходит социология расстановки1.
Об этой эволюции свидетельствует реклама — как ее образы, так и дискурс. В дискурсе субъект
непосредственно фигурирует как актер и манипулятор, в индикативе или императиве; напротив, в
образах его присутствие опускается — действительно, в известном смысле оно было бы анах-
роничным. Субъект есть порядок, который он вносит в вещи, и в этом порядке не должно быть
ничего лишнего, так что человеку остается лишь исчезнуть с рекламной картинки. Его роль
играют окружающие его вещи. В доме он создает не убранство, а пространство, и если традицион-
ная обстановка нормально включала в себя фигуру хозяина, которая яснее всего и
коннотировалась всей обстановкой, то в «функциональном» пространстве для этой подписи
владельца уже нет места.
1
Такую новую фазу Ролан Барт описывает применительно к автомобилю: «...Единообразие моделей приводит к тому,
что сама идея технического превосходства едва ли не похоронена, так что фантазмы могущества и изобретательности
могут теперь прилагаться только к «нормальной» езде. Фантазматическая сила автомобиля переносится на те или иные
практические навыки. Коль скоро самое машину уже нельзя сделать своими руками, то самодельным становится ее
вождение... теперь нам навевают грезы уже не формы и функции автомобиля, а обращение с ним, и, возможно, скоро
нам придется описывать уже не мифологию автомобиля, а мифологию его вождения» («Реалите», № 213, октябрь 1963
г.).
31

ЧЕЛОВЕК РАССТАНОВКИ
Нам ясно теперь, какой новый тип обитателя дома выдвигается в качестве модели: «человек
расстановки» — это уже не собственник и даже не просто пользователь жилища, но активный
устроитель его среды. Пространство дано ему как распределительная структура, и через контроль
над пространством он держит в своих руках все варианты взаимоотношений между вещами, а тем
самым и все множество их возможных ролей. (Он, следовательно, и сам должен быть
«функционален», однороден своему пространству — только тогда он может отправлять и
принимать сообщения от своей обстановки.) Для него самое важное уже не владение и не
пользование вещами, но ответственность — в том точном смысле, что он постоянно заботится о
возможности давать и получать «ответы». Вся его деятельность экстериоризирована. Обитатель
современного дома не «потребляет» свои вещи. (Здесь опять-таки нет места «вкусу» —
двусмысленному слову, подразумевающему замкнутые по форме и «съедобные» по субстанции
предметы, предназначенные для внутреннего усвоения.) Он доминирует над ними, контролирует и
упорядочивает их. Он обретает себя в манипулировании системой, поддерживая ее в тактическом
равновесии.
Разумеется, в такой модели «функционального» домашнего жильца есть доля абстракции. Реклама
пытается убедить нас, что современный человек, по сути, больше уже не нуждается в вещах, а
лишь оперирует ими как опытный специалист по коммуникациям. Однако домашняя обстановка
есть одно из проявлений переживания жизни, а потому большой абстракцией является
приписывать ей модели исчисления и информации, заимствованные из области чистой техники. К
тому же такая чисто объективная игра сопровождается целым рядом двусмысленных выражений:
«на ваш вкус», «по вашей мерке», «персонализация», «эта обстановка станет вашей», и т.д., —
которые по видимости противоречат ей, а фактически составляют ее алиби. Предлагаемая
человеку расстановки игра с вещами всякий раз получает свое место в двойной игре рекламы.
32
Вместе с тем в самой логике этой игры содержится прообраз некой общей стратегии человеческих
отношений, некоторого человеческого проекта, модуса вивенди новой технической эры —
подлинного переворота во всей цивилизации, отдельные проявления которого прослеживаются
даже в повседневном быту.
В традиционном быту вещь переживалась и вплоть до наших дней изображалась во всем западном
искусстве как скромный, пассивный фигурант, раб и наперсник человеческой души, отражая в
себе целостный порядок, связанный с некоторой вполне определенной концепцией убранства и
перспективы, субстанции и формы. Согласно этой концепции, форма предмета есть абсолютный
рубеж между внутренним и внешним. Это неподвижный сосуд, внутри которого — субстанция.
Таким образом, все вещи, и в частности предметы обстановки, помимо своих практических
функций имеют еще и первичную воображаемую функцию «чаши»1. Этому соответствует их
способность вбирать в себя душевный опыт человека. Тем самым они отражают в себе целое
мировоззрение, где каждый человек понимается как «сосуд душевной жизни», а отношения между
людьми — как соотношения, трансцендентные их субстанциям; сам дом становится
символическим эквивалентом человеческого тела, чья мощная органическая система в
дальнейшем обобщается в идеальной схеме его включения в структуры общества. Все вместе дает
целостный образ жизни, чей глубинный строй — строй Природы, первозданной субстанции,
откуда и вытекает всякая ценность. Создавая или изготавливая вещи, придавая им некоторую
форму, которая есть культура, человек преобразует субстанции природы; первозданная схема
творчества зиждется на возникновении одних субстанций из других — от века к веку, от формы к
фор-
1
Однако в этой символической структуре, судя по всему, действует как бы закон размера: любой, даже фаллический по
своему назначению предмет (автомобиль, ракета), превысив некоторый максимальный размер, оказывается
вместилищем, сосудом, маткой, а до некоторого минимального размера относится к разряду предметов-пенисов (даже
если это сосуд или статуэтка).
33
ме; это творчество ab utero1, со всей сопровождающей его поэтико-метафорической символикой2.
Итак, поскольку смысл и ценность возникают из процесса взаимонаследования субстанций под
общей властью формы, то мир переживается как дар (по закону бессознательного и детской
психики), который должно раскрыть и увековечить. Тем самым форма, ограничивающая собой
предмет, все же сохраняет в себе частицу природы, присущую человеческому телу; то есть всякая
вещь в глубине своей антропоморфна. При этом человека связывает с окружающими его вещами
такая же (при всех оговорках) органическая связь, что и с органами его собственного тела, и в
«собственности» на вещи всегда виртуально присутствует тенденция вбирать в себя их
субстанцию через поедание и «усвоение».
В современных же интерьерах намечается конец такого природного строя; через разрыв формы,
через разрушение формальной перегородки между внутренним и внешним и всей связанной с нею
сложной диалектики сути и видимости возникает некоторое новое качество ответственного от-
ношения к вещам. Жизненный проект технического общества состоит в том, чтобы поставить под
вопрос самую идею Генезиса, отменить любое происхождение вещей, любые изначально данные
смыслы и «сущности», еще и по сей день конкретно символизируемые мебелью наших предков; в
том, чтобы сделать вещи практически исчислимыми и концептуализированными на основе их
полной абстрактности, чтобы мыслить мир не как дар, а как изделие, как нечто доминируемое,
манипулируемое, описываемое и контролируемое, одним словом приобретенное3.
1
Из материнской утробы (лат.). — Прим. перев.
2
Его эквивалентом всегда было и интеллектуально-художественное производство, традиционно мыслившееся под
знаком дара, вдохновения, гения.
3
Впрочем, такая модель человеческой деятельности с ясностью проступает лишь в сфере высокой технологии или же
наиболее сложных бытовых предметов — магнитофонов, автомашин, бытовой техники, где отношения господства и
распределения наглядно выражаются в циферблатах, приборных досках, пультах управления и т.д. В остальном же
повседневный быт все еще в значительной степени регулируется традиционным типом практики.
34
Этот современный строй вещей, принципиально отличаясь от традиционного строя вещей
порожденных, также, однако, связан с некоторым фундаментальным символическим строем. Если
прежняя цивилизация, основанная на природном строе субстанций, соотносима со структурами
оральной сексуальности, то в современном строе производства и функциональности следует
видеть строй фаллический, основанный на попытках преодолеть и преобразовать данность,
прорваться сквозь нее к объективным структурам, — но также и фекальный строй, который
основан на поисках квинтэссенции, призванной оформить однородный материал, на исчислимости
и расчлененности материи, на сложной анальной агрессивности, сублимируемой в игре, дискурсе,
упорядочении, классификации и дистрибуции.
Даже тогда, когда организация вещей предстает в техническом проекте сугубо объективной, она
все равно образует мощный пласт, в котором спроецированы и зарегистрированы бессознательные
импульсы. Лучшим подтверждением этого может служить нередко проступающая сквозь орга-
низационный проект (то есть, в нашем случае, сквозь волю к расстановке) обсессия: необходимо,
чтобы все сообщалось между собой, чтобы все было функционально — никаких секретов, никаких
тайн, все организовано, а значит все ясно. Это уже не традиционная навязчивая идея домашнего
хозяйства — чтобы все вещи были на своем месте и в доме всюду было чисто. Та страсть носила
моральный, современная же — функциональный характер. Она получает объяснение, если
соотнести ее с функцией испражнения, для которой требуется абсолютная проводимость
внутренних органов. Возможно, именно здесь глубинная основа характерологии технической
цивилизации: если ипохондрия представляет собой обсессивную заботу об обращении субстанций
в организме и о функциональности его первичных органов, то современного кибернетического
человека можно было бы охарактеризовать как умственного ипохондрика, одержимого идеей
абсолютной проводимости сообщений.
35

II. Структуры среды
Расстановка вещей, вбирающая в себя всю организационную сторону домашней обстановки, не
вполне, однако, исчерпывает собой систему современного интерьера, основанную на оппозиции
расстановки и среды. В рекламном дискурсе технический императив расстановки всегда сопро-
вождается культурным дискурсом «среды». Оба они структурируют одну и ту же практику, это
два аспекта одной и той же функциональной системы. И в том и в другом реализуются смыслы
игры и исчислимости: для расстановки это исчислимость функции, для «среды» — исчислимость
красок, материалов, форм, пространства1.

СМЫСЛОВЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ СРЕДЫ: КРАСКИ

Традиционная окраска
Краски традиционно наполняются морально-психологическими смыслами. Человек любит тот или
иной цвет, у него бывает свой цвет. Или же цвет диктуется внешними факторами — событием,
церемонией, социальной ролью. Или же он составляет принадлежность определенного материала
— дерева, кожи, полотна, бумаги. Но главное, краска ограничена формой, не ищет других красок,
не обладает свободной сочетаемостью. Традиционно цвет предмета подчинен его внутреннему
значению и замкнутости его контуров. Даже в таком свободном церемониале, как мода, цвет в
немалой мере осмысляется не сам из себя — он служит метафорой определенных культурных
значений. На наиболее же упрощенном уровне символика красок растворяется в психологии: крас-
ный цвет — страстный, агрессивный, голубой — знак спокойствия, желтый — оптимистический, и
т.д.; краски имеют свой язык, так же как цветы, сны, знаки зодиака.
На этой традиционной стадии краска отрицается как таковая, не признается полноценной. К тому
же в буржуаз-
1
Расстановка, как особая обработка пространства, и сама становится элементом «среды».
36
ном интерьере она чаше всего предстает в смягченной форме «оттенков» и «нюансов». Серый,
лиловый, гранатовый, бежевый — все эти оттенки приличествуют бархату, сукну и атласу,
интерьеру с изобилием тканей, занавесей, ковров, драпировок, тяжелых субстанций и «стильных»
форм; мораль такого интерьера предписывает отказываться и от краски, и от пространства. Но
прежде всего — от краски: она слишком зрелищна и грозит нарушить закрытость внутреннего
пространства. Мир красок противостоит миру смыслов, а буржуазный «шик» заключается именно
в устранении видимостей в пользу сути1; поэтому черное, белое и серое составляют не только
нулевую степень красочности, но также и парадигму социального достоинства, вытесненности
желаний и морального «стэндинга».

«Природная» окраска
Отягощенная чувством вины, краска лишь очень поздно сумела отпраздновать свое избавление:
автомобили и пишущие машинки на протяжении целых поколений оставались черными,
холодильники и умывальники еще дольше оставались белыми. Освобождение цвета состоялось в
живописи, но его воздействие отнюдь не сразу начало ощущаться в быту — в появлении ярко-
красных кресел, небесно-голубых диванов, черных столов, многоцветных кухонных гарнитуров,
двух- или трехтонных гарнитуров для жилой комнаты, контрастной окраски стен, голубых или
розовых фасадов, не говоря уже о лиловом и черном нижнем белье; такое освобождение
очевидным образом связано с общим разрывом старого порядка вещей. Кстати, состоялось оно
одновременно с освобождением функциональной вещи — с появлением полиморфных
синтетических веществ и полифункциональных нетрадиционных вещей. Но происходит оно не без
проблем: открыто демонстрирующая себя краска воспри-
1
«Броские» краски «бросаются» нам в глаза. Наденьте красный костюм — и вы окажетесь более чем голым, станете чистым
объектом, лишенным внутренней жизни. Если женский костюм особенно тяготеет к ярким краскам, то это связано с объектным
социальным статусом женщины.
37
нимается как нечто агрессивное, на уровне моделей (одежды или мебели) она отрицается ради
возврата к интимно-сдержанным полутонам. В красочности как бы есть что-то непристойное, и
современная цивилизация, вознеся было ее до небес наряду с дроблением форм, теперь словно
сама же страшится ее, равно как и чистой функциональности. Ни в чем не должен проявляться
труд — и ни в чем не должен прорываться инстинкт; на уровне моделей такой компромисс
отражается в возврате к «естественным» цветам в противоположность их резкой «аффектации».
Напротив, на уровне серийных изделий яркий цвет всегда переживается как знак эмансипации;
фактически же им зачастую компенсируется отсутствие других, более фундаментальных качеств
— в частности, нехватка пространства. Происходит четкое разграничение: яркие, «вульгарные»
краски, связанные с первичным уровнем функциональных вещей и синтетических материалов,
преобладают в серийных интерьерах. Им свойственна поэтому та же двойственность, что и
функциональной вещи: в обоих случаях то, что первоначально представлялось знамением
свободы, становится знаком-ловушкой, в этом алиби нам дано увидеть свободу, которую не дано
пережить.
Парадокс таких откровенно-«природных» красок еще и в том, что они вовсе не природны: они
дают лишь несбыточный посул природного состояния, и потому они столь агрессивны и наивны;
потому же они столь быстро отступают в такую цветовую гамму, где красочность хоть и не от-
вергается по требованиям морали, но все же происходит пуританский компромисс с природой, —
в пастельность. Мы живем в царстве пастели. Те краски, что царят вокруг нас — в одежде,
автомобилях, оборудовании ванной, электробытовой технике, пластмассовых изделиях, — это,
собственно, не «откровенные» краски, раскрепощенные в живописи как сила жизни, а краски
пастелизованные, которые желают быть яркими, но на деле лишь благонравно обозначают
собой яркость.
Но хотя в этих двух компромиссах — уходе в черно-белую и в пастельную гамму — выражается
по сути одно и
38
то же отречение от яркой красочности, прямо выражающей психические влечения, оно
происходит здесь в рамках двух различных систем. В первом случае систематизация осу-
ществляется в парадигме черного/белого, имеющей четко моральный и антиприродный характер,
во втором же случае — в более широком регистре, основанном уже не на антиприродности, а на
естественности. Функция этих двух систем также неодинакова. Черное (серое) еще и по сей день
обладает значением изысканности, культурности, противостоя всей гамме вульгарных красок1.
Белое же до сих пор в значительной мере преобладает в «органической» сфере. Из поколения в
поколение все, что является непосредственным продолжением человеческого тела, — ванная
комната, кухня, постельное и нательное белье — отдано на откуп белому цвету, хирургически-
девственному, отсекающему от тела его опасную для него же самого интимность и
скрадывающему его влечения. Соответственно в этой сфере, где действует императив чистоты и
первичных телесных забот, более всего распространились и утвердились и синтетические материа-
лы — легкий металл, резина, нейлон, пластифлекс, алюминий и т.д. Разумеется, здесь много
значат легкость и практическая эффективность этих материалов. Но такая легкость не просто
облегчает работу, она также и освобождает весь этот первичный сектор от ценностных нагрузок.
Упрощенно-обтекаемые формы наших холодильников и других аппаратов, их облегченные
материалы (пластмасса или синтетика) знаменуют собой, равно как и их «белизна»,
немаркированность присутствия этих предметов, глубокую исключенность из сознания связанной
с ними ответственности и психически никогда не нейтральных телесных функций. Мало-помалу
красочность проникает и сюда, но встречает сильное сопротивление. Да и то, если даже кухни
станут делать синими или желтыми, а ванные — розовыми (или же черными — «сноби-
1
Однако многие серии автомобилей уже совсем не изготовляются в черной окраске; американская цивилизация
практически не знает больше черного цвета, за исключением траурных и официальных церемоний (или же он получает
вторичное применение как один из цветов комбинаторики).
39
стский» черный цвет как реакция на «благонравный» белый), мы вправе задаться вопросом, к
какой именно природе отсылают эти краски. Даже когда они не переходят в пастельность,
коннотируемая ими природа все-таки имеет определенную историю — это каникулярно-отпускная
природа. Домашнюю среду преобразует не «настоящая» природа, а отпускной быт — этот
симулякр природы, изнанка быта будничного, живущая не природой, а Идеей Природы; по отно-
шению к первичной будничной среде отпуск выступает как модель и проецирует на нее свои
краски. Собственно, тенденция к яркой окраске, пластичности, сиюминутной практичности вещей
и т.д. изначально утвердилась именно в том эрзаце природной обстановки, что создается
отпускным бытом (домики-прицепы, палатки и прочие принадлежности) и переживается как
модель и как область свободы. Сперва человек вынес свой дом на лоно Природы, а потом и к себе
домой стал переносить смысловые элементы досуга и идею природы. Происходит как бы отток
вещей в сферу досуга: как в их красках, так и в транзитивно-незначительном характере их
материала и форм запечатлеваются свобода и безответственность.

«Функциональная» окраска
Итак, резкое раскрепощение красок стало лишь кратким эпизодом; оно произошло главным
образом в искусстве, в повседневном же быту оказалось, по сути, очень робким (за исключением
рекламно-коммерческой сферы, где в полной мере обыгрывается проститутивный характер крас-
ки); освобожденная было красочность тут же вновь включается в рамки системы, куда природа
входит лишь как природность, как коннотация природы, а под этим прикрытием по-прежнему
хитроумно отрицаются смыслы, связанные с инстинктами. В то же время в силу самой своей
абстрактности такие «вольные» краски наконец освобождаются для игровых сочетаний, и именно
к этой третьей стадии тяготеют краски нынешних вещей-моделей — к стадии, где окраска
понимается как смысловой элемент «среды». Конечно, подобная игра «среды» предвосхищалась
уже в красках
40
досуга, но они еще были слишком тесно привязаны к системе непосредственных переживаний (с
одной стороны, отпуск, с другой стороны — будни как нечто первичное), еще были скованы
внешними условиями. В системе же «среды» краски повинуются лишь своим собственным
игровым законам, освобождаются от всяких оков морали или природы и отвечают лишь одному
императиву — императиву исчислимости «среды».
Фактически мы уже имеем здесь дело не с цветами, а с более абстрактными величинами, такими
как «тон», «тональность». В том, что касается окраски, настоящую проблему «среды» составляют
сочетание, подбор, контрасты тональностей. Синий цвет может ассоциироваться с зеленым (все
цвета взаимосочетаемы), но не все тона синего — не со всеми тонами зеленого, и теперь речь уже
не о синем или зеленом, а о теплом или холодном. Одновременно окраска перестает быть
фактором, подчеркивающим ту или иную вещь и обособляющим ее в обшей обстановке; краски
начинают восприниматься как противопоставленные друг другу цветовые пятна, все менее
значимые в своей чувственной ощутимости, зачастую не связанные с той или иной формой, и
«ритм» помещения создается различиями их тона. Подобно тому как мебель из корпусных блоков
утрачивает свою специфическую функцию и в пределе оказывается значимой лишь в силу своей
переставляемости, так же и краски утрачивают свою особенную значимость и начинают обя-
зательно соотноситься друг с другом и со всем целым; это и имеют в виду, говоря, что они
«функциональны».
«Каркас мягкой мебели окрашивается в тот же тон, что и стены, тогда как тон ее обивки соответствует тону
драпировок. Гармоничное сочетание холодных тонов, приглушенно-белого и голубого, но для контраста и
некоторые теплые ноты, позолота зеркальной рамы в стиле Людовика XVI, светлое дерево стола, паркет и
ковер, обрамленные ярко-красным... Красный цвет ковров, кресел, диванных подушек создает как бы восхо-
дящий поток, тогда как навстречу ему идет нисходящий поток голубых тонов (драпировки, диваны,
кресла)». — Бетти Пепис, «Практический справочник декоратора», с. 163.
4I
«На нейтральном тускло-белом фоне потолка — крупные массы голубого цвета. Такое бело-голубое
сочетание повторяется и в обстановке комнаты: белый мраморный стол, перегородка-экран... Теплую ноту
вносят ярко-красные дверцы низкого комода. По сути, перед нами здесь царство откровенных цветов, без
мягких нюансированных тонов (вся смятенность сосредоточена в картине на стене слева), но они
уравновешиваются широкими зонами белого цвета» (с. 179) — и т.д.
«В небольшом тропическом зимнем саду пол из черного стекла с эмалью выполняет ритмическую и
одновременно защитную функцию».
(Отметим, что черный и белый цвет уже не имеют здесь своей традиционной значимости, они
вырываются из рамок оппозиции белого/черного, обретая новую тактическую значимость в
широкой многокрасочной гамме.) Рассмотрим еще такую рекомендацию:
«Краска выбирается в зависимости от величины стены, количества дверей, старинного или же современного
стиля мебели, европейских или же экзотических пород дерева, из которых она сделана, а также исходя из
других конкретных обстоятельств...» (с. 191).
Мы видим, что на нашей третьей стадии окраска обретает объективное существование; строго
говоря, она теперь представляет собой лишь одно более или менее сложное условие задачи в ряду
других, один из составных элементов общего решения. Именно в этом, повторяем, ее «функцио-
нальность», то есть абстрагированность и исчислимость.

Тепло и холод
В отношении красок «среда» основывается на исчислимом равновесии теплых и холодных тонов.
Такова фундаментальная значимая оппозиция. Наряду с несколькими другими, такими как
«корпусная/мягкая мебель»1, «расстановка/среда», она придает высокую степень связности
дискурсивной системе домашней обстановки, делая ее од-
1
См. ниже.
42
ной из ведущих категорий всеобъемлющей системы вещей. (Как мы увидим в дальнейшем, эта
связность присуща скорее лишь внешнему, видимому дискурсу, под которым кроются
противоречия другого, невидимого.) Что касается теплоты «теплых» тонов, то это не
доверительная теплота ласковой интимности, не органическое тепло, исходящее из красок и
субстанций, — то тепло обладало своей собственной плотностью и не нуждалось в значимой
оппозиции с холодными тонами. Сегодня же в каждом декоративном ансамбле должны
перекликаться между собой, взаимодействуя с его структурой и формой, теплые и холодные тона.
«Теплые материалы придают уют этому безупречно обставленному кабинету»; «на матовых
дверцах из промасленного бразильского палисандра выделяются хромированные металлические
ручки... Кресла обтянуты дерматином табачного цвета, прекрасно сочетающимся со строгой
теплотой всего гарнитура...» — читая это, мы видим, как теплу всюду противопоставляется нечто
иное: строгость, организация, структурность, и каждый «эффект» возникает из их контраста.
Функциональная «теплота» исходит не из теплой самой по себе субстанции и не из гармоничного
сближения тех или иных объектов, она рождается из систематического, абстрактно-
синхронического чередования, где все время дано «тепло-и-холод», а «теплота» как таковая всегда
лишь маячит в отдалении. Такое тепло только обозначено и именно поэтому никогда не
реализуется. Характерная его черта — отсутствие всякого очага, источника тепла.

СМЫСЛОВЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ СРЕДЫ: МАТЕРИАЛЫ

Природное и культурное дерево
Подобный анализ работает и в отношении материалов — например, дерева, которое ныне столь
ценится, связываясь с сентиментально-ностальгическими мотивами (его субстанция вырастает из
земли, оно живет, дышит, «рабо-
43
тает»). Оно обладает своей скрытой теплотой и не просто отражает ее подобно стеклу, но само
горит изнутри. В его волокнах сберегается время, то есть это идеал хранилища, ибо все хранимое
стараются уберечь от времени. У дерева есть запах, оно стареет, у него даже бывают свои
паразиты, и т.д. Короче, этот материал — как бы живое существо. Таков знакомый каждому из нас
образ «цельного дуба», вызывающий представление о череде поколений, о тяжеловесной мебели
семейного дома. Но сохраняет ли сегодня свой прежний смысл «теплота» этого дерева, а равно и
тесаного камня, натуральной кожи, сурового полотна, чеканной меди и т.д. — всех тех элементов
материально-материнских грез, которыми питается ностальгичность нынешних предметов
роскоши?
В наши дни практически все органически-природные материалы обрели себе функциональный
эквивалент в виде пластических и полиморфных веществ1: так, универсальным заменителем
шерсти, хлопка, шелка и льна стали нейлон или его бесчисленные разновидности. Дерево, камень,
металл уступают место бетону, каучуку и полистирену. Бессмысленно отвергать такую эволюцию,
предаваясь идеальным грезам о теплой, человечной субстанции былых вещей. Оппозиция
натуральных/синтетических веществ, подобно оппозиции традиционных/ярких красок, есть всего
лишь моральная оппозиция. Объективно все материалы существуют сами по себе — они не
бывают подлинными или поддельными, натуральными или искусственными. В чем, собственно,
«неподлинность» бетона по сравнению с камнем?
1
Тем самым реализуется, по крайней мере частично, субстанциалистский миф, который начиная с XVI столетия
воплощался в лепных украшениях и в «светской» демиургии барокко, — целый мир пытаются вылепить из одного
готового материала. Такой субстанциалистский миф — один из аспектов мифа функционалистского, о котором еще
будет речь в дальнейшем; в плане субстанции это эквивалент автоматизма в плане функций; так некая сверхмашина
могла бы заменить собой все жесты человека, создав тем самым новую, синтетическую вселенную. Однако в мечте о
«сверхсубстанции» сказывается наиболее примитивный и регрессивный аспект данного мифа — перед нами алхимия
превращения субстанций, то есть фаза, предшествующая механической эпохе.
44
Старинные синтетические вещества, такие как бумага, переживаются нами как вполне
натуральные, а стекло — это вообще один из самых внутренне богатых материалов.
Наследственное благородство материала существует фактически лишь в рамках особой
культурной идеологии, социальный аналог которой составляет миф об аристократизме; да и то с
течением времени такой культурный предрассудок может стираться.
Отвлекаясь от того, что новыми веществами открываются грандиозные практические
перспективы, нам важно уяснить себе, в чем они изменили «смысл» материалов.
Подобно тому как в сфере красок переход к тональностям (теплым, холодным или
промежуточным) знаменует их освобождение от строя моральной символики и превращение в
абстракции, делающие возможными систематику и игру, так же и в сфере материалов
синтетическое производство знаменует собой их освобождение от природной символики и
переход к полиморфности, то есть к более высокой степени абстракции, где становится возможной
всеобъемлющая ассоциативная игра веществ, а стало быть и преодоление формальной оппозиции
веществ натуральных/ искусственных. Ныне уже не остается «природной» разницы между
перегородкой из термостекла или дерева, между голым бетоном и кожей: выражая собой «тепло»
или же «холод», они в равной мере являются материалами — комбинаторными элементами.
Разнородные сами по себе, они однородны как культурные знаки и могут образовывать связную
систему. Абстрактность делает их подвластными любым сочетаниям1.
1
Здесь пролегает принципиальное различие между традиционным «цельным дубом» и тиковым деревом: последнее в
конечном счете выделяется не происхождением своим, экзотичностью или ценой, а лишь своей применимостью для
создания «среды», где оно оказывается уже не первично-природной субстанцией, внутренне плотной и теплой, а всего
лишь культурным знаком этой теплоты, и в качестве такого знака, наряду со многими другими «благородными»
материалами, получает новую психическую нагрузку в системе современного интерьера. Перед нами уже не дерево-
вещество, а дерево-элемент, значимое не собственным «присутствием», а своим отношением к «среде».
45

Логика среды
Весь этот «дискурс среды» — язык красок, субстанций, объемов, пространства — охватывает и
полностью перестраивает сразу все элементы системы. Из-за того что предметы обстановки
сделались подвижными элементами в децентрализованном пространстве, а структура их стала
более легкой, сборно-фанерованной, то на них и древесина идет более «абстрактная», такая как
тик, палисандр, красное или скандинавское дерево1. Причем окраска этих пород уже не совпадает
с традиционным цветом дерева, но проявляется в более светлых или более темных вариантах,
зачастую в сочетании с полировкой или лаком (или, наоборот, намеренной «необработанностью»);
в любом случае и цвет и материал оказываются абстрактными, и вся вещь становится предметом
умственной манипуляции, как и все прочее. Тем самым современная домашняя обстановка
целиком включается в знаковую систему «среды», которая уже не определяется больше выделкой
того или иного частного элемента — ни его красотой, ни его безобразием. Такое явление встре-
чается уже в несвязно-субъективной системе красок и вкусов, «о которых не спорят». В
современной связной системе удача той или иной обстановки определяется законами абстракции и
ассоциации. Можно любить или не любить тиковое дерево, но следует признать, что существует
системная связь между этой породой и устройством мебели из корпусных блоков, между ее
окраской и плоскими поверхностями, а значит и определенным «ритмом» пространства и т.д.; в
этом-то и заключается закон системы. В подобную игру втягиваются и старинные вещи, и
деревенская мебель «из цельного дерева», и ювелирные или ремесленные безделушки,
свидетельствуя тем самым о безграничных возможностях абстрактной интеграции. Их массовое
распро-
1
Разумеется, эти породы технически лучше, чем дуб, поддаются фанеровке и сборке. Следует также сказать, что их
экзотичность играет здесь ту же роль, что и идея отпускного быта в отношении ярких красок. — это миф о бегстве на
природу. Но главный глубинный смысл всего этого состоит в том, что данные породы оказываются «вторичными»,
носителями культурной абстракции, а потому и послушными логике системы.
46
странение в наши дни отнюдь не противоречит системе1 : они безупречно включаются в нее в
качестве элементов «среды», наряду с ультрасовременными материалами и красками. Только на
традиционалистский и глубоко наивный вкус может показаться несообразной встреча на тиковом
инкрустированном комоде футуристического куба из необработанного металла с шершавым
деревом какой-нибудь статуэтки XVI века. Просто сообразность, связность носит здесь не
природный характер единого вкуса — это связность культурной системы знаков. Даже
«провансальский» интерьер, даже гостиный гарнитур из подлинной мебели времен Людовика XVI
— все это лишь тщетные попытки вырваться за рамки современной культурной системы: и в том и
в другом случае обстановка столь же далека от «стиля», который в ней заявлен, как и в случае
какого-нибудь стола с каучуковым покрытием или же дерматинового кресла на вороненом кар-
касе. Потолочная балка становится столь же абстрактной, как и хромированная труба или
перегородка из «эмогласа». То, что ностальгическому вкусу кажется подлинной цельностью вещи,
является на деле лишь комбинаторным вариантом, — и это выражено в языке, который говорит в
подобном случае о деревенском «ансамбле» или же стиле. Термин «ансамбль», соотносительный с
термином «среда», позволяет ввести любой возможный элемент в логику системы, какова бы ни
была его субъективная нагрузка. Спору нет, такая система одновременно насыщается
идеологическими коннотациями и скрытыми мотивациями - к этому мы еще вернемся.
Несомненна, однако, необратимость и неограниченность ее логики — комбинаторной логики
знаков. От нее не может укрыться ни одна вещь, подобно тому как ни один продукт не может
укрыться от формальной логики товарного обмена.
1
Этим, правда, знаменуется известная слабость системы, которая, однако, сама интегрирована в систему. См. об этом
ниже, в разделе «Старинная вещь».
47

Материал-модель: стекло
Существует материал, целиком вбирающий в себя понятие «среды», в котором можно усматривать
универсальную функцию современной домашней обстановки, — это стекло. Если верить рекламе,
это «материал будущего», каковое, всем известно, будет «прозрачным»; таким образом, стекло —
это одновременно и материал и чаемый идеал, и цель и средство. Такова его метафизика. Что же
касается психологии, то на практике и одновременно в воображении оно функционирует как
идеальная современная оболочка: ему «не передается вкус», оно не меняется со временем (как
дерево или металл) под действием своего содержимого, не скрывает его. В стекле нет никакой
неясности и нет теплопроводности. По сути дела, оно не вмещает, а изолирует содержимое, это
волшебная застывшая жидкость — содержащее-содержимое, и на таком волшебстве основывается
прозрачность того и другого; а в преодолении субстанций заключается, как мы видели, главный
императив «среды». Кроме того, в стекле одновременно содержится символика материала
вторично-культурного и материала нулевой ступени. Символика замороженности, то есть
абстракции, подводит нас к абстрактности внутреннего мира (хрустальный шар безумия), к
абстрактности будущего (хрустальный шар провидца), к абстрактности природного мира
(микроскоп и телескоп, с помощью которых наш глаз проникает в иные, отличные миры). Кроме
того, стекло неразрушимо, нетленно, не имеет цвета и запаха и т.д. — это поистине как бы нулевая
ступень вещества; оно так же относится к веществу, как вакуум к воздуху. Такое достоинство
игры и исчислимости, связанное с абстрактностью, уже встречалось нам в системе «среды». Но
самое важное, что стекло в высшей степени воплощает в себе фундаментальную двойственность
«среды» — одновременно близость и дистантность, интимность и отказ от нее, сообщительность и
несообщительность. В роли сосуда, окна или же стены стекло образует прозрачность без
проницаемости: сквозь него видно, но нельзя прикоснуться. Сообщаемость оказывается
универсальной и абстракт-
48
ной. Магазинная витрина — это целая феерия фрустрации, в которой и заключена вся стратегия
рекламы. Такова и прозрачность стеклянных банок и бутылок — она создает формальное
удовольствие, визуальную близость, но по сути и отъединенность от заключенного внутри продукта.
Стекло, точно так же как и «среда» в целом, являет лишь знак своего содержимого, вставая
препятствием на пути к нему; так и вся система, в своей абстрактной связности, встает препятствием на
пути от материальности вещей к материальности потребностей. Нечего говорить и о таком его
важнейшем достоинстве морального порядка, как чистота, открытость, объективность, огромная
насыщенность профилактико-гигиеническими коннотациями, — все это и впрямь делает его
материалом будущего, такого будущего, где человек отречется от своего тела и его первичных
органических функций ради какой-то сияющей функциональной объектности, моральный аспект
которой составляет гигиена тела. «Жить прямо в саду, в тесном общении с природой, в полной мере
наслаждаясь прелестью каждого сезона и не отказываясь от комфорта современного интерьера, —
такая новейшая версия земного рая бывает лишь в домах со стеклянными стенами».
«Стеклянные кирпичи и плитки, уложенные на бетон, позволяют строить прозрачные стены,
перегородки, своды, перекрытия, по прочности не уступающие камню. Такие «стеклостены»
пропускают солнечный свет, и он свободно циркулирует по всему дому. В то же время сквозь них не
видно четких фигур, и каждая комната остается интимно огражденной». Вековая символика
«стеклянного дома» явно продолжает жить, только в современной цивилизации становится несколько
приземленной. Обаяние трансцендентности уступает место обаянию «среды» (то же самое
произошло и с зеркалом). Стекло дает возможность ускорить сообщение между внутренним и внешним
пространством, но одновременно и возводит между ними незримую материальную перегородку, не
позволяющую этой сообщаемости превратиться в реальную открытость миру. Действительно,
современ-
49
ные «стеклянные дома» вовсе не открыты во внешнее пространство — напротив, сам внешний мир
(природа, пейзаж) благодаря стеклу и его абстрактности просвечивает в интимно-частном пространстве
дома, «вольно играя» в нем как элемент «среды». Весь мир вводится в рамки домашнего мирка как
зрелище1.

ЧЕЛОВЕК ОТНОШЕНИЙ И СРЕДЫ
Анализ красок и материалов уже подводит нас к некоторым выводам. Систематическим чередованием
теплого и холодного, по сути, определяется само понятие «среды», в котором всегда присутствуют
одновременно тепло и дистанция.
Подобный интерьер призван создавать между людьми такое же чередование тепла-нетепла,
интимности-дистантности, как и между составляющими его предметами. Человек здесь обязательно
должен находиться в некотором отноше-
1
Двойственный характер стекла с полной ясностью выступает, если от устройства дома обратиться к потребительским
товарам и их упаковке, где его применение растет с каждым днем. Здесь у стекла также все достоинства: оно защищает
продукт от загрязнения, пропуская к нему лишь взгляд. «Надежно облекает и позволяет рассмотреть» — такова, можно
сказать, идеальная дефиниция упаковки. Отливаясь в любые формы, стекло открывает неограниченные возможности для
технической эстетики. Скоро в него станут «одевать» ранние овощи, чтобы они сохраняли под ним свежесть утренней
росы. Своей прозрачностью оно станет облекать насущный наш бифштекс. Невидимое и вездесущее, оно может
соответствовать определению более красивой и более ясной жизни. Кроме того, как бы с ним ни поступали, оно никогда
не станет мусором, так как не имеет запаха. Это «благородный» материал. И однако же, от потребителя требуют выбра-
сывать его по употреблении — «упаковка не возвращается». Стекло украшает покупку обаянием своей нерушимости, но
затем должно быть немедленно разрушено. Противоречие? Нет: стекло здесь опять-таки играет роль элемента «среды»,
только эта «среда» принимает точный экономический смысл упаковки. Стекло помогает продать продукт, оно
функционально, но и само должно быть потреблено, и как можно скорее. Психологическая функциональность стекла
(его прозрачность, чистота) полностью захватывается и поглощается его экономической функциональностью. Его вели-
колепие работает как мотивация покупки.
50
нии — друга или родственника, члена семьи или клиента, — но отношение это должно оставаться
подвижно-функциональным; то есть быть в любой момент возможным, но субъективно
нефиксированным, разные типы отношений должны обладать свободой взаимного обмена.
Именно таковы функциональные отношения, в которых отсутствует (теоретически) желание, —
его потенциал разряжается в пользу «среды»1. Здесь-то и начинается двойственность2.

Мягкая мебель
О такой двойственности свидетельствуют предметы, лучше всего выражающие собой отношения
«среды», — мягкая мебель, которая, как мы видели, в системе современной обстановки постоянно
чередуется с корпусными блоками. Эти два члена в своей противопоставленности конкретизируют
главную оппозицию расстановки и «среды» (хотя и не являются ее единственным проявлением).
Усаживать людей — это явно не главная функция тех бесчисленных кресел и стульев, которые
заполняют собой журналы по меблировке и декорации. Мы садимся, чтобы отдохнуть, садимся за
стол, чтобы поесть. Но стулья уже больше не тяготеют к столу. Современная мягкая мебель
обретает свой самостоятельный смысл, а уже ему подчиняются низкие столики; и смысл этот
связан не с положением тела, а со взаимным размещением собеседников. Расстановка кресел и
стульев и сложная пересадка — например, гостей во время приема — сама по себе уже образует
целый дискурс. Все современные сиденья, от пуфа до канапе, от банкетки до глубокого кресла,
делают акцент на общительности, на участии в беседе; в сидячей позе как
1
Такому типу отношений подчиняется даже сексуальность в ее современном понимании: в отличие от жарко-
инстинктивной чувственности, она бывает теплой или холодной. В результате она оказывается уже не страстью, а
просто-напросто элементом жизненной «среды». И по той же причине она уже не теряется в излияниях, но становится
дискурсом.
2
В системе вещей, как и во всякой переживаемой системе, главные структурные оппозиции на самом деле всегда
другие: что на уровне системы является структурной оппозицией, реально может лишь рационализировать, делать
связным некоторый конфликт.
51
бы подчеркивается не конфронтация, а широкая открытость современного социального индивида.
Нет больше кроватей, на которых лежат, нет больше стульев, на которых сидят1, есть лишь
«функциональные» сиденья, вольно синтезирующие всевозможные позы (а тем самым и все-
возможные отношения между людьми). В них исключается всякий морализм: вы больше не сидите
лицом ни к кому. Сидя на таком сиденье, невозможно сердиться, спорить, убеждать кого-либо.
Ими предопределяется гибко-нетребовательная общительность, с широкой, но лишь игровой
открытостью. Сидя в таком кресле, вам уже не приходится выдерживать чужой взгляд или самому
всматриваться в другого человека: они устроены так, что взгляд может, не стесняясь, свободно
блуждать по лицам, так как из-за их глубины и угла наклона он «естественно» оказывается где-то
на среднем уровне, на некоей неопределенной высоте, где произносятся также и слова. По-
видимому, фундаментальная забота, которой отвечают такие кресла, состоит в том, чтобы никогда
не оставаться одному, но и не оказываться ни с кем лицом к лицу. В них расслабляется тело, но
еще более того отдыхает взгляд — самое опасное, что есть в теле. В современном обществе, где
люди в значительной мере избавлены от тесного соприкосновения друг с другом в своих
первичных функциях, подчеркивается зато такое соприкосновение в функциях вторичных,
соприкосновение взглядов и все, что в них есть трагического. И подобно тому как первичные
требования жизни скрадываются, из нашего общения всячески исключается любая резкость,
противоречивость, то есть в сущности непристойность, которая может содержаться в прямом
взгляде, где агрессивно проступает желание. Итак, в двучлене корпусная/мягкая мебель нам
явлена система во всей своей полноте: через посредство корпусных блоков современный человек
осуществляет свой организационный дискурс, из
1
Стулья с прямой спинкой сохраняются лишь у обеденного стола, коннотируя при этом «деревенскость»; но это уже
рефлективный культурный процесс.
52
глубины своих кресел он изрекает дискурс реляционный1. Таким образом, «человек перестановки»
всякий раз дублируется «человеком отношений и среды» — а все вместе это создает
«функционального» человека.

Окультуренность и цензура
Не только к креслам, но и ко всем предметам обстановки ныне предъявляется обязательное
требование культурности, равно как и комбинаторной исчислимости. В былые времена мебель не
скрывала своих функций. Фундаментальная роль дома-кормильца прочитывалась без обиняков в
его столах и буфетах — тяжеловесно-пузатых, несущих на себе дополнительные значения
материнства. Если их функция была табуирована, то они вообще скрывались, как, например,
кровать в алькове. Если же кровать ставилась посередине спальни, то она наглядно
демонстрировала собой буржуазное супружество (но, разумеется, не сексуальность). Ныне
кровати больше нет — она превратилась в кресло, диван, канапе, банкетку или же утапливается в
стене (в силу
1
Или же просто пассивный: не будем забывать, что в мебельной рекламе активный императив расстановки гораздо
слабее, чем пассивные внушения расслабленности. Домашняя «среда» и здесь двойственна — это понятие вместе и
активное и пассивное. Функциональный человек — изначально утомленный. И миллионы кресел из кожи или же
«данлопилло», одно другого глубже, через посредство которых современные понятия «среды» и релаксации проникают
на страницы дорогих журналов, как бы приглашают его от имени всей цивилизации будущего расслабиться от
всяческих напряжений и погрузиться в безмятежную эйфорию седьмого дня. Вся идеология такой цивилизации,
отдаленно, но неминуемо знаменуемой вещами-моделями, заключается в подобных образах — не менее идилличных,
чем старинные пасторали, — где обитатель современного жилища созерцает окружающую его «среду», сидя в глубоком
и мягком кресле. Разрядив свои страсти, функции, противоречия и оставив одни лишь отношения — систему
отношений, структура которой явлена ему в системе вещей, — «сотворив» вокруг себя целое пространство, допускаю-
щее многообразные возможности интеграции элементов в ансамбль комнаты и интеграции человека в социальное
единство, воссоздав тем самым целый мир, избавленный от предосудительных влечений и первичных функций, но зато
наполненный социальными коннотациями комбинаторики и престижа, наш современный домовладелец, утомившись от
всех этих усилий, благостно скучает в кресле, сочетающемся с формами его тела.
53
не морального запрета, а логической абстракции)1. Стол становится низким, отступает из центра
комнаты, теряет свою тяжеловесность. Кухня в целом утрачивает свою кулинарную функцию и
превращается в функциональную лабораторию. И это — прогресс, так как традиционная
обстановка при всей прямоте своих смыслов зиждилась в то же время на обсессивной моральности
и на материальной трудности быта. В современных интерьерах мы свободнее. Но это со-
провождается новым, более тонким формализмом и новыми моральными ограничениями: во всех
предметах выражается закономерный переход от еды, сна, продолжения рода к таким занятиям,
как курение, питье, прием гостей, беседа, смотрение телевизора или чтение. Первично-телесные
функции отступают на второй план перед функциями окультуренными. В традиционном буфете
хранилось белье, посуда, продукты, в функциональных же блоках — книги, безделушки, бутылки
или даже просто пустота. Такое требование культуры с полной ясностью резюмируется в понятии
«утонченности», которое наряду с «функциональностью» служит одним из ударных терминов в
руководствах по домашнему обустройству. Вместо символов семьи комнаты наполняются знаками
социальных отношений. Они служат обстановкой уже не для торжества родственной любви, а для
столь же ритуального гостеприимства. Вчитываясь в современные вещи и предметы обстановки,
замечаешь, что они уже прекрасно беседуют между собой, не дожидаясь прихода гостей, свободно
сходятся и расходятся не хуже них, — то есть, чтобы жить, нет необходимости трудиться.
Разумеется, культура всегда играла такую умиротворяющую идеологическую роль —
сублимировала напряжения, связанные с господством функций, способствовала самооформлению
и самоосознанию человека по ту сторону материальной действительности и конфликтов реального
мира. Подобная оформленность, которая наперекор и
1
Впрочем, она может и вторично включаться в современный интерьер, и культурная коннотация ее при этом столь
сильна, что делает ее не столь непристойной; например, старинная испанская кровать XVIII века посреди комнаты. (Об
этом см. ниже, в разделе «Старинная вещь».)
54
вопреки всему свидетельствует о некоторой конечной цели и несет в себе живую память о кашей
первичной оболочке, очевидно, еще более настоятельно необходима в технической цивилизации.
Но только сегодня сама форма тоже систематизируется, подобно реальности, которую она
отражает и одновременно отрицает: системной техничности соответствует системная
культурность. Именно такую системную культурность на уровне вещей мы и называем «средой».

СМЫСЛОВЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ СРЕДЫ: ЖЕСТУАЛЬНОСТЬ И ЕЕ
ФОРМЫ
Продолжая наш анализ смысловых элементов «среды», мы приступаем теперь к изучению
«функциональных» (или, что тоже самое, «профилированных», «динамичных» и т.д.) форм; как
сразу же выясняется, их «стилизация» та же самая, что и в связанных с ними человеческих жестах.
В ней всякий раз обозначается устранение труда и мускульной энергии. Устраняются первичные
функции ради вторичных — функций отношения и исчисления, устраняются влечения ради
окультуренности, и в исторической практике все эти процессы опосредуются на уровне вещей
принципиальным исключением жестов усилия, переходом от универсальной жестуальности
труда к универсальной жестуальности контроля. Именно здесь — в абстрагировании вещей от
источников энергии — приходит конец их тысячелетнему антропоморфному статусу.

Традиционная жестуальность усилия
Пока наполняющая предмет энергия остается мускульной, то есть непосредственной и случайно-
внешней, орудие все еще вовлечено в отношения в человеком, символически насыщенные, но не
очень структурно связные, хоть и формализованные в определенной жестуальности.
Использование силы животных не производит качественной перемены — для многих цивилизаций
энергия человека и энергия животных равнозначны. Такая энергетическая стабильность влечет за
собой и стагнацию орудий труда. Статус орудия, приспособления для
55
ручной работы почти не меняется на протяжении веков. Причем такая глубинная соотнесенность
человека с вещами через жесты, резюмирующая собой его интегрированность в мире и в
социальных структурах, может обладать высокой степенью полноты, которую мы обнаруживаем в
их обоюдной красоте, в их «стиле». Тем не менее эта соотнесенность действует сковывающе и
параллельно со сковывающим воздействием социальных структур мешает настоящей
производительности. Старинные орудия — сложные комплексы жестов и сил, символов и
функций, оформляемых и стилизуемых энергией человека; мы любуемся этими косами,
корзинами, кувшинами и плугами, плотно прилегающими к формам человеческого тела, его
усилий и преображаемого материала; но при всем своем великолепии такая соотнесенность
зиждется на единообразии, оставаясь реляционно скованной. Человек не свободен от своих вещей,
вещи не свободны от человека. Только после революционных перемен в источниках энергии,
когда энергию, ставшую мобильной, стало возможно применять на расстоянии, запасать и
исчислять, — человек и вещь вступают в новый объективный спор, в новую конфликтную
диалектику, которая не содержалась в их взаимной целесообразности и сковывающей
взаимосоотнесенности. Тем самым человек приходит к объективной социальной эволюции, и
одновременно сама вещь приближается к собственной истинной сути, то есть к приумножению
функций через раскрепощение энергии.
Функциональная вещь — это вещь реальная. В результате революционных перемен в энергетике
на место энергетического симбиоза и символической согласованности человека с вещами
приходит связность технологии и связность (относительная) строя производства. Одновременно
отношения человека с вещами включаются в новую диалектику — диалектику производительных
сил. Нас здесь, однако, интересуют последствия этого переворота в сфере повседневного быта.

Функциональная жестуальность контроля
В своем практическом опыте мы ощущаем, как истончается жестуальная опосредованность
человека и вещей. В бытовой технике, автомобилях, «гаджетах», системах
56
отопления, освещения, информации, транспорта от человека требуется лишь минимум
вмешательства, минимум затрат энергии. Зачастую он должен лишь контролировать их рукой или
глазами; ему никогда не бывает нужна ловкость — самое большее быстрота реакции. Мир быта,
почти в такой же степени как и мир труда, регулируется ныне систематическими жестами команд
или же телекоманд. Перед нами — просто кнопка, тумблер, рукоятка, педаль, порой даже и вовсе
ничего (в кабину фотоавтомата достаточно просто войти); тогда как прежде надо было что-то
давить, дробить, заколачивать, поддерживать равновесие, соизмерять и распределять усилия,
делать размашистые движения (теперь они должны быть скорее проворными). На место
схватывания вещей, в котором участвовало все тело, приходит контакт (рукой или ногой) и
контроль (зрительный, иногда слуховой). Одним словом, в функциональном быту активно
задействованы одни лишь «конечности» человека.
Итак, раскрепощающая абстрактность источников энергии выливается в такую же абстрактность
практических действий человека с вещами. Требуется уже не столько нейро-мускульная
деятельность, сколько система церебросенсорного слежения (Навиль). Однако же не только она
одна: чтобы смягчить абсолютную абстрактность дистанционного действия, остается еще то, что
мы назвали жестуальностью контроля (ручного, зрительного и т.д.)1. В известном смысле такой
минимум жестуальности необходим, без нее вся наша абстракция могущества лишилась бы
смысла. Мо-
1
Точнее будет сказать, что жестуальность усилия не просто истончилась до жестуальности контроля — она распалась
на жестуальность контроля и жестуальность игры. Забытое в современной практике и вместе с тем освобожденное от
своих оков, тело находит реальную возможность самовыражения — во всяком случае, компенсаторного расхода энергии
— в спорте и других физических упражнениях на досуге. (Действительно, еще неизвестно, утверждается ли в таком
раздвоении жестуальности усилий реальная свобода тела или же просто создается двучленная система, где второй член
— в данном случае игра и спорт — служит именно компенсацией первого. Аналогичный процесс — раздвоение времени
на активное время и время досуга.)
57
гущество человека должно обеспечиваться его хотя бы формальным участием. В таком смысле
можно утверждать, что жестуальность контроля сохраняет важнейшую роль в нормальном
функционировании уже не техники (техника будущего могла бы обойтись и без нее — и скорее
всего действительно обойдется), но системы нашего сознания.

Новое оперативное поле
Поскольку энергия вещей стала абстрактной, их функциональность становится безграничной: как
чуть ли не все материалы обзавелись пластмассовыми заменителями, так и все жесты обрели себе
технические эквиваленты. Простейший механизм эллиптически замещает собой целую сумму жес-
тов, концентрирует в себе их эффективность и становится независимым от оператора и от
обрабатываемого материала. Меняются все факторы — форма и применение орудий, материал,
рабочая энергия. Материал бесконечно дифференцируется, порой оказываясь чем-то неуловимым
(для радиоприемника это информация). Энергия, преобразуясь сама, преобразовывает и
материалы и функции: теперь техника уже не просто вбирает в себя ранее известные жесты, но и
изобретает новые операции, а главное — разбивает оперативное поле на совершенно новые
функции и группы функций. Таким образом, абстрагированность человека перед лицом своих
вещей (технических), его «очевидная отчужденность» происходит не столько от того, что его
жесты заменяются машинами, сколько от абстрактности самого разделения функций и от
невозможности интуитивно уловить это разделение по аналогии с прежней системой жестов1. К
новым техничес-
1
Возьмем для примера огонь. Очаг как источник огня первоначально соединял в себе три функции — отопления,
приготовления пищи и освещения. Именно в таком качестве он и наполнился своей сложной символикой. Позднее фун-
кции отопления и приготовления пиши соединила в себе кухонная плита — уже техническое устройство, но еще
обладающее известным символическим «присутствием». Далее все эти функции аналитически разделяются, расходятся
по специализированным устройствам, синтезом которых является уже не конкретный «очаг», а питающая их
абстрактная энергия (газ или электричество). Символическое измерение такой новой «среды», основанной на
принципиально ином разделении функций, равно нулю.
58
ким структурам способно адаптироваться только абстрактное, а не непосредственное мышление;
при этом человек должен привыкать все более и более исключительно пользоваться одними лишь
высшими исчислительными функциями своего ума. Это вызывает глубокое психологическое
сопротивление, и в результате человек окончательно отстает от своих вещей, уступает им в
связности. Вещи как бы идут впереди него в организации его среды, а тем самым влекут за собой
и те или иные его поступки. Возьмем стиральную машину: своей формой и способом действия она
не связана непосредственно с бельем, то есть вся операция стирки утратила свою про-
странственно-временную специфичность. Человеческое вмешательство минимально, весь процесс
рассчитан по минутам, и даже сама вода выступает лишь как абстрактный проводник химических
моющих средств. Таким образом, функционально стиральная машина вступает в совсем иное поле
отношений, нежели старинная стиральная доска или лохань; наряду с другими вещами-
операторами, такими как холодильник, телевизор, расстановочные блоки мебели и автомобиль,
она размешается в дискретном поле функциональной ассоциации, тогда как традиционные орудия
располагались в поле практического опосредования между преобразуемым материалом и
преобразующим его человеком. Вместо вертикального поля, ориентированного вглубь, мы
попадаем в поле горизонтальное, развернутое вширь.
Подобно тому как структурируются различные части механизма той или иной вещи —
аналогичным образом самоорганизуются, независимо от человека, и различные технические
предметы, отсылая друг к другу в своем упрощенно-единообразном применении и образуя тем
самым строго расчлененный строй вещей, идущий по пути своей собственной технологической
эволюции, где ответственность человека ограничена лишь осуществлением механического
контроля, да и тот в предельном случае должна взять на себя сама машина.

Миниатюризация
Вместо сплошного, но ограниченного пространства, которое создается вокруг традиционных
вещей жестами приме-
59
няющего их человека, технические предметы образуют дискретную и неограниченную
протяженность. Эта новая протяженность, новое функциональное измерение регулируется тре-
бованием максимальной организации, оптимальной сообщаемости частей. Этим и объясняется
наблюдаемая нами в ходе технического прогресса все большая миниатюризация изделий.
Освобожденные от соотнесенности с человеком, от своей, так сказать, «естественной величины»,
предназначенные для работы со все более сложными сообщениями, механизмы, следуя примеру
человеческого мозга, идут по пути все большей концентрации структур, к квинтэссенции
микрокосма1. После периода прометеевской экспансии, когда техника стремилась заполнить собой
все пространство мира, мы вступаем в эру новой техники, внедряющейся в глубь мира.
Электроника и кибернетика — то есть действенность, вышедшая за рамки жестуального
пространства, — позволяют ныне достигать сверхплотной насыщенности на минимуме
протяженности, которой соответствует максимум регулируемого поля и которая несоразмерна
нашему чувственному опыту2.

стр. 1
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>