<<

стр. 3
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>

Иное дело, например, наука или память, которые также представляют собой коллекцию, но коллекцию фактов, знаний.
С. МЕТА- И ДИСФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА:
ГАДЖЕТЫ И РОБОТЫ
Проанализировав вещи в их объективной (расстановка и «среда») и субъективной (коллекция)
систематизации, следует теперь рассмотреть поле их коннотаций, то есть их идеологического
значения.

«ТЕХНИЧЕСКАЯ» КОННОТАЦИЯ: АВТОМАТИКА
Если формальная коннотация может быть резюмирована понятием моды1, то коннотация
«техническая» может быть сформулирована одним словом автоматика — в нем заключено
основное понятие торжествующего механицизма и мифологический идеал современной вещи.
Автоматика означает, что вещь в своей частной функции приобретает коннотацию абсолюта2.
Поэтому автоматика всюду выдвигается и воспринимается как модель всей техники.
То, как через психическую схему автоматики мы невольно приходим к «технической»
коннотации, можно проиллюстрировать примером из книги Ж.Симондона (цит. соч., с. 26). С
устранением необходимости заводить автомобильный мотор с помощью рукоятки механическое
функционирование машины делается, со строго технологической точ-
1
В данном пункте отсылаем к нашему анализу риторики форм («Смысловые элементы «среды»: формы»), а в плане
социологическом — к главе «Модели и серии».
2
Так, в плане форм «крыло» автомобиля через наглядность своей формы коннотирует абсолют скорости.
121
ки зрения, менее простым, ставится в зависимость от применения электроэнергии, черпаемой из
внешнего по отношению к системе аккумулятора; то есть технически здесь имеет место
усложнение, абстрагирование, но представляется оно как прогресс и знак современности.
Автомобили с заводной рукояткой старомодны, автомобили без рукоятки — современны,
поскольку они обладают коннотацией автоматики, фактически маскирующей их структурную сла-
бость. Разумеется, можно сказать, что устранение заводной рукоятки имеет своей не менее
реальной функцией удовлетворить стремлению к автоматике. Тогда и утяжеляющие машину
хромированные украшения и гигантские крылья имеют своей целью удовлетворить императиву
престижа. Ясно, однако, что такие вторичные функции осуществляются за счет конкретной
структуры технического изделия. В то время как и в двигателе и в очертаниях автомобиля
сохраняется множество внеструктурных элементов, его конструкторы выставляют как признак
технического совершенства избыточное применение автоматики в разного рода аксессуарах или
же систематическое использование сервоприводов (основной эффект которых заключается в том,
что мотор становится менее надежным, более дорогим, быстрее изнашивается и требует замены).

«ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ» ТРАНСЦЕНДЕНТНОСТЬ
Итак, степень совершенства той или иной машины постоянно выставляется как прямо
пропорциональная степени ее автоматизации. Но, чтобы автоматизировать машину, приходится
отказываться от многих ее рабочих возможностей. Чтобы практическая вещь стала
автоматической, приходится делать ее стереотипной по функции и менее надежной. Автоматика
сама по себе отнюдь не означает высокой техничности — наоборот, в ней всегда кроется риск
технологического застоя; ведь в той мере, в какой вещь не автоматизирована, она поддается
переделке, включению в более широкий функциональный комплекс. Как только она
122
станет автоматической, ее функция обретет совершенство, но и закрытость, несовместимость ни с
какой другой. Таким образом, автоматизация — это определенная замкнутость, функциональное
излишество, выталкивающее человека в положение безответственного зрителя. Перед нами —
мечта о всецело покоренном мире, о формально безупречной технике, обслуживающей инертно-
мечтательное человечество.
Современная технологическая мысль опровергает такую тенденцию: подлинное совершенство
машин, повышающее степень их техничности, то есть их подлинная «функциональность», связаны
не с повышенным автоматизмом, а с наличием некоторого зазора неопределенности, что делает
машину восприимчивой к информации извне. Высокотехничная машина — это открытая
структура, и, взятые как целое, такие открытые машины предполагают наличие человека, своего
живого организатора и интерпретатора. Но если на уровне высокой технологии указанная
тенденция опровергается, то на практике именно она по-прежнему ориентирует вещи в сторону
опасной абстрактности. Автоматика здесь безраздельно господствует, и ее фасцинация так сильна
именно потому, что не носит рационально-технического характера: в ней мы переживаем как бы
некоторое бессознательное желание, как бы воображаемую суть предмета, по сравнению с кото-
рой его структура и конкретная функция нам достаточно безразличны. Ведь наше
фундаментальное, постоянное пожелание — в том, чтобы все «работало само собой», чтобы
каждая вещь, наделенная волшебным совершенством, выполняла предназначенную ей функцию
при минимальных усилиях с нашей стороны. Пользование автоматическим изделием сулит
сладостную возможность как бы по волшебству отсутствовать в его работе, видеть его, не будучи
видимым самому; это удовольствие эзотеризма, обретаемое прямо в повседневном быту. Тем, что
каждая автоматизированная вещь навязывает нам, и порой необратимо, стереотипное поведение,
никак не подрывается ее непосредственный императив — изначальное стремление
123
к автоматике. Это желание предшествует объективной практике и имеет настолько глубокие
корни, что связанный с ним миф формального совершенства создает почти материальную
преграду на пути открытого структурирования наших технических средств и потребностей, — а
все потому, что коренится оно в самих вещах как наш собственный образ1.
Поскольку автоматизированная вещь «работает сама собой», то она внушает нам аналогию с
самодеятельным человеческим индивидом, и эта фасцинация непреодолимо сильна. Мы вновь
встречаемся здесь с антропоморфизмом. Раньше на орудиях труда, на мебели, на самом доме, на
их устройстве и применении лежал четкий отпечаток человеческого образа и присутствия2. На
уровне сложного технического изделия такая тесная связь расторгается, но на ее место приходит
новая символика — символика уже не первичных, а сверхструктурных функций; на
автоматизированные изделия проецируются уже не жесты, энергия, потребности, телесный образ
человека, но самостоятельность его сознания, его способность контроля, его индивидуальность,
его понятие о себе.
Автоматика, в сущности, выступает как вещественный эквивалент такой сверхфункциональности
сознания. Она тоже представляет себя как пес plus ultra вещи, как нечто запредельное ее функции,
как нечто превосходящее человеческую личность.
В ней тоже формальной абстракцией маскируются структурные слабости, механизмы самозащиты,
влияние внешних факторов. Таким образом, вещи тоже одержимы главной
1
Конечно, это наталкивается и на известное психологическое сопротивление: так, «героически» персонализированное
вождение машины не может примириться с автоматическим переключением скоростей. Но подобный «личностный»
героизм обречен волей-неволей исчезнуть.
2
Это еще касается даже и механических вещей: так, автомобиль, в своей функции транспортного средства, по-прежнему
сохраняет в себе образ человека. В выборе своих очертаний, форм, внутреннего устройства, способа движения и
горючего он уже не раз отвергал те или иные структурные возможности, повинуясь морфологическим, поведенческим и
психологическим императивам человека.
124
мечтой человеческой субъективности — о том, чтобы сделаться совершенно-автономной монадой.
Сегодня, избавившись от всякого наивного анимизма и от всяких слишком человеческих
значений, вещь черпает элементы своей новой мифологии в своем собственном техническом
существовании (на техническое изделие проецируется абсолютная формальная автономия
индивидуального сознания); и один из путей, по которым она идет, — путь автоматизации — по-
прежнему связан с коннотативным обозначением человека, его формальной сущности и его
бессознательных желаний, чем неизменно, а то и непоправимо подрывается ее конкретно-
структурная целесообразность, ее способность «изменять жизнь».
В свою очередь, человек, делая автоматизированными и многофункциональными свои вещи,
вместо того чтобы стремиться к гибкому и открытому структурированию своей деятельности,
невольно демонстрирует тем самым, какое значение получает он сам в техническом обществе —
значение универсальной чудо-вещи, образцового орудия.
В этом смысле автоматика и персонализация вещей отнюдь не противоречат друг другу.
Автоматика — это просто мечта о персонализации, осуществленная на уровне вещи. Эта высшая,
совершенная форма той несущественности, той маргинальной дифференциации, через посредство
которых функционирует персонализированное отношение человека к своим вещам1.

ФУНКЦИОНАЛЬНОЕ ОТКЛОНЕНИЕ: ГАДЖЕТ
Автоматика сама по себе есть лишь отклонение в развитии техники, но через нее открывается
целый мир функционалистского бреда — иными словами, огромное поле изделий, в которых
господствуют иррациональная услож-
1
О персонализации см. ниже, в главе «Модели и серии». Помимо прочего, автоматизация во многом обусловлена еще и
мотивациями моды и расчетами производителей: достаточно даже самой мелкой дополнительной автоматизации какой-
нибудь вещи, чтобы сразу сделать устаревшими целые классы других изделий.
125
ненность, обсессивная тяга к деталям, технический эксцентризм и бесцельный формализм. В такой
поли-, пара-, гипер-и метафункциональной зоне вещь далеко отходит от своей объективной
обусловленности и всецело поглощается сферой воображаемого. В автоматике иррационально
проецировался образ человеческого сознания, тогда как в этом «шизофункциональном» мире
запечатлеваются одни лишь обсессии. По этому поводу можно было бы написать целую
«патафизику» вещи — науку о воображаемых технических решениях.
Рассмотрим окружающие нас вещи с точки зрения того, что в них структурно, а что неструктурно.
Что в них — техническое устройство, а что — аксессуар, техническая игрушка, чисто формальный
признак? Окажется, что неотехническая среда, в которой мы живем, в высшей степени насыщена
риторикой и аллегорией. И не случайно именно барокко, с его пристрастием к аллегории, с его
новым дискурсивным индивидуализмом (избыточность форм и поддельные материалы), с его
демиургическим формализмом, — именно барокко открывает собой современную эпоху, в
художественном плане сочетая в себе все мотивы и мифы технической эры, в том числе и
доведенный до предела формализм детали и движения.
На этом уровне техническое равновесие вещи нарушается: в ней развивается слишком много
вспомогательных функций, где вещь подчиняется уже одной лишь необходимости функци-
онировать как таковой; это предрассудок функциональности: для любого действия есть или
должна быть какая-то вещь — если ее нет, ее надо выдумать. Отсюда конкурсы самоделок Лепина,
когда без всяких нововведений, одним лишь комбинированием технических стереотипов
создаются вещи с чрезвычайно специфическими и абсолютно бесполезными функциями.
Функция, на которую они нацелены, настолько узка, что превращается в условный предлог:
фактически эти вещи субъективно функциональны, то есть обсессиональны. К тому же приводит
и обратный, «эстетический» жест, когда красота чистой механики превозносится помимо всякой
функции. Действительно, для участников конкурсов Лепина очистка яиц
126
от скорлупы с помощью солнечной энергии или какая-нибудь другая столь же нелепая задача
представляют собой лишь алиби для обсессиональных манипуляций и созерцаний. Эта обсессия,
как, впрочем, и всякая иная, может обрести свое поэтическое достоинство, которое более или
менее ощущается нами в машинах Пикабиа, механизмах Тенгли, даже в зубчатых колесиках
обыкновенных старых часов или же в вещах, чье назначение забылось, оставив по себе лишь
волнующе-фасцинирующий эффект механизма. То, что ни для чего не годится, всегда может
пригодиться нам.

ПСЕВДОФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ: «ШТУКОВИНА»
Такой функционализм на холостом ходу описывается словом «штуковина». Всякая «штуковина»
обладает способностью что-то делать. Но если машина (machine) открыто заявляет о своей
функции, то «штуковина» (machin) остается неопределенным членом функциональной парадигмы,
да еще и с пренебрежительным оттенком «безымянности» и «неудобоназываемости» (аморальна
та вещь, которая неизвестно для чего служит). И тем не менее она функционирует. «Штуковина»
— это зыбкий пробел в функциональном мире, вещь, оторванная от своей функции, в ней
подразумевается размытая, ничем не ограниченная функциональность, то есть скорее психический
образ воображаемой функциональности.
Невозможно как-то упорядочить все поле этой обсессивной многофункциональности: оно
простирается от «вистамбуара» Марселя Эме, о котором никто ничего не знает, кроме того, что он
точно для чего-то там служит, до игры в «вещь» на «Радио-Люксембург», когда тысячи
слушателей бесчисленными вопросами подыскивают имя для какого-нибудь ничтожного предмета
(«нержавеющая пластинка из специального сплава, установленная внутри тромбона без вентилей
и служащая для того, чтобы...», и т.д.), от домашних поделок по выходным дням до супергаджета
а-ля Джеймс Бонд; здесь перед нами развертывается целый музей волшебных принадлежностей,
который в итоге выливается в грандиоз-
127
ные промышленные мощности для производства вещей и «гаджетов», бытовых «штуковин», по
своей маниакальной специализации ничем не уступающих доброй старой фантазии домашних
умельцев. Действительно, что такое машина для мытья посуды с помощью ультразвука,
удаляющего грязь без соприкосновения с ней, или же тостер, допускающий девять разных
степеней обжаренности хлеба, или же механическая ложка для сбивания коктейлей? Что прежде
было лишь милой причудой и индивидуальным неврозом, ныне, на серийно-индустриальной
стадии, становится непрестанной деструктурацией бытового сознания, смятенного или же
взвинченного обилием деталей.
Задумавшись о том, что именно может быть обозначено как «штуковина», впору устрашиться, как
много вещей подпадают под это пустое понятие. Можно заметить, что чем больше становится
этих бытовых мелочей, тем огромнее делается и наш дефицит понятий; наш язык далеко отстает
от обновляющихся структур и сочленений тех функциональных вещей, которыми мы столь
привычно пользуемся. В нашей цивилизации все больше и больше вещей и все меньше и меньше
терминов для их обозначения. В то время как «машина», включившись в сферу общественного
труда, сделалась точным родовым термином (каковым она была не всегда — еще в конце XVIII
века это слово имело современный смысл «штуковины»), «штуковина» покрывает собой все то,
что в силу крайней специализации, не отвечая никакому коллективному императиву, не поддается
и наименованию, проваливаясь в сферу мифа. «Машина» относится к системе функционального
«языка-кода», «штуковина» же — к субъективной области «речи». Излишне объяснять, что в
цивилизации, где становится все больше безымянных вещей (или же именуемых с трудом,
посредством неологизмов и перифраз), люди гораздо менее устойчивы против мифологии, чем в
такой цивилизации, где все вещи знакомы и наименованы вплоть до своих деталей. По словам Ж.
Фридмана, мы живем в мире «воскресных водителей» — людей, которые никогда не заглядывали
в мотор своей машины и для которых в функционировании вещи заключена ее не просто функция,
но и тайна.
128
Приняв, таким образом, что наше окружение, а следовательно, и наше бытовое мировидение в
значительной части слагаются из функциональных симулякров, следует задаться вопросом о том,
в каких верованиях этот дефицит понятий находит себе продолжение и компенсацию. В чем зак-
лючается эта функциональная тайна вещей? — в смутной, но стойкой обсессии мира-машины,
мировой механики. Машина и «штуковина» взаимно исключают друг друга. Дело не в том, что
машина — совершенная форма, а «штуковина» — форма вырожденная; это просто
разнопорядковые величины. Машина — это реальный операторный предмет, «штуковина» же —
воображаемый. Машиной обозначается и структурируется тот или иной комплекс практической
реальности, «штуковиной» же — лишь чисто формальная операция, зато операция над миром в
целом. «Штуковина» бессильна в плане реальности1, зато всесильна в плане воображаемого.
Какая-нибудь электрическая машинка для извлечения косточек из фруктов или же новейшая
пылесосная щетка, чтобы чистить крыши шкафов, по сути, быть может, не очень-то практичны,
зато удовлетворяют нашей вере, что для каждой потребности имеется возможность механизации,
что любая практическая (и даже психологическая) трудность может быть предусмотрена, предуп-
реждена и заранее разрешена с помощью некоторого технического устройства, рационального и
абсолютно приспособленного; к чему именно приспособленного — неважно. Главное, чтобы мир
изначально выступал как объект «оперирования». Таким образом, фактически означаемым
«штуковины» является не косточка сливы и не крыша шкафа, но вся природа в целом, открытая
вновь согласно техническому принципу реальности; это целостный симулякр природы-автомата.
Вот в чем ее миф и ее тайна. Как и во всякой мифологии, здесь есть две стороны: мистифицируя
человека, погружая его в грезу о функциональности, эта мифология одновременно мистифицирует
и вещь, погружая
1
Но некоторый минимум реально-практической применимости все-таки требуется, как алиби для проекции
воображаемого.
129
ее в сферу действия иррациональных факторов человеческой психики. Человеческое, слишком
человеческое и Функциональное, слишком функциональное действуют в тесном сообщничестве:
когда мир людей оказывается проникнут технической целесообразностью, то при этом и сама
техника обязательно оказывается проникнута целесообразностью человеческой — на благо и во
зло. Мы более восприимчивы к нарушению человеческих отношений из-за абсурдно-тотали-
тарного вторжения в них техники, зато менее восприимчивы к нарушению технической эволюции
из-за абсурдно-тоталитарного вторжения в нее человеческих факторов. Между тем именно в силу
иррациональных фантазмов человека за каждой машиной вырастает «штуковина», иначе говоря за
любой конкретно-функциональной практикой появляется фантазм функциональности.
По-настоящему функциональной «штуковина» оказывается в области бессознательного; этим она
нас и привораживает. Она абсолютно функциональна, абсолютно приспособлена — но к чему? А
дело в том, что приспособлена она к некоему иному, непрактическому императиву. Миф о вол-
шебной функциональности мира соотносится с фантазмом волшебной функциональности тела.
Образ технической сделанности мира связан с образом сексуальной завершенности субъекта; в
этом смысле «штуковина» как высшая форма орудия по сути представляет собой замену фаллоса
как высшей формы операторного средства. Вообще, любая вещь — в какой-то мере «штуковина»;
в той мере в какой скрадывается ее практическая инструментальность, она может быть наполнена
инструментальностью либидинозной. Так происходит уже с игрушкой у ребенка, с каким-нибудь
камнем или деревяшкой у «первобытного» человека, с простейшей шариковой ручкой, которая
становится фетишем в глазах «нецивилизованного» дикаря, но также и с любой ни для чего не
служащей механикой или же старинной вещью у человека «цивилизованного».
В любой вещи принцип реальности всегда может быть вынесен за скобки. Стоит вещи утратить свое
конкретно-практическое применение, как она переносится в сферу nсu-
130
хической практики. То есть, проще говоря, за каждой реальной вещью стоит вещь как предмет
грезы.
Мы уже видели это в связи со старинными вещами. Но их преодоление, психическое
абстрагирование были связаны скорее с их материалом и формой, с инволютивным комплексом
рождения, тогда как в вещах псевдофункциональных, «штуковинах», происходит абстрактное
самопреодоление функционирования, и тем самым они связаны с проективно-фаллическим
комплексом могущества. Еще раз повторяем, что это чисто аналитическое разграничение, потому
что вещи лишь в реальности обладают обычно одной четкой функцией, в психике же нашей их
функциональность безгранична, в них могут найти себе место любые фантазмы. Однако в
связанном с ними воображаемом намечается некая эволюция — переход от анимической к
энергетической структуре. Традиционные вещи были по преимуществу свидетелями нашего
присутствия, статичными символами наших телесных органов. Фасцинация технических предме-
тов — иного рода, они отсылают к некоторой виртуальной энергии, и в этом смысле не столько
содержат в себе наше присутствие, сколько несут в себе наш динамический образ. Впрочем, и
здесь требуется учитывать различные нюансы, так как в современной технике сама энергетика ста-
новится скрытой, а форма изделий — обтекаемо-эллиптичной. В мире коммуникаций и
информации энергия редко выставляет себя напоказ. Миниатюризация вещей и сокращение
жестов делают менее наглядной символику1. Но это не беда: если вещи порой и ускользают от
практического контроля со стороны человека, то от его воображаемого им не уйти никогда.
Характер воображаемого следует за характером технической эволюции, и в будущем новый
характер технической действенности также вызовет к жизни новый тип воображаемого. Его облик
пока еще нелегко разглядеть, но возможно, что на смену анимистским и энергетическим
структурам воображаемого придет новый объект изучения
1
В таком мире миниатюрных, бесшумных, неопосредованных и безупречных устройств большой, наглядно зримой
вещью остается автомобиль, в котором живо ощущается присутствие двигателя и процесс вождения.
131
— кибернетические структуры воображаемого, где центральным мифом будет не миф об
абсолютной органичности или абсолютной функциональности, а миф об абсолютной соот-
носительности мира. Сегодня наша бытовая обстановка еще разделена, в неравных пропорциях, на
эти три сектора. Старинный буфет, автомобиль и магнитофон уживаются вместе в быту одной и
той же семьи; а между тем они радикально различаются по своему способу воображаемого
существования, равно как и по способу существования технического.
В любом случае, как бы ни функционировала вещь, мы переживаем это как свое
функционирование. Как бы она ни действовала, мы проецируем себя в эту действенность, пусть
даже она и абсурдна, как в случае «штуковины». И даже особенно — если она абсурдна. На этот
счет имеется знаменитая, магическая и комическая одновременно, формула: «это всегда может
пригодиться»; хотя вещь иногда и служит для чего-то определенного, еще чаще она глубинным
образом служит ни для чего и для всего сразу — именно для того, чтобы она «всегда могла
пригодиться».

МЕТАФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ: РОБОТ
Предельным случаем такого воображаемого проецирования являются предметы-грезы научной
фантастики, где царствует «штуковина» в чистом виде. Не следует думать, будто здесь мы
выходим за пределы повседневной жизни; в своей вольной сюжетной игре фантастика всего лишь
экстраполирует иррациональные тенденции этой жизни. Не обладая никакой пророческой
ценностью, она зато составляет ценнейшее свидетельство о нашей цивилизации, подчеркивая не-
которые свойственные ей аспекты вещей. Она практически ничего общего не имеет с реальным
будущим технической эволюции: по отношению к нему она составляет, так сказать, лишь
«предбудущее», питаясь волшебными архаизмами из репертуара уже имеющихся форм и
функций. В ней мало структурной изобретательности, зато неисчерпаемо много воображаемых
решений для удовлетворения стереотипных по-
132
требностей и функций, зачастую маргинальных и невразумительных. По сути, это апофеоз вещей-
самоделок. Но при всей своей реально-познавательной скудости она представляет собой
богатейший источник данных о том, что касается бессознательного.
В частности, в ней иллюстрируется уже рассмотренный нами глубочайший и в то же время, быть
может, иррациональнейший императив современной вещи — автоматика. Собственно, фантастика
изобрела одну-единственную сверхвещь — робота. Человеку больше нет нужды даже косить по
воскресеньям траву у себя на лужайке: косилка сама собой придет в движение и сама остановится.
Быть может, иной судьбы вещам и не дано? Предначертанный им здесь путь неуклонного
совершенствования своей функции вплоть до полной автоматизации (и даже — кто знает —
вплоть до вполне «спонтанного» самозарождения по образцу живых существ, когда кофемолки
будут, как в детском воображении, производить маленькие кофемолки)1 не столько связан с
будущей техникой человека, сколько обусловлен его современной психологией. Таким образом,
миф о роботе вбирает в себя все пути бессознательного в сфере вещей. Это символический
микрокосм человека и мира, подменяющий собой как человека, так и мир. Это синтез абсолютной
функциональности и абсолютного антропоморфизма. Его предтечу уже являет собой кухонный
комбайн («робот-Мари»). В силу этого робот по сути представляет собой мифологическое
завершение наивной фазы воображаемого, когда осуществляется проецирование непрерывной
функциональности. Действительно, подмена должна быть наглядной. Своим металлическим
корпусом, резко-отрывистыми,
1
Здесь проходит рубеж: машина, способная изготовить идентичную себе машину, технологически немыслима. То был
бы, разумеется, верх автономии, а ее дискурс всегда заканчивается тавтологией. Но наше воображаемое не может до
этого дойти, разве что ценой магически-инфантильной регрессии до стадии автоматического удвоения (вегетативного
размножения). Кроме того, подобная машина была бы и верхом абсурда: ее единственной функцией было бы
самовоспроизводство — как же ей при этом еще и горох лущить? Для человека размножение именно что не составляет
единственную функцию. Наше воображаемое не безумно — оно все время поддерживает дистанцию между человеком и
его двойником.
133
нечеловеческими движениями робот ясно показывает, что он представляет собой механический
протез, но этим лишь вернее нас фасцинирует. Если бы его двойничество с человеком доходило до
плавности жестов, он вызывал бы страх. Его дело — служить символом всецело
функционализированного и одновременно персонализированного мира, то есть символом во всех
отношениях ободряющим, в предельной мере воплощающим абстрактную силу человека, но не
впадающим при этом в тождество с ним1.
Для бессознательного робот представляет собой идеальный предмет, вбирающий в себя все
прочие, — но не просто потому, что это симулякр человека в его функциональной действенности,
а потому, что, уподобляясь человеку, он уподобляется ему не настолько совершенно, чтобы стать
его двойником; он хотя и человек, но при этом явно остается вещью, то есть рабом. В глубине
своей робот — всегда раб. Он может обладать любыми достоинствами, кроме одного, со-
ставляющего суверенную принадлежность человека, — пола. Именно в этих пределах обретает он
свою фасцинирующую силу и символическую значимость. Своей многофункциональностью он
свидетельствует о фаллическом всевластии человека над миром, но одновременно, будучи
контролируемым, подвластным, управляемым и бесполым, свидетельствует и о том, что фаллос
здесь порабощен, что сексуальность приручена и не вызывает более страха; от нее осталась лишь
послушная функциональность, воплощенная (если можно так выразиться) в похожей на меня
вещи, покоряющей весь мир, но покорной мне; наложив заклятие на эту угрожающую часть себя
самого, я теперь могу ею гордиться, как всемогущим рабом, созданным по моему образу.
1
Напомним еще раз притчу об автомате XVIII века (см. выше, глава «Абстракция могущества»): когда иллюзионист, в
качестве высшей уловки, делает механическими свои собственные жесты и чуть разлаженной свою собственную
внешность, то это опять-таки нужно для того, чтобы возвратить спектаклю его смысл — удовольствие от различия
между автоматом и человеком. Зрителям было бы слишком не по себе теряться в догадках, который из двух
«настоящий». А иллюзионист знал, что совершенство автомата важно, но еще важнее разница между ним и человеком,
так что лучше уж пускай машину принимают за человека, а человека за машину.
134
Теперь понятно, откуда берется тенденция совершенствовать каждую вещь до стадии робота.
Именно на этой стадии вещь вполне осуществляет свою бессознательную психологическую
функцию. На этой же стадии она и обретает свой конец. Ибо для робота уже невозможна
дальнейшая эволюция: он застыл в своей человекообразности и в своей функциональной
абстрактности, достигаемой любой ценой. Одновременно это и конец активной генитальной
сексуальности, ибо сексуальность, спроецированная на робота, оказывается в нем нейтрализована,
обезврежена, заклята; фиксируя эту вещь, она и сама в ней фиксируется. Такова нарциссическая
абстракция: мир научной фантастики — это мир бесполый.
Робот интересен еще и в ряде других отношений. Поскольку это мифологический предел вещи, то
в нем скапливаются все фантазмы, которыми наполнены наши глубинные отношения с
окружающей средой.
Робот — это раб, но мотив раба всегда, начиная еще с легенды об ученике чародея, связывался с
мотивом бунта. В научно-фантастических произведениях нередко происходит, в той или иной
форме, восстание роботов; имплицитно же оно подразумевается в них всегда. Робот подобен рабу,
он и очень добр и очень коварен; он очень добр, пока его сила в оковах, и очень зол, будучи
способен их порвать. А потому человек с полным основанием опасается возрождения той силы,
которую он заковал, заключил в свой образ. Сила эта — его собственная сексуальность,
обращающаяся против него самого и тем пугающая. Освобожденная, раскованная, мятежная
сексуальность становится смертельным врагом человека; это и проявляется в том, что роботы
нередко и непредсказуемо начинают вести себя «не так», превращаясь в разрушительную силу,
или же просто в том, что мы постоянно испытываем тревогу из-за такого всегда возможного
превращения. При этом человек оказывается во власти глубинных сил своей собственной психики,
сталкивается со своим двойником, наделенным его же собственной энергией, а из преданий мы
знаем, что появление двойника означает смерть. В бунте роботов происходит восстание
порабощенной фаллической энергии, и в этом и состоит смысл их механического
135
коварства (а равно и в нарушении функциональности окружающей нас среды). Здесь возможны
два сюжетных исхода: либо человеку удается обуздать «дурные» силы, и все возвращается в
рамки «добропорядочности», либо воплощенные в роботе силы разрушают сами себя, доводя свой
автоматизм до самоубийства. Мотив разладившегося робота и его саморазрушения также
распространен в научной фантастике, логически вытекая из мотива его бунта. Читательский
интерес питается здесь скрытой в вещах, в Вещи как таковой апокалиптичностью. Соблазнительно
даже связать подобный сюжетный поворот с моральным осуждением науки как люциферовского
непокорства: техника губит сама себя, и человек возвращается к благостной природе. Такой
моральный мотив, безусловно, активно присутствует в фантастических произведениях, но он
слишком наивен и одновременно слишком рационален. Мораль никогда никого не фасцинировала,
тогда как долгожданный самораспад робота доставляет нам странное удовлетворение. Устойчивая
повторяемость такого фантазма ритуального расчленения, где торжествующая функциональность
вещи достигает своего предела, обусловлена не столько моральным императивом, сколько
некоторым фундаментальным желанием. Мы смакуем здесь зрелище смерти, и если признать, что
робот символизирует порабощенную сексуальность, то приходится также признать, что его распад
доставляет человеку символическое зрелище распада его собственной сексуальности, которую он
уничтожает, предварительно подчинив своему образу. Если следовать Фрейду вплоть до
последних выводов, то можно даже предположить, что человек в этих образах взбесившейся
техники торжествует грядущее событие своей собственной смерти или, быть может, отрекается от
сексуальности, чтобы освободиться от тревоги.
К этому великому сюжету научной фантастики — «самоубийству» или же убийству вещи —
подводит нас и такое модное представление, как «хэппенинг» («Событие»), которое можно
охарактеризовать как оргиастический сеанс разрушения и унижения вещей, как ритуальное
всесожжение, где вся пресыщенная цивилизация празднует свой полный упадок и
136
гибель. В США мода на «хэппенинг» привела к его коммерциализации: там продаются красивые
сложные механизмы с зубчатыми колесами, рычагами, передачами и т.д. — настоящие чудеса
никчемной функциональности, обладающие свойством после нескольких часов действия внезапно
и бесповоротно разваливаться. Люди дарят друг другу такие вещи, и их распад, уничтожение,
смерть празднуется дружеским пиром.
Но даже если не заходить столь далеко, в некоторых современных вещах явно воплощен какой-то
фатум. Особую роль опять-таки играет здесь автомобиль. В него человек вкладывает всю свою
душу — и хорошее и дурное. Он пользуется его услугами, но одновременно принимает и, быть
может, даже ожидает от него некую роковую участь, ритуальным воплощением которой стал,
например, кинематографический мотив смерти в автомобильной аварии.

АВАТАРЫ ТЕХНИКИ
Итак, порождаемые техникой функциональные мифологии прослеживаются вплоть до уровня
своеобразного фатума, где эта техника, призванная подчинять себе мир, кристаллизуется в своей
противоположной, опасной направленности. Достигнув этого пункта, мы должны:
1 ) По-новому поставить проблему нестойкости вещей, их распада: изначально представая нам как
фактор надежности жизни, фактор равновесия, хотя бы невротического, они одновременно
постоянно являются и фактором разочарования.
2) Заново рассмотреть имплицитно заложенное в нашем обществе представление о
рациональности целей и средств в строе производства и в самом техническом проекте как таковом.
Оба эти аспекта — социоэкономическая система производства и психологическая система
проекции — способствуют дисфункциональности, противо-целесообразности вещей. Необходимо
выяснить взаимную обусловленность этих двух систем, их взаимодействие.
Техническое общество живет стойким мифом о непрерывном развитии техники и о нравственном
«отставании» от нее людей. Оба аспекта взаимосвязаны: благодаря «стагнации»
137
нравов технический прогресс получает новый облик, предстает как единственная надежная
ценность, как высшая инстанция нашего общества; тем самым получает оправдание и весь строй
производства. Под прикрытием морального противоречия уходят, таким образом, от противоречия
реального, состоящего в том, что современная система производства, работая для реального
технологического развития, сама же ему и противится (а тем самым противится и перестройке со-
циальных отношений). Миф об идеальной конвергенции техники, производства и потребления
прикрывает собой всевозможные противо-целесообразности в политике и экономике. Да и
вообще, как может система технических средств и вещей гармонически развиваться, в то время
как система отношений между производящими их людьми переживает стагнацию или регресс?
Люди и техника, потребности и вещи взаимно структурируют друг друга — к лучшему или к
худшему. В ареале той или иной данной цивилизации структуры индивида и общества связаны с
технико-функциональными особенностями едва ли не универсальным законом. Он действует и в
нашей технической цивилизации: техника и вещи страдают от той же порабощенности, что и
люди, — процесс их конкретного структурирования, то есть объективный технический прогресс,
страдает от тех же задержек, отклонений и отступлений назад, что и процесс конкретной
социализации человеческих отношений, то есть объективный социальный прогресс.
Вещи как бы болеют раком: безудержное размножение в них внеструктурных элементов,
сообщающее вещи ее самоуверенность, — это ведь своего рода опухоль. А между тем именно на
таких внеструктурных элементах (автоматике, аксессуарах, несущественных отличиях) зиждется
вся система моды и управляемого потребления1. Именно к ним, как к своему завершению,
стремится техническая эволюция. В них вещь, изначально перенасыщенная, внешне пышущая
здоровьем в своих метаморфозах, истощается в судорожно-броских изменениях формы. По словам
Льюиса Мамфорда («Техника и цивилизация», с. 341 ), «с точки зрения техники перемены в форме
и стиле суть признаки незрелости.
1
См. ниже, «Модели и серии».
138
Они знаменуют собой переходный период. Капитализм же1 сделал этот переходный период
постоянным». В качестве примера он приводит тот факт, что в Соединенных Штатах после герои-
ческой эпохи 1910-1940 годов, когда появились на свет автомобиль, самолет, холодильник,
телевизор и т.д., новые изобретения практически прекратились. Вещи улучшались, совершен-
ствовались, по-новому оформлялись — делались привлекательнее, но без структурных
нововведений. «Главное препятствие к дальнейшему, более полному развитию машины, —
продолжает Мамфорд, — состоит в том, что вкус и мода связываются с расточительством и
коммерческой выгодой» (с. 303). Действительно, с одной стороны, второстепенные усовершен-
ствования вещей, их усложнение и введение новых систем (систем безопасности, престижа)
поддерживают в обществе иллюзию «прогресса», скрадывая необходимость более глубоких пре-
образований (это, так сказать, «реформизм» вещей). С другой стороны, мода, беспорядочно
приумножая вторичные системы, является царством случая и вместе с тем бесконечного повторе-
ния форм, где, следовательно, и концентрируется максимум коммерческих поисков. Между
вертикалью техники и горизонталью прибыли, между непрестанным процессом превосходящих
друг друга технических изобретений и замкнутой системой вещей и форм, повторяющихся в
интересах производства, существует фундаментальная противопоставленность.
Здесь-то и сказывается то, что вещи призваны служить заменой человеческих отношений. В своей
конкретной функции вещь — это разрешение некоей практической проблемы. В несущественных
же своих аспектах это разрешение некоего социального или психологического конфликта.
Именно такова современная «философия» вещи у Эрнста Дихтера, пророка исследований
мотивации: она сводится к убеждению, что любое напряжение, любой индивидуальный или
коллективный конфликт разрешимы посредством некоторой вещи («Стратегия желания», с. 81).
Как на каждый день в году есть свой святой — так и для каждой проблемы есть своя вещь;
1
Безусловно, для целого исторического периода влияние капитализма было здесь решающим. Но с достижением
известного уровня технической эволюции и доступности изделий и благ все становится не столь ясно.
139
главное — в нужный момент изготовить ее и выбросить на рынок. Если Дихтер видит в этом
идеальное решение проблем, то Л.Мамфорд с большим основанием усматривает здесь решение
вынужденное и критически рассматривает всю нашу цивилизацию через подобную концепцию
вещи и техники как подмены человеческих конфликтов: «Механическая организация зачастую
представляет собой временную и дорогостоящую замену настоящей социальной организации или
же здоровой биологической адаптации» (с. 244). «В некотором смысле машины санкционируют
собой неэффективность общества» (с. 245). «В нашей цивилизации машина отнюдь не является
знаком могущества социального строя, но знаменует нередко его бессилие и паралич» (с. 366).
Нелегко определить, во что обходится обществу в целом такое отвлекающее действие техники
(рабски зависимой от моды и форсированного потребления) по отношению к реальным
конфликтам и потребностям. Эти потери колоссальны. Если обратиться к примеру автомобиля, то
сегодня трудно даже представить себе, каким он мог бы стать потрясающим орудием перестройки
человеческих отношений, обеспечивая покорение пространства и стимулируя структурное
преобразование целого ряда технических процессов; однако он очень скоро оказался отягощен
паразитарными функциями престижа, комфорта, бессознательной проекции и т. д., которые
затормозили, а затем и вовсе заблокировали развитие его функции человеческого синтеза. Сегодня
эта вещь находится в полной стагнации. Все более абстрагируясь от своей социальной функции
транспортного средства, все более замыкая эту функцию в рамках архаических пережитков,
автомобиль переделывается, перестраивается и преображается в безумном темпе, но в
непреодолимых пределах раз навсегда данной структуры. На стадии автомобиля способна ос-
тановиться в своем развитии и целая цивилизация.
Следует разграничивать три уровня, на которых параллельно происходит эволюция:
— техническое структурирование вещи (конвергенция функций, их интеграция, конкретизация,
экономия),
— параллельное структурирование мира и природы (победа над пространством, контроль над
энергией, моби-
140
лизация материи; все большая информированность, взаимосоотносительность мира),
— структурирование человеческой практики, индивидуальной и коллективной, в сторону все
большей «относительности» и мобильности, открытая интеграция и «экономия» общества
аналогично тому, что происходит в передовых технических изделиях. В таком случае приходится
констатировать, что при всей несогласованности, связанной с собственной динамикой каждого из
этих трех уровней, их развитие по сути синхронно замедляется или же замирает. Техническое
изделие, достигнув требуемого результата и застыв на этом уровне (в случае автомобиля это
частичная победа над пространством во втором аспекте), в дальнейшем лишь коннотирует эту не-
подвижную структуру, все более захлестываемую всякого рода субъективными мотивациями
(регресс в третьем аспекте). И тогда автомобиль, например, утрачивая свою динамику как тех-
нического изделия (регресс в первом аспекте), начинает не-подвижно-взаимодополнительно
соотноситься с домом: дом и машина составляют замкнутую систему, психически нагруженную
условными человеческими значениями, так что машина, вместо того чтобы служить фактором
отношений и обмена между людьми, всецело превращается в предмет чистого потребления. «Не
только старые технические формы тормозили собой развитие неотехнической экономики, но и но-
вейшие изобретения нередко содействовали тому, чтобы поддерживать, подновлять и
стабилизировать структуру устаревшего строя» (Мамфорд, с. 236). Автомобиль уже не устраняет
преграды между людьми — напротив, люди делают эти самые преграды его нагрузкой.
Побежденное пространство разделяет их еще более непроходимо, чем непобежденное1.
1
В этом смысле понятно, что и кино и телевидение прошли или проходят мимо своих грандиозных возможностей
«переменить жизнь». Как пишет Эдгар Морен («Кино и человек воображаемый», с. 15), «никого не удивляет, что
кинематограф с самого своего рождения круто отошел от своих очевидных научно-технических задач, вступил в стихию
зрелищ и превратился в «кино»... Бурный подъем «кино» обернулся атрофией таких его потенций, которые могли бы
показаться вполне естественными». И далее он показывает, каким образом медлительность технических нововведений в
кинематографе (освоение звука, цвета, объемности) связана с его эксплуатацией как потребительского «кино».
141

ТЕХНИКА И СИСТЕМА БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО
Следует, однако, задуматься о том, не обусловлена ли изначально эта относительная стагнация
форм и технических средств (а в дальнейшем, в главе «Модели и серии», мы убедимся, что такой
систематический дефицит чрезвычайно эффективен в плане социальной интеграции) еще и чем-то
иным, кроме своекорыстного диктата определенного строя производства, кроме абсолютной
инстанции социального отчуждения. Иначе говоря, представляет ли собой недоразвитость вещей
«несчастную случайность социальной жизни», по выражению Л. Мамфорда? (Если бы люди были
здесь «ни при чем» и в неполноценности нашей техники был бы повинен один лишь строй
производства, то это была бы в самом деле несчастная случайность, некое необъяснимое
противоречие, равно как и в обратной ситуации — в буржуазной легенде об «опережающем»
развитии техники и «отставании» человеческой морали.) Фактически же никакой случайности
здесь нет, и хотя очень большую роль действительно играет здесь систематическая эксплуатация,
осуществляемая определенным строем производства (структурно связанным с определенным
социальным строем) по отношению к целому обществу с помощью особой системы вещей, — в то
же время система эта столь прочна и стабильна, что невозможно не заподозрить некую
согласованность между коллективным строем производства и индивидуальным (пусть и
бессознательным) строем потребностей; согласованность как тесные отношения негативного
сообщничества, как взаимообусловленность между дисфункциональностью социоэкономической
системы и глубинным воздействием системы бессознательного, о чем мы уже начали говорить в
нашем анализе робота.
Коннотация и персонализация, мода и автоматика сходятся вместе во внеструктурных элементах,
которые вовлекаются в систему производства, систематизируясь в своих иррациональных
мотивациях; быть может, это оттого, что у человека просто нет ясной воли и возможности
преодолеть свои собственные архаические структуры проекции; по крайней мере, в нем есть некое
глубинное сопротивление, не да-
142
ющее поступиться своими субъективно-проективными возможностями и их бесконечной
повторяемостью ради какой-то конкретно-структурной эволюции (одновременно технической и
социальной); проще говоря, имеется глубинное сопротивление, не дающее поставить
рациональный порядок на место случайной целенаправленности наших потребностей. Очевидно,
здесь в способе существования вещей, да и самого общества, происходит роковой поворот.
Начиная с известного уровня технической эволюции, по мере удовлетворения первичных
потребностей у нас, видимо, появляется новая, не менее, а то и более сильная потребность —
важна не столько настоящая функциональность вещей, сколько их фантазматическая,
аллегорическая, подсознательная «усвояемость». Почему автомобили не получают иных форм (на-
пример, с кабиной спереди и обтекаемыми контурами, позволяющими человеку эффективно
переживать покрываемое им пространство, чтобы машина не подменяла для него дом или же
самого субъекта, одержимого желанием стать метательным снарядом)? Возможно, потому, что
нынешняя форма, создаваемая по абсолютно-недосягаемому образцу гоночных машин с их
непомерно длинным капотом, дает возможность спроецировать на себя нечто более существенное
и более важное, чем любые достижения в искусстве пространственного перемещения?
Человек, видимо, нуждается в том, чтобы мир был наполнен еще и таким бессознательным
дискурсом, а тем самым остановлен в своей эволюции. В этом направлении можно зайти очень
далеко. Если внеструктурные элементы, в которых явно кристаллизуются самые стойкие желания
человека, представляют собой не просто параллельные функции, усложняющие и дополняющие
структуру, но именно нарушения, прорывы функциональной цепи, отклонения от объективно-
структурного порядка; если целая цивилизация, как мы видим, отходит тем самым от реального
преобразования своих структур и если все это не случайно — позволительно задаться вопросом,
не склоняется ли человек, по ту сторону мифа о функциональной расточительности («персо-
нализированном изобилии»), фактически скрывающего собою обсессивную озабоченность
собственным образом, не склоняется ли он скорее к дисфункциональности, нежели
143
ко все большей функциональности мира. Быть может, человек сам играет в эту игру
дисфункциональных нарушений, в результате которой нас обступают вещи, застывшие в своем
росте из-за своих же внешних наростов, не сбывшиеся сами и разочаровывающие нас тем более,
чем более они близки нашей личности?
Здесь еще сильнее сказывается то, что чуть выше предстало нам как одно из определяющих
качеств вещи, а именно ее способность к подменам; на уровне бессознательных конфликтов, еще с
большим основанием, чем на уровне конфликтов социальных или осознанно психологических (о
которых идет речь у Э. Дихтера и Л. Мамфорда), можно утверждать, что применение техники, а
проще говоря потребление вещей, играет роль отвлекающего средства и воображаемого решения
проблем. Техника может быть действенным опосредованием между людьми и миром; но это путь
наибольшего сопротивления. Путь же наименьшего сопротивления заключается в создании
системы вещей, выступающей как воображаемое разрешение любых противоречий; в ней
происходит, так сказать, короткое замыкание технической системы и системы индивидуальных
потребностей, разряжающее энергию и той и другой. Но тогда и не удивительно, что возникающая
отсюда система вещей отмечена знаком распада: в этом структурном изъяне всего лишь
отражаются те противоречия, формальным разрешением которых является данная система вещей.
Будучи индивидуальным или коллективным алиби для тех или иных конфликтов, система вещей
неизбежно несет на себе печать нежелания знать эти конфликты.
Но что же это за конфликты? И по отношению к чему составляют они алиби? Человек связал все
свое будущее с одновременным осуществлением двух проектов — укрощением внешней
природной и внутренней либидинозной энергии; и та и другая переживаются им как роковая
угроза. Бессознательная экономика системы вещей представляет собой аппарат проецирования и
укрощения (или контроля) либидо с помощью опосредованного воздействия. Достигается двойная
выгода: господство над природой и производство жизненных благ. Беда лишь в том, что такая
замечательная экономика содержит в себе двойную угрозу для строя человеческой жизни:
144
l ) сексуальность оказывается как бы заколдованной, запертой в строе техники, 2) с другой
стороны, этот строй техники искажается в своем развитии под действием конфликтной энергии,
которой он нагружен. Эти два члена вступают, таким образом, в неразрешимое противоречие,
создают хронический дефект: система вещей, как она функционирует сегодня, содержит в себе в
качестве всегда присутствующей возможности согласие на подобную регрессию, на соблазн
положить конец сексуальности, раз навсегда амортизировать ее в вечно повторяющейся и
стремящейся вперед технической эволюции.
На практике строй техники всегда сохраняет некоторую присущую ему динамику,
препятствующую бесконечной повторяемости регрессивной системы, которая в совершенном
своем состоянии была бы не чем иным, как смертью. Тем не менее ее предпосылки имеются в
нашей системе вещей, которая постоянно испытывает соблазн инволюции, все время
уживающийся с шансами на эволюционное движение вперед.
Такой соблазн инволюции — по сути, инволюции в смерть, избавляющей от страха сексуальности,
— в строе техники порой приобретает в высшей степени яркие и резкие формы. Он оказывается
при этом поистине трагическим соблазном сделать так, чтобы сам этот строй техники обратился
против установившего его человека; чтобы вырвалась наружу фатальная сила этого строя,
призванного как раз обуздывать ее; такой процесс однотипен описанному Фрейдом прорыву
вытесненной энергии сквозь вытесняющую инстанцию, который приводит в негодность все
защитные механизмы. В отличие от постепенной инволюции, сулящей нам безопасность,
трагическое связано с головокружительно резким разрешением конфликта между сексуальностью
и «я». Головокружение происходит от вторжения тех энергий, что были скованы в технических
изделиях как символах господства над миром. Такая противоречивая установка — побеждать рок,
одновременно провоцируя его, — отражается и в экономическом строе производства, где непре-
рывно производятся вещи, но лишь вещи искусственно лишенные прочности, частично
нефункциональные, обреченные на скорую гибель, то есть система работает на производство
вещей, но одновременно и на их разрушение.
Следует уточнить: трагична не сама непрочность вещей и не их гибель. Трагичен соблазн этой
непрочности и гибели. Этот
145
соблазн отчасти удовлетворяется тогда, когда вещь перестает нас слушаться, — при том что
одновременно такой отказ создает нам помехи и приводит нас в отчаяние. Здесь происходит то же
лукаво-головокружительное удовлетворение, которое, как мы видели, проецируется в фантазмы
бунта и саморазрушения робота. Вещь мстит за себя. В своем бунте она «персонализируется», но в
данном случае — не на благо, а во зло. Нас шокирует и удивляет это ее враждебное преображение,
но следует признать, что достаточно быстро развивается и чувство покорности этому бунту как
роковому событию, в котором наглядно проявляется приятная нам непрочность вещей. Одиночная
техническая неполадка нас злит, зато целый их каскад может вызвать эйфорию. Нам неприятно,
если кувшин треснет, зато доставляет удовлетворение, если он разобьется вдребезги. Поломка
вещи всегда переживается нами двойственно. Она подрывает надежность нашего положения, но
одновременно и материализует наш постоянный спор с самим собой, который также требует
себе удовлетворения. От зажигалки мы ждем, что она сработает, но одновременно думаем — а то
и желаем этого, — что она может и не сработать (Э. Дихтер, с. 91). Попробуем представить себе
совершенно безотказную вещь — она была бы источником разочарования в плане того спора с
самим собой, о котором идет речь; безотказность в конечном счете неизбежно вызывает тревогу.
Дело в том, что мир безотказных вещей был бы миром, где окончательно поглощена фатальность,
то есть сексуальность. Поэтому малейший знак того, что эта фатальная сила вновь ожила,
вызывает в человеке глубинное удовлетворение: в таком просвете на миг оживает сексуальность,
пусть даже как сила враждебная (а в подобной ситуации она всегда оказывается таковой), пусть
даже ее вторжение знаменует собой неудачу, смерть или разрушение. Заключенное в нас
противоречие и разрешается противоречиво — могло ли быть иначе?1
1
Такова легенда о «пражском студенте», которого преследует материализовавшееся в его двойника отражение в зеркале
(в результате сделки с дьяволом). У него нет больше зеркального образа, зато его преследует этот образ, ставший
двойником. Однажды, улучив момент, когда этот двойник, как и в исходной сцене, оказался между ним и зеркалом, он
стреляет в него и убивает; но убивает он, разумеется, самого себя, поскольку двойник забрал себе его реальность. Перед
смертью, однако, он видит в осколках разбитого зеркала свое реальное отражение,
146
Наша «техническая» цивилизация, в той мере в какой она поддается предвидению на основании
американской модели, — это мир одновременно систематичный и непрочный. Система вещей
иллюстрирует собой эту систематику непрочности, эфемерности, все более частой повторяемости,
все более повторяя систематику удовлетворения и разочарования, ненадежного заклятия реальных
конфликтов, угрожающих индивидуальным и социальным отношениям. Благодаря обществу
потребления мы можем впервые в нашей истории оказаться перед лицом организованной и нео-
братимой попытки всецело интегрировать общество в раз навсегда данную систему вещей,
которая всегда и во всем будет подменять собой открытое взаимодействие природных сил,
человеческих потребностей и технических средств; ее движущей силой становится официально
предписанная и организованная смертность вещей — грандиозный коллективный «хэппенинг»,
где в эйфории разрушительства, в ритуальном истреблении вещей и жестов социальная группа
торжествует свою собственную смерть1. Еще раз повторим: можно считать, что это всего лишь
детская болезнь технического общества, относя все эти нарушения роста исключительно на счет
дисфункциональности нынешних социальных структур (капиталистического строя производства).
В таком случае в дальней перспективе остается шанс превзойти всю эту систему в целом. Но если
здесь присутствует нечто иное, чем анархическая целевая установка производства, служащего
орудием социальной эксплуатации, если здесь сказываются некоторые глубинные конфликты —
сугубо индивидуальные, но отзывающиеся мощным резонансом на коллективном уровне, — тогда
надежда на социальную прозрачность потеряна навсегда. Так что же это — трудности роста,
переживаемые обществом, которому все-таки суждено жить в лучшем из миров, или
организованная регрессия перед лицом неразрешимых конфликтов? Анархия производства или же
инстинкт смерти? Что именно вносит расстройство в цивилизацию? — этот вопрос остается
открытым.
1
Это может быть названо потребительским нигилизмом (Э. Морен).
D. СОЦИОИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ВЕЩЕЙ И
ПОТРЕБЛЕНИЯ
I. Модели и серии
ДОИНДУСТРИАЛЬНАЯ ВЕЩЬ И ИНДУСТРИАЛЬНАЯ МОДЕЛЬ
В статусе современной вещи важнейшую роль играет оппозиция модель/серия. В известной мере
так было и всегда. В обществе всегда имелось привилегированное меньшинство, служившее
экспериментальным полигоном для сменявших друг друга стилей, а уже в дальнейшем эти сти-
левые решения, методы и ухищрения повсеместно тиражировались ремесленниками. Тем не менее
до наступления индустриальной эпохи невозможно говорить в точном смысле слова ни о
«модели», ни о «серии». С одной стороны, в до-индустриальном обществе между всеми вещами
имеется больше однородности, поскольку способ их производства — всякий раз ручная работа,
поскольку они не столь специализированы по своим функциям и разброс культурных форм не
столь широк (они очень мало соотносятся с культурами прошлого и чужих стран); с другой
стороны, между разрядом вещей, претендующих на «стиль», и ремесленной продукцией,
обладающей всего лишь потребительной стоимостью, пролегает более резкий раздел. Сегодня
крестьянский стол обладает культурной значимостью, а еще тридцать лет назад он годился лишь
для практического применения. В XVIII веке стол «Людовика XV» никак не соотносился с
крестьянским столом — эти два разряда вещей, равно как и два социальных класса, с которыми
они связаны, разделяла непроходимая пропасть. Они не интег-
149
рировались ни в одну общую систему1. Однако и нельзя сказать, чтобы стол Людовика XV являлся
моделью, а бесчисленные столы и стулья, имитировавшие его впоследствии, образовывали
серию2. При ограниченном тиражировании ремесленных приемов здесь не происходит тиражи-
рования смыслов: «модель» остается абсолютом, который связан с чем-то трансцендентным. Она
не порождает никакой «серии» в современном нашем понимании слова. Свой статус вещь
получает от общественного строя: она бывает либо благородной, либо нет, и благородная вещь не
составляет особо отмеченного элемента социальной серии, благородство изливается на нее
подобно благодати, абсолютно выделяя из всяких рядов. Эквивалентом такого трансцендентного
понимания вещей может быть то, что мы называем «стильностью».
Очень важно это различие между доиндустриальными «стильными» вещами и современными
вещами-моделями. Оно единственно может позволить нам точнее понять, по ту сторону их
формальной противопоставленности, реальные отношения между моделью и серией в нашей
современной системе.
В самом деле, наблюдая, как широкие слои современного общества обходятся серийными вещами,
формально и психологически отсылающими к моделям, которыми пользуется меньшинство, — мы
ощущаем сильный соблазн упростить проблему, противопоставив друг другу эти два типа вещей,
а затем приписав лишь одному из двух полюсов достоинство реальности; иначе говоря, отделить
модель от серий и связать что-то одно с реальным, а другое — с воображае-
1
Впрочем, различие между классами вещей, видимо, никогда не бывает таким же четким, как между классами
общества. Абсолютность различия и иерархического порядка в системе общественных групп сглаживается в системе
вещей благодаря практическому применению: на всех ступенях социальной лестницы стол имеет одну и ту же
первичную функцию.
2
Если в гораздо более близкие к нам времена сделался предметом серийной обстановки буфет в стиле Генриха II, то это
произошло совсем другим, окольным путем, через запуск в промышленное производство «культурных» вещей.
150
мым. На самом деле, однако, серийные бытовые вещи не являются ирреальными по сравнению с
миром моделей как миром якобы истинных ценностей, но и сфера моделей, относясь лишь к
ничтожному меньшинству и тем самым как будто бы выходя за рамки социальной реальности, не
является тем не менее воображаемой. В наши дни, благодаря распространению моделей
средствами массовой информации и коммуникации, сложился, наряду с оборотом вещей, также и
«психологический» оборот, и в этом глубокое отличие индустриальной эпохи от эпохи
доиндустриальной, когда существовало трансцендентное достоинство «стиля». Человек,
купивший себе ореховый спальный гарнитур от «Дюбонбуа» или же серийную бытовую
электроаппаратуру, осуществивший тем самым некоторую мечту о социальном возвышении, тем
не менее знает, благодаря прессе, кино и телевидению, что на рынке бывают еще и
«гармонизированные», «функционализированные» гарнитуры. Он, безусловно, переживает их как
особый, роскошно-престижный мир, от которого он отрезан практически непреодолимым
барьером денег, но никакой классово-юридический статус, никакая правовая трансцендентность
его от них в наши дни более не отделяет. Психологически это чрезвычайно важно, поскольку в
силу этого пользование серийными вещами всегда имплицитно или эксплицитно сопровождается
утверждением модели, несмотря на фрустрацию и полную материальную невозможность такую
модель заполучить.
С другой стороны, и сами модели уже не замыкаются более в жизни определенной касты1, но
включаются в процесс промышленного производства и тем самым раскрываются для серийного
тиражирования. Они теперь тоже предстают как «функциональные» (что было всегда чуждо
«стильной» мебели) и де-юре доступные всем. В результате каждый, через посредство даже самой
скромной вещи, оказывается причастен де-юре и к ее модели. Кроме того, теперь все реже и реже
встречаются чистые модели и чистые серийные вещи. Между двумя полюсами все больше и
больше бесконечно
1
Хотя и отнюдь не теряют при этом своего классового статуса (см. ниже).
151
дифференцирующихся промежуточных звеньев. Подобно производству, вещь проходит через все
цвета социальной призмы. И такого рода промежуточные звенья повседневно переживаются нами
как доступность или же как фрустрация: тот, кто имеет дело с серией, носит в себе модель, а тот,
кто причастен модели, тем самым обозначает, отрицает, преодолевает, противоречиво переживает
серию. Такая циркуляция, пронизывая собой все общество, возводя серию к модели и постоянно
тиражируя модель в серию, в своей непрерывной динамике есть не что иное, как идеология на-
шего общества.

«ПЕРСОНАЛИЗИРОВАННАЯ» ВЕЩЬ
Отметим, что дистрибутивная схема «модель/серия» не ко всем категориям вещей применима в
равной мере. Она ясна, когда речь идет об одежде («платье от Фата»/«конфекция») или об
автомобиле («фасель-вега»/«2 CV»). Она становится менее очевидной, по мере того как мы
обращаемся к категориям вещей, более специализированных по своей функции: между
холодильником «Фрижидер» компании «Дженерал моторз» и холодильником «Фрижико», между
тем или другим телевизором различия становятся размытыми. На уровне же мелких
приспособлений — кофемолок и т.д. — понятие «модели» тяготеет к слиянию с понятием «типа»,
когда функция вещи в значительной степени вбирает в себя различия статуса, а те в конце концов
сводятся к паре «роскошная модель»/«серийная модель» (такой оппозицией обозначается точка
наименьшего сопротивления в понятии модели). Если же, наоборот, рассмотреть вещи коллек-
тивного пользования, то есть машины, то мы увидим, что и здесь уже нельзя найти роскошного
экземпляра чистой машины: прокатный стан, будь он даже уникален во всем мире, все равно с
самого своего появления является серийным. Одна машина может быть «современнее» другой, но
это не делает ее «моделью», по отношению к которой другие, не столь совершенные машины
образовывали бы серию. Чтобы добиться тех же технических характеристик, надо стро-
152
ить другие машины того же типа, то есть, начиная уже с первого элемента, получается чистая
серия. Здесь нет места для гаммы исчислимых отличий, на которых основывалась бы
психологическая динамика. На уровне чистой функции, поскольку нет комбинаторики
переменных величин, не может быть и моделей1.
Психосоциологическая динамика модели и серии действует, стало быть, не на уровне первичной
функции вещей, а на уровне некоей вторичной функции, свойственной вещам «персона-
лизированным» — то есть одновременно подчиненным императиву индивидуальности и
заключенным в рамки системы отличий, которая, собственно, и есть система культуры.

Выбор
Ни одна вещь не предлагается потребителю в виде одного-единственного типа. Вам может быть
отказано в материальной возможности ее купить, но в нашем индустриальном обществе вам
«априори» дается право выбора как некая коллективная благодать и как знак вашей формальной
свободы. На такой негативной свободе зиждется «персонализация» вещей2. Поскольку
покупателю предлагается широкий набор возможностей, то человек не просто покупает нечто
необходимое, но личностно вовлекается в нечто трансцендентное вещи. У нас, собственно,
больше нет возможности не делать выбора, покупать вещь просто ради ее применения — сегодня
больше нет вещей, которые предлагались бы покупателю на таком «нулевом уровне». Наша
свобода выбора заставляет нас волей-неволей вступать в сис-
1
Произведение искусства также не связано ни с моделью, ни с серией. Здесь действует столь же категорическая
альтернатива, что и в случае машины: машина выполняет или не выполняет свою функцию, произведение искусства
бывает подлинным или поддельным. Здесь нет никаких маргинальных отличий. Динамика модели-серии может
действовать только на уровне персонализированного предмета частной собственности, а не на уровне произведения как
такового.
2
Там, где вещь существует лишь в одном варианте (например, один тип автомобиля в Восточной Германии), это знак
дефицита, исторически предшествующего обществу потребления как таковому. Для нашего общества такая стадия
может рассматриваться только как временная.
153
тему культуры. Таким образом, выбор лишь кажущийся: мы переживаем его как свободу, но
гораздо меньше ощущаем, что он нам навязывается, а через его посредство и целое общество
навязывает нам свою власть. Выбирая ту, а не другую автомашину, вы, быть может, и утверждаете
свою личность, но главное — самим фактом своего выбора вы связываете свою судьбу с
экономическим строем в целом. «Самый факт выбора той или иной вещи, с тем чтобы отделить
себя от других, уже служит целям общества» (Стюарт Милль). Приумножая число вещей,
общество на них переносит способность выбора и тем самым нейтрализует опасность, которую
всегда представляет для него этот личностный императив. Отсюда явствует, что понятие
«персонализации» — нечто большее, чем прием рекламного внушения; это фундаментальное
идеологическое понятие нашего общества, которое через «персонализацию» вещей и
представлений стремится достичь еще большей интеграции личностей1.

Маргинальное отличие
Из того факта, что каждая вещь является нам под знаком некоторого выбора, вытекает как
следствие, что по сути вещь никогда не предлагается нам в качестве серийной, но всякий раз — в
качестве модели. Любой, самый мелкий предмет отличается от других в тех или иных чертах —
окраске, аксессуарах, деталях. Такое отличие всегда представляется как его специфика:
«Эта мусорная корзина абсолютно оригинальна. Ее украсила
для вас цветами фирма «Жилак декор».
«Этот холодильник — революционное новшество: в нем имеется морозильная камера нового типа и
разогреватель для масла».
«Эта электробритва — новейшее достижение прогресса: она
восьмиугольной формы и антимагнетична».
Фактически такие отличия являются, пользуясь термином Рисмена, маргинальными отличиями
или, точнее, отличиями несущественными. И действительно, в рамках индустри-
1
В дальнейшем мы еще вернемся к этой системе.
154
ального производства, где все технологически взаимосвязанно, императив персонализации может
быть удовлетворен лишь в несущественном. Чтобы персонализировать автомобиль, производитель
может сделать только одно: взять серийное шасси и серийный двигатель и модифицировать лишь
кое-какие внешние черты, или же добавить кое-какие аксессуары. Сам по себе автомобиль как
предмет, обладающий технической сущностью, персонализироваться не может, это возможно
лишь в отношении его несущностных аспектов.
Разумеется, чем больше вещь должна соответствовать требованию персонализации, тем более ее
существенные характеристики попадают в зависимость от внешних по отношению к ним задач.
Кузов автомобиля утяжеляется аксессуарами, его формы противоречат техническим нормам обте-
каемости и подвижности транспортного средства. Таким образом, «маргинальное» отличие не
просто маргинально, оно идет наперекор самой сущности технического устройства. Функция
персонализации — фактор не просто добавочный, но паразитарный. Технологически в
индустриальной системе невозможно представить, чтобы персонализированный предмет тем
самым не утрачивал свою техническую оптимальность. А главной причиной здесь является сам
строй производства, который безудержно стимулирует потребление с помощью несущественных
различий.
Так, чтобы дать вам возможность выбрать вашу «ариадну», вам предлагается сорок две
комбинации цветов, простая или двухцветная окраска, и, кроме самих автомашин, у торговца есть
в продаже еще и ультраспециальные колпаки на колеса. Действительно, само собой разумеется,
что именно такие «специфические» отличия проще всего усваиваются и, в свою очередь,
запускаются в серию в промышленном производстве. Подобная вторичная серийность образует
моду. В итоге все вещи оказываются моделями, и моделей больше не остается. А в глубине этих
сменяющих друг друга малых серий происходит дискретный переход к сериям еще более малым,
характеризующимся еще более мелкими, еще более специфическими различиями. Не остается
более аб-
155
солютных моделей, которым резко противопоставлялись бы лишенные ценности серийные вещи.
Ведь в таком случае не осталось бы и психологической основы для выбора, а значит, и для
системы культуры. По крайней мере, невозможна была бы такая система культуры, которая могла
бы интегрировать современное индустриальное общество в целом.

ИДЕАЛЬНОСТЬ МОДЕЛИ
Каким образом эта система персонализации и интеграции приходит в движение? Через посредство
того факта, что в «специфических» отличиях реальная серийность вещи непрестанно отрицается,
отвергается во имя модели. Объективно, как мы видели, такое отличие несущественно. Зачастую в
нем скрывается даже технический дефект1. Фактически это отличие «по недостатку». Однако
переживается оно всякий раз как положительное отличие, как признак ценности, как отличие «по
избытку». Поэтому нет необходимости, чтобы для каждой категории вещей существовали
конкретные модели: некоторые вещи модели не имеют; достаточно ничтожных, но всякий раз
позитивно переживаемых отличий, чтобы вещи словно серийным эхом отзывались друг в друге,
чтобы в них создавалась ориентация на модель — быть может, лишь подразумеваемую.
Маргинальные отличия служат двигателем серии и питают собой механизм интеграции.
Не следует мыслить себе серию и модель как два члена систематической оппозиции — в том
смысле, что модель составляет как бы сущность, которая, разделяясь и размножаясь в понятии
массовости, в конечном итоге превращается в серию. При таком понимании модель представляла
бы собой более конкретное, более плотное состояние вещи, в дальнейшем размениваемое и
тиражируемое в созданной по его образу серии. Оппозиция «модели/серии» очень часто
подразумевает некий энтропический процесс, гомологич-
1
См. главу «Гаджеты и роботы», а также в данной главе, ниже, об упадке технического качества в серийных вещах.
156
ный процессу деградации высших форм энергии и их превращения в тепло. Подобной
дедуктивной концепцией серии, выводящей ее из модели, скрадывается реально переживаемый
факт — ибо движение постоянно идет в прямо противоположном направлении, по индуктивному
пути создания модели из серии; это не деградация (в которой было бы и невозможно жить), а
стремление ввысь.
В самом деле, мы видим, что модель повсеместно присутствует в серии, в самом ничтожном
«специфическом» различии, отделяющем одну вещь от другой. Тот же самый процесс мы
отмечали в коллекционировании, когда каждый элемент собрания несет в себе относительное
отличие, которое на какой-то миг делает его привилегированным, образцовым элементом, но при
этом все эти относительные отличия отсылают друг к другу и резюмируются в различии
абсолютном, а фактически лишь в идее абсолютного различия, которая и есть Модель. Модель
одновременно и существует и нет. «Фасель-вега» существует вполне реально, но всевозможные
различия в окраске и в объеме цилиндров в конечном счете отсылают лишь к идее «фасель-веги».
Это главное: модель должна быть лишь идеей модели. Именно это позволяет ей присутствовать в
любом относительном отличии и тем самым вбирать в себя всю серию. Реальным своим
присутствием «фасель-вега» полностью разрушила бы «персонализированное» удовлетворение от
любой другой машины. Если же мыслить ее лишь идеально, то тем самым, напротив, создается
алиби — движущая сила персонализации для тех вещей, которые как раз не являются «фасель-
вегой». Модель не бедна и не богата: это родовой образ, созданный воображаемым усвоением всех
относительных отличий, и его фасцинация порождается самим процессом самоотрицания серии
через последовательные отличия, процессом интенсивной циркуляции, многократно повторяемой
отсылки к чему-то иному, бесконечной подстановки; это формальная идеализация процесса
превосхождения. В модели интегрируется и концентрируется весь заряд эволютивного процесса
серии.
С другой стороны, именно потому, что модель — это лишь идея, и становится возможным сам
процесс персонализа-
157
ции. Наше сознание не могло бы персонализироваться в отдельной вещи, это абсурдно, — оно
персонализируется в отличии, поскольку отличие, отсылая к некоторой идее абсолютной
единичности (к «Модели»), делает возможной одновременную отсылку и к реальному
означаемому, то есть к абсолютной единичности пользователя и покупателя или же, как мы
видели выше, коллекционера. Итак, парадоксальным образом через посредство смутной и общей
для всех идеи каждый начинает чувствовать себя абсолютно уникальным. И обратно, непрерывно
подчеркивая свою уникальность через репертуар серийных отличий, мы поддерживаем тот
воображаемый консенсус, который и является идеей модели. Персонализация и интеграция идут
строго рука об руку. В этом и заключается волшебство системы.

ОТ МОДЕЛИ К СЕРИИ

Технический дефицит
Проанализировав формальную игру отличий, посредством которой серийная вещь предстает и
переживается как модель, пора теперь подвергнуть анализу и то, чем реально отличается модель
от серии. Действительно, система восходящего движения, основанная на ценностном осмыслении
отличий, отсылающих к идеальной модели, конечно же маскирует собой реальный обратный
процесс — массовую деструктурацию и качественный упадок серийных вещей по сравнению с
моделью реальной.
Из всех факторов неполноценности, которой страдает серийная вещь, наиболее бросаются в глаза
ее недолговечность и низкое техническое качество. Задачи персонализации вкупе с задачами
производства ведут к умножению аксессуаров за счет собственно потребительной стоимости
предмета. Игра модных нововведений прежде всего непременно делает вещь менее прочной и
более эфемерной. Такая тактика специально подчеркнута у Паккарда (цит. соч., с. 63): «Можно
преднамеренно ограничить срок службы той или иной вещи или сделать ее негодной для
пользования;
158
для этого можно воздействовать либо на ее функцию (с появлением новой, технологически более
совершенной вещи она оказывается морально устаревшей — но это является прогрессом), либо на
ее качество (по истечении некоторого срока, как правило весьма краткого, вещь ломается или из-
нашивается), либо на ее образ (вещь преднамеренно выводится из моды, теряя привлекательность,
хотя и по-прежнему сохраняя свои функциональные качества)...»
Два последних аспекта этой системы взаимосвязаны: ускоренное обновление моделей уже само по
себе влияет на качество вещей — чулки выпускаются всевозможных расцветок, зато худшими по
качеству (или урезаются средства на технологические разработки, чтобы зато финансировать рек-
ламную кампанию). Если же управляемых флуктуации моды окажется недостаточно для
обновления покупательского спроса, то прибегают к искусственной дисфункционализации, к
«намеренным конструктивным дефектам». Брук Стивене: «Всем известно, что мы намеренно
сокращаем срок жизни своей продукции, и такая политика лежит в основе всей нашей экономики»
(Паккард, с. 62). В предельном случае не было бы лишено смысла даже представить себе, подобно
Оливеру Уэнделлу, «такой тщательно продуманный чудо-автомобиль, который сам собой
разваливался бы в некий заранее вычисленный день» (там же, с. 65). Недаром в американских
автомобилях некоторые детали рассчитаны на пробег лишь в шестьдесят тысяч километров. Как
признаются по секрету сами производители, большинство серийных вещей могли бы делаться
гораздо более высокого качества при примерно равных производственных издержках —
«искусственно недолговечные» детали стоят столько же, сколько и нормальные. Однако вещь не
должна ускользать от моды и эфемерности. Такова основополагающая характеристика серии —
в ней вещь обречена на организованную непрочность. В мире изобилия (относительного)
фактором нехватки служит не редкость вещей, а их недолговечность. Серийные вещи
насильственно заключены в рамки краткосрочной синхронии, в область бренного. Вещь не
должна ускользать от смерти. Нормальному влиянию технического прогресса, стремящегося
погло-
159
тить эту смертность вещей, противодействует стратегия производства, стремящаяся поддержать
ее1. Специалисты по сбыту говорят об особой «стратегии желания» (Дихтер), но здесь можно
говорить и о стратегии фрустрации; та и другая взаимно дополняют друг друга, утверждая в
качестве исключительной цели производство — оно выступает ныне как высшая, трансцендентная
инстанция, властная не только над жизнью вещей, но и над их смертью2.
Напротив, модель имеет право на долговечность (разумеется, относительную, так как она тоже
включена в цикл ускоренного обновления вещей). Она имеет право быть прочной и «надежной».
Парадоксальным образом она сегодня преобладает как раз в том плане, где традиционно как будто
господствовала серийность, — в плане потребительной стоимости. Такое ее достоинство
накладывается на достоинство модности, технические качества накладываются на качества
формы, и все вместе это и создает повышенную «функциональность» модели.

Дефицит «стиля»
При переходе от модели к серии параллельно с ухудшением технических качеств вещи
утрачиваются и ее непосредственно чувственные качества. Например, качество материала: фирма
«Эрборн» продает кресла из стали и кожи, у «Дюбонбуа» они будут из алюминия и дерматина. В
интерьере-модели полупрозрачная перегородка делается из стекла, в серийном интерьере — из
пластмассы. Вместо мебели из ценных древесных пород — мебель, облицованная шпоном. Платье
из высококачественной шерсти или из шелка диких шелкопрядов, тиражированное в конфекции,
изготовляется уже из смесевой ткани или из искусственного
1
Конечно, такая тенденция должна была бы сдерживаться игрой конкуренции. Но в обществе монополизированного
производства (США) реальной конкуренции давно уже не существует.
2
Следует, однако, признать, что такая циничная стратегия действует не сама по себе — психологически в ней соучаствует и
потребитель. Многие были бы удручены, если бы им пришлось по двадцать-тридцать лет подряд пользоваться одной и той же
машиной, пусть даже полностью удовлетворяющей все их потребности. На этот счет см. главу «Гаджеты и роботы».
160
шелка. Вместе с материалом вещь утрачивает вес, упругость, фактуру, «теплоту», и такой утратой
в различных пропорциях обозначаются дифференциальные отличия. Модель совершенно по-
другому воспринимается на ощупь, что сближается и с ее глубинными качествами, — тогда как
качества визуальные, цвет и форма, имеют тенденцию более легко переноситься в серию, так как
они легче включаются в игру маргинальных отличий.
Но, конечно, форма и цвет, переходя в серию, тоже не остаются неизменными. Им начинает
недоставать завершенности и самобытности — даже будучи перенесены с безупречной точностью,
формы незаметно утрачивают свою оригинальность. Таким образом, недостаток серийных вещей
— не столько в материале, сколько в определенной взаимосвязи между материалом и формой,
определяющей завершенность модели. Эта взаимосвязь, то есть комплекс закономерных
отношений, оказывается разрушенной ради игры отличий в формах, красках и аксессуарах. На
место стиля приходит комбинаторика. Отмеченное нами в плане техническом снижение качества
принимает здесь характер деструктурации. В модели нет ни деталей, ни игры деталей: все «роллс-
ройсы» черные и только черные1. Это вещь «вне серии», «вне игры» — игра возникает лишь
вместе с «персонализированными» вещами, расширяясь пропорционально их серийности (тогда-то
для одной и той же марки можно найти пятнадцать-двадцать разных окрасок), пока мы не дойдем
до порога чистой орудийности, где игра вновь исчезает (все малолитражки «2 CV» долгое время
выпускались серого цвета — то есть, собственно говоря, вообще бесцветными). Модель наделена
гармонией, единством, однородностью, в ней взаимосвязаны пространство, форма, вещество,
функция — они образуют развитый синтаксис. Серийная вещь делается по принципу примыкания,
случайного комбинирования элементов, ее дискурс нечленоразделен. Лишенная целостности, она
представляет собой лишь сумму деталей, которые механически включаются в параллельные се-
1
Или серые — но это та же самая «моральная» парадигма (ср. с. 38).
161
рии. Допустим, некое кресло уникально сочетает в себе рыжую кожу и черный металл, уникально
по своим очертаниям и по организации окружающего пространства. В соответствующем ему
серийном кресле кожа будет заменена пластиком, ее рыжеватый оттенок исчезнет, вороненое
железо будет заменено алюминиевым сплавом или гальванопластикой, объемы окажутся
смещены, единство линий разорвано, а пространство — скукожено: тем самым весь предмет в
целом утрачивает структуру; по своей субстанции он включается в серию вещей из
кожзаменителя; его рыжий цвет становится каштановым цветом тысяч других кресел, его ножки
делаются неотличимы от любых ножек из трубчатого железа, и т.д.; от вещи остается лишь
компиляция деталей, скрещение различных серий. Другой пример: роскошный автомобиль уни-
кального красного цвета; «уникальность» означает здесь не только то, что такого красного цвета
больше нигде не найти, но и то, что он образует одно целое со всеми другими качествами машины
— она не то чтобы «еще и красная». Но стоит красному цвету более «коммерческой» модели стать
чуть-чуть иным, как сразу оказывается, что это цвет тысяч других машин, — и он тут же
низводится до уровня детали, аксессуара; машина «вдобавок еще и красная», поскольку она могла
бы быть зеленой или черной.

Классовая рознь
Сказанное выше помогает точнее понять, в чем суть разрыва между моделью и серией. Модель
отличается даже не столько своей взаимосвязанностью, сколько нюансами. Ныне мы видим, как в
серийные интерьеры пытаются внести «стильность», стремятся «привить массам хороший вкус».
Как правило, приводит это к одноцветности и одностильности: «Покупайте барочный гостиный
гарнитур!», или голубую кухню, и т.д. То, что выдается здесь за «стиль», на самом деле лишь
стереотип, лишенная всяких нюансов генерализация той или иной частной детали или того или
иного частного аспекта. Дело в том, что нюанс (в рамках целого) составляет принадлежность
одних лишь моделей, тогда как в серии бывают отличия (врамках единообразия).
162
Нюансы бесконечны, это все новые и новые модуляции, изобретаемые в рамках свободного
синтаксиса. Отличия же ограничены по количеству и порождаются систематическим перебором
вариантов одной и той же парадигмы. Не следует обманываться: кажется, что нюансы редки, а
маргинальных отличий бесчисленно много, но это просто потому, что отличия массово
тиражируются, — структурно же неисчерпаемы именно нюансы (в этом отношении вещь-модель
тяготеет к художественному произведению), тогда как серийные отличия осуществляются в
рамках замкнутой комбинаторики, таблицы вариантов, которая хоть и меняется постоянно с
движением моды, но, будучи рассмотрена в любой синхронический момент, остается
ограниченной и жестко подчиненной диктату производства. В конечном счете огромному
большинству покупателей предлагается в форме серий весьма ограниченный набор вариантов —
тогда как ничтожному меньшинству доступна бесконечная нюансированность моделей. Для
большинства закрытый (пусть и сколь угодно обширный) каталог фиксированных, или наиболее
вероятных, элементов — для меньшинства же множественность шансов. Для большинства
кодифицированный перечень значений — для меньшинства всякий раз новые изобретения. Таким
образом, мы здесь имеем дело с классовым статусом и классовыми различиями.
Серийная вещь избыточностью вторичных черт компенсирует утрату своих фундаментальных
качеств. В ней дополнительный эффект приобретают краски, контрасты, «современные» линии; в
ней подчеркивается современность в тот самый момент, когда модели от нее уже отходят. Модель
сохраняет в себе вольное дыхание, скромность и «естественность» как высшее достижение
культуры, серийная же вещь порабощена своим императивом неповторимости; в ней проявляется
скованная культурность, оптимизм дурного вкуса, примитивный гуманизм. У нее свое классовое
письмо, своя риторика — как есть она и у модели, где она ха-
163
рактеризуется скромностью, неброской функциональностью, совершенством и эклектизмом1.
Еще один аспект этой избыточности — накопительство. В серийных интерьерах всегда слишком
много вещей; а поскольку вещей слишком много, то пространства слишком мало. Дефицитность
вещей вызывает в качестве реакции их скученность, переуплотненность. А утрата качества вещей
компенсируется их количеством2. Напротив, модель обладает пространством — ни слишком
близким, ни слишком далеким. Интерьер-модель структурируется своими относительными
дистанциями, он тяготеет скорее к обратной избыточности — к коннотативной пустоте3.

Привилегия актуальности
Еще одно отличие модели от серии — отличие по времени. Мы уже видели, что серийную вещь
делают недолговечной. Как в слаборазвитых обществах человеческие поколения, так и в обществе
потребления — поколения вещей скоро умирают, уступая место другим; изобилие хоть и растет,
но лишь в рамках рассчитанного недостатка. Однако это вопрос технической долговечности
вещей. Другой вопрос — их актуальность, переживаемая в моде.
Уже краткий социологический анализ старинных вещей показывает нам, что их рынок
регулируется теми же самыми законами и организуется по той же, в общем, системе «модель/
серия», что и рынок «промышленных» изделий. Мы видим,
1
В такой системе оба составных члена неизбежно начинают коннотировать друг друга, становясь избыточными. С
другой стороны, именно такая избыточность дополнительных значений и составляет способ психосоциологического
переживания данной системы, которая никогда не является (как может показаться при ее описании) чистой системой
структурных оппозиций.
2
В то время как буржуазная традиция, по сути своей склонная к избыточности (дом должен быть как полная чаша),
предрасполагает к накоплению вещей, более «функциональные» контуры современной обстановки ему противоречат.
Таким образом, в современном серийном интерьере сверхзаполненность пространства представляет собой еще большую
непоследовательность, чем в интерьере традиционном.
1
См. с. 67—69: «Формальная коннотация».
164
что в мешанине всех стилей мебели от барокко до чиппендейла, включая и столы в стиле Медичи,
и стиль модерн, и псевдокрестьянский стиль, — что в этой гамме «градуированных» эффектов чем
богаче и образованнее человек, тем выше он метит в своей «персональной» инволюции. В
регрессии тоже есть свой «стэндийг», и человек, в зависимости от своих средств, может позволить
себе иметь либо подлинную, либо поддельную греческую вазу, или римскую амфору, или
испанский кувшин. В сфере вещей старина и экзотика обретают социальный показатель — они
измеряются образованностью и доходами. У каждого класса свой собственный музей старинных
вещей: богатые приобретают у своего антиквара предметы средневековья, семнадцатого века или
же Регентства, образованный средний класс собирает у перекупщиков с блошиного рынка
буржуазную рухлядь вперемешку с «подлинной» крестьянской, а то и «псевдокрестьянской»,
специально изготовленной для нужд третичного сектора (фактически это мебель сильно
обуржуазившегося крестьянства предшествующего поколения, плюс провинциальные «стили», а в
общем, сборная солянка всего на свете, не поддающаяся датировке, с отдельными
воспоминаниями о «стиле»). Одни только рабочие и крестьяне в значительной своей массе до сих
пор еще не полюбили старину. Им не хватает для этого ни досуга, ни денег, а главное — они еще
не участвуют в процессе аккультурации, которым охвачены остальные классы (они не отвергают
этот процесс осознанно, а просто не попадают в него). В то же время не любят они и
«экспериментальный» модерн, «творчество», авангард. Их домашний музей обычно
ограничивается простейшими побрякушками — фаянсовыми и керамическими зверюшками,
украшениями, чашками, фотографиями в рамках и т.д., — причем вся эта галерея лубочной
культуры вполне может соседствовать с новейшей бытовой техникой. Но от этого отнюдь не
ослабевает императив «персонализации», действующий для всех одинаково. Просто каждый
заходит в регрессии так далеко, как может. Смысл создается отличиями, в данном слу-
165
чае культурными, а они стоят денег. Как и в актуальной моде, в культурной ностальгии есть свои
модели и серии.
Если задаться вопросом, что в этом наборе вариантов рассматривается как полноценная
стильность, то окажется, что это либо крайний авангардизм, либо отсылающий к былому
аристократизм: либо вилла из стекла и алюминия с эллиптическими очертаниями, либо замок
XVIII века, либо идеальное будущее, либо дореволюционное прошлое. Напротив, чистая серия как
немаркированный член оппозиции располагается не совсем в актуальной современности (которая,
наряду с будущим, составляет достояние авангарда и моделей), но и не в давнем прошлом,
составляющем исключительную принадлежность богатства и образованности, — ее временем
является «ближайшее» прошлое, то неопределенное прошлое, которое, по сути, определяется
лишь своим временным отставанием от настоящего; это та межеумочная темпоральность, куда
попадают модели вчерашнего дня. Подобная смена быстрее происходит в модной одежде:
секретарши в нынешнем году носят платья, скопированные с высокой моды прошлого сезона. В
области мебели наиболее широко тиражируется то, что было в моде несколько лет или целое
поколение назад. Время серии — это время пятилетнего запоздания; таким образом, большинство
людей в том, что касается мебели, живут не в своем времени, но во времени обобщенно-
незначимом; это время еще не современности и уже не старины, и ему, вероятно, никогда и не
стать стариной; такому понятию времени соответствует в пространстве безликое понятие
«пригорода». В сущности, серия по отношению к модели есть не просто утрата уникальности,
стиля, нюанса, подлинности, — она представляет собой утрату времени в его реальном измерении;
она принадлежит некоему пустому сектору повседневности, к негативной темпоральности,
которая механически питается отходами моделей. Действительно, одни только модели меняются,
а серии лишь идут следом за своей моделью, которая всегда их опережает. Именно этим они по-
настоящему нереальны.
166

Личность в беде
По словам Рисмена (цит. соч., с. 76), «наибольшим спросом пользуется ныне не сырье и не
машина, а личность». Действительно, современный потребитель, в том контексте обязательной
подвижности, который возникает в рамках схемы «модель/серия» (в свою очередь составляющей
лишь аспект более широкой структуры социальной подвижности и стремлений к повышению
своего статуса), буквально принужден осуществляться как личность. В нашем случае такая
принудительность еще и содержит в себе парадокс: ведь очевидно, что в акте
персонализированного потребления субъект, от которого требуется быть субъектом, всего лишь
производит сам себя как объект экономического спроса. Его проект, заранее отфильтрованный и
раздробленный социо-экономической системой, опровергается тем самым жестом, которым его
стремятся осуществить. Поскольку «специфические отличия» производятся в промышленном
масштабе, то доступный субъекту выбор изначально фиксирован — остается лишь иллюзия
личностного несходства. Стремясь внести в вещь нечто такое, что сделает ее единственной,
сознание само же и овеществляется в этой детали. Таков парадокс отчуждения: живой выбор
воплощается в мертвых различиях; прибегая к ним, наш проект становится самоотрицающим и
несбыточным.
Такова идеологическая функция системы: она дает нам всего лишь игру в повышение социального
статуса, поскольку любые отличия изначально интегрированы в систему. В нее интегрировано, как
фактор постоянного убегания вперед, даже проходящее через нее разочарование.
Можно ли здесь говорить об отчуждении? В целом система управляемой персонализации
переживается огромным большинством потребителей как свобода. Только при критическом
рассмотрении такая свобода окажется чисто формальной свободой личности, а персонализация
обернется, по сути, ее бедой. Даже там, где рекламная игра мотиваций развертывается вхолостую
(различные марки для одного и того же товара, чисто иллюзорные отличия, вариации офор-
167
мления и т.д.), где в выборе изначально заложен подвох, — приходится все же признать, что и
самые поверхностные отличия, будучи расценены как реальные, таковыми и становятся. Как
можно опровергнуть удовлетворение, которое получает человек, покупая мусорную корзину в
цветочках или же «антимагнитную» бритву? Никакая теория потребностей не позволит нам
предпочесть одно реально переживаемое удовлетворение другому. Коль скоро императив лич-
ностной ценности столь глубок, что, за неимением лучшего, воплощается в
«персонализированной» вещи, то каким образом, во имя какой «подлинной», сущностной
ценности можно отрицать такой процесс?

Идеология моделей
Вся эта система опирается на демократическую идеологию, притязает быть одним из показателей
социального прогресса: это-де возможность для всех мало-помалу приобщиться к миру моделей, и
в ходе такого восходящего движения в обществе социальные слои один за другим поднимаются ко
все большему материальному изобилию, по ступеням «персонализированных» отличий все более
приближаются к абсолютной модели. Однако:
1) В нашем обществе «потребления» мы все более далеко отходим от равенства по отношению к
вещи. Само понятие модели в конкретном своем воплощении скрывается во все более тонких и
неуловимых отличиях — в той или иной длине юбки, в том или ином оттенке красного, в том или
ином качестве стереофонического звучания, в нескольких неделях временного разрыва между
высокой модой и ее тиражированием в магазинах «Призюник»; факторы сугубо эфемерные, но
стоят они очень дорого. Иллюзия равенства возникает оттого, что все вещи подчиняются одному и
тому же императиву «функциональности». Но за такой формальной демократизацией их
культурного статуса кроются, как мы видели, еще более серьезные факторы неравенства — ведь
они затрагивают самое реальную суть вещи, ее техническое качество, субстанцию, долговечность.
Привилегии моделей перестали быть институциональными, они как бы внедри-
168
лись в душу людей, но от этого обрели лишь еще большую устойчивость. Подобно тому как после
буржуазной революции разные классы общества отнюдь не восходят постепенно к политической
власти — так же и потребители со времен революции промышленной никак не дойдут до
состояния равенства по отношению к вещам.
2) Иллюзией было бы принимать модель за некую идеальную точку, которой серия вот-вот
достигнет. Вещи, которыми мы владеем, освобождают нас лишь в качестве владельцев, отсылая к
бесконечной свободе владеть другими вещами; нам остается лишь карабкаться вверх по лестнице
вещей, но такой подъем не дает никакого выхода, поскольку именно им и питается абстрактная
недостижимость модели. Так как модель, по сути своей, лишь идея, то есть некоторая
внутрисистемная трансцендентность, она способна к бесконечному прогрессу, всецело и все
дальше убегая вперед; отождествляясь со всей системой, она остается неуловима. Нет ни
малейшего шанса, что модель превратится в серию, не будучи при этом заменена новой моделью.
Система в целом прогрессирует, но модели, сменяя друг друга, никогда не бывают превзойдены
как модели, а серии, следуя одна за другой, никогда не бывают превзойдены как серии. Модели
движутся быстрее, чем серии, они актуальны, тогда как серии тщетно пытаются их настичь,
оставаясь где-то между прошлым и настоящим. Это стремление и разочарование динамически
оркестрируются на уровне производства, образуя ось, по которой и развертывается гонка за
вещью.
Все происходит как бы по воле рока. Когда общество как целое начинает опираться и
ориентироваться на модели, а производство — систематически дробить их на серии, марги-
нальные отличия, комбинаторные варианты, в итоге делая вещи столь же эфемерными, как слова и
образы; когда серийность, действуя как таблица склонения или спряжения, делает все строение
общества парадигматичным, но в то же время необратимым (поскольку шкала социальных
статусов зафиксирована раз и навсегда, а правила статусной игры одинаковы для всех), — то в
такой управляемой конвергенции, в такой организованной неустойчивости, в та-
169
кой вечно нарушаемой синхронии уже нет больше места для негативности. Не остается открытых
противоречий, структурных перемен, социальной диалектики. Ибо движение, которым, казалось
бы, охвачена вся система, развивающаяся по кривой технического прогресса, не мешает ей оста-
ваться фиксированной и внутренне устойчивой. Все течет, все меняется у нас на глазах, все
обретает новый облик, и однако перемен ни в чем нет. Подобное общество, увлекаемое
технологическим прогрессом, совершает грандиозные перевороты, но все они сводятся к повороту
вокруг своей оси. Рост производства в нем не выливается ни в какую структурную перемену.

II. Кредит
ПРАВА И ОБЯЗАННОСТИ ГРАЖДАНИНА ПОТРЕБИТЕЛЯ
Современные вещи являются нам под знаком дифференциации и выбора, а кроме того, главные из
них предстают еще и под знаком кредита. И подобно тому как сама вещь вам продается, но выбор
ее вам «предоставляется», точно так же вам «предоставляются» и льготные возможности оплаты
— как бы премия от имени всего строя производства. Кредит молчаливо рассматривается как одно
из прав потребителя — по сути, как одно из экономических прав гражданина. Всякое ограничение
кредита переживается как ущемляющая мера со стороны государства, запрет же кредита (аб-
солютно, впрочем, немыслимый) переживался бы всем обществом как ликвидация некоторой
свободы. В рекламе кредит служит решающим аргументом «стратегии желания», действующим
наравне с любым другим достоинством вещи; среди мотиваций покупки он идет в одном ряду с
выбором, «персонализацией» и рекламной легендой, тактически дополняя последнюю.
Психологический контекст один и тот же: серия дает нам возможность опережающего пользова-
170
ния моделью, а кредит — опережающего пользования вещами во времени.
Юридически система кредита касается как серийных вещей, так и моделей, и ничто не мешает вам
купить себе «ягуар» в рассрочку. Тем не менее остается фактом и едва ли не неписаным законом,
что роскошная модель оплачивается на месте, а вещь, купленная в кредит, вряд ли является мо-
делью. Такова логика «стэндинга» — одной из привилегий модели является именно престижная
расплата на месте, тогда как оковы кредитных платежей еще прибавляют к той психологической
неполноценности, которой отягощена серийная вещь.
Долгое время в силу своего рода застенчивости кредит воспринимался как некая нравственная
опасность, тогда как расплата на месте относилась к числу буржуазных добродетелей. Но
подобные психологические сопротивления явно ослабевают. Они сохраняются лишь как
пережитки традиционных понятий о собственности и затрагивают главным образом класс мелких
собственников, верный представлениям об экономии и сохранности наследственного достояния.
Постепенно эти пережитки отомрут. Если раньше собственность на вещь возникала до
пользования ею, то теперь все наоборот; экспансия кредита, наряду с другими ее аспектами,
выделенными Рисменом, проявляется в переходе от цивилизации «захватнической» к цивилизации
пользовательской. Покупатель в кредит мало-помалу привыкает спокойно пользоваться вещью,
как будто бы она уже «его». Просто время ее оплаты совмещается со временем ее амортизации:
чем больше она выкуплена, тем меньше она стоит (как известно, американские фирмы иногда
даже специально рассчитывают так, чтобы эти два процесса завершались одновременно). При
этом, следовательно, всегда есть риск, что вещь вследствие поломки или потери лишится ценнос-
ти, еще прежде чем будет выкуплена. И хотя кредит, казалось бы, стал неотъемлемой частью
нашего быта, но таким риском создается особый фактор ненадежности жизни, который всегда был
чужд вещам «из семейного достояния». Те вещи были всецело моими — я за них расплатился;
тогда
171
как вещь, приобретенная в кредит, станет моею лишь тогда, «когда будет оплачена», — это как бы
предвосхищенное будущее время.
Сроки платежей создают специфический страх, который постепенно превращается в некий
теневой процесс, давящий на психику, при том что объективное отношение не доходит до
сознания; страхом угнетена не непосредственная житейская практика, а жизненный проект
человека. Невыкупленная вещь убегает от вас во времени, она никогда и не была вашей. И такое
убегание вещи соответствует, на другом уровне, вечному убеганию серийной вещи, стремящейся
настичь модель. Этим двойным убеганием вещей определяется их скрытая ненадежность,
обманчивость, постоянно заключенная в окружающем нас предметном мире. В сущности, система
кредита лишь высвечивает общие особенности наших отношений с вещами в современном
контексте. Действительно, чтобы жить в кредит, не обязательно закабалять себя месяцев на
пятнадцать ради покупки машины, холодильника и телевизора — закабаляющим фактором
является уже и ось «модель/серия», с ее обязательной нацеленностью на модель. Это путь
социального возвышения, но одновременно и путь бессильных потуг. Мы вечно отстаем от своих
вещей. Они здесь — и в то же время уже не здесь, а на год впереди, когда за них будет выплачен
последний взнос и когда их уже заменит новая модель. Таким образом, благодаря кредиту лишь
переводится в план экономики фундаментальная психологическая ситуация: в обоих случаях
действует один и тот же закон принудительной последовательности — в плане экономическом это
череда выплат, в плане психосоциологическом ускоренная смена серий и моделей; и в том и в
другом случае время, в котором мы переживаем свои вещи, изначально отягчено принуждением,
долговыми обязательствами. Если кредит больше уже почти не вызывает к себе предубеждения, то
это, возможно, означает, что в глубине души мы сегодня все вещи переживаем как приобретенные
в кредит и воплощающие в себе некий наш долг по отношению к обществу в целом; просто эти
долговые обязательства вновь и вновь пересматри-
172
ваются, их условия зыбки, а сами они хронически подвержены инфляции и девальвации. Точно
так же как «персонализация» — отнюдь не просто рекламная уловка, но фундаментальное
идеологическое понятие, так и кредит — отнюдь не просто экономический институт, но
фундаментальное измерение всего нашего общества, его новая этика.

ОПЕРЕЖАЮЩЕЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ: НОВАЯ ЭТИКА
На протяжении жизни одного поколения исчезли такие понятия, как «семейное достояние» и
«постоянный капитал». Вплоть до прошлого поколения приобретенная вещь приобреталась в
полную собственность, материализуя в себе выполненный труд. Недалеки еще те времена, когда
покупка столового гарнитура или автомашины была венцом долгих усилий экономии. Человек
трудился, мечтая что-нибудь приобрести; жизнь переживалась в пуританских понятиях усилия и
воздаяния, зато если уж вещь имелась, значит, она была заработана, это квитанция о расчете с
прошлым и залог будущего. Одним словом, это капитал. Сегодня же вещи появляются у нас, еще
не будучи заработаны, предваряя собой воплощенную в них сумму трудовых усилий, их
потребление как бы опережает их производство. Я лишь пользуюсь ими и, конечно же, больше
не отвечаю за них как за фамильное достояние — они не были мне никем завещаны, и я их никому
не оставлю. Они стесняют мою свободу в другом: пока я их не оплачу, они как бы подвешены
надо мной. Я больше не соотношусь через них с семьей или иной традиционной группой, зато
оказываюсь в соотношении с обществом в целом и с его инстанциями (финансово-экономическим
строем, колебаниями моды и т.д.). Каждый месяц я вынужден их оплачивать, каждый год — об-
новлять. А тем самым все меняется — их смысл в моих глазах, воплощаемый в них проект, их
объективное будущее, а равно и мое собственное. Задумаемся: ведь на протяжении долгих веков
новые и новые поколения людей сменялись в обстановке одних и тех же вещей, которые их
переживали, а ныне в пределах жизни одного индивида все быстрее сменяют друг
173
друга поколения вещей. Прежде человек был ритмической мерой вещей, теперь же сами вещи
задают человеку свой дискретный ритм — внезапно и дискретно возникают, приходят в
негодность или же, еще не успев состариться, уступают место другим. Тем самым вместе со
способом существования и потребления бытовых вещей меняется и статус всей цивилизации в
целом. В патриархальном домашнем хозяйстве, основанном на понятиях наследства и постоянного
дохода, потребление никогда не шло впереди производства. В полном согласии с картезианской, а
равно и нравственной логикой, труд здесь всегда предшествует продукту труда как причина
следствию. Такое аскетическое накопительство, слагавшееся из предусмотрительности, умения
поступаться своими желаниями, удовлетворять свои потребности своими личными усилиями, —
такая цивилизация экономии пережила свой героический период, обретя свой итог в
анахронической фигуре рантье, да еще и рантье разорившегося, которому XX век преподал
исторический урок никчемности традиционной морали и экономического расчета. Целые
поколения людей, стараясь жить по средствам, в результате оказались на гораздо более низком
уровне жизни, чем позволяли их средства. Об этой эре труда, личной заслуги и накопления —
добродетелей, находящих высшее выражение в понятии собственности, еще напоминают нам
сохранившиеся от нее вещи, словно призраки потерянных поколений прошлого в мелкобур-
жуазных интерьерах.

ПРИНУДИТЕЛЬНОСТЬ ПОКУПКИ
Ныне родилась новая мораль: мораль опережающего потребления по отношению к накоплению,
мораль убегания вперед, форсированного инвестирования, ускоренного потребления и
хронической инфляции (копить деньги становится бессмысленно); отсюда берет начало вся
современная система, где вещь сначала покупают, а затем уже выкупают своим трудом. Благодаря
системе кредита мы возвращаемся к сугубо феодальным отношениям, когда известная часть труда
изначально принадлежит помещику, то есть к
174
системе закрепощенного труда. Однако, в отличие от феодальной, наша система основана на
своеобразном сообщничестве: современный потребитель непроизвольно интериоризирует и
принимает как должное то бесконечное принуждение, которому он подвергается, — обязанность
покупать, чтобы общество продолжало производить, а сам он мог работать дальше, дабы было чем
заплатить за уже купленное. Это прекрасно выражено в лозунгах американской рекламы (Паккард,
с. 26):
«Делать покупки — значит сохранять работу! Делать покупки — значит обеспечивать свое будущее!
От каждой сделанной покупки становится меньше одним безработным — быть может, ТОБОЙ!
Купи свое процветание сегодня, и ты будешь иметь его завтра!»
Действует любопытный иллюзионизм: общество кредитует вас ценой формальной свободы, а на
деле вы сами его кредитуете, отчуждая в его пользу свое будущее. Разумеется, прежде всего строй
производства живет эксплуатацией рабочей силы, но сегодня он получает поддержку еще и от
этой круговой поруки, от этого сотрудничества, в котором самая зависимость переживается как
свобода, а следовательно, обособляется в устойчивую систему. В каждом человеке уживаются
потребитель, сообщник строя производства, и никак не связанный с ним производитель — жертва
этого строя. Такая разобщенность производителя и потребителя составляет главную силу
интеграции: все делается для того, чтобы она ни в коем случае не приняла живой критической
формы противоречия.

ВОЛШЕБСТВО ПОКУПКИ
Действительно, кредит, равно как и реклама, обладает способностью производить раздвоение в
покупке и ее объективных определяющих факторах. Покупать в кредит — значит приобретать
целую вещь за часть ее реальной стоимости.
175
Минимальный вклад — и грандиозная прибыль. Платежи по рассрочке растворяются в
отдаленном будущем, и кажется, будто вещь приобретена ценой лишь чисто символического
жеста. Это поведение сходно с мифоманией, когда человек, рассказав о себе какую-нибудь
небылицу, добивается непропорционально высокого уважения в глазах собеседника. При
минимальных реальных затратах он получает чрезвычайную выгоду — пользуется реальным
почетом, по сути, ценой условного знака. Он тоже живет в кредит, за счет чужой доверчивости. И
если в нормальной практике трансформация реального мира идет от труда к его продукту, на чем
традиционно и основываются в плане времени как логика познания, так и бытовая логика вещей,
— то ее инверсия, опережающее пользование вещами, есть не что иное, как магический процесс.
При покупке в кредит человек одновременно с приобретаемой вперед вещью поглощает и
принимает на свой счет миф о магической функциональности общества, способного предоставить
ему такие возможности немедленной реализации желаний. Конечно, очень скоро он столкнется с
социально-экономической реальностью, так же как и мифоман рано или поздно столкнется с
необходимостью показать себя в той роли, которую он самозванно себе присвоил. Разоблаченный
самозванец либо терпит крах, либо выходит из положения с помощью новой небылицы. Так и для
покупателя в кредит неизбежно наступают сроки платежа, и весьма вероятно, что для
психологического облегчения он станет покупать себе в кредит что-нибудь еще. Правилом такого
рода поведения является убегание вперед, и в обоих случаях замечательнее всего то, что
причинно-следственная связь никогда не ощущается — ни для мифомана между рассказанной ис-
торией и пережитой неудачей (из которой он не извлекает никакого урока реальности), ни для
покупателя в кредит между магически даровой покупкой и необходимостью в дальнейшем за нее
расплачиваться. Система кредита тем самым доводит до предела безответственность человека
перед самим собой: покупатель отчуждает плательщика, и хотя фактически это один и тот же
человек, система, разводя их во времени, делает так, что это остается им не осознано.
176

ДВОЙСТВЕННОСТЬ ДОМАШНИХ ВЕЩЕЙ
В целом можно сказать, что кредит, якобы способствующий образованию современной
цивилизации пользователей, наконец избавленных от гнета собственности, создает, напротив того,
целую систему интеграции, где социальная мифология смешивается с грубым экономическим
угнетением. Кредит — это не только мораль, но и политика. Тактика кредита, вкупе с тактикой
персонализации, сообщает вещам неведомую прежде социополитическую функцию. Прошли
времена крепостничества и ростовщичества — эти формы зависимости абстрагировались и
получили еще больший размах в кредите, составляющем особое измерение общества, времени и
вещей. Через него и через порождаемую им стратегию вещи начинают играть роль ускорителя и
множителя задач, потребностей и расходов; они становятся чем-то вроде автомобильного
тренажера — самая их неподвижность превращается в центробежную силу, внося в нашу по-
вседневную жизнь ритм убегания вперед, незавершенности и нестабильности.
И если раньше домашний мирок всегда сосредоточивался в вещах, стремясь ускользнуть от жизни
социальной, то теперь он, напротив, оказывается через их посредство прикован к структурам и
условиям социального мира. Через кредит — систему бесплатного одаривания и формальной сво-
боды, которая одновременно внедряет в сердце вещей социальную санкционированность,
зависимость и фатальность, — домашний быт получает прямую нагрузку: в нем появляется
социальное измерение, но только не на благо, а во зло. Там, где кредит доходит до своего
абсурдного предела (когда, например, из-за платежей за машину не остается денег на бензин,
чтобы на ней ездить), то есть до той крайней точки, где человеческий проект, отфильтрованный и
раздробленный экономическим принуждением, пожирает сам себя, — там проявляется
основополагающая истина нынешнего строя: вещи здесь предназначены вовсе не для того, чтобы
ими владели и пользовались, но лишь для того, чтобы их
177
производили и покупали. Иными словами, они не структурируются в интересах наших
потребностей или же для более рациональной организации мира, a систематизируются ис-
ключительно в интересах определенного строя производства и идеологической интеграции.
Фактически, в строгом смысле слова, вещи перестали быть частным достоянием людей — чем
больше они применяются, тем более завладевает интимным миром потребителя и его сознанием,
при его же собственном сообщничестве, весь социальный строй производства. При столь глубокой
психической нагруженности людей его структурами становятся невозможными его эффективная
критика и преодоление.

III. Реклама
ДИСКУРС О ВЕЩАХ И ДИСКУРС-ВЕЩЬ
Анализируя систему вещей, следует проанализировать наконец и дискурс о вещи, «послание»,
заключенное в рекламе (речевой и образной). Действительно, реклама не есть некое приложение к
системе вещей, ее нельзя отделить от системы или даже ограничить ее «правильными» пределами
(рекламой чисто информативной). Именно диспропорциональность позволила ей стать
непреложным фактором данной системы, которую она в этом своем качестве «функционально»
венчает. В общем и целом реклама — это мир ненужного, несущественного, мир чистой
коннотации. Она никак не участвует в производстве и непосредственном применении вещей, и
однако она входит неотъемлемой частью в их систему — не только потому, что в ней идет речь о
потреблении, но и потому, что она сама становится предметом потребления. Следует четко
различать этот ее двойственный статус: она является и дискурсом о вещи, и собственно вещью. И
именно в качестве ненужного, несущественного дискурса она и оказывается пригодной к
употреблению как предмет культуры. Соответственно в ней налицо все аспекты системы, про-
анализированной выше на уровне вещей: персонализация,
178
форсированная дифференциация и умножение несущественных отличий, деградация технических
структур в пользу структур производства и потребления, функциональные нарушения и
вторичные функции, — вся эта система обретает в рекламе окончательную автономию и
завершенность. В силу почти исключительно вторичного характера своей функции, в силу
высокой степени аллегоричности своих образов и слов реклама образует идеальный, особо
показательный предмет системы вещей. А в силу того, что, подобно всем сильно
коннотированным системам1, она обращена сама на себя, она способна лучше всех сказать нам,
что же именно мы потребляем через вещи.

РЕКЛАМНЫЙ ИМПЕРАТИВ И ИНДИКАТИВ
Реклама объявляет своей задачей сообщать о характеристиках того или иного товара и
способствовать его сбыту. Такая «объективная» функция в принципе является и ее первичной
функцией2.
От информации реклама перешла ко внушению, затем к «незаметному внушению» (Паккард),
ныне же ее целью является управлять потреблением; уже не раз высказывалось опасение, что это
грозит тоталитарным порабощением человека и его потребностей. Однако социологические опро-
сы показали, что проникающая сила рекламы не столь велика, как думают, — она очень быстро
вызывает пресыщение и реакцию отталкивания (рекламы разных товаров взаимно нейтрализуют
друг друга, а то и сами себя своей преувеличенностью). С другой стороны, рекламное внушение
имеет своим следствием всевозможные виды контрмотивации и психологического сопротивления,
как рациональные, так и иррациональные (реакция на пассивность
1
Например, моде (Р. Барт).
2
Не будем, однако, забывать, что в истории первыми предметами рекламы были чудодейственные лекарства, знахарские

<<

стр. 3
(всего 4)

СОДЕРЖАНИЕ

>>